Юрий Жуков

33 ВИЗЫ

Путешествия в разные страны

Пишем, что наблюдаем. А чего не наблюдаем, того не пишем.

Из старинной русской лоции

МОИ ЦВЕТНЫЕ КАМЕШКИ

Если вам случалось, читатель, проводить свой отпуск на берегу лазурного моря, вы наверняка поддавались там всеобщему увлечению, — его принято нынче именовать модным словечком «хобби», — собирать на пляжах выброшенные волнами цветные камешки. И потом весь год где-нибудь на Красной Пресне в Москве или в Петропавловске-на-Камчатке, в Ельце или Тюмени, перебирая эти камешки, вы как бы вновь переживаете то, что было пережито, видите то, что было увидено, слышите то, что было услышано.

Для журналиста такие цветные камешки — его записные книжки. За годы странствий их накапливаются десятки и даже сотни. Перелистывая их, ты как бы заново совершаешь путешествия, вновь и вновь открывая полузабытые подробности, детали: диалоги со встретившимися тебе людьми, цвета и запахи далеких лесов и садов, черты увиденных когда-то пейзажей. У каждого есть и свои самые любимые цветные камешки — по той или иной причине особенно запомнившиеся и даже полюбившиеся тебе встречи, события, путешествия.

Обстоятельства жизни сложились так, что за последнюю четверть века мне пришлось побывать более чем в пятидесяти странах. С некоторыми из них я познакомился довольно близко: во Франции, например, в общей сложности провел более пяти лет; в Соединенные Штаты ездил десять раз, в Англию — шесть раз, в Италию — пять, в Индию и Японию — по четыре раза и так далее. В других странах приходилось жить по нескольку месяцев, недель. Иные дальние края я видел мельком, так сказать, проездом, сожалея всякий раз, что не удается выкроить время познакомиться с ними поближе.

И все же от встречи с каждой новой страной, с каждым новым городом остается зарубка в памяти, — любая дальняя дорога интересна по-своему, — ты невольно втягиваешься в те события, которыми живет новая для тебя страна, приглядываешься к ее нравам, обычаям, запоминаешь встречи с новыми людьми, непривычные пейзажи.

Забыть ли беседы с участниками героической забастовки горняков 1948 года во французском шахтерском городке Фирмини, или с жертвами атомной бомбардировки в Хиросиме, или с жителями лесной негритянской деревушки в Гвинее? Забыть ли плаванья через Атлантику на «Королеве Мэри» либо на «Америке», путешествие по Средиземному морю на «Литве», или полеты над Гималаями по пути в Индию либо над Андами по пути в Чили? Забыть ли суровые руины Колизея в Риме, жаркую духоту Сингапура, сверкающие позолотой пагоды Бирмы и Таиланда, сладковатый запах пепельно-зеленых эвкалиптовых лесов, окружающих Аддис-Абебу, белый песок пляжей Сиднея, желтовато-серые скалистые берега Мальты?

Потребовалось бы много книг — иные из них уже и написаны, — чтобы рассказать обо всем этом. Сейчас же я решил поделиться с тобою, читатель, лишь самым запомнившимся и полюбившимся в этих странствиях — так сказать, показать тебе свои заветные цветные камешки.

Каждое путешествие начинается с получения визы в посольстве той страны, куда ты едешь. В паспорте постепенно их накапливается много. Отобрав для этой книги записки о своих наиболее памятных зарубежных путешествиях и встречах, я подсчитал, что для того, чтобы они состоялись, мне понадобилось тридцать три визы, — вот так и родилось название книги.

Тридцать три визы — тридцать три страны. Вот они, в том самом порядке, в каком вы, читатель, побываете в них вместе со мной, — Великобритания, Франция, Соединенные Штаты Америки, Финляндия, Германская Демократическая Республика, Швейцария, Индия, Бирма, Китай, Конго со столицей в Киншасе, Япония, Чехословакия, Югославия, Румыния, Венгрия, Болгария, Куба, Кипр, Ливан, Объединенная Арабская Республика, Италия, Греция, Мальта, Вьетнам, Австралия, Иран, Канада, Чили, Голландия, Алжир, Испания, Федеративная Республика Германия, Венесуэла…

В одни из них мы заглянем лишь мимолетно, что называется, на бегу, в других побываем дважды и трижды; так уж случилось, что мне довелось к ним приглядеться пристальнее, чем к другим.

Тридцать три визы — тридцать три заветных цветных камешка, которыми обозначались некоторые этапы рабочего пути одного из советских журналистов-международников. Я буду рад, если читатель, перебирая их, вместе со мной ощутит все своеобразие и колорит событий, обстоятельств и встреч, происшедших на этом пути.

Ноябрь 1945 года

ОДИННАДЦАТЬ МУЖЧИН В СИНИХ ПАЛЬТО

О чем только не случается рассказывать журналисту на своем долгом и беспокойном веку! Мне, например, как и многим моим ровесникам, довелось описывать и производственные успехи героев первой пятилетки, и необычайные приключения летчиков и полярников тридцатых годов, и солдатские судьбы участников Отечественной войны, и международные дела пятидесятых, шестидесятых и семидесятых годов.

Одного мне не было написано судьбой на роду: стать спортивным обозревателем. Меня и сейчас охватывает священный трепет, когда я слежу по радио или телевидению, как уверенно мои коллеги, посвятившие себя освещению спорта, держат в поле своего зрения всех участников сложнейших состязаний и как лихо они сыплют сложными терминами, цифрами, примерами, поддерживая прямой контакт с миллионами болельщиков, которые сидят у своих приемников и телевизоров. Право же, это адски сложная и трудная работа, требующая специальной подготовки!

Представьте же мое смятение, когда вдруг, находясь в ноябре тысяча девятьсот сорок пятого года в Лондоне, откуда я слал репортажи о проходившей тогда Всемирной ассамблее демократической молодежи, я получил строгую и безапелляционную телеграмму из редакции «Комсомольской правды», где тогда работал: «Вам надлежит задержаться для освещения футбольных матчей команды «Динамо», вылетающей в Англию».

Наши футболисты впервые после войны выходили на зарубежную арену. В то время на западном горизонте уже вспыхивали молнии «холодной войны», и даже ставшие впоследствии обычными международные спортивные встречи тогда приобретали характер политических событий.

В политической стороне дела я уже начинал понемногу разбираться. Но нельзя же, в самом деле, описывая футбольные матчи, говорить только о мировой политике! Как же мне быть, если в футболе я полный профан? Однако все мои сомнения и возражения редакцией были твердо отведены: добыть визу для нашего спортивного обозревателя Ефима Рубина не удалось, стало быть — хочешь не хочешь, — освещением футбольных матчей «Динамо» в Англии придется заняться мне.

К счастью, на выручку мне пришли мои товарищи: единственный в то время — и непревзойденный! — радиокомментатор Вадим Синявский, корреспонденты лондонского отделения ТАСС, среди которых нашелся один англичанин, отлично разбирающийся в премудростях футбола; наконец, тренеры «Динамо» и сами футболисты. Они организовали для меня, так сказать, краткосрочные курсы по ликвидации моей футбольной неграмотности, и я — худо ли, хорошо ли — день за днем информировал читателей «Комсомольской правды» о перипетиях спортивного турне «Динамо» в Англии, которое, как помнят ветераны-болельщики, было весьма знаменательным.

Как и следовало ожидать, это турне вызывало не только спортивный интерес. Вокруг него сразу же разгорелись политические страсти. «Одиннадцать молчаливых мужчин в синих пальто», как окрестила команду динамовцев лондонская пресса, оказалась в центре всеобщего внимания. Их пытались высмеивать, как и всех нас, за то, что они носили приобретенные в Москве перед отъездом почти одинаковые синие пальто, к тому же неважно сшитые — время было трудное, за войну все пообносились, швейные фабрики шили только шинели, и было не до элегантной одежды; советским футболистам подстраивали мелкие и глупые провокации; им сулили якобы неизбежные поражения. Но они прошли сквозь этот ураган «холодной войны», словно могучий ледокол, легко рассекающий льды, и вернулись в Москву с заслуженной славой.

Так вот и получилось, что даже мой первый и единственный опыт спортивного репортажа оказался проникнутым насквозь политикой, и вот что я рассказал тогда о делах наших «одиннадцати мужчин в синих пальто»…

…Сообщение о том, что в Лондон прибывают «красные футболисты», облетело Британию в первых числах ноября тысяча девятьсот сорок пятого года. Повсюду — в вагонах лондонской подземки, у высоких стоек «забегаловок» Лайонса, где миллионы англичан поглощали с часу до двух дня свой ленч, в парках, на трибунах собачьих бегов, где ежевечерне собирались сотни тысяч любителей азартных игр, в цехах заводов и деловых клубах — только и говорили, что о русских футболистах.

Никто не имел ни малейшего представления о том, как русские играют в футбол. Благодаря стараниям бульварной печати, миллионы средних англичан вообще не представляли себе, что русские могут заниматься спортом. Правда, спортивный обозреватель «Санди экспресс» снисходительно пояснил, что в СССР рабочим разрешается заниматься игрой в футбол по ночам («Это попросту начинающие игроки, — написал он о динамовцах, — они рабочие, любители, которые ездят на игру ночью, используя свободное время». Статью свою он озаглавил не слишком оптимистично: «Не ждите очень много от русского «Динамо»). Но средний англичанин интуитивно чувствовал, что здесь что-то не так, поэтому повсюду шли жаркие споры и некоторые храбрецы даже заключали пари, настаивая на том, что советские футболисты могут выиграть, — как-никак русские побили нацистов, черт побери! Но все же большинство англичан пока что не подозревало, какой оборот примут предстоящие игры. И уж во всяком случае в кругах спортивных обозревателей и деятелей футбольной ассоциации царили спокойствие и уверенность: ведь до сих пор еще ни разу ни одна команда, прибывавшая в Британию с континента, не выигрывала у хозяев поля.

С первого же дня пребывания советских футболистов в Лондоне некоторые газеты усвоили пренебрежительно-снисходительный тон по отношению к советским спортсменам. Они снова и снова писали, что костюмы динамовцев не отличаются разнообразием покроя, а шляпы их могли бы быть лучшими, выражали недоумение по поводу того, что советские футболисты не очень разговорчивы, а «Дейли экспресс» опубликовала на первой полосе интервью с переводчицей команды «Динамо» тов. Елисеевой, у которой репортер выяснил, что она не очень хорошо разбирается в футболе, но что два ее маленьких сына, восьми и пятнадцати лет, любят спорт.

Хотя наши футболисты прибыли в Англию по приглашению Футбольной ассоциации, для них почему-то не нашлось гостиниц, и вечером пятого ноября «Ивнинг стандарт» эпатировала своих читателей интригующим заголовком:

«28 русских спрашивают Лондон: где мы будем спать сегодня?»

Корреспондент Гарисс сообщал:

«В свое первое утро, проведенное в Лондоне, русские футболисты ни разу не ударили по мячу. Вместо этого они и их руководители были заняты хлопотами о том, где они будут спать сегодня ночью. Так как сроки их прибытия были неопределенны, футбольная ассоциация не смогла подготовить помещения для них, и их пришлось разбить на группы. Самая большая группа была помещена в бараках Веллингтона, остальные — в офицерском клубе на Пикадилли и часть — в отеле. В Веллингтон-бараках было сделано все возможное для капитана Семичастного и его людей, но они не имели с собой постельных принадлежностей…

Сегодня секретарь футбольной ассоциации мистер Роус провел с представителями советского посольства весь день в своем офисе, обсуждая вопросы устройства динамовцев. Нам сообщили здесь, что места, где динамовцы спали этой ночью, сегодня использовать нельзя. В советском посольстве спальных мест нет. Мистер Роус спросил у меня: не знаю ли я, где найти комнаты?..»

К чести лондонцев надо сказать, что в этот же вечер в посольстве было принято около трехсот заявлений с предложениями немедленно устроить советских футболистов на ночлег. По всем телефонам звонили люди, возмущенные отношением к русским гостям; они извинялись за бюрократическую администрацию и вызывались тотчас же предоставить динамовцам жилье. Номера в гостиницах, конечно, сразу же нашлись.

На другой же день динамовцы приступили к тренировкам, которые собирали многочисленную аудиторию. Наиболее усидчивыми зрителями были британские тренеры, спортсмены и спортивные репортеры, стремившиеся выведать советскую тактику игры. Естественно, что наши спортсмены иногда уклонялись от прямых ответов на узкоспециальные вопросы. Это дало повод «Дейли мейл» выразить деланное недоумение по поводу «странного поведения» гостей из Москвы.

Вечером наши футболисты пошли в один из лондонских театров: там давали музыкальный спектакль «Ночь в Венеции». В перерыве к нашим спортсменам подошел какой-то человек и сказал, что с ними хочет познакомиться одна из актрис, участвовавших в спектакле. У динамовцев не было повода отказываться от такого знакомства. В ту же минуту из-за кулис выпорхнула полуголая накрашенная девица, спросила на ломаном русском языке: «Как ви поживает?» — и… проворным движением ухватила тренера команды Якушина за подбородок. Динамовцы растерянно улыбнулись — они не привыкли к таким нравам. Тут же вспыхнула лампочка «спидгрэфика» — оказалось, что вся эта сценка был разыграна корреспондентом «Дейли экспресс», который теперь был обладателем сенсационного снимка.

На утро этот снимок мы увидели на первой странице газеты под интригующим заголовком: «Кто эти люди? И почему они смеются?» Подпись пояснила, что на снимке изображены динамовцы, проводящие часы досуга в Лондоне в обществе актрисы легкого жанра…

Но все это померкло перед тем, что приготовила газета «Дейли мейл» на следующий день. Ее корреспондент накропал статью под заголовком «Водка для молчаливой стороны сегодня», в которой ни с того ни с сего заявил: «Сегодня у советских динамовцев перерыв для водки и икры. Молчаливые советские футболисты будут петь под дикие, надоедливые звуки балалайки и кричать «ура» или другие слова, выражая восторг».

Так реакционная пресса готовила публику к матчам с советскими футболистами. Ей очень хотелось, чтобы средний англичанин свыкся с мыслью, что русские — полудикие люди, общаться с которыми цивилизованному человеку не стоит. Однако более дальновидные спортивные обозреватели вели себя осторожнее и предусмотрительнее. Та же «Дейли экспресс» в номере от девятого ноября сообщила о том, как серьезно готовилась к матчу с «Динамо» команда клуба «Челси».

«Челси» — новая блистательная команда Лондона, — писал обозреватель газеты, видный знаток футбола Франк Батлер. — 25 тысяч фунтов стерлингов, уплаченных ею за трех игроков, — только начало».

Франк Батлер сообщал своим читателям, что клуб «Челси» претендует на славу, которой обладал перед войной старейший чемпион английского футбола «Арсенал». За две недели до матча «Динамо» — «Челси» богатые покровители клуба перекупили у другого спортивного клуба всемирно знаменитого в ту пору центр-форварда Лаутона, гордость английского футбола. К слову сказать, покупка игроков не считается в Англии предосудительным явлением, хотя в глазах свежего человека она выглядит весьма дико: клуб «Челси» уплатил другому клубу за Лаутона 14 000 фунтов стерлингов — целое состояние, а сам игрок получил не больше 500 фунтов.

«После вступления Тома Лаутона в команду «Челси», — писал Батлер, — она имеет трех игроков международного класса — Голдена, Харриса и Лаутона, которые, вместе взятые, стоят 25 000 фунтов стерлингов. Но это еще не все. Один или два игрока, которые еще не совсем сильны, будут также заменены, хотя это и потребует новых расходов. Это очень приятные новости для сторонников «Челси», которые сохраняли свои симпатии к команде даже тогда, когда упоминание ее имени вызывало смех на трибунах. Билли Берел, который перешел в «Челси» из «Кюинз-парка» по пятилетнему контракту и так хорошо показал себя, что с ним был подписан контракт еще на пять лет, называет сейчас «Челси» неплохим рынком. «Когда вы входите на этот рынок, — говорит он, — сразу же поднимается ваша цена…»

Постепенно интерес к предстоящему матчу «Челси» — «Динамо» возрастал. Разноречивые высказывания газет еще больше подогревали этот интерес. Желание лондонцев во что бы то ни стало побывать на первой встрече с русскими спортсменами не охладила даже опубликованная одним из видных спортивных обозревателей за день до матча презрительная филиппика в распространеннейшей воскресной газете:

«Русские футболисты недостаточно хороши, чтобы играть с нашими первоклассными игроками. Я далек от нападок на русских, но я считаю, что наши игроки не должны ждать многого от этой встречи… Я видел, как они тренировались в течение трех часов. Они выглядели как обычная команда. Может быть, они резервируют свою форму для матча с «Челси», но я не очень уверен в этом. Если в течение трех часов игрок не показывает класса игры, то это не умный игрок…»

Таких булавочных уколов наши футболисты получили в те дни немало, но эти уколы не могли испортить впечатления от того подлинно радушного приема, который оказал динамовцам рядовой англичанин. Повсюду на улицах их останавливали, окружали толпой, приветствовали, расспрашивали о советском спорте, о жизни в СССР. Растроганные таким теплым приемом лондонцев, футболисты «Динамо» чувствовали себя как дома в прекрасных лондонских парках, на красивых набережных Темзы, в живом кипении площадей и улиц Вест-энда, чем-то неуловимо напоминающих строгие архитектурные ансамбли Ленинграда. Вместе с лондонцами они кормили голубей в Трафальгар-сквере, любовались лебедями, дикими гусями и утками, находящими надежное убежище на прудах королевских парков, посещали музеи, театры и кино, используя свободные от тренировок часы, чтобы получше узнать этот большой, богатый и красивый город.

И вот приблизился день тринадцатого ноября, день матча «Челси» — «Динамо». Еще накануне у стадиона Стэнфорд-бридж скопились огромные толпы, тщетно требовавшие билетов: все места для сидения были давно распроданы. 13 ноября дирекция клуба распорядилась начать впускать зрителей с раннего утра. Эти зрители занимали места, с которых матч можно наблюдать лишь стоя. К слову сказать, на британских стадионах в ту пору для сидения выделялось очень немного мест и стоимость их была непомерно велика. Основная масса зрителей в течение всей игры стояла навытяжку, тесно прижавшись друг к другу, ибо никаких ограничений в выдаче билетов на эти трибуны не было: с треском вращались турникеты, в окошечки касс со звоном падали шиллинги и пенсы, и тысячи зрителей, тесня и давя друг друга, вливались на стадион до тех пор, пока упругая человеческая масса уже не подвергалась больше сжатию.

Уже в девять часов утра на широких бетонных трибунах Стэнфорд-бриджа мерно колыхались десятки тысяч людей, прижатых плечом к плечу. Некоторые наиболее предприимчивые зрители сумели перелезть через барьер, отделявший места для зрителей от футбольного поля. Расположившись на обочине поля, они коротали время за игрой в карты, пили несладкий чай с молоком, который разносили пронырливые продавцы, невесть каким путем пробравшиеся и сюда. Повсюду заключались пари. Большинство ставили три против одного, что победит «Челси».

Район, прилегавший к стадиону, стал местом, где, по характерному лондонскому выражению, «собирали урожай» с толпы. Хозяева домов открывали калитки своих садиков, принимая на хранение велосипеды «болельщиков», прикативших сюда спозаранку, чтобы занять лучшие места. Те, у кого дворы побольше, пускали в ворота автомашины, беря за стоянку от трех пенсов до двух с половиной шиллингов и свыше. Бойко торговали местами на крышах высоких зданий. Нашлись и такие предприимчивые и не чурающиеся риска дельцы, которые успели приготовить фальшивые билеты и программы и торговать ими у входа. Наиболее рьяные болельщики из состоятельной публики платили за билет до 30 фунтов стерлингов…

Около двух часов дня в районе стадиона уже было невозможно проехать на автомашине, а по всем маршрутам автобусов, которые вели к стадиону, на остановках стояли огромные очереди. Даже у вокзала Виктории, который находится почти в центре города, полиция с трудом сдерживала напор толпы на автобусных стоянках, расчищая проезд для машин.

Команды футболистов прибыли на стадион за полчаса до начала игры. При этом выяснилось, что клуб «Челси» произвел новые изменения в составе команды, пригласив из соседнего клуба «Фулхэм» двух лучших игроков — Тейлора и Бакуцци. (С Бакуцци нашим футболистам пришлось встречаться еще раз — в Тоттенхэме, — на этот раз он выступал как игрок «Арсенала».)

Замена официально была объяснена тем, что два игрока команды «Челси» еще не поправились от повреждений, полученных ими в предыдущем матче с командой «Бирмингам».

Команда «Динамо» выступала в таком составе: Алексей Хомич, Всеволод Радикорский, Иван Станкевич, Всеволод Блинов, Михаил Семичастный, Леонид Соловьев, Евгений Архангельский, Василий Карцев, Константин Бесков, Всеволод Бобров, Сергей Соловьев. «Челси» противопоставила нашим команду такого состава: Вудли, Теннент, Бакуцци, Россель, Харрис, Тейлор, Бьюкенен, Вильям, Лаутон, Голден, Бен.

2 часа 30 минут… Огромная чаша стадиона уже переполнена до отказа. Многие зрители разместились на крышах павильонов, повисли на рекламных щитах. Некоторые забрались на столбы фонарей и привязались к ним ремнями. В воздухе не стихал гул голосов. Слышались песни. Не умолкал треск трещоток, которые посетители футбольных матчей в Англии берут с собой для выражения всей полноты своих чувств.

Посредине поля играл большой гвардейский оркестр. 85 тысяч зрителей дружно подпевали исполняемым им мелодиям.

И вот, наконец, на поле выбегают команды. Динамовцы — в голубых майках, футболисты «Челси» — в красных. Советские футболисты вышли на поле, как это у нас принято, с большими букетами белых и красных цветов. Это поразило зрителей: здесь не принято, чтобы противники, тем более перед началом матча, преподносили друг другу букеты. И когда наши футболисты протянули цветы своим противникам, весь стадион бурно приветствовал их.

Мяч на середине поля… Трибуны замерли. Центр-форвард команды «Динамо» Константин Бесков делает первый удар по мячу. И сразу же динамовцы навязывают противнику стремительный темп игры. У ворот «Челси» завязывается острая борьба. В первые же две минуты Вудли вынужден трижды отбивать мячи с короткой дистанции. Защита «Челси» стремится закрыть все подступы к воротам. Но вот Архангельский ловким маневром обходит двух защитников и сильным ударом ноги посылает мяч в ворота. Почти верный гол! Но… мяч уходит выше штанги.

Спортивный репортер агентства Ассошиэйтед Пресс спешит передать по прямому проводу со спортивного поля в свою редакцию: «Это совсем иная игра, нежели то, что они показали на тренировке! Теперь они выглядят равными большинству первоклассных команд Англии».

В эти минуты «Челси» переходит в решительное контрнаступление. Отличные игроки нападения прилагают все силы к тому, чтобы обеспечить победу в этом матче. Они применяют тактику дубль‑ве, достаточно известную нашим футболистам. В течение 22 минут игра остается безрезультатной. Пятерка наших нападающих несколько раз прорывается к воротам «Челси», но забить мяч ей не удается. На восьмой минуте Бобров подошел было к воротам почти вплотную, но мяч прошел мимо сетки…

Нападающие «Челси» также активно ведут игру. Однако наша защита и полузащита во главе с Семичастным умело блокируют противника. Прекрасно играет сам Семичастный: намертво прикрывает Лаутона, не дает ему хода. Хорошо действует Радикорский. Он несколько раз ловко отбирает мячи у левого края противника. Весь стадион следит с огромным вниманием за ходом игры. Опытнейшие спортсмены говорят, что они не видели такого матча уже много лет.

Только на 22‑й минуте команде «Челси» удается отлично разыграть сложную комбинацию, и Лаутон, находясь на месте левого крайнего, пушечным ударом бьет по воротам. Хомич искусно берет труднейший мяч. «Тигр! Тигр!» — несется с трибун. И действительно, прыжок Хомича напоминает тигриный. Но подоспевший тут же Голден точным ударом посылает мяч в противоположный угол ворот…

Счет 1:0 в пользу «Челси».

Динамовцы стремятся сквитать этот счет. Бобров немедленно перехватывает мяч и подводит его вплотную к воротам «Челси». Увлекшаяся защита англичан далеко от ворот. Бобров остается наедине с вратарем. Стадион замирает: почти верный гол! Бобров бьет по воротам с восьми метров, но… мяч снова уходит выше ворот!

Напряжение игры все нарастает. Шесть минут спустя на штрафной площадке «Динамо» завязывается ожесточенная схватка. Нападающий справа Вильямс окружен динамовцами. Он пытается, на всякий случай, сделать удар, пробуя шансы, и вдруг… мяч, сделав рикошет от ноги Станкевича, минует Хомича и вкатывается в ворота.

Счет 2:0 в пользу «Челси»!

«Черт побери, — говорят на трибунах, — плохая удача! Русские играют хорошо, но им определенно не везет…»

И в самом деле, несмотря на то что динамовцы отлично разыгрывают сложнейшие комбинации и агрессивно ведут игру, все время атакуя ворота противника, их мячи то и дело проходят мимо ворот. Особенно разительно это сказалось перед самым концом первого тайма, когда пунктуальный судья Кларк, отлично судивший столь сложный матч, назначил одиннадцатиметровый штрафной удар по воротам «Челси» за грубость, проявленную английским полузащитником. Леонид Соловьев послал мяч прямо… в штангу.

Свисток судьи возвестил о перерыве. Команды, провожаемые бурей оваций, покинули поле. Некоторым наблюдателям казалось, что исход игры предрешен. На трибунах повышались ставки пари в пользу «Челси». Однако дальновидные спортивные обозреватели, повидавшие на своем веку много выдающихся матчей, воздерживались от категорических оценок. Они вновь и вновь повторяли, что русские футболисты производят впечатление более сильных игроков, нежели любая из команд, приезжавших в Англию с континента.

Пользуясь минутами свободного времени, репортеры выясняли подробности некоторых инцидентов, происшедших во время первого тайма. На трибунах, где расположены места для сидения, невозмутимые служители убирали битое стекло. Сюда в самом разгаре первого тайма рухнул провалившийся через стеклянную крышу рьяный болельщик. Репортеры выяснили, что это был парашютист, много раз прыгавший с большой высоты, — опыт помог ему приземлиться более или менее благополучно. Выяснилось также, что кареты «скорой помощи» уже увезли со стадиона тридцать человек, пострадавших в давке.

Полиция изнемогала в борьбе с назойливыми любителями футбола. Они подступили уже вплотную к границам поля и сидели, прижавшись друг к другу, на траве, у самых ворот «Динамо» и «Челси». Уже в конце первого тайма приходилось вызывать полисменов, когда надо было бить корнер. Полисмены очищали площадку на углу, и тогда футболист бил по мячу…

Второй тайм начался с решительных атак динамовцев. В первую же минуту они оказались на штрафной площадке «Челси», и вратарь Вудли отчаянным рывком спас «Челси» от верного мяча, посланного Бобровым. В следующую минуту мяч оказался у ворот «Динамо», но наши нападающие тут же вернули его на штрафную площадку «Челси». Они начали яростную бомбардировку противника. Вудли едва успевал отбивать мячи. Лишь однажды Лаутону удалось обвести наших защитников и нанести сильный удар с 25‑метровой дистанции. Но этот удар был отбит.

Наконец, на двадцать второй минуте второго тайма завладевший мячом Карцев пробивается прямо на Вудли. Сильным ударом правой ноги он посылает мяч в левый угол ворот. «Гол! Гол!» — разом восклицают 85 тысяч зрителей, и возгласы эти сливаются в одно открытое и звонкое: «О‑о‑о!» Что происходит на трибунах в эту минуту, трудно описать. Симпатии зрителей безраздельно отданы динамовцам. Слышится свист, топот ног, грохот трещоток. Раздаются крики «ура». Группа англичан размахивает высоко поднятым советским флагом, который они принесли с собой.

Вдруг какой-то человек в длиннополом желтом пальто устремляется наперерез поля. Некоторые думают, что это врач. Неужели подбили кого-то из футболистов? Нет! Это восхищенный болельщик, догнав Карцева, спешит пожать ему руку прямо на поле. Осуществив свой замысел, он удаляется с поля сияющий. Полиция сконфужена. Игра продолжается.

Проходит четыре минуты. Динамовцы усиливают натиск. Карцев, вступив в единоборство с Бакуцци, ловким ударом посылает мяч назад Архангельскому, и тот ударом справа загоняет мяч в сетку «Челси».

Счет 2:2!

Новая овация потрясает стадион. Публика рвется на поле. На этот раз полисменам удается ее сдержать. Будет ли сохранена ничья? Этот вопрос волнует всех. Каждая острая комбинация вызывает бурю восклицаний на трибунах. Как по команде, стадион то замирает и вздыхает, то бурно вопит. Нападающие «Челси» прилагают все усилия к тому, чтобы увеличить счет. С трибун раздаются рубленые, ритмичные выкрики: «Лау-тон, Лау-тон! Форти таузенд, форти таузенд!» (Лаутон, Лаутон! Четырнадцать тысяч, четырнадцать тысяч). Это болельщики «Челси» напоминают своему центр-форварду, сколько заплатил за него клуб.

Тридцать седьмая минута второго тайма… Нападающим «Челси» удается, наконец, прорваться к воротам «Динамо». Лаутон получает первый и единственный шанс оправдаться в глазах своих хозяев. Точным ударом головы он посылает мяч в сетку «Динамо». Но и это не вносит расстройства в ряды динамовцев. Они продолжают играть напористо, организованно, дружно. Почти вся команда перешла на половину поля противника. С трибун несутся оглушительные выкрики:

— Иди, иди, «Динамо»! Бей! Бей!

Шесть минут остается до конца матча. Неужели динамовцы проиграют? Успеют ли они сквитать счет? И тут Бобров дает ответ на этот вопрос. С точной подачи Бескова он пушечным ударом посылает мяч в ворота «Челси». Вудли делает бешеный бросок и падает. Мяч в сетке.

На трибунах ликование. Все встают и аплодируют. «Челси», удвоив натиск, отчаянно штурмует ворота «Динамо», но уже поздно. Раздается протяжный свисток судьи. Мяч падает и тихо откатывается в сторону. И тут же тысячи людей, окончательно смяв оцепление, устремляются к центру поля. Мгновение, и динамовцы охвачены живым человеческим потоком. Их обнимают, им жмут руки. Хомича, Семичастного, Карцева, Боброва высоко поднимают над головами и несут к выходу. Слышатся бурные крики одобрения, во всех концах стадиона поют советские песни. Гвардейский оркестр грянул гимн Советского Союза, а за ним гимн Великобритании.

Так закончился этот день необычайных событий в Стэнфордбридж, о которых лондонское спортивное агентство сообщило: «Футболисты «Динамо», несмотря на ничейный счет, удивили всех своим искусством. Следует признать, что они — игроки высшего международного класса. Из того, что мы видели в нынешнем сезоне, можно сказать, что русские победили бы игроков всех четырех частей Великобритании — Англии, Шотлалдии, Ирландии и Уэльса».

Эти слова оказались пророческими. Много статей и заметок было написано в английской прессе в последующие дни, много было в этих статьях и заметках и интересных высказываний, и таких сообщений, которые могли вызвать только недоумение у читателя; но никто не осмеливался больше назвать русских спортсменов «любителями».

Газеты после матча в Стэнфорд-бридже назвали Хомича «Тигром», Семичастного — «Динамо № 1», были даны звонкие имена и другим игрокам. Один из болельщиков торжественно преподнес Карцеву оригинальную золотую эмблему — это была цифра 13, дата матча. Он заявил при этом: «Говорят, что 13 несчастливое число, но вы опровергли эту истину, популярную в Британии».

В честь динамовцев был устроен торжественный прием в клубе Челси. Произносились бесчисленные тосты за короля, за игру в футбол, за советских гостей. Шеф клуба первый лорд адмиралтейства сэр Александер пылко заявил, что у него существует две привязанности — футбол и флот, причем было время, когда первая доминировала над второй — он сам пятнадцать лет играл в футбол, пока ему не сломали ребра.

Приветствуя динамовцев, сэр Александер шутливо сказал:

— На месте руководителей футбольной ассоциации я не выпустил бы Хомича из Англии. Он нам здесь очень нужен!

Наших футболистов тронул сердечный и дружеский прием, оказанный им английскими спортсменами и болельщиками. Но еще больше растрогали их многочисленные теплые и радушные приветствия, которые посыпались по телеграфу и радио с далекой отсюда Родины. Курьеры телеграфной компании в эти дни совершали частые рейсы на Кенсингтон Палас Гарден, где расположено советское посольство. Они приносили депеши из самых различных уголков СССР:

— Поздравляем первым успешным матчем горячо желаем дальнейших удач обнимаем Семичастного, Хомича, Карцева, Боброва, Архангельского тчк Волковы тире отец учитель мать домохозяйка сын студент.

— Поздравляем желаем побед над Кардифом Арсеналом тчк семья болельщика Семина.

— Слушали радио переживали ваши неудачи успехи сердечно поздравляем тчк будем счастливы если и новые успехи вы одержите в форме которую мы любовно выткали для вас желаем успеха счастья коллектив ткацкой фабрики директор Коломенская.

В кругах около спортивных дельцов и реакционных журналистов, рассчитывавших на верный проигрыш «Динамо», исход матча произвел впечатление разорвавшейся бомбы. Боясь потерять подписчиков, газеты, которые еще вчера сулили советским футболистам неудачу и скептически расценивали их возможности, резко изменили курс и начали превозносить динамовцев. Официальный отчет об игре, переданный спортивным агентством, был озаглавлен «Эпический матч». Советский футбол получил оценку «научного футбола». Этот матч относит нас к 1923 году — к знаменитому финишу кубка на стадионе «Уимбли», — сообщало спортивное агентство.

Матч динамовцев со сборной командой города Кардиф, центра британской угольной промышленности и крупнейшего океанского порта, был назначен на субботу 17 ноября. Динамовцы выехали туда за три дня до игры, чтобы познакомиться со стадионом, провести тренировку и заодно осмотреть город, его окрестности и достопримечательности.

Кардиф их встретил с пылким радушием. На вокзале реял огромный флаг СССР, были вывешены приветственные плакаты: «Добро пожаловать, дорогие гости!» Репортеры сообщили в лондонские газеты, что городская полиция принимает меры для предотвращения сцен, которые имели место в Челси: готовились усиленные наряды на стадион, планировалось непроницаемое оцепление спортивного поля, предполагалось закрыть доступ на стадион за два часа до начала матча. Полиции предстоял нелегкий день, и одна из газет не преминула напечатать забавную карикатуру: суровый бобби кладет руку на плечо молодому человеку, объявляя ему, что в связи со спортивным матчем проводится дополнительный набор в полицию; парень в ужасе от постигшей его судьбы.

Мы решили избегнуть неудобств железнодорожного путешествия и съездить на матч в Кардиф из Лондона на автомашине. Нам предстояло проделать за день около семисот километров, но хорошие автомобильные дороги давали возможность забыть об этой внушительной цифре. Во всяком случае, это удобнее и приятнее, чем трястись в узком и тесном железнодорожном вагончике поезда, переполненного лондонскими болельщиками.

Темно-коричневая лента асфальтового, крытого гравием, неширокого шоссе вьется среди холмистых полей, рассеченных на аккуратные квадратики старинными, замшелыми каменными стенками, среди одетых золотом дубрав и бесконечных садов, по берегам тихих речек и каналов. Время от времени мелькнет в стороне окутанный голубоватой дымкой раннего утра серый каменный замок, переживший столетия. Его строгие зубчатые башни и стены словно самой природой влиты в этот гармоничный пейзаж. На зеленых, не по сезону, лугах нет-нет да и встретишь коровье стадо, овечью отару, сидит под зонтиком пастух, с любопытством глядящий на вереницы машин, проносящихся по мокрому асфальту в Кардиф. Наверное, и он после ленча выкроит часок, чтобы посидеть у радиоприемника и послушать новости из Ниниан-парка, где будет идти матч с этими удивительными русскими, которые везде и во всем только выигрывают. Деревня тут же, рядом, и сходить туда будет нетрудно.

Англия очень густо населена, и временами кажется, что автомашина непрерывно едет по одной большой улице, протянувшейся от Лондона до Атлантики: мелкие городки и деревни часто сливаются друг с другом, и все эти маленькие, чистенькие коттеджи с крохотными вечнозелеными живыми изгородями, кукольными клумбами и газончиками как две капли воды похожи друг на друга. Иногда в стороне мелькают затянутые косой сеткой осеннего дождя приземистые корпуса заводов, фабрик. Вот остался позади завод фирмы «Глостер», всемирно знаменитой своими авиамоторами. Мокнет под дождем бескрайний танковый парк — многие сотни машин стоят плечом к плечу, заросшие травой; они так и не успели побывать на войне. Подняли свои тонкие жала зенитные пушки, потупились в землю гаубицы.

По шоссе проносятся большие, грязные автобусы междугороднего сообщения. На остановках — рабочие в комбинезонах, домашние хозяйки с зонтами и корзинками для съестного. Те, у кого есть свои велосипеды, катят с базара с кошелками, привязанными у руля. Надо торопиться: сегодня, по случаю субботы, рабочий день кончается раньше, и мужчины к ленчу будут дома.

Уже начался Южный Уэльс: по сторонам начали мелькать шахтные вышки, в воздухе потянуло характерным горьковатым душком, хорошо знакомым тем, кто бывал в Донбассе — это работают вентиляционные шахтные установки, откачивающие душный, спертый воздух из подземелья. Но как непохожи английские шахты на наши! У нас такие зовут «мышеловками»: маленький, ветхий копер, небольшие серо-желтые надшахтные постройки, не видно терриконов, мощных сортировочных зданий. У каждой шахтенки пока свой хозяин, и трудно, а иногда и невозможно, в плановом, организованном порядке перестроить, модернизировать ее.

Вот и река Мерсэй, знаменитая река Уэльса, вдоль которой построено столько заводов, фабрик, верфей. Как и Темза, как и Клайд, она с древних времен служила и служит средоточием индустрии и мореплавания. Мерсэй медленно катит свои бурые, отравленные заводами волны к океану. Недавно был отлив — это видно по крутым берегам реки, покрытым на несколько метров в вышину жирной, липкой темной грязью. Здесь, в нижнем течении, река является как бы глубоким заливом океана.

Мы проезжаем городок Чепсатон с древним замком, минуем еще несколько деревень и горняцких поселков из коттеджей, обсаженных вечнозелеными деревцами, лихо подстриженными то в форме петуха, то в форме шара, то в форме фантастического корабля или пушки, и въезжаем в Нью-Порт. На площади — памятник неизвестному солдату, как и во многих других британских городках, над рекой снова древний, полуразрушенный замок; у руин — большой цветник. Как и всюду, множество кричащих реклам: «Покупайте королевские лампы Эдиссон!», «Берегите детей от тифа!», «Читайте «Йоркшир пост!» Надписи на вывесках составлены в чисто английской манере: «Почему бы вам не выпить чашку чаю?», или «Купите у нас книги». А один из владельцев пивных счел своим долгом среди прочих инструкций покупателю поместить и такую, составленную в стихах: «Пиво дешево, кружки дороги. Будьте добры, оставляйте наши кружки у нас. Благодарю вас». И вдруг среди шумных реклам, вывесок и плакатов, оставшихся еще от выборной кампании, мы замечаем сделанную торопливой рукой трогательную надпись: «Доброй жизни, Красная Армия!»…

Наконец, впереди показываются две характерные высокие вышки, похожие на средневековые сторожевые башни.

— Кардиф, — деловито сообщает наш чинный водитель, который сам называет себя ровесником автомобиля, — он уже сорок лет сидит за баранкой машины, и через его руки прошли все конструкции, начиная от первых смешных механических карет и кончая современными комфортабельными авто.

— Городская электростанция, — добавляет он.

Мы минуем большие градирни мощной электроцентрали, пересекаем колеи городского трамвая и въезжаем в город. Он несколько пострадал от бомбардировок, но следы разрушений здесь неизмеримо меньше, чем в Лондоне. Многие дома украшены советскими флагами: особенно большой флаг развевается над отелем, где живут сейчас динамовцы. В центре Кардифа — большой, хорошо сохранившийся замок, обнесенный высокой зубчатой стеной, рядом с ним — зеленый парк. На трамвайных остановках — огромные толпы, весь город торопится на матч, и двухэтажные трамваи идут переполненные. Множество людей, потерявших надежду попасть на трамвай, медленно бредут пешком. Повсюду снуют продавцы, бойко торгующие сэндвичами, программами матча, розетками цветов «Динамо», газетой «Совьет ньюс». Тысячи людей движутся к Ниниан-парку с вокзала — непрерывно подходят специальные поезда, подвозящие болельщиков-шахтеров, только что окончивших работу.

Подъезжая к стадиону, мы услышали знакомую мелодию. Оркестр играл «Полюшко-поле», и тысячи голосов ему подпевали на английском языке. Над воротами стадиона развевались три больших флага: бело-зеленый с красным силуэтом дракона — уэльский, красный — советский и полосатый — британский. Направо от стадиона огромное поле было забито машинами, съехавшимися сюда со всех концов Британии. Вдоль забора стояли и лежали на земле оставленные хозяевами велосипеды и мотоциклы.

Наш автомобиль советского производства немедленно собрал толпу любопытных. Степенные шахтеры и моряки с трубками в зубах щупали крылья, заглядывали в кабину. Один пожилой англичанин, протолкавшись вперед, вежливо осведомился, не знаем ли мы, как сейчас поживает центр-форвард «Спартака» Семенов.

— Видите ли мы познакомились с ним в тридцатые годы на международной Спартакиаде в Антверпене, — сказал он, — мы даже обменялись спортивными эмблемами… О, я видел русский футбол! — продолжал он, с видом превосходства обращаясь к своим соседям. — Вы увидите, они умеют играть лучше наших!

Другой болельщик хвастал своим самодельным альбомом: он аккуратно наклеивал в него все фотографии советских футболистов, какие публиковались в газетах. Теперь он просил указать их на фотографиях поименно, чтобы легче было следить за игрой на поле. Тут же в толпе зрителей был сухощавый, пожилой англичанин с отличной спортивной выправкой. Нам сказали, что это — знаменитый некогда левый край сборной Англии, мистер Шарп, сошедший с футбольного поля в 1914 году. Он редко посещает матчи, но русских ему хотелось повидать обязательно.

— Я приехал, чтобы посмотреть классический футбол, — сказал он. — В Англии сейчас нет футбола как игры. Здесь футбол лишь коммерция, повод для азартных пари. Русские футболисты счастливее наших, для них футбол — по-прежнему игра. Вероятно, именно поэтому они и играют с душой…

Мы поднялись на трибуну. Стадион был переполнен. Как и в Челси, зрители облепили щиты реклам, взобрались на кровли. Но все же на этот раз порядка было больше — триста полисменов мужественно обороняли поле от вторжения болельщиков. На центральной трибуне красовался портрет Сталина, нарисованный одним молодым шахтером. Национальный уэльский оркестр, играя, маршировал то вдоль стадиона, то поперек. Дирижер яростно вращал огромной булавой, отсчитывая такт. Вдруг из репродукторов раздалось:

— Опустите ли вы несколько пенсов в эти кружки?

Мы не поняли, о чем идет речь. Соседи разъяснили нам, что оркестр не получает постоянной оплаты и живет пожертвованиями своих слушателей. И впрямь, по рядам пошли сборщики с жестяными кружками. Некоторые зрители бросали в них свои пенсы, и сборщики благодарили и кланялись. Немного погодя, вдоль трибун снова пошли люди, чающие милости доброхотов: под печальные звуки оркестра брели по беговой дороге четверо мужчин с обнаженными головами, в руках они держали серый брезентовый парус. С трибун летели шиллинги, пенсы, а один какой-то весельчак, не страдающий от избытка тактичности, швырнул в парус огрызок яблока. Это шли сборщики фонда помощи раненым морякам…

И снова заиграл оркестр, снова запели и засвистали тысячи людей на трибунах. Протяжные и мелодичные песни, чем-то неуловимо напоминавшие песни нашей Украины, оглашали стадион. Мы углубились в программу, купленную у продавца. Она сообщала, что русским противостоит сильная команда. «Кардиф-сити» считается командой, наиболее быстро играющей в Британии, — указывалось в программе. — Подготовленная искусным Спайерсом, она обладает неограниченной смелостью и всегда в состоянии играть в полную силу. Эти ребята дадут большое представление о себе в нынешней игре, и они могут показать удивительный результат».

Пробил час игры. Сильный ветер разогнал тяжелые тучи, блеснуло солнце, зайчики побежали по голубым лужицам на поле. Оркестр грянул гимн Уэльса «Земля моих отцов дорога мне», и две футбольные команды, скользя по мокрой траве, выбежали на поле. Их приветствовали мэр города Кардифа и советский посол в Англии Гусев, приехавший на матч из Лондона. На трибунах гремели аплодисменты, выли трещотки. Слышались восторженные приветственные крики и свистки, люди махали шляпами и платками.

Выстроившись друг против друга, команды обменялись знаками дружбы и симпатии — динамовцы преподнесли футболистам Кардифа цветы; игроки Уэльса подарили советским спортсменам никелированные шахтерские лампочки на память о пребывании в «английском Донбассе».

И вот мяч на середине поля… Начинается второй матч советских футболистов в Англии, матч, которому суждено стать одной из самых больших спортивных сенсаций: счет 10:1 — редкий счет в практике международных встреч, и тем более неожидан он был для англичан, которые никак не могли предполагать, что русские обыграют их с таким превосходством.

Это была интереснейшая комбинационная игра, и о ней в свое время немало писалось в нашей печати. Ее течение хорошо памятно ветеранам-болельщикам, которые следили за радиотрансляцией матча. Ход и исход этой достопамятной игры были настолько невероятными, что я не хочу описывать ее своими словами, дабы меня не упрекнули в пристрастности. Предоставлю лучше слово специальному корреспонденту лондонской воскресной газеты «Рейнольд ньюс», который, как мне говорили, отразил оценку спортивных кругов Британии:

«Динамовцы нашли стреляющие буцы» — так озаглавил этот корреспондент свой отчет, намекая на то, что на сей раз динамовцы не допустили ошибок, в которых их упрекали после первого матча, когда они «промазали» три верных гола. И далее он писал:

«Московские динамовцы поразили сорок тысяч зрителей, собравшихся в Ниниан-парке, самой потрясающей игрой, какую когда-либо видели в Уэльсе. Посетители были отлично «обслужены» Бесковым, который показал свою замечательную игру четырьмя голами, а также Архангельским и Бобровым, каждый из которых забил по три гола. Явное превосходство «Динамо» отняло у массы дыхание…

Игра началась очень быстрой атакой «Кардифа». После умной комбинации Мура и Карлеса Рейболл заставил «резинового» вратаря Хомича высоко подпрыгнуть. Мяч был отбит, но хозяева поля продолжали оказывать сильный нажим на гостей. Вскоре, однако, Соловьев взволновал всю публику своим быстрым пасом, и динамовцы, перехватив инициативу, в течение семи минут вели наступление на ворота Кардифа.

Свободный удар Радикорского облегчил задачу Боброва, который хорошо проследил полет мяча и отличным ударом головы послал мяч в сетку через Мак-Локлина (вратаря «Кардифа»). Еще не стихли аплодисменты, а динамовцы снова забили гол. Движение динамовцев и на этот раз было первоклассным — к воротам прорвался с мячом Бобров, и Бесков с его подачи, как молния, забил мяч с двенадцати ярдов.

Динамовцы явно контролировали мяч. Но уэльские молодцы боролись за каждый ярд. Немало забот дал Семичастному Гибсон. Много поработал, пытаясь перевести «Кардиф» в атаку, Голлиман. Однако русские все время сохраняли инициативу в своих руках.

Вскоре Соловьев провел мяч по левому флангу и ударил по воротам. Мак-Локлин отбил мяч кулаком. Но на двадцать шестой минуте он снова потерпел поражение — Архангельский нанес удар с такой силой, что мяч невозможно было остановить.

Второй тайм принес новые огорчения «Кардифу». Он был бессилен противостоять атакам русских, и вскоре после начала второго тайма динамовцы, как молния, опять прорвались к его воротам, и Бесков забил четвертый гол — с правого угла в центр. «Кардиф» снова попытался наступать, и Кларк нанес удар, по Хомич, вызывая всеобщее восхищение своим прыжком, отразил его.

Два новых гола были забиты Бобровым и Архангельским в течение одной минуты. Счет 6:0.

«Кардиф» все еще боролся с лавиной мячей, но остановить натиск русских ему не удавалось. Карцев, пробившись вперед, сделал еще одну дыру в защите своих противников, и Бесков забил седьмой гол. Вскоре Бобров забил восьмой мяч.

Но тут нападающие «Кардифа» неожиданным стремительным рейдом прорвались к воротам «Динамо», и Мур нанес высокий удар, которого Хомич не смог отразить. Команда «Кардифа» открыла счет — 1:8. Две минуты спустя судья назначил одиннадцатиметровый штрафной удар по воротам «Динамо». Но Хомич отбил этот удар, бросившись с вытянутыми руками в угол наперерез мячу. Он заслужил бурные аплодисменты.

Немного погодя Бесков своим четвертым ударом дал счет 9:1. Но испытания «Кардифа» еще не кончились — на последней минуте игры Архангельский увеличил счет игры до 10:1, нанеся блестящий хладнокровный удар по воротам своих противников»…

Как живой свидетель игры, могу вас заверить, читатель, что за каждой строчкой спортивного отчета «Рейнольд Ньюс» скрыт целый мир душевных переживаний, шторм страстных споров на трибунах, буря криков, свистков, рукоплесканий. Не часто приходится наблюдать игры и такого высокого спортивного напряжения и темпа! А наши динамовцы, познав свою собственную силу в день памятного матча в Стенфорд-бридже и приобретя там уверенность и хладнокровие, необходимые в спортивном деле столь же, сколько в военном, играли так вдохновенно, что ими нельзя было не любоваться. Каждый из них заработал долю тех громовых оваций, которые не стихали в Ниниан-парке все девяносто минут игры.

Некоторые сценки запомнились особенно ярко. Как бушевал стадион в ту минуту, когда левый край «Кардифа» Кларк стремительно прорвался с мячом к воротам «Динамо»! Он оказался наедине с Хомичем. Коренастый, сутуловатый вратарь «Динамо» весь превратился в зрение, широко расставил ноги и вытянул руки чуть-чуть вперед. Глухой удар по мячу… Мяч в воздухе… И в то же мгновение темно-голубая майка Хомича мелькает в воротах. Бешеный прыжок, и мяч, который шел под самую планку, встречает железные ладони вратаря. Он рикошетирует вверх и уходит в аут.

Назначен корнер. Но его без особого труда отбивают наши защитники. Неудача не обескураживает команду Кардифа, и уже через две минуты она снова на штрафной площадке «Динамо». Ее форварды опять бьют по воротам «Динамо». Прямой пушечный удар! И опять Хомич совершает смелый, невероятный прыжок. Он схватывает мяч в воздухе и падает с ним на землю, корчась от боли. Но в то же мгновение Хомич на ногах, и мяч, посланный сильным ударом, оказывается далеко от ворот. Нападающие «Кардифа» в третий раз подводят мяч к воротам «Динамо», и Хомич в третий раз берет его.

— Железная стена! — восхищенно кричат на трибунах.

…До конца игры остается пять минут. Счет 8:1 в пользу «Динамо». Часть зрителей уже начинает расходиться, предусмотрительно рассчитывая захватить места в трамвае. И вдруг новая волна оваций прокатывается по стадиону: это тройка динамовских форвардов — Бобров, Карцев и Бесков — великолепным броском вырывается с мячом к воротам «Кардифа». Они не спешат реализовать плоды удачной комбинации. Находясь в четырех-пяти метрах от вратаря, форварды короткими пасами передают мяч друг другу, заставляя бедного Мак-Локлина метаться из одного угла ворот в другой.

Запыхавшиеся защитники «Кардифа» со всех ног мчатся на выручку своему вратарю. И в то мгновение, когда кажется, что они вот-вот подоспеют, Бесков легким точным ударом тихо вкатывает мяч в сетку, и сконфуженный вратарь достает его оттуда под грохот трещоток на трибунах — 9:1! Но и это еще не все. Одна минута до конца матча, последняя минута… Наши форварды опять у ворот «Кардифа». Мяч передан Архангельскому. Стремительный точный удар, и мяч — десятый по счету! — в сетке…

И снова, как и в Стэнфорд-бридже, со всех концов поля, прорывая заграждения полиции, несутся болельщики, чтобы поздравить динамовцев. Им жмут руки, их обнимают, их поздравляют. Руководитель команды «Кардифа» Спайерс возбужденно говорит обступившим его репортерам:

— Русские — лучшая команда, какую я когда-либо видел! Они могут успешно соперничать с любой командой Англии. Это машина, а не обыкновенная футбольная команда…

На землю уже опустились плотные ноябрьские сумерки, когда мы покидали Кардиф. Наш водитель вел машину со скоростью сто километров в час по лондонскому шоссе, ориентируясь по бесконечной ленте фосфоресцирующих указателей, которые на всем протяжении делят дорогу пополам, разграничивая правую и левую езду. Въезжая в городки и деревни, он замедлял ход, и тогда мы слышали голоса продавцов вечерних газет, которые спешили сообщить своим покупателям о том, с каким сенсационным счетом закончилась игра в Кардифе…

Спустившись ранним утром в вестибюль отеля, мы приобрели целый ворох воскресных газет, заранее предвкушая удовольствие увидеть подробнейшие отчеты об этой встрече. Так оно и было: на первых страницах всех воскресных газет красовались огромные фотографии, воспроизводившие наиболее острые моменты игры. Крупные заголовки возвещали успех советской футбольной команды. «Десять ослепительных голов динамовцев против одного», — сообщала «Ньюс оф уорлд». «Прогулка «Динамо». 10 голов шутя!» — восклицала «Санди экспресс». «Команда, похожая на машину», — писала «Санди кроникл».

Капитан команды клуба «Челси» Джон Гаррис выступил со статьей, в которой высказывал серьезные опасения за исход следующих матчей с русскими. Он писал: «Русские являются самой лучшей командой, против которой я когда-либо играл. Я предупреждал, что русские могут принести нам неожиданные сюрпризы. Мое предположение оправдалось полностью. Они показали много сюрпризов…»

Спортивный репортер «Санди экспресс» напомнил о высказываниях некоторых экспертов, имевших место после матча «Динамо» — «Челси»: «Неплохо, — говорили они, — но подождем, пока они встретят команду, играющую в таком темпе, как «Кардиф-сити». И вот встреча в Кардифе состоялась. Эксперты вынуждены признать, что и на этот раз игра русских была выше всяких похвал…

Спортивный обозреватель «Обсервер» снова подчеркнул, что русские показали «научный футбол». «Самая характерная черта этой игры, — писал он, — замечательный темп, показанный каждым членом команды. Это не только быстрый бег, но высокий темп комбинации. И голы — доказательство, что русские умеют не только начинать комбинации, но и успешно их завершать. В первом тайме они как будто бы играли между собой, пробуя шансы, и все же набрали три гола. Во втором тайме мы увидели их в лучшей динамической форме. Тем с большим нетерпением будет ожидаться исход матча с «Арсеналом», который состоится в среду»…

Да, исхода предстоящего матча «Динамо» с «Арсеналом» теперь с волнением ждали все. И если после встречи динамовцев с «Челси» в некоторых околоспортивных кругах возникла какая-то растерянность, то теперь дельцы, привыкшие рассматривать спорт как орудие коммерции и низкопробной политики, начали энергично вести закулисные махинации с целью любыми средствами обеспечить выигрыш «Арсенала»: было решено под маркой «Арсенала» выставить сборную команду, собранную из сильнейших игроков различных клубов.

Руководитель «Арсенала» Аллисон заявил репортерам, что он не допустит, чтобы поражение его «мальчиков» принесло радость русским. И сразу же в ряде газет появились статьи, целью которых было подготовить широкую публику к восприятию неслыханного в истории международных встреч факта фальсификации команды. Как известно, правила английского футбола разрешают игрокам переходить из одной команды в другую лишь при том условии, если данный игрок за две недели до перехода покинет свой старый клуб и в течение этих двух недель не будет участвовать ни в одном матче. Об этом правиле, словно сговорились, все газеты забыли. Они писали теперь только об одном — о том, что команда «Арсенала» не в состоянии противостоять «Динамо», хотя совсем недавно руководители «Арсенала», посылая вызов динамовцам, даже не заикались об этом.

«Арсенал» недостаточно силен. Пусть Лондон играет против динамовцев», — писала 19 ноября, за два дня до матча, «Дейли экспресс».

«Футбольная ассоциация хочет, чтобы русские встретились с командой Англии», — вторила ей «Ньюс кроникл».

«Арсенал» ищет звезд-гостей, чтобы играть против русских», — сообщала «Дейли геральд».

Игроков для «Арсенала» искали повсюду. В вечерней газете «Ивнинг ньюс» появилась характерная карикатура: в кабинет чиновника по делам спорта английской оккупационной армии, который держит в руке газету с сообщением «Динамо — 10, Кардиф — 1», вбегает растерянный посыльный и говорит: «SOS от «Арсенала»! Из Англии, сэр! Срочно шлите подкрепления, включая танки, к среде»…

И вот в течение одного дня команда «Арсенала» претерпела совершенно фантастические изменения: из ее основного состава осталось только четыре игрока, все остальные были заменены лучшими мастерами футбола, собранными из семи спортивных клубов. В их числе был знаменитый в то время правый край Мэтьюс, которого газеты именовали «футболистом № 1». Он «арендован» «Арсеналом» на эту игру у спортивного клуба города Сток.

Накануне игры, 20 ноября, газеты опубликовали список «склеенного» «Арсенала», как они сами его назвали: Гриффитс («Кардиф»), Скотт («Арсенал») или Уорд («Спиро»), Бакуцци («Фулхэм»), Бастен («Арсенал»), Джой («Арсенал»), Хелтон («Бери»), Мэтьюс («Сток»), Друри («Арсенал»), Рук («Фулхэм»), Мартенсен («Блэкпул»), Камнер («Арсенал»).

О том, как широкая спортивная общественность реагировала на эти «волшебные изменения», дает некоторое представление статья популярного спортивного обозревателя Боба Скрипса, появившаяся в «Дейли экспресс»:

«Русские идут играть с командой, представляющей футбол Британии, — писал он. — Этой команде приклеено имя «Арсенала», в ее составе представители семи различных команд лиги, все они — игроки интернационального класса… Джордж Аллисон опасался, что какую бы команду он ни избрал из недостаточных ресурсов клуба, она не могла бы оправдать репутацию «Арсенала», известную в России, и, вероятно, была бы побеждена с таким же большим счетом, как Кардиф в прошлую субботу. Но, назвав сборную команду именем «Арсенала», ни Джордж Аллисон, ни футбольная ассоциация не спасут репутации клуба. В самом деле, если даже русские будут побеждены этой командой, названной «Арсеналом», то будет больше вреда, чем если бы подлинный «Арсенал» был побежден со счетом 10:0. И какое удовлетворение получит «Арсенал» от такой победы? Я не обвиняю Аллисона. Я обвиняю «высшие власти», которые сделали специальное требование о включении Мэтьюса в состав команды. Попутно я должен внести ясность, что футбольная ассоциация не является этими «высшими властями». Имело бы больше смысла распустить этот «склеенный» «Арсенал» и заменить его представительной сборной командой футбольной ассоциации или сборной командой Лондона…»

Спортивный обозреватель тут же привел ориентировочный состав возможной сборной команды Лондона и подчеркнул, что она немногим отличалась бы от той, которая теперь выступала под маской «Арсенала».

Эти трезвые советы были полностью игнорированы, и «склеенный» «Арсенал» не был распущен. В связи с этим капитан «Динамо» тов. Семичастный явился в футбольную ассоциацию и заявил от имени своей команды официальный протест против неожиданного изменения состава команды «Арсенал». Его заявление гласило:

«В связи с опубликованием в сегодняшних английских газетах состава английской команды, которая будет играть завтра с «Динамо», а также учитывая многочисленные вопросы по этому поводу, капитан «Динамо» считает своим долгом заявить:

1. 14 ноября при встрече в помещении футбольной ассоциации представителей советской спортивной делегации с руководителями футбольного клуба «Арсенал» было установлено, что 21 ноября против команды «Динамо» выступает клуб «Арсенал», состав игроков которого был сообщен представителям команды «Динамо».

2. Состав английской команды, опубликованный теперь в английских газетах, резко отличается от списка игроков футбольной команды «Арсенала», с которым советские представители были ранее ознакомлены.

Опубликованный в газетах состав английской команды не был сообщен представителям советской спортивной делегации.

Принимая во внимание опубликованный состав английской команды, считаем, что команда «Динамо» встречается завтра с одной из сборных английских команд».

Тов. Семичастный разъяснил, что «Динамо», конечно, будет играть в назначенный день и час на стадионе Тоттенхэм, но что советские футболисты отказываются считать команду, которая им будет противостоять в этот день, командой «Арсенала».

Газетные репортеры устремились в футбольную ассоциацию и в клуб «Арсенал», требуя объяснений. Секретарь футбольной ассоциации мистер Роус и руководитель «Арсенала» Аллисон были несколько растеряны, и объяснения их выглядели весьма несолидно.

— Я дал динамовцам имена игроков, которые играли в составе команды на прошлой неделе, — заявил Аллисон. — Я не думал, что они поймут это так, что именно эти игроки будут выступать против «Динамо»… Учитывая прекрасную игру, показанную русскими во время встреч в Англии, я считал, что было бы комплиментом для них, если бы я призвал в состав команды несколько лучших, наиболее отличившихся игроков-гостей, которые дали бы динамовцам возможность в полной мере испытать себя…

Мистер Роус ограничился короткой справкой представителям печати:

«Советские футболисты были недовольны тем, что Аллисон не посоветовался с ними о переменах, которые он произвел…»

Своего отношения к этим переменам он так и не высказал. Надо полагать, что редакция «Дейли экспресс», поместившая статью Боба Скрипса, была не рада тому громовому эффекту, какой она произвела. Во всяком случае, в следующем номере она вдруг поместила статью, в которой уже не было и тени негодования по адресу махинации со «склеенным» «Арсеналом», зато содержались какие-то уже совершенно нелепые выпады по адресу русских. Зарапортовавшийся репортер газеты писал:

«600 русских будут сидеть сегодня солидным блоком в Тоттенхэме и кричать «ура» своей команде… Русское «ура» означает значительно больше, чем его английский эквивалент. Оно применяется русскими в штыковых атаках и при казачьих налетах. Эти 600 мест были закуплены советским посольством для русской колонии и сверх того добавлено 35 билетов в ложи, где должна разместиться большая свита игроков, переводчики, репортеры, которые являются частью динамовской команды. Очевидно, будет много криков «ура»…»

Утром 21 ноября футбольная горячка в Лондоне достигла наибольшего напряжения. Повсюду только и говорили, что о предстоящем матче. Протест капитана Семичастного был опубликован на первых страницах всех утренних газет. Это заявление подавалось как известие первоклассного значения — его не могли затмить даже сообщения о начале Нюрнбергского процесса и сообщение о таинственном исчезновении с военного аэродрома Молсуорт (графство Хэттингтон) знаменитого реактивного самолета «Метеор», на котором на днях был установлен мировой рекорд скорости — этот самолет делал 10 миль в минуту: на борту у него в ночь исчезновения было достаточно горючего, чтобы улететь за 400 километров.

С утра Лондон погрузился в густой туман. Машины шли с зажженными фарами. В домах горели огни. Трудно было поверить, что матч может состояться в такую погоду. Но уже в 10 часов 30 минут утра полиция предложила администрации стадиона Тоттенхэм открыть ворота для посетителей, объяснив это распоряжение тем, что толпы зрителей, ожидающих начало матча, мешают уличному движению.

К часу дня на трибунах стадиона скопилось уже пятьдесят тысяч человек. Туман сгущался все сильнее, и духовой оркестр, игравший посредине поля, был почти не виден. И тем не менее матч должен был начаться: как сообщило в своем официальном отчете спортивное агентство «Пардон», «вернуть билеты публике было невозможно, и надо было начать игру, чтобы дать зрителям эквивалент их денег».

И вот матч, который потом сами англичане назвали «самым фантастическим в истории английского футбола», начался. Трудно найти слова, чтобы дать какое-то представление об этой игре. Представьте себе глубокую овальную чашу, наполненную густым молоком. Где-то внизу изредка мелькают то темно-голубые, то красно-белые точки. Это игроки «Динамо» и английской команды ведут игру. Не видно даже противоположных трибун. Туман настолько густ, что даже зрителям трудно дышать: першит в горле, режет глаза. Легко понять, какие огромные трудности испытывают в эти минуты наши спортсмены, которые впервые ведут матч в такой необычайной обстановке. И все же им удается, невзирая на труднейшие условия, поддержать честь советского футбола…

Матч начинается великолепным прорывом нашего нападения к воротам англичан, и Бобров на тридцатой секунде игры вгоняет мяч в сетку. Отчаянный и звонкий крик «гол!», исторгнутый из тысяч грудей, прокатывается по кольцу вокруг всего стадиона — ближайшие к воротам зрители разглядели сквозь мутную пелену, как вратарь Гриффитс — «гость» из Кардифа — достает мяч из сетки, и от них эта новость помчалась по стадиону.

Этот прорыв всерьез встревожил противников «Динамо». Они решительно перешли в контратаки, и у ворот «Динамо» в густом тумане замелькали темно-голубые и красно-белые пятна. Оттуда слышались гулкие удары. Самого мяча не было видно. Теперь уже зрители, сидевшие у ворот «Динамо», служили источником информации для остальных трибун. Игра шла острая, и вокруг стадиона непрерывно перекатывался рокочущий вал: «аааа», «оооо», «уууу». Протяжное «а» выражало внимание, звонкое «о» — восхищение, грозное «у» — недовольство. То и дело начинали завывать трещотки, слышались свистки.

По всему чувствовалось, что на этот раз публика «болеет» за английскую команду. В самом деле, ведь теперь речь шла о престиже национального вида спорта и на поле были любимцы англичан, их лучшие игроки.

Хозяева поля в пылу азарта начали грубить. Был подбит наш левый полузащитник Леонид Соловьев, его заменил Орешкин. Но, невзирая ни на что, англичанам в течение долгих пятнадцати минут не удавалось изменить счет. И только на семнадцатой минуте центр-форварду Рук из клуба «Фулхэм», надевшему на этот день форму арсенальца, удалось пробиться к воротам «Динамо» и забить гол.

Пятьдесят пять тысяч зрителей бурно приветствовали Рука и торжествовали. Теперь борьба приобрела еще более острый характер. Как на беду, туман сгустился еще больше, и казалось, что наступает ночь. Лишь резкие вспышки лампочек фоторепортеров, столпившихся у ворот «Динамо» в ожидании новых голов, прорезали мглу. Эти вспышки слепили Хомича и наших защитников, непривыкших к таким «световым эффектам».

С трибун теперь игроки почти не были видны; сидя против центра поля, я различал лишь двух крайних игроков — одно темно-голубое и одно бело-красное пятно. Игра шла где-то там, в полутьме, и зрители на некоторое время умолкли, напряженно прислушиваясь к ударам по мячу, доносившимся из тумана, и отдельным резким выкрикам игроков. В три часа пятьдесят минут трибуны снова пришли в движение, зрители завопили, заголосили. Трудно было понять, что произошло. Многие подумали, что в ворота «Динамо» вбит второй гол, но на самом деле Хомичу удалось отбить труднейший мяч. Когда это выяснилось, по трибунам прокатилось ворчание, звонкое «ооо» сменилось мрачным «ууу».

Но на сороковой минуте игры англичанину Мортинсену, новому инсайду из клуба «Блэкпул», удалось все же забить второй гол, а за ним в ту же минуту — третий. Что тут началось на трибунах! Когда-то в книгах много писалось о пресловутом хладнокровии и выдержке англичан. Но, право же, на этот раз посетители стадиона Тоттенхэм были весьма далеки от признанных эталонов британского спокойствия. Они вели себя примерно так же, как темпераментные испанцы на бое быков. Многие не только кричали и аплодировали: с трибун летели на поле комки газет, яблочные огрызки, апельсинные корки — все, что попадалось под руку темпераментному болельщику.

В такой обстановке нетрудно растеряться, но все же и на этот раз динамовцы сохранили выдержку. Собрав все силы, они продолжали вести игру организованно, искусно, напористо, и за пять минут до конца тайма наш центр-форвард Бесков сумел точным ударом по английским воротам улучшить счет — 2:3…

Во время перерыва на трибунах оживленно комментировали первый тайм. Теперь было совершенно ясно, что англичанам удалось собрать команду из первоклассных игроков. Отлично играл, в частности, прославленный Мэтьюс. Как выразился потом корреспондент спортивного агентства, он «время от времени нахально выводил мяч на Станкевича и тогда искусным ложным ударом молниеносно пробивал защиту «Динамо». И все же Мэтьюсу, этому рослому, плечистому детине, не удалось забить ни одного гола в наши ворота.

Искусной работе «звезд» британского футбола динамовцы противопоставляли организованную, четкую, хорошо согласованную командную игру. В то время как тактика англичан в значительной мере строилась на индивидуальных качествах игроков, динамовцы и здесь сохранили то единство действий, за которое англичане окрестили их «командой-машиной». Это, конечно, не подавляло индивидуальности отдельных игроков, и каждый из них вкладывал в общую игру все, что мог дать.

Надежды на то, что туман к концу перерыва несколько рассеется, не оправдались. Тяжелая сырая мгла еще плотнее окутала стадион, когда игроки снова появились на поле. Лондонцы подразделяют свои туманы на несколько категорий, в зависимости от плотности. То, что было перед нами, относилось к категории «гороховый суп». Это выражение достаточно образно определяет обстановку, в которой футболистам пришлось возобновить игру. Во втором тайме были произведены замены игроков: один из англичан сильным ударом «выбил» из строя Трофимова — его заменил на поле Архангельский; англичане сменили вратаря, который в пылу игры не рассчитал дистанции и вместо мяча упал плашмя на ногу нашему нападающему, который стремительно прорывался к английским воротам. Английского вратаря сменил голкипер клуба «Куинс-парк» Браун.

Теперь игра стала наиболее острой и, я бы сказал, отчаянной — команды, напрягаясь до предела, боролись за выигрыш. Англичане стремились увеличить счет, динамовцы, наперекор всему, хотели изменить счет в свою пользу. И уже на пятой минуте второго тайма Сергею Соловьеву удалось сравнять количество голов. Теперь там, на сырой траве поля, в коричневой мгле, шла глухая яростная борьба, и десятки тысяч зрителей, дружно проклиная туман, заслонявший от них это заманчивое зрелище, мучительно переживали каждую новую комбинацию, о ходе которой они могли лишь догадываться. В течение двадцати минут по трибунам, скупо освещенным электрическими фонарями, снова и снова перекатывались все те же «ааа», «ооо», «ууу», но еще не было той оглушительной вспышки выкриков, которая неистовым, сводящим с ума истерическим приступом охватывает английские стадионы в дни вот таких, как этот, матчей, когда мяч влетает в ворота. Счет оставался прежним, и никто в эту минуту не мог бы предсказать, чем все это кончится.

Многим казалось совершенно невероятным, чтобы такие матерые волки футбольных полей, как Мэтьюс, Друри, Рук, оказались бессильными против русских. Но английскому. нападению при всем желании не удавалось провести свой мяч В ворота «Динамо» — то защитники перехватывали его, то Хомич каким-нибудь совершенно уже непонятным и невероятным броском встречал мяч, когда казалось, что теперь-то уж, слава богу, дело в шляие; то нападающие «Динамо» перехватывали мяч и устремлялись куда-то в туман, где Браун, переминаясь с ноги на ногу, нервно прислуптивалоя к нарастающей волне криков, которая возвещала о приближении мяча.

Браун, как и Гриффитс, был опытным вратарем, и ему часто приходилось выручать команду, когда защитники оказывались бессильными перед нападением противника. Много раз он брал труднейшие мячи, и теперь Аллисон не имел никаких оснований жаловаться на «гостя», который честно зарабатывал свой хлеб. Но бывают мгновения, когда и самый опытнейший вратарь бессилен закрыть свои ворота, и такое мгновение произошло, когда всклокоченный, мокрый молодой русский игрок в потемневшей от росы фуфайке вынырнул перед Брауном, ведя мяч короткими и точными ударами. Это был Бобров. Браун видел его в Стэнфорд-бридже и знал, что этот игрок очень опасен. Напрягшись, он бросился навстречу ему, но было уже поздно: Бобров с силой ударил по мячу, и тот, словно пушечное ядро, влетел под планку ворот.

Браун упал. Бобров, удостоверившись в том, что удар не был напрасным, стремительно повернулся и легко, упругим шагом спортсмена помчался обратно — сейчас игра должна была вновь начаться с середины поля. Гол! Это звонкое слово опять прокатилось по трибунам, и болельщики сборной команды, выступавшей против «Динамо» под маркой «Арсенала», нашли в себе мужество, чтобы воздать должное Боброву своими аплодисментами. Но даже аплодисменты эти звучали как-то невесело и принужденно…

До конца игры еще оставалось много времени, и, казалось, можно еще и свести матч к ничьей и даже выиграть у русских. Но не такое это простое дело, когда знаешь, что русских еще ни разу не удавалось обыграть, и когда видишь, что они продолжают играть все с той же поразительной методичностью и четкостью, словно и впрямь это не команда, а машина — ни неудачи, ни победы не лишают их такой типичной для этой удивительной команды сосредоточенности, выдержки и упорства. Они не дают ни одного лишнего шанса своим противникам, у них нет зевков, они всегда все видят и предвидят, они ничем не отвлекаются, когда работают на поле; кроме мяча, в эти минуты для них не существует ничего на свете, и ни овации, ни обструкции не мешают им делать то, чего они хотят. К тому же им не приходится думать в эти минуты о проклятом заработке — они играют, черт возьми, а не служат на поле.

Игроки команды, выступавшей под именем «Арсенал», начали еще больше нервничать, когда дело пошло к явному проигрышу. Все чаще они начинали работать кулаками, когда не удавалось отобрать мяч по правилам игры. Один увесистый удар пришелся даже на долю Хомича. У Семичастного посыпались искры из глаз, когда его стукнули по лицу. Орешкин согнулся в три погибели — очень больно, когда тебя бьют под ложечку. И все-таки динамовцы не только не пропускали англичан к своим воротам, но непрерывно атаковали их, — почти все время, оставшееся до конца игры, они провели на половине поля англичан. Счет остался неизменным…

Было уже совсем темно, когда хмурая, раздосадованная публика покидала Тоттенхэм. Повсюду слышались нелестные эпитеты по адресу игроков, не оправдавших надежд болельщиков. На автобусных остановках и у станций метро стояли длинные очереди людей, зябко кутавшихся в отсыревшие пледы и пальто. Обладатели легковых машин тщетно пытались проложить путь по узким улицам, забитым толпами. По углам ярко пылали факелы, которые здесь устанавливаются в дни особенно сильных туманов для ориентировки водителей и пешеходов — они расставлены через каждые пятьдесят-сто метров, и их трепетные желтые огни служат вам спасительными маяками, показывающими, какой надо держать курс, чтобы не сбиться с дороги и не заблудиться в гудящей и рычащей толпе машин, беспомощно ползущих вслепую.

— Счастливые ваши! — с какой-то затаенной грустью сказал вдруг наш шофер, вглядываясь в мутную, черную даль. — Они опять выиграли. Но завтра, я думаю, они будут огорчены — у нас не любят постоянно проигрывать, и я бы не советовал вам покупать завтра газеты…

Мы не послушались этого совета, и назавтра с утра во всех номерах гостиницы, где остановились русские, появились опять целые вороха свежих газет. Конечно, мы ожидали, что многие из тех, кто делал ставку на победу сборной команды, постараются сделать все, чтобы представить этот матч в неправильном свете и как-то дискредитировать успех «Динамо». Но то, что мы увидели на этот раз, превышало наши предположения…

«Русские выиграли в секрете».

«Самый фантастический матч из всех, когда-либо виденных».

«Фарс в Тоттенхэме».

Эти заголовки, один крикливее другого, сразу же настораживали читателя. А дальше шли статьи, целью которых было доказать недоказуемое: выигрыш русских якобы объясняется простым недоразумением.

«Это не был футбольный матч, — с раздражением писал спортивный обозреватель Маннинт. — Назовите это «фантазией в тумане», «пантомимой теней» — чем угодно, ибо все это не имеет ни малейшего сходства с игрой в футбол. Вопрос о классе русских футболистов остался нерешенным… Все же мы уверены в одном: Мэтьюс может поставить в тупик, озадачить и обыграть динамовцев, а английская сборная может побить русских, и администрация одного из наших стадионов готова организовать такую встречу, если русские согласятся остаться».

Град несправедливых обвинений и упреков был обрушен на голову судьи Николая Латышева, которому было поручено судить этот труднейший матч и который, кстати сказать, своим безукоризненным судейством не дал своим противникам ни одного повода для протеста. В отчете агентства Рейтер наши спортсмены с изумлением прочли такие строки: «Было большой тактической ошибкой назначать советского судью, не говорящего ни слова по-английски. Он не руководил игрой…» Футболисты спрашивали друг друга: почему Рейтер не считает ошибкой назначение английских судей, ни слова не понимавших по-русски, в предыдущих матчах? Не считает ли это почтенное агентство обязательной привилегией английских футболистов разговоры с судьей на их родном языке?

Когда же тренер «Динамо» Якушин в своем сообщении об итогах игры, которое передавалось Московским радио, упомянул о грубой игре некоторых английских игроков, это вызвало в Лондоне острую, нервную реакцию. Джордж Аллисон тут же попытался свалить вину на… советских игроков.

— Я не знаю об инцидентах, — раздраженно заявил он представителям печати. — Ни одна жалоба ко мне не поступила. Столкновение Рука произошло в результате коллизии (?) с динамовскими игроками. Гриффитс также был подбит русским форвардом…

Но тут же это путаное опровержение было опровергнуто самими английскими обозревателями. Мильн из «Дейли мирор» прямо указал, что Гриффитс получил повреждение из-за собственной неосмотрительности и неосторожности: «Гриффитса заменили после того, как он совершил храбрый, но неразумный бросок прямо под ноги набегавшего динамовского форварда». А Скрипс опубликовал в «Дейли экспресс» заметку, которая называлась «Динамо № 1» с черным глазом», в ней говорилось:

«Я видел Семичастного вчера. Он был не способен разговаривать и он имел черный и распухший глаз. Соловьев — русский левый край — провел вчерашний день в гостинице в кровати с вывихнутой лодыжкой»…

Наиболее дальновидные и серьезные представители английского спорта, которым претило тенденциозное отношение к советским футболистам, призывали более трезво оценить уроки прошедших матчей и сделать из них далеко идущие выводы. Много шуму наделала в спортивных кругах, в частности, статья одного из виднейших игроков английского футбола Бернарда Джоя, центра полузащиты сборной Англии, который 21 ноября играл против «Динамо». В этой статье, опубликованной вечерней газетой «Стар», говорилось:

«Я не буду пытаться оправдать поражение «Арсенала». По ходу игры мы должны были бы добиться ничьей, но этот матч явился справедливой пробой сил. Ужасные условия погоды столь же плохо отражались на них, как и на нас. Жаль, что туман не позволил многочисленным зрителям так же хорошо видеть игру, как видели ее мы, то есть игроки, ибо она была действительно интересной и напряженной.

Основным фактом, определившим успех русских, является, на мой взгляд, их позиционная игра — искусство, которое, по-видимому, совершенно утеряно в Англии. Как действует эта система, можно было наблюдать, когда мяч находился у кого-нибудь из русских игроков. В такие моменты не один и не два, а по крайней мере пять или шесть игроков начинают передвигаться к пустым местам для того, чтобы принять пас. Таким образом, мяч используется самым полным образом, так как пас к неохраняемому игроку представляет собой лучший способ выигрыша пространства.

Игрок «Динамо» лишь в редких случаях пытается обыграть противника. Он не ждет, чтобы его атаковали противники, и при первой возможности передает мяч своему партнеру, который как будто по волшебству появляется в одном из пустых мест на поле. Из-за этого защитники никогда не имеют шансов сразиться с форвардами. В такие моменты всегда, неизвестно откуда, появлялись еще новые форварды, и защите приходилось все время утомительно гоняться за тенями. Как только игрок «Динамо» получает мяч, его коллеги выдвигаются на пустые места, подальше от защиты. Это и есть позиционная игра. Мы утратили это искусство, хотя такие игроки, как Джеймс, Стенли, Мэтьюс, Камнер и Питер Дохерти, показывают, что это отнюдь не континентальная монополия.

В результате игрок, завладевший мячом, должен либо вести мяч дриблингом, либо дать пас, который чаще всего перехватывается противниками. Последним помогает в этой задаче тот факт, что им приходится охранять стоящую неподвижно, а не движущуюся команду. В таких случаях принято сваливать ответственность на плохую игру отдельного игрока, в то время как в действительности виноваты его коллеги, не выбежавшие для того, чтобы занять позиции и поддержать его. Беда заключается в том, по моему мнению, что мы делаем упор на индивидуальную игру, а не на то, чтобы сплотить игроков в хорошую команду. Мы должны быть реалистами и понять, что сборище отдельных игроков не сможет победить такую хорошо подобранную и согласованно играющую команду, как «Динамо». Динамовцы почти ничем не выражают своего восторга, когда один из игроков забивает мяч. Этим они показывают, что игрок, забивший мяч, только наложил последний штрих, завершивший усилия всей команды.

Большую роль в успехе играет хорошее физическое состояние игроков. В этом отношении русские далеко опередили нас. Их игроки не только имеют возможности для тренировки, но также разумные методы такой тренировки. Эти методы приспособлены к условиям такой трудной игры, как футбол. Им удалось создать команду, которая и физически, и морально находится на высоте. Кроме того, они сумели объединить тренировку в технике игры с программой физической подготовки, в то время как у нас это рассматривается, как два отдельных комплекса. Кроме того, у них детально разработана система общего укрепления здоровья, диета, отдых и развлечения. Я уверен, что в случае необходимости они имеют даже возможность обратиться к услугам специалиста по психологии. Хорошее физическое состояние позволяет их игрокам покрывать большую часть поля. Когда динамовцы бросаются в атаку, в ней участвует восемь человек. Когда они переходят в защиту, в ней также участвует восемь человек. Это требует выносливости, которую может дать только высокое физическое состояние. В этом они также отошли от более шаблонной тактики, принятой у нас.

В Англии считается, что центр-форвард всегда должен быть далеко выдвинут вперед, а инсайды — оттянуты назад. Русские изменили это. У них также есть выдвинутый вперед игрок, но иногда это бывает инсайд, а центр-форвард оттягивается назад для того, чтобы помочь защите. Это представляет собой один из способов избегать излишнего утомления игроков нападения, а также образец игры единым коллективом. Боюсь, что русские методы тренировки и игры в футбол являются революционными, на наш взгляд, быть может, неанглийскими. Тем не менее, как сказал Герберт Уэллс, мы должны «приспособиться или погибнуть». Если мы хотим сохранить свое место во главе мирового футбола, мы должны применять современные научные достижения и методы».

Честное и открытое признание Джоя кое-кому пришлось не по вкусу, но мастера футбола целиком разделяли его точку зрения. И не случайно в эти дни газеты облетело сообщение, что некоторые футбольные клубы, познакомившись с игрой русских, решили многое перенять из опыта «Динамо».

Остается сказать несколько слов о заключительной игре динамовцев — об их встрече с шотландским клубом «Ренджеэрс». К сожалению, мне не удалось побывать в этот день в Глазго, поэтому я ограничусь здесь лишь некоторыми данными, необходимыми для того, чтобы завершить рассказ о пребывании советских спортсменов в Англии.

Если Англия в целом исстари считалась страной классического футбола, то Шотландия — родина этого национального вида спорта, а клуб «Ренджэрс» — один из старейших в мире. Незадолго до встречи с «Динамо» он отпраздновал свое сорокалетие. Подсчитано, что команда «Ренджэрса» двадцать пять раз выигрывала у сборной Англии и тридцать раз завоевывала первенство и кубок Шотландии. В 1945 году «Ренджэрс» также шел первым в розыгрыше первенства.

Против «Динамо» клуб выставил лучших своих игроков. Среди них были выдающиеся мастера футбола. Капитан команды защитник Джон Шоу, атлетически сложенный игрок среднего роста, обладал большим опытом игры в первоклассных английских командах. Вратарь Джерри Доусон был национальным героем шотландского спорта, популярнейшим человеком. Доусон, между прочим, был известен как самый высокий футболист: он был на голову выше всех голкиперов английского футбола за пятнадцать лет. Опытнейшим игроком являлся центр полузащиты Янг, который в течение целого ряда лет играл в составе первой команды «Ренджэрса»; получив громовую известность, он был включен в сборную своей страны. В роли центр-форварда выступал Джимми Смит — «Большой Джимми», как ласково называли его в Англии, популярнейший, старейший игрок. Ему было уже больше 35 лет, но он все еще искусно забивал голы. Между прочим, именно он вбил первый мяч в ворота «Динамо», когда Хомич в пылу игры вырвался вперед и ворота оказались открытыми.

Шотландцы встретили динамовцев очень гостеприимно. Их радушно приветствовали на вокзале, повсюду за ними ходили толпы любопытных, многие преподносили им цветы, невзирая на то, что в это время года на севере британского острова достать их очень трудно. Однако и здесь чувствовалось весьма ревностное отношение к предстоящему матчу: все желали успеха «Ренджэрсу» и ждали его. Товарищи, побывавшие в Глазго, рассказывали потом, что во многих местах и даже на бортах кораблей, стоявших на реке Клайд, были сделаны надписи, выражавшие пожелания успеха «Ренджэрсу». Одна из этих надписей гласила: «Ренджэрс» — «Динамо» 10:0».

Рассказывали, что матч этот, собравший девяносто тысяч зрителей, был чрезвычайно острым, а обстановка, которая царила на трибунах, напоминала то, чему мы были свидетелями в Тоттенхэме, в часы игры «Динамо» со «склеенным» «Арсеналом». Обе команды играли на выигрыш, выступая во всем блеске своих зрелых сил. В первую же минуту шотландцы прорвались к воротам «Динамо», но были отбиты. На третьей минуте динамовцы прорвались к воротам «Ренджэрса», и на этот раз мяч оказался в сетке. На 24‑й минуте игры динамовцы, разыграв искусную комбинацию, увеличили счет до 2:0: Вскоре шотландцы, перейдя в решительные контратаки, сумели изменить счет — «Большой Джимми», перехитрив Хомича, вогнал мяч в сетку. Можно было ожидать, что второй тайм принесет много новых событий. Однако на всем протяжении второй половины игры никаких изменений не произошло бы, если бы судья Томпсон не совершил явной несправедливости: за четверть часа до конца матча он вдруг, без сколько-нибудь существенных оснований, назначил одиннадцатиметровый штрафной удар по воротам «Динамо», который и решил исход матча со счетом 2:2…

История этого штрафного удара, как рассказывают очевидцы, такова. В ходе борьбы за мяч на штрафной площадке «Динамо» столкнулись два игрока — динамовец и англичанин. Судья назначил свободный удар от ворот «Динамо». Но боковой судья решил вмешаться, и Томпсон после переговоров с ним принял прямо противоположное решение: назначить одиннадцатиметровый удар в ворота «Динамо». Английский радиообозреватель Клейденин считал этот удар явной несправедливостью.

Общий счет, с которым динамовцы заканчивали свое спортивное турне, достаточно убедительно свидетельствовал о зрелости и о высоком классе советского футбола: из четырех матчей динамовцы два выиграли, а два сыграли вничью. 0бщий счет мячей — 19:9 в пользу «Динамо»!

Мэр города Глазго в письме к динамовцам писал, что многие тысячи людей Шотландии были очарованы московской командой «Динамо». Он послал сердечный привет от жителей Глазго жителям Москвы и Советского Союза и наилучшие пожелания футбольному клубу «Динамо». В Лондоне динамовцам были устроены торжественные проводы. Правда, некоторые газеты все еще пытались доказать, что «Динамо» якобы играло лишь со слабыми командами, которые не вправе представлять британский футбол в международных встречах. Они требовали, чтобы был во что бы то ни стало организован матч «Динамо» со сборной Англии.

Однако руководители английского футбола, рассуждавшие весьма трезво после этих четырех матчей, решили воздержаться от такого «жеста вежливости» и предпочли проститься с гостями. На прощанье во всех газетах динамовцам были высказаны комплименты: спортивные обозреватели стремились сгладить впечатление от тех, к сожалению многочисленных, выпадов против советских футболистов, которые до этого были сделаны прессой.

Теперь, когда игры закончились и у динамовцев было много свободного времени, они в ожидании летной погоды часами бродили по улицам и паркам Лондона, с интересом наблюдая жизнь этого большого чужого города. Они любовались широкой Темзой, окутанной голубоватой дымкой, подолгу простаивали перед чудесными памятниками, которыми так богат Лондон. Была уже зима на дворе, и из Москвы по радио шли сводки о крепких морозах, метелях, снегопадах. А здесь все еще цвели розы, можно было ходить в легком плаще, и на стадионах, покрытых ярко-зеленым стриженым травяным ковром, продолжались игры. И все-таки каждого тянуло неудержимо туда, в снежную Москву, домой. Когда метеорологи сообщили, наконец, что погода позволяет полет, наши спортсмены с величайшей радостью принялись упаковывать чемоданы. Они увозили из Лондона самые теплые воспоминания о встречах со своими коллегами по спорту, об интересных матчах, об английском народе, оказавшем им дружеский прием. Только странные, ничем не оправданные выходки некоторых дельцов из околоспортивных кругов и газетных закоулков Флит-стрита несколько отравляли впечатление от этой поездки. Но в конце-то концов выходки эти не могли дать и не дали сколько-нибудь существенных результатов. Невозможно заслонить газетным листом широкое футбольное поле от зрителя, и англичане собственными глазами увидели, на что способны «одиннадцать молчаливых людей в синих пальто», которых за три недели до этого некоторые газеты силились представить как дикарей.

И, вспоминая об этом, динамовцы от души смеялись над нелепыми выдумками некоторых английских газет, которые еще недавно раздражали и злили их…

Май 1946 года

ПЕРВАЯ ПОСЛЕВОЕННАЯ ВЕСНА В ПАРИЖЕ

Париж всегда остается Парижем — трудно жить на урезанном хлебном пайке, надоедают страшная давка и толчея в метро, удручает дикий разгул спекуляции, — а все-таки парижане весело и экспансивно встречают весну, первую послевоенную весну одна тысяча девятьсот сорок шестого года. По тенистым набережным Сены бродят в обнимку влюбленные, любуясь бело-розовыми свечками каштанов, матери с улыбками следят за ребятишками, пускающими парусные кораблики в бассейнах фонтанов, дремлют, сидя на переносных стульчиках, напудренные розовощекие старухи в модных шляпках, с вязанием в руках. И бравые полицейские в кокетливых синих мундирчиках и каскетках, дирижируя движением на бойких перекрестках, глядят на лихих шоферов со снисходительными улыбками — ради такой весны, мсье, можно им многое простить!..

Парижская улица все та же, какой описывали ее и десять, и двадцать лет назад. Улыбаются прохожим восковые девицы в витринах раззолоченного универмага «Галлери де Лафайет», воспетого Золя в романе «Дамское счастье». Ошеломляют провинциала вывески: «100 тысяч рубашек», «Лучшие в мире ботинки». Медленно шествует по тротуару, распространяя аромат дорогих духов, толстый монах-францисканец в рыжей сутане, подпоясанной шелковой веревкой, и сафьяновых сандалиях на босу ногу. Дама с крашеными в лиловый цвет волосами ведет на прогулку пуделя. Цветочный киоск завален охапками сирени, роз, пучками ландышей. В окнах ювелиров ослепительно сияют золото и бриллианты.

На мостовой — неслыханная давка. Все смешалось — разномастные, потрепанные за войну автомобили; старинные семейные велосипеды — компаунд: папа и мама крутят спаренные педали, на багажнике сидит дочка, в корзиночке, подвешенной к папиному рулю, болтается любимый эрдель-терьер либо сиамский кот, взятый в загородную поездку; запряженный четверкой добрых арденнских коней громоздкий тридцатиместный дилижанс с лапидарной надписью «Для свадеб и экскурсий»; фиакры времен Бальзака; автобусы, которым удивляются приезжие, — шофер сидит на высоких козлах над мотором, словно извозчик, а над кузовом плывет гигантский белый баллон с газом, заменяющим дефицитный бензин.

Город изо всех сил хочет казаться таким же веселым и беззаботным, каким он был до войны. 30 апреля одна из вечерних газет сообщила: «Скоро мы увидим элегантных клубмэнов, пышных индусских раджей и богатейших хозяев демократической Америки, увивающихся вокруг наиболее пикантных манекенов Парижа. Еще жива элегантность!» Открываются для обозрения сокровищницы Лувра. Анонсируется концерт с участием Артура Тосканини. Обещаны «Неделя розы», сногсшибательное голое ревю в «Казино де Пари», выставка предметов роскоши.

Но что-то не спешат в Париж пышные индусские раджи, а элегантные лондонские клубмэны и даже богатейшие хозяева Америки после войны стали скуповаты — они десяток раз подумают, прежде чем выпустят доллар или фунт стерлингов из рук. Да, Франции после войны приходится заново знакомиться с англосаксами, узнавая на каждом шагу все новые и новые и, надо сказать, малоприятные черты характера старых друзей.

— Вы понимаете, раньше они приезжали к нам, как туристы, — сказал мне задумчиво один парижский художник. — Их возили по Парижу в просторных, старомодных, открытых автобусах Кука, и золото падало в кассы, услаждая своим звоном слух хозяев города. — Художник, как истый парижанин, говорил, увлекаясь, с пафосом, немного театрально. — В тысяча девятьсот сорок четвертом году они пришли как оккупанты, и с тех пор не золото, а сталь звенит во Франции. Но эти звуки нам достаточно надоели при бошах…

— Да, но они помогли освободить Францию! — пылко сказал наш сосед по столику в кафе.

Художник горько усмехнулся:

— Свобода свободе рознь. И потом разве не мы сами вот этими руками погнали бошей после того, как им помяли бока в России? Вы забыли парижские баррикады? Сначала город взяли мы, потом в город вошли танкисты Леклерка, а уж потом прикатили американцы…

Наш сосед пожал плечами. Художник бросил на мраморную доску столика мелочь, поднялся и сказал, обращаясь ко мне:

— Пойдемте, здесь плохо пахнет…

Мы вышли на бульвар, и мой спутник продолжал:

— Так вот, они прикатили и начали торговать. О, они это умеют прекрасно делать, смею вас уверить, хотя я сам ни черта не смыслю в торговле. И добро бы они ограничились продажей своих «джипов» и шоколада и покупкой дешевой любви на бульваре Клиши — за пару чулок или картон сигарет. Нет, они хотели бы купить все… Все — от Венеры Милосской и Эйфелевой башни до палаты депутатов и Кэ д’Орсе!..

Этот разговор не раз вспоминался мне впоследствии — в Париже часто приходилось слышать подобные горькие сетования на западных союзников, да и сами парижские улицы даже теперь, год спустя после окончания войны, красноречиво свидетельствовали о том, что союзные войска, размещаясь в Париже, во многом вели себя так, словно перед ними была не столица Франции, а германская или японская деревенька. Над лучшим парижским кинотеатром «Олимпия» красовалась строгая надпись: «Вход только для американских военнослужащих в форме». У входа в крупнейший магазин «Старая Англия», что у Гранд-отеля, висела табличка: «Продажа только для господ английских офицеров». В газетах пестрели сенсационные аншлаги: «Задержано пять чикагских гангстеров — дезертиров из американской армии», «10 000 американских дезертиров скрывается на территории Франции». Видная французская писательница Эльза Триоле со вздохом говорила мне в апреле 1946 года:

— Вы знаете, у нас на рю Сурдьер вчера опять была перестрелка. Американцы убили двух французов… — Помолчав, она осторожно добавила: — Так иногда бывает — когда хозяин болен, его не слишком вежливые гости начинают чувствовать себя как дома…

Потом воинские части стали мало-помалу покидать Францию. Часть из них уплывала за океан, домой, часть уходила на территорию Германии. В городе становилось все меньше американских военных автомобилей, и выразительный полицейский плакат на Елисейских полях: «Правьте осторожнее, ведь смерть — это так надолго» теперь уже в большей степени был данью истории, нежели реальным предупреждением. Стрелять в городе перестали. Стало как будто бы тише. Но многое из того, что происходило в Париже, все больше и больше тревожило тех, кто был искренне заинтересован в восстановлении подлинно независимой Французской республики.

В Париж хлынули из-за океана представители американских фирм, монополий, газет, кинокомпаний, телеграфных агентств, разного рода политических коммивояжеров, на все лады расхваливавших «американский образ жизни». Действительно, было похоже на то, что здесь, в Париже, затевалась небывалая ярмарка, где объектом сбыта были немудрящие заморские идейки, а объектом купли была сама Франция. Неприглядную роль коммивояжеров нового заморского товара охотно брали на себя и некоторые французы — преимущественно те же, что во времена Мюнхена славили немецкий товар, а во время войны убрались за океан и отсиживались все эти годы в Америке.

Бросалась в глаза необычайная заботливость, которую проявляли о французских газетах английские и американские агентства. Эта заботливость простиралась так далеко, что порой терялось всякое представление о национальном характере той или иной газеты, живущей на англосаксонском пайке…

В одной лишь американской спецслужбе информации в Париже весной 1946 года работали семьдесят пять американцев и семьдесят восемьдесят французов. Эта служба издавала два еженедельных бюллетеня для французской прессы. С полной нагрузкой работали парижские отделения англосаксонских телеграфных агентств. Только три — Ассошиэйтед Пресс, Юнайтед Пресс и Интернейшнл ньюс сервис ежедневно рассылали в редакции газет по полтораста листов информации на французском языке. Любопытно, что эти агентства снабжали парижскую прессу даже информацией о внутренней жизни Франции, освещая ее, понятно, так, как это было выгодно их хозяевам.

Свежего человека, знакомившегося с парижской печатью весной 1946 года, поражало прежде всего невероятное обилие газет в этом городе. Спускались ли вы в метро, выходили ли вы из церкви, шли ли вы в кафе, или возвращались в гостиницу, рядом с вами обязательно маячил рослый парень с туго набитой газетами клеенчатой сумкой. Хриплым, натруженным голосом он выкрикивал последние новости и названия газет до тех пор, пока вы не протягивали ему два франка. Тогда он совал вам тоненький двухстраничный листок, говорил «мерси, мсье» и немедленно атаковывал следующего прохожего. Нелегкое дело торговать газетами в городе, где выходит тридцать ежедневных, сто сорок шесть еженедельных и триста ежемесячных изданий! И хотя Франция испытывала настолько острую нужду в бумаге, что тетради для школьников отпускались только по карточкам и в ограниченном количестве, пестрые киоски на бульварах ломились под тяжестью газет и журналов, издававших острый, неприятный запах дешевой и мутной краски.

Газеты выходили тогда только на двух страницах. Статьи и заметки печатались мельчайшим шрифтом — хоть в лупу их рассматривай! Однако редакции не скупились на место для заголовков и фотографий — они занимали половину газетного листа. Французские журналисты мне говорили: «Иначе нельзя! Газета должна кричать, вопить, эпатировать читателя, чтобы он заметил ее и купил…» Многие шли на самые невероятные трюки, чтобы привлечь покупателей. Одна газета затеяла игру: каждый день печаталась фотография какого-нибудь окна; человеку, живущему за этим окном, в случае, если он предъявлял в редакцию номер газеты, выдавалась жареная курица и бутылка вина. Другая газета ежедневно публиковала фотографии, снятые на улице, — иной зевака мог заинтересоваться: а не напечатали ли, часом, сегодня и его портрет? Третья газета организовала на своих страницах заочную азартную игру…

И все-таки многие издания оставались нераспроданными — комиссия Учредительного собрания по делам печати установила, что от 32 до 86 процентов тиража «правой прессы» ежедневно возвращались под нож и шли в макулатуру. Парижане бойкотировали эту прессу. У нас на глазах тихо скончалась, к примеру, такая газета, как «Вуа де Пари» («Голос Парижа»), которую острые на язык парижане прозвали за ее низкопоклонство перед Соединенными Штатами «Вуа д’Америк». Но многие из ее двойников продолжали жить, невзирая на то, что тиражи их оставались нераспроданными, — издатели этих газет не гнались за барышом, денег у них хватало. Лишь бы газеты выходили, лишь бы слышались их фальшивые, крикливые голоса, механически повторяющие по-французски все то, что пишет английская и американская пресса, хотя писания эти идут вразрез с интересами Франции! Ни для кого не секрет, что многие из таких газет даже формально перестали быть французскими — их купили американцы так же, как покупали дома, заводы, виноградники…

1946 год во Франции ознаменовался целой серией массовых политических кампаний. В мае был поставлен на всенародное голосование проект демократической конституции, подготовленный Учредительным собранием. Реакции удалось добиться его отклонения. В июне народ вновь пришел к избирательным урнам — надо было избрать новое Учредительное собрание для составления нового проекта Конституции. Потом был проведен еще один всенародный референдум — утверждали этот проект. Наконец, народ в четвертый раз пошел голосовать — избирали парламент… Политические страсти бурлили, кипели в стране, лихорадили государственный аппарат, нервировали французского обывателя, оглушенного демагогической пропагандой буржуазных партий, которые не жалели средств. Реакция, используя состояние послевоенной неопределенности, занимала под шумок выгодные рубежи для атак на демократию.

Пользуясь бездействием юстиции, предатели, расчистившие дорогу Гитлеру, снова начали выползать на арену политической деятельности. Даже пресловутый фашист Ибарнегарэ, бывший предводитель «Боевых крестов», выпущенный весной 1946 года из тюрьмы, выставил свою кандидатуру на выборах во второе Учредительное собрание. На фасадах домов в аристократических кварталах пестрели наглые надписи, сделанные разноцветными мелками: «Вив Петэн». В витрине одного из самых фешенебельных книжных магазинов на Елисейских полях в эти дни я видел рядом с модными книжонками Сартра и Миллера книгу Гитлера «Моя борьба» с надписью на суперобложке «Все французы должны прочесть эту книгу…»

Но в те же дни я был свидетелем событий противоположного характера — рабочий, трудовой Париж, ревностный хранитель славных традиций Сопротивления, отвечал на происки обнаглевшей реакции мощными демонстрациями. Не забыть взволнованных, экспансивных, по-французски ярких собраний на окраинах города, не забыть, с какой яростью рабочие подростки, худые, загорелые ребята в синих блузах с рукавами, закатанными до острых локтей, сдирали со стен фашистские плакаты, перечеркивали их мелом, писали поперек свой лозунги.

Секретарь федерации коммунистов департамента Сены Раймонд Гюйо показал мне в эти дни кипу захватанных пальцами, исписанных карандашами листков — то были подписные листы по сбору пожертвований в избирательный фонд коммунистической партии: ведь коммунисты, в отличие от буржуазных партий, щедро финансирующихся их богатыми покровителями, не располагают и не могут располагать капиталами. Их поддерживает простой, рабочий люд. Каждый жертвовал, сколько мог: один — несколько франков, другой — несколько сот; некоторые отдавали целиком все свои сбережения. И всюду — трогательные приписки: «Для победы партии и против «черного рынка», «За сильную политику на службу народу», «Ради триумфа нашей партии», «Чтобы свалить реакцию». Деньги вносили рабочие, мелкие торговцы, студенты, консьержки, гарсоны из кафе. Так было собрано несколько миллионов франков.

В одном из залов весеннего Салона 1946 года, разместившегося в строгом и стильном Дворце нового искусства на набережной Сены, посетители подолгу задерживались у гравюр Абеля Рено. Они резко отличались от всего того, что было выставлено в этих залах. Учитывая рыночную конъюнктуру, многие художники Парижа отказывались от злободневных тем. Натюрморт, пейзаж, обнаженная натура, портрет… Картин почти нет. И вот, пройдя по залам, увешанным однообразными, хотя и очень пестрыми полотнами, посетитель выставки вдруг останавливается перед этими простыми и скромными с виду листами: Абель Рено сильной, уверенной и беспощадной рукой запечатлел трагический исход парижан в мае — июне 1940 года. Альбом этих гравюр был отпечатан еще в годы оккупации. Немцы думали вначале, что напоминание о только что пережитом разгроме принизит, устрашит французов. Они ошиблись: гравюры художника будили у зрителя ненависть к тем, кто обрек Францию на эту моральную и физическую пытку. И альбом был запрещен…

Прошло уже шесть лет с тех пор, как охваченный горем художник, тащившийся с толпой парижан по изрытым бомбами дорогам куда-то на юг, набрасывал на ходу свои страшные, правдивые зарисовки. В душном и жарком воздухе беспокойного Парижа чувствовалось что-то такое, что заставляло людей все чаще оглядываться назад. Им хотелось прогнать эти навязчивые воспоминания, убедить себя в том, что пережитое никогда больше не повторится. Но на всех углах оживленных бульваров газетчики торговали скверными новостями, а ораторы правых партий на митингах разговаривали о третьей мировой войне, как о чем-то вполне естественном и, с их точки зрения, быть может, даже необходимом. И по-человечески нетрудно было понять парижан, которые останавливались у гравюр Абеля Рено и долго-долго глядели на них. Мне запомнилось каменное лицо одной пожилой женщины в трауре, которая смотрела на них каким-то остановившимся взглядом и нервно повторяла: «Мой бог! Только бы это не повторилось. Мой бог! Только бы это не повторилось».

В те дни в Париже, как и повсюду, праздновали первую годовщину со дня победы над фашистской Германией. Было сделано все для того, чтобы дать парижанам повеселиться. Невзирая на острый недостаток электроэнергии, министерство производства разрешило, в виде исключения, иллюминировать наиболее красивые здания города. В Версале должны были на целые полтора часа пустить в ход знаменитые фонтаны. Гарнизон высылал на площади свои оркестры. Пиротехники готовили у моста д’Арколь ослепительный фейерверк. Я много читал о народных празднествах в Париже; когда-то они были восхитительны. Захотелось провести эту праздничную ночь на улицах в парижской толпе.

Мне посоветовали обязательно побывать у знаменитого дворца Шайо, который стоит над Сеной, как раз напротив Эйфелевой башни, замыкая одну из замечательных архитектурных перспектив Парижа, затем съездить в район площадей Бастилии и Насьон, где всегда веселился рабочий Париж, и, конечно же, заглянуть на Монмартр.

Во дворце Шайо давали бал в честь авиации. Из распахнутых окон лилась мелодичная музыка. К подъезду подкатывали один за другим самые роскошные автомобили Парижа. Из них выходили дамы в длинных вечерних туалетах, мужчины во фраках. По сторонам стояла толпа парижан, глазевших на это зрелище. Попасть на бал было не так просто: входной билет стоил пятьсот франков. Такие деньги найдутся далеко не у всякого парижанина. Публике попроще оставалось смотреть на гостей и любоваться знаменитыми фонтанами Шайо.

Эти фонтаны, сооруженные в 1937 году для всемирной выставки, действительно являют собой чудесное зрелище. Двадцать мощных наклонных струй, освещенных откуда-то снизу, бьют под углом в тридцать градусов метров на тридцать в длину. Вздыбленная вода, теряя скорость, обрушивается вниз туманным, пенистым дождем, играющим в свете сильных прожекторов, помещенных под стеклянным дном бассейна. По сторонам бьют десятки вертикальных струй. Все это — на фоне двух массивных полукружий дворца, ярко освещенных прожекторами по случаю торжественного дня.

Вокруг фонтанов, на мокрой траве, задумчиво сидели парочки. Мальчишки с гамом и визгом бросались под струи воды, кувыркались, с наслаждением вдыхая острый аромат свежей зелени, борющийся с бензинным перегаром и дрянным запахом дешевых сигарет. И все же здесь было не очень весело — не слышно было песен, шуток, веселых споров, которые звучали в Париже в день Первого мая. Люди были тихи, задумчивы.

Может быть, на площадях Бастилии и Насьон веселее? Ведь именно там обычно парижане справляют свои карнавалы. Полчаса езды на подземке, и я выхожу на слабо освещенную, вымощенную брусчаткой площадь, посредине которой высится колонна, сооруженная в память о том дне, когда восставшие парижане разрушили стоявшую на этом месте тюрьму — Бастилию. И здесь было тихо. Редко-редко прошумит машина. Прохожие, поднявшись из метро, спешили куда-то по своим делам.

На площади Насьон стояли балаганы, кочующие цирки, карусели. Здесь веселье стоит совсем недорого: за пять-десять франков вам предлагают посмотреть барана с двумя головами, ребенка с головой лягушки, кролика без ушей, женщину-крокодила или женщину-паука; профессора астрологии Макс и Рашель охотно предскажут вам будущее. За свои пятнадцать франков вы можете вдоволь натерпеться страха в зале ужасов. «Барометр Амура» или «термометр любви» покажут вам, когда вы женитесь, выйдете замуж (лаконичные ответы гласят: «Прекрасным утром», «Сегодня вечером», «Семидесяти лет»). Вы можете покататься на моторных лодках, которые плавают в крохотном бассейне, главное при этом — как можно сильнее толкнуть носом лодку своего соседа; можете покататься на американских горах, покачаться на качелях.

Балаганов много, очень много. И каждому хозяину хочется заработать на хлеб, а у посетителей так мало франков в карманах! И рекламы становятся все крикливее:

«Взгляните на эту юную женщину, которая благодаря своему мужеству смогла вынести самые страшные муки. Ее вам покажут здесь. Это чудо эпохи!»

«Только для взрослых! Невежество и преступление! Сифилис — страшная, но излечимая болезнь. Это не порнографическое, но подлинно образовательное зрелище!»

«Мировой аттракцион! Самая большая в мире женщина мадемуазель Морис. Родилась весом 20 фунтов. Сейчас она весит 420 фунтов. Рост 2 метра 14 сантиметров. Объем талии 1 метр 0,5 сантиметра! Зайдите и убедитесь! Первый раз в Париже!»

Балаганы радиофицированы. У микрофонов надрываются зазывалы. Музыканты трубят, стучат в бубны. Перед публикой прохаживаются боксеры и борцы, показывая свои бицепсы. Пляшут худые танцовщицы в стареньких, усеянных блестками платьицах. Дешево, очень дешево! Вход стоит всего двадцать, десять, пять франков! Но публика проходит мимо. Напрасно хозяин, дородный небритый француз, хватается то за микрофон, то за бубен, напрасно его жена в пестром платье ласточкой кидается в толпу, протягивая билетики, — рабочие в потрепанных беретах, продавщицы из магазинов, солдаты стоят молча, бесстрастно.

Крутится карусель с музыкой и сверканьем огней. На ее сиденьях только двое ребят. Пусты прилавки тиров. Никто не хочет ни фотографироваться, ни гадать, ни смотреть женщину-слона, — там за ситцевой занавеской сидит пожилая женщина, страдающая слоновой болезнью, и показывает посетителям свои опухшие ноги.

Нет, и здесь было не особенно весело. Я снова спустился в тоннель метро и отправился на Монмартр. Было уже около полуночи, но здесь только начиналась жизнь. Неширокую площадь Пигаль обступали десятки кабаре, дансингов, баров, ночных клубов, сомнительных театров. И здесь гремела музыка, и ловкие зазывалы останавливали прохожих:

— Мсье? Ночное кабаре? Голое ревю? Специаль? Что вы ищете, мсье? Мы можем предложить вам все, что угодно!

Время от времени у тротуара останавливалась мощная машина последней модели, и из нее выходил, дымя сигарой, житель заморской страны. Зазывалы почтительно отступали — туристу, бумажник которого набит долларами, сопутствует особый гид. О, ему покажут все мерзости Монмартра, поданные по самой последней моде!

Здесь, как и всюду, на все свои расценки. Для гостей побогаче — ночные рестораны, где за ужин надо отдать месячный заработок среднего француза. В переулках кабаре и бары подешевле. А посреди бульвара и совсем уж дешевые развлечения: парень с мрачной решимостью сшибает тряпичным мячом помятые жестяные консервные банки, стоящие горками на прилавке этого своеобразного тира. Некоторым здесь весело — у людей разные вкусы. Но как далеко это веселье от тех изумительных карнавалов, описания которых читали мы до войны! И как не похоже все это на наши праздники Победы…

Утро 12 мая, когда должна была состояться официальная церемония, было пасмурным. На рассвете прошел дождь. Мы встретились, как условились, с одним французским журналистом на площади Конкорд, чтобы оттуда пройти по Елисейским полям к Триумфальной арке, под которой покоится могила Неизвестного солдата, — там и назначен был парад. Я поделился со своим знакомым впечатлениями о вчерашнем вечере.

— Да, в городе сейчас не очень весело, — сказал он. — Вам следовало бы учесть, что для нас день Победы не только день торжества, но и день глубокого раздумья. Нам нужно многое обдумать и взвесить в этот день…

И он указал на шеренгу скромных мраморных дощечек, на которых высечены имена девяти французских патриотов, погибших смертью храбрых в бою с немецким танком «тигр» вот здесь, на площади Конкорд, 26 августа 1944 года.

— Мы гордимся ими. Они — слава и честь Франции. Они уничтожили последнего немецкого «тигра» в сердце Парижа. Но я знаю, у вас на языке сейчас вопрос: а сколько таких «тигров» надо было подбить на Востоке и сколько безыменных героев должны были отдать там свою жизнь, чтобы вот этот бой здесь, на пляс де Конкорд, закончился победой горстки наших храбрецов? Что ж, это резонный вопрос. Ни один честный француз не будет этого отрицать…

Он взволнованно вздохнул и обвел широким жестом прекраснейшую панораму площади, столь пленившую некогда Владимира Маяковского.

— Какое счастье, что все это сохранилось, но… Если бы только знали… Как остро чувствует каждый честный француз свой долг перед Сталинградом! И вот еще что… Вы знаете, я думаю… — Мой собеседник запнулся и потом сразу выпалил: — Я думаю, что если бы между Францией и Советским Союзом была и раньше настоящая дружба, то этой войны не было бы… Да-да! А если бы она и разразилась, то, во всяком случае, была бы не такой тяжелой и мучительной.

Мы шли вверх, к Триумфальной арке, по тенистой каштановой аллее. Лепестки светло-розовых цветов каштана уже облетели и, словно снег, устилали дорожки. С негромким шумом падали струи фонтанов, пущенных ради дня Победы. Мой собеседник помолчал и потом заговорил снова:

— В тысяча девятьсот сорок пятом году французы прекрасно поняли цену этой дружбы. Когда наш Делатр де Тассиньи был приглашен в Берлин, чтобы за одним столом с нашими соратниками по оружию принять капитуляцию немцев, мы помнили, что именно русские, больше чем кто бы то ни было другой, являются героями этой победы и что именно им мы обязаны своим спасением. Генерал де Голль очень хорошо говорил когда-то о значении франко-советского союза. Но время идет, хорошие слова забываются, а люди меняют свою линию.

Чем ближе мы подходили к Триумфальной арке, высящейся посредине площади Этуаль, тем гуще становились толпы на широких тротуарах Елисейских полей. С фасадов домов свешивались огромные полотнища разноцветных флагов. Здесь были стяги Франции, Англии, Советского Союза, Соединенных Штатов Америки, Китая, Бельгии и других стран, участвовавших в войне. Под Триумфальной аркой реял на ветру гигантский трехцветный флаг, осенявший могилу Неизвестного солдата, над которой трепетал неугасимый Вечный огонь.

Сюда пускали только по пропускам, и публика была особая — нарядно одетая, веселая. В толпе сновали бойкие молодые люди в хороших костюмах, торговавшие монархическими газетами. Газеты эти выходят в Париже нелегально, но торгуют ими открыто, и полиция делает вид, что ей нет никакого дела до этих бойких юношей. Здесь же торговали и легальной реакционной газетой «Пароль франсез».

У могилы Неизвестного солдата, заваленной венками живых цветов, стоял почетный караул гвардейцев в медных касках с конскими хвостами и алыми плюмажами, в парадных синих, с красными отворотами мундирах, в белых брюках и высоких лакированных сапогах. Эта форма сохраняется со времен Наполеона. Знаменосцы держали в руках боевые стяги. Оркестры стояли наготове. К Триумфальной арке непрерывно подъезжали машины, из которых выходили министры, генералы, почетные гости.

И вот уже ударили дробь барабаны, нежно и печально запели трубы, и премьер-министр возложил венок на широкую могильную плиту, прикрывающую прах Неизвестного солдата, отдавшего свою жизнь за Францию в войне 1914–1918 годов. Негасимый огонь, вырывающийся синеватой струей из широкой медной горловины у изголовья Неизвестного, содрогался на ветру. Потом премьер-министр прочел речь о победе и мире. Не все слушали на трибунах эту речь. Не всех волновали слова о мире. Подагрические старики в цилиндрах неодобрительно косились на небо, сеявшее мелкий дождик. Молодые лоботрясы с Елисейских полей украдкой позевывали, ожидая, пока начнется парад.

Но вот уже грянули барабаны, опять запели трубы, и начался парад. С грохотом пошли танки, на которых написаны названия местностей и городов, в боях за которые участвовали французские войска: Бир-Хакейм, Аламейн, Нарвик. Покатила самоходная артиллерия. Провезли зенитки. Прошла небольшая колонна санитарных автомашин. Промаршировали понтонеры с надписью на шлюпке «Рейн» — это они первыми форсировали эту реку. Потом прокатили на своих алых машинах парижские пожарники в сверкающих касках.

Фанфары возвестили выход гвардейцев. Кавалеристы в наполеоновской форме торжественно и чинно проехали на своих сытых конях мимо Триумфальной арки. Почти половину колонны составлял оркестр — трубачи и барабанщики. За гвардией прошла марокканская кавалерия в белых плащах и чалмах и тоже со своим огромным оркестром… Потом промаршировали американская военная полиция под звездным знаменем, британская военная полиция, моряки, пехотинцы в защитной форме, снова марокканцы в чалмах, и оркестры, оркестры, оркестры.

Парижане очень любят музыку, и организаторы парада сумели потрафить их вкусам. Музыканты маршировали четким воинским шагом, подбрасывая вверх и ловя на лету свои горны и барабанные палочки. Они вовсю трубили и били в барабаны так, что в ушах у слушателей стоял звон и треск.

В этом грохоте не все заметили, как под серыми, опоенными дождем тучами вдруг показался представлявший на параде французскую авиацию легендарный авиаполк «Нормандия — Неман». Четким строем шли отлично знакомые нам истребители: полк летел на «Яковлевых», подаренных ему Советским правительством за доблестную службу на фронтах Отечественной войны. Эта подробность — напоминание о славном боевом содружестве.

Через несколько дней после этого парада нам довелось встретиться с группой летчиков полка. Они носили на груди рядом с французскими орденскими ленточками советские ордена, заработанные в жестоких боях. Летчики были очень рады встретиться с людьми из Советского Союза, с интересом расспрашивали о том, что у нас нового. И с каким хорошим, благородным гневом говорили они о тех, кто, действуя по указке заморских советников и наставников, пытался посеять семена раздора между СССР и Францией!

— Им мало двух войн, им хочется третьей. Они неплохо зарабатывали, когда здесь были немцы, — говорил один из летчиков. — Мы знаем: оборудование для самолетов, которые нам приходилось сбивать, делалось здесь, во Франции, и эти господа получали неплохие дивиденды. Им хотелось бы заработать еще, и они ищут новых покровителей. Народ знает, где враг и где друг. И, поверьте мне, он еще скажет свое слово…

Я не раз вспоминал эту встречу в трудные годы, когда реакционные силы, орудовавшие в период существования послевоенной IV республики, изо всех сил старались подорвать традиционную франко-советскую дружбу. К счастью, эти худшие времена уже позади. И есть что-то глубоко символическое, что нынче парламентскую группу франко-советской дружбы в Национальном собрании возглавляет бывший командир полка «Нормандия — Неман» генерал Пуйяд, ныне — депутат.

Мы часто встречаемся с этим мужественным и честным человеком, и всякий раз он с неизменной душевностью и теплотой говорит о том, что фундамент нашего сотрудничества был заложен три десятилетия тому назад, когда мы вместе били и разбили гитлеровский третий рейх…

Сентябрь 1946 года

ЗДРАВСТВУЙ, АМЕРИКА. КАКАЯ ТЫ?

Четверть века тому назад мы не очень хорошо были знакомы с Америкой. Знали, конечно, что это — самая мощная капиталистическая держава. Знали, что она богата. Что ее хозяева долго относились к нам враждебно, — Соединенные Штаты признали Советский Союз лишь в тридцатых годах. Что там зверствуют расисты и силен ку-клукс-клан — организация, созданная для устрашения и подавления негров. Что американские реакционеры смертельно боятся «красных» и ненавидят коммунизм. Наслышаны были о том, что в самом начале войны один тамошний сенатор по фамилии Трумэн, потирая руки, сказал: пусть-де немцы и русские дерутся; ежели начнут побеждать немцы — мы будем помогать русским, начнут побеждать русские — начнем помогать немцам, и пусть они побольше убивают друг друга.

Но знали и помнили мы об этой стране и другое: что еще в двадцатых годах по призыву Ленина сотни американских рабочих и специалистов приехали в Россию помогать нам восстанавливать разрушенное хозяйство, — о том, как в Кузбассе была основана «Американская индустриальная колония», я расскажу в одной из последующих глав. Помнили мы и то, что в тридцатые годы целый ряд американских специалистов помогал нам строить новые заводы, — некоторые из них, и в том числе строитель Днепростроя Купер, были награждены орденами. Наконец, мы знали, что США в конце концов оказались вместе с нами в антифашистской коалиции, и в мае 1945 года наши солдаты встретились с американцами на Эльбе.

Все это было сложно, противоречиво. Хотелось собственными глазами поглядеть далекую заокеанскую страну и потолковать с ее жителями. Но в те времена такие дальние поездки были редки и рассчитывать на них было трудно. Легко поэтому представить себе, какое ликование охватило нас, корреспондентов московских газет в Париже, описывавших осенью одна тысяча девятьсот сорок шестого года проходившую там конференцию по заключению мирных договоров со странами, воевавшими на стороне гитлеровской Германии, когда нам сообщили из редакций: «Вам поручается выехать в Нью-Йорк для освещения работ первой сессии Генеральной Ассамблеи ООН».

И сразу же начались хлопоты: как добраться до Нью-Йорка? В те времена дело это было отнюдь не простым. Подводная война сильно сократила количество океанских лайнеров, и на получение билетов надо было записываться в очередь за несколько недель. Этих недель в нашем распоряжении не было.

Оставалось попытать счастья в авиационном путешествии — в ту пору начинали налаживаться трансокеанские рейсы. Но и на самолет попасть было нелегко, тем более что путешествие по воздуху через Атлантику было пока еще не очень надежным делом. Правда, огромные рекламные плакаты, которыми был оклеен Париж, постоянно твердили, что если у вас есть 375 долларов и если вы готовы вручить их кассиру авиакорпорации TWA, то через двадцать четыре часа вы сможете очутиться в Нью-Йорке. Такая перспектива была весьма заманчива.

Однако торопящегося путешественника вечно ждали какие-нибудь неприятности. Вам могли вдруг сказать, что нет самолета или что самолет есть, но не может лететь, потому что нет погоды или что погода есть, но все-таки самолету улететь не удастся. Почему? Потому что… Да просто потому, что, черт побери, забастовали летчики, которые не хотят работать за старую зарплату, поскольку цены на все товары неимоверно выросли. Забастовка могла продолжаться недели две.

В конце концов знающие люди посоветовали нам обратиться к услугам американской военной транспортной авиации, — ее предприимчивое начальство подрабатывало на перевозке частных лиц: огромные четырехмоторные «дугласы», доставлявшие из США оккупационным войскам в Европе снедь и пиво, обратно возвращались налегке, и командиры кораблей прихватывали с собой пассажиров. С них брали лишь долларов на тридцать дороже, чем в TWA.

И вот мы отправляемся наконец в путь.

К нашему удивлению, в Америку мы попали уже в двадцати пяти километрах от Парижа, у маленького селения Орли. Там, за невысоким забором, на широком, залитом бетоном поле полоскался по ветру среди стандартных, привезенных из-за океана домов звездный флаг, шагали вразвалку часовые в своих зеленых, похожих на спортивные костюмы, мундирчиках, и круглые сутки глухо урчали четырехмоторные «дугласы». Короче говоря, это был один из тех самых уголков, которые тогда на тяжеловесном языке международной юриспруденции именовались «невражескими территориями, являющимися местопребыванием вооруженных сил союзных держав».

Один из огромных стандартных бараков, стоящих здесь, был превращен в аэровокзал. На черной доске писались мелом маршруты: Франкфурт, Рим, Лондон, Стокгольм, Нью-Йорк. Французские пограничники в высоких темных каскетках, чувствовавшие себя здесь немного неловко, словно в гостях, торопливо просматривали документы прибывающих из города людей и передавали их для тщательного изучения американцам. На жестких деревянных стульях дремали, подняв воротники, в ожидании самолетов офицеры и люди бизнеса.

Подготовка к полету оказалась вовсе не таким простым делом, каким она казалась. В те времена американцы снаряжали своих пассажиров в дальний путь обстоятельно. Врач проверял, нет ли у вас экземы или чесотки. Чиновник вручал вам несколько огромных анкет — помимо тех, которые вы заполнили при получении визы, — ему обязательно надо было узнать цвет ваших глаз, волос и все ваши особые приметы. Офицер спасательной службы учил вас пользоваться парашютом и спасательным нагрудником «Мэй Вест», названным так по имени популярной некогда кинозвезды. Он обязательно показывал вам комнату, на стенах которой были аккуратно развешаны все те вещи, которыми вы должны пользоваться, если самолет упадет в океан: надувная резиновая лодка, бумажный змей для подачи радиосигналов, крючки для уженья рыбы, бумажный парус и многие другие предметы, включая «дневник плота», который вы были бы обязаны вести на случай, если никто из вас, пассажиров, не доживет до того часа, когда плот будет найден, — по дневнику можно было бы восстановить историю катастрофы.

В заключение вам показывали бодрящий документальный фильм, изображающий падение и гибель самолета и спасение его пассажиров, предусмотрительно запомнивших все советы добрых наставников и правильно пользовавшихся вышеуказанными предметами. На своей утлой резиновой ладье они побеждали шторм, крючками удили рыбу, по радио вызывали спасательный самолет, и все заканчивалось очень мило. После просмотра этого фильма на вас надевали парашюты, и вы следовали к воздушному кораблю — теперь вы были вполне готовы к дальнему рейсу…

Оставив позади высокие обрывистые берега Нормандии, самолет быстро пересек затянутый вечерним туманом неспокойный в это время года Ламанш и, держа курс строго на север, промчался над Великобританией. И вот уже мы летим над Атлантикой.

Еще немного, и все внизу и по бокам растворяется в неясных клубах тумана. Иллюминаторы затягиваются пушистым инеем. Тускло мерцают на консолях крыльев сигнальные огни. В эти минуты теряется всякое ощущение скорости и кажется, будто самолет повис в воздухе и медленно колышется над прозрачной темной пропастью. Но вот истекает седьмой час полета, внизу появляются разрывы в облаках, и снова видны электрические огни. Самолет тяжело кренится, разворачивается, планирует; сипло ревет сирена, напоминающая о том, что шасси еще не выпущены. Огни снова затягивает туман, по крыльям барабанит дождь. Самолет делает несколько кругов во мраке, пока пилот не находит лазейку в тяжелых, опоенных дождем облаках. Тогда он выпускает шасси, включает свои ослепительные прожекторы и ведет машину на посадку — посадочная площадка четко обозначена яркими фонарями и дополнительно освещена наземными прожекторами.

Толчок, еще толчок, и самолет, тяжело покачиваясь и вздрагивая, подруливает к такому же стандартному бараку, как и в Орли. Только надпись на нем другая: «Кефлавик». И здесь огромное поле залито бетоном и асфальтом. Во мраке вырисовываются смутные контуры ангаров. Повсюду слышится только английская речь.

Кефлавик расположен рядом со столицей Исландии Рейкьявиком. Огни Рейкьявика мы видели с воздуха. Но ехать туда в этот поздний час вряд ли целесообразно, тем более что стоянка воздушного корабля непродолжительна, — его бегло осмотрят еще раз перед прыжком через Атлантику и досыта напоят горючим. У самолета уже хлопочут техники, затянутые в водонепроницаемые костюмы, — дождь льет, как из ведра, и шумные струи стекают с крыльев «дугласа» на асфальт, искрясь в лучах ярких прожекторов.

В ожидании старта можно перелистать вчерашние нью-йоркские газеты в салоне, можно выпить кружку кофе в баре, можно потолковать с меланхоличным штурманом, который, пережевывая резинку, скажет вам, что за океаном мы будем через десять часов, — дальнейший маршрут — через южную оконечность Гренландии и Лабрадор. Потом вас проведут к самолету, на вас снова наденут пухлые резиновые нагрудники «Мэй Вест», привяжут вас к креслам, и вы можете спокойно спать до утра, тем более что сквозь замерзшие иллюминаторы ничего увидеть не удастся.

Проснулись мы уже у берегов Северной Америки над одним из самых негостеприимных мест земного шара — Лабрадором. Серо-стальная океанская гладь была отсечена белым иззубренным берегом. Изглоданный водой и ветрами гранит занесен снегом. И дальше, насколько охватит глаз, — беспокойный, какой-то угрюмый и злой пейзаж: путаница скалистых хребтов, ущелья, провалы, замерзшие озера. Ни огня, ни дымка — бескрайняя пустыня.

Дальше к югу — дремучие хвойные леса. И опять ни огня, ни дымка. Только изредка у океана — рыбачьи становища да лесоразработки. Наконец, у глубокого узкого фиорда самолет сделал крутой разворот вправо, и вашим взорам открылась знакомая по Орли и Кефлавику картина: широкое поле, залитое бетоном и асфальтом, огромные ангары, забитые самолетами, добротные стандартные дома американской выделки и звездные флаги на мачтах. Мощные тракторы соскребли снег с поля, расчистили дорожки к домам, над которыми в тихом морозном воздухе поднимаются густые столбы дыма.

Это был Гузбейн — по-русски Гусиный залив, — мощная воздушная база, созданная американцами в годы войны на принадлежащей англичанам земле. Вокруг Гузбейна — на тысячи километров таежная глухомань. А здесь — воздушная база, снабженная современнейшим оборудованием.

Еще полчаса, и самолет, пробежав по обледеневшей асфальтовой дорожке, опять ушел в небо. Теперь он мчался на юг, и с каждым часом пейзажи внизу становились все мягче и приятнее.

Летчики повеселели — теперь они были почти что у себя дома. Все начали чиститься, приводить себя в порядок.

Пассажирам раздали для заполнения очередные американские иммиграционные анкеты. Предстояло ответить на такие, к примеру, вопросы:

— Являетесь ли вы лицом, высказывающимся за свержение насильственным путем власти, существующей в США?

— Были ли вы в сумасшедшем доме?

— Являетесь ли вы анархистом?

— Не многоженец ли вы?

Длинный раздел анкеты был посвящен выяснению вопроса о расовой принадлежности. Нас предупреждали: если в наших жилах течет хотя 1/32 часть негритянской крови, мы — негры, и сокрытие от американских властей этого факта будет рассматриваться как тягчайшее преступление.

Пока шло заполнение анкет, время летело незаметно, и когда мы вновь прильнули к иллюминаторам, то увидели какой-то невероятный, огромный, от горизонта до горизонта город — уже начинался так называемый Большой Нью-Йорк: бесчисленные пригороды, опоясывающие этот город, слились с ним и образовали одно целое, занимая площадь в 99 759 квадратных километров, на которой жили 11 524 000 человек.

Здесь все было спутано, смешано, сбито в хаотическом беспорядке: заводы, торговые кварталы, сады, склады, железнодорожные станции. Одно пристраивалось к другому, одно поглощало другое. И над всем этим хаосом — автомагистрали, «скайвей», «небесные дороги»: автомобилю незачем путаться в нелепой неразберихе бесчисленных нью-йоркских пригородов — он выскакивает на автостраду, поднятую над землей на высоких стальных колоннах, и летит напрямик над домами, над заводскими цехами, через улицы наискось, через реки, через парки.

Но вот дома стали выше, улицы ровнее, и впереди, там, где широкий Гудзон, раздваиваясь на два рукава, медленно и устало подползает к океану, мы увидели, наконец, Манхэттен — продолговатый тесный остров, накрытый геометрической сеткой кварталов. Сверху он — словно гигантский окаменевший еж, ощетинившийся иглами своих небоскребов. Самолет уже лег в последний вираж: накренившиеся дома стремительно неслись нам навстречу, в последний раз печально проревела сирена, и вот уже толчок, еще толчок, и все стихло.

Путешествие было окончено, — мы были в Нью-Йорке, на аэродроме Ла-Гардиа, в двадцати минутах езды от центра города.

Когда мощный, пестрый словно рекламный киоск, таксомотор, везущий нас с аэродрома, втиснулся в толпу рычащих, сопящих, тяжело дышащих синим нефтяным перегаром автомобилей и начал медленно-медленно ползти по центру Нью-Йорка, мы невольно с удивлением оглядывались по сторонам. Перед нами был не город в европейском смысле этого слова, а нечто совершенно не похожее на все, что мы видели раньше. Мы чувствовали себя так, будто попали на гигантский заводской двор и лавируем между бесконечными цехами.

Бетон, асфальт, камень. Ни деревца, ни травинки. Обнаженная геометрия архитектуры, у которой отнято все, что выходит за пределы элементарно необходимого с точки зрения строительной механики, и строгая арифметика улиц — ни одна из них не имеет имени, все носят только номера. Расталкивая автомобильную мелочь, важно шествуют чудовищные красные и зеленые тягачи — один влечет гигантский подъемный кран высотой в трехэтажный дом, другой тащит двадцатитонный вагон, у третьего на спине уселись четыре щегольских «бьюика» — автомобили-пассажиры следуют с завода к заказчикам. Над головой у нас на всем протяжении улицы закопченный железный потолок: наверху второй этаж этой улицы — новая скоростная автомобильная дорога, по которой машины безостановочно мчатся в четыре ряда — там нет перекрестков.

Нью-Йорк буквально загроможден самыми поразительными рекламами, безжалостно гипнотизирующими человека, от них никуда не уйти. Чем ближе к центру, тем их больше. Вот откуда-то с высоты двадцатых этажей, непрерывным каскадом летят на нас мыльные пузыри; из открытого рта ковбоя, в который может смело въехать автомобиль, вырываются гигантские клубы табачного дыма; облако пара вскипает над огромной чашкой кофе; и хотя сейчас полдень, все световые рекламы работают на полную мощность — буквы вертятся, пляшут, меняют окраску, требуя, чтобы мы немедленно бросили все дела и побежали отдавать свои доллары и центы тем, кто делает здесь свой бизнес. «Наша шляпа сделает вас элегантным!», «Зайдите к нам потолкаться!», «Давайте практиковаться! Проверьте вашу способность целиться — сбросьте атомную бомбу! Новая игра — 5 центов за жетон!»

Мы открыли газету. С ее страниц раздается все тот же истошный рекламный призыв. Вы пойдете в кино — и вам покажут цветную музыкальную комедию «Парень из Бруклина», мораль которой такова: «Покупайте молоко только у фирмы Н.» Наконец, вы включаете радио и с облегчением вздыхаете, услышав симфонию Чайковского. Но радость ваша будет непродолжительна — через минуту музыка прервется, и громовой голос диктора возвестит вам: «Если у вас болит голова, пользуйтесь только пилюлями фирмы Х».

В центре города, на Бродвее, у Таймс-сквера, торг идет круглые сутки. Здесь можно купить тросточку в четыре часа ночи и сходить в кинематограф в семь утра — были бы только у вас доллары. Продать! Во что бы то ни стало продать! Во что бы то ни стало заставить покупателя выложить на прилавок деньги, пока он не оставил их у конкурента! Ради этого фирмы идут на все…

* * *

Таким я увидел Нью-Йорк осенью 1946 года, таким же я видел его много раз позже: все та же автомобильная толчея в узких и грязных, пропахших гарью улицах Манхэттена, все то же мелькание огней на Бродвее, все те же дюймовые газетные аншлаги, возвещающие об очередном таинственном убийстве или о новом антисоветском выступлении очередного политического лидера.

Но нас, международников, естественно, в первую очередь интересовало, в каком направлении развивается послевоенная внешняя политика этой страны. А в этой области перемены были весьма значительны, и особенно выразительно они дали о себе знать осенью 1947 года, когда мы снова приехали в Нью-Йорк, чтобы освещать вторую сессию Генеральной Ассамблеи ООН. И тут яснее, чем когда-либо, мы увидели, что реальную власть в Соединенных Штатах осуществляет «большой бизнес».

Однажды вечером после бурного заседания Генеральной Ассамблеи, на котором член американской делегации, будущий государственный секретарь Джон Фостер Даллес, теряя самообладание, злобно выкрикнул: «Не будет отступления к Тегерану, Ялте и Потсдаму», группа корреспондентов задержалась в шумном, освещенном мертвенным голубоватым светом зале прессы. Усевшись на металлических штампованных столах, они обменивались впечатлениями. Обозреватель одной из так называемых «солидных» американских газет многозначительно сказал:

— Как бы там ни было, но когда говорит человек доллара, — это звучит веско. Право же, времена сенатского пафоса и парламентских трюков прошли. Недаром отсюда убрали старца Коннэли. Он был смешон со своими старомодными манерами — постукиванием кулаком по столу, мелодраматическими взвизгиваниями, мудреной фразеологией. Теперь говорит и решает сам бизнес. Так яснее, проще и удобнее, черт возьми!

— My money — my diplomacy[1] — иронически бросил из угла корреспондент либеральной газеты. — Но вы упускаете одну деталь — не все в мире продается и не все покупается.

— Не стоит философствовать, парень, — обрезал его поклонник Даллеса. — Что толку в том, что твоя газета хочет казаться неподкупной? Вспомни о ее смехотворном тираже!.. — И, повернувшись к своим коллегам, он продолжал развивать ставшую модной в послевоенной Америке теорию великодержавного бизнеса. — Да, наша цивилизация — это цивилизация великих корпораций. Корпорации, банки — динамо-машины нашего общества. Что из того, что на политическом небосводе Вашингтона пока что не сверкают звезды, равные покойному Джону Пирпонту Моргану или Джону Рокфеллеру? Раньше люди создавали корпорации, теперь корпорации делают людей. И, будьте уверены, «большой бизнес» умеет расставлять силы. Вы не задумывались над одним явлением наших дней, какой любопытный триединый союз образуют сегодня наш бизнес, наша дипломатия и наши военные? Даллес, Форрестол, Ройялл, конечно, не ровня покойным «большим старикам», но эти парни тоже знают, чего они хотят и чего хочет бизнес. В этом их преимущество перед старыми сенатскими говорунами…

Этот откровенный разговор был весьма характерен для послевоенных умонастроений правящих кругов Америки. Короли «большого бизнеса» поняли, что методы, применявшиеся их отцами, сейчас устарели. В наше время они не говорили уже так, как говаривали их предки: «Мы — доверенные лица господа бога, которым он вручил богатства и власть в этой стране». Наоборот, они любили распространяться о социальной демократии, о всеобщем равенстве, об индивидуальных свободах, о правах человека. Но под шумок этой болтовни «большой бизнес» проводил в лихорадочных темпах реорганизацию и перестройку своих сил, имевшую целью дальнейшее укрепление диктатуры монополистического капитала, которая душила всякое прогрессивное движение в стране и претендовала на роль международного жандарма.

Типичной особенностью американской государственной машины всегда было тесное срастание, переплетение государственного аппарата с мопополистическим капиталом.

Знаменательно, что после войны в государственном аппарате США резко возросло количество бизнесменов. Министерство обороны США возглавлял бывший президент крупнейшего банкирского дома «Диллон Рид энд компани» Форрестол. Пост военного министра США занял генерал Ройялл, банковский деятель из Северной Каролины, который и в военном министерстве нашел поприще для финансовых операций — во время войны Ройялл ведал финансовыми делами армии, а после войны с успехом распродавал излишки военного имущества. Его заместителем стал один из видных банковских деятелей США вице-председатель все того же банкирского дома «Диллон Рид энд компани» генерал Дрейпер, — в 1947 году он секретно организовал представление промышленникам Германии займа частных американских фирм на сумму в миллиард долларов. Специальным помощником военного министра США был калифорнийский нефтепромышленник Поули, неоднократно изобличавшийся в скандальных спекуляциях. Пост министра авиации занял Стюарт Саймингтон, бывший председатель крупнейшей фирмы по производству радио- и электроаппаратуры «Эмерсон менюфэкчуринг К°».

Министерство торговли возглавил виднейший представитель монополистического капитала Гарриман — председатель компании «Браун бразерс энд Гарриман», а министерство финансов — банкир из Сен-Луи Снайдер.

Не менее знаменательным, с другой стороны, было то, что многие руководящие посты на Уолл-стрите после войны заняли военные люди.

Американский журналист Арт Шилдс писал осенью 1947 года:

«Уолл-стрит сверкает от фуражек с золотыми галунами. Сюда направлен целый поток высокопоставленных военных — им предоставляются посты председателей, вице-председателей, директоров крупнейших корпораций. Морганы, Меллоны, Рокфеллеры отдают генералам и адмиралам предпочтение, вручая им судьбы своих многомиллионных трестов…»

Генералы и адмиралы заняли командные посты буквально во всех важнейших отраслях американской экономики, начиная от металлургии и кончая сахарными плантациями, нефтяными промыслами, радиокорпорациями и компаниями путей сообщения.

Следует ли удивляться после этого, что сформированная таким образом правящая элита Америки начала круто поворачивать руль своей внешней политики, отказываясь от того курса, который был принят во время войны, — все яснее обозначался разрыв антифашистской коалиции, все острее становилась антикоммунистическая и антисоветская пропаганда, все явственнее обозначался курс на завоевание мирового господства.

Как-то однажды в те дни мне попалась на глаза географическая карта мира, изданная в Соединенных Штатах для школьников. Для глаза европейца она выглядела крайне своеобразно и непривычно. На ней не было полушарий — западного и восточного. В центре карты вы видели Америку, омываемую океанами, а по краям, справа и слева, ютились обрубки Евравии — материк был рассечен надвое, и одна половина Старого Света находилась в одном конце, а вторая — в другом. С детства американца приучали к тому, что центр мира — здесь, на берегах Гудзона и Миссисипи, а все то, что лежит за океанами, к сему прилагается.

Некоторые американцы говорили: нам трудно, находясь далеко от остальных частей света, составлять объективное и широкое представление о них; ведь до войны сравнительно немногие граждане США имели возможность пересекать океаны, чтобы знакомиться с другими странами.

Однако, когда американские солдаты высадились, наконец, в Европе, было сделано все для того, чтобы они как можно меньше думали о политической стороне событий, свидетелями и участниками которых они являлись. Показательно, что многие американские публицисты, которые писали тогда о войне, сравнивали ее с игрой в футбол.

«Солдат приучают рассматривать войну с чисто спортивной точки зрения, словно футбольный матч», — писал видный американский публицист Луи Адамич в своей книге «Обед в Белом доме», вышедшей в 1946 году.

«Война, как ее вели американцы, напоминала футбол во многих отношениях: потренироваться месяца два, разработать несколько вариантов, наскоро посовещаться, чтобы выбрать один из них, а потом либо попросту ударить в лоб, либо сделать петлю похитрее — и мчаться что есть духу по открытому полю. Это была игра в расчете на овации трибун или на альбом, куда можно наклеить газетные вырезки, где упоминается ваша фамилия; игра, в которой увечья не редкость; грубая игра, которую ведут всерьез, но все же игра», — так писал в своей книге «Совершенно секретно» Ральф Ингерсолл.

Складывалось впечатление, что солдата бережно оберегали от всякого соприкосновения с политической жизнью Европы. Перед ним был некий анонимный «противник», и только. Солдат имел смутное представление о том, во имя чего он сражается.

И все же американские солдаты, которые прошли по Франции, дошли до Эльбы и встретились там с Красной Армией, узнали многое о неведомом ранее мире. Они убедились, что на свете есть немало интересного, кроме прохладительного напитка «кока-кола» и гигиенической жевательной резинки. Да и в самой Америке за эти годы вырос интерес к тем странам, которые были отнесены на школьной карте в дальние углы, и прежде всего к Советскому Союзу.

Мне довелось в те дни побывать в американо-русском институте, созданном в Нью-Йорке на благотворительные средства и пытавшемся в меру своих сил и возможностей удовлетворить спрос американцев на информацию о Советском Союзе. Я перелистал пачку очередных запросов. Чего здесь только не было! Клиенты института спрашивали, сколько фунтов весит Царь-колокол, как управляются колхозы, какого роста русские, какова история казаков, что такое пятилетка, сколько детей у президента русской Академии наук, какова численность населения Украины, в чем сущность яровизации пшеницы, как подписаться на газету «Правда».

Многие американцы старательно изучали русский язык, желая переписываться со сталинградцами, москвичами, ленинградцами. Книга Симонова «Дни и ночи», переведенная на английский язык, разошлась в небывалых тиражах. Фильм Эрмлера «Великий перелом» шел в Нью-Йорке несколько недель, и кинотеатр всегда был полон.

Рядовой американец проявлял непосредственный, живой и бескорыстный интерес к тому, что делается за океаном. Он мечтал скопить денег и поехать посмотреть Европу. Он искал книги о славянских странах. Он был готов часами беседовать с человеком, приехавшим из Советского Союза. Но интерес интересу рознь. И человеку, приезжающему в США из Европы, сразу же бросалось в глаза, что люди с Уолл-стрита, проявлявшие повышенный интерес к происходившему за океаном, подходят ко всему с совершенно иных позиций: им хотелось бы видеть весь земной шар завернутым в полотнище флага со звездами и полосами.

Вскоре после окончания войны, в декабре 1945 года, один из виднейших деятелей американского делового мира Олдрич — председатель совета директоров «Чейз нейшнл бэнк» — провозгласил, что «США готовы взять на себя руководство опустошенным миром». И тот же Трумэн, ставший после смерти Рузвельта президентом США, в своем выступлении 19 декабря 1945 года, как эхо, откликнулся: «Мы все должны признать, что победа, которую мы одержали, возложила на американский народ бремя постоянной ответственности за руководство миром».

Одиннадцать месяцев спустя, 12 ноября 1946 года, крупнейшие деятели американского капитализма — банкиры, промышленники и экспортеры — собрались на съезд национального совета внешней торговли, чтобы подвести итоги и определить на будущее место частного капитала в «долларовой дипломатии». Я был в это время в Соединенных Штатах и имел возможность следить за работой съезда по обширным отчетам, публиковавшимся в прессе.

Настроение участников съезда, видимо, было неважное. Явственно чувствовалась угроза экономического спада, и проблема борьбы за завоевание мировых рынков вновь и вновь со всей остротой вставала перед американскими монополиями. Уэлч — казначей знаменитой нефтяной монополии «Стандарт ойл компани оф Нью-Джерси», игравшей видную роль в определении американской внешней политики, откровенно бил тревогу.

— Сейчас американская частная инициатива стоит перед выбором, — говорил он. — Или она должна спасти свои позиции во всем мире, или она будет сидеть сложа руки и наблюдать за своими собственными похоронами.

Уэлч драматически призывал американский частный капитал «избавиться от летаргии и подняться на уровень возможностей и обязанностей», чтобы США смогли «взять на себя руководство менявшимся миром». Смысл этих выспренных и туманных фраз был прекрасно понятен коллегам Уэлча: захватывай, пока не поздно, все рынки, какие только можно захватить.

Но как замаскировать эту неприглядную в своей наготе программу экспансий? Участники съезда не нашли ничего лучшего, как снова развернуть ветхое, рваное и латаное знамя «антикоммунизма». И Уэлч и председатель американской тортовой палаты Джексон твердили, будто бы усиление американского экспорта и вторжение американских капиталов в Европу и Азию даст возможность устранить «опасность, угрожавшую капиталу», и «поддержит капитализм во всем мире» против коммунизма. (Некоторое время спустя, как известно, эти формулы были использованы при изложении пресловутой «доктрины Трумэна»…)

Впрочем, в своем кругу руководители американского монополистического капитала не считали нужным особенно стесняться. И тот же Джексон, закончив туманные рассуждения о борьбе за сохранение «устоев» против коммунизма, немедленно с циничной прямотою заявил:

— Я хорошо знаю, что такой образ мышления будет рассматриваться в некоторых кругах как «экономический империализм» или как «долларовая дипломатия». Я отвечаю со всей серьезностью на это: «Ну и что же?..»

Если раньше разговоры о «руководстве миром» велись в общей, чаще всего уклончивой, форме, то уже в середине 1947 года воротилы Уолл-стрита все охотнее начали переходить на язык военных терминов. Бешеная гонка строительства новых военных баз во всех концах мира, создание плацдармов и предмостных укреплений для американских вооруженных сил на всех континентах неизменно прикрывались рассуждениями о мнимой «красной опасности», о фантастической «военной угрозе» со стороны Советского Союза.

Как только вы вступали на американскую землю в порту Нью-Йорка или на аэродроме Ла-Гардиа, вас буквально оглушала пропагандистская шумиха, поднятая поджигателями новой войны. Вы читали в газетах, к примеру, восторженные описания запуска с борта авианосца «Мидуэй» шестнадцатитонных летающих бомб Фау‑2, которые были в свое время заклеймены общественным мнением во всем мире как бесчеловечное оружие массового уничтожения людей. Вы видели в кинохронике кадры, показывающие, как хулиганят на улицах Нью-Йорка молодчики, одетые в военную форму и носящие значки «Американского легиона». Пожалуй, наиболее откровенно изложил тогда затаенные мысли авторов этой политики бюллетень «деловых людей» с Уолл-стрита «Бэрронс уикли». Рассуждая по поводу того, как сказалось бы на «бизнесе» обострение международной обстановки, «Бэрронс уикли» плотоядно писал: «Переводя все это на деловой язык, мы имели бы в этом случае бум в вооружениях, в ходе которого производство орудий войны не было бы ограниченно требованиями нашей страны, но предусматривало бы поставку оружия на выгодных условиях Западной Европе и тихоокеанским странам…»

Таким образом, заправилы «большого бизнеса» отнюдь не делали секрета из того очевидного факта, что они рассматривали подготовку к третьей мировой войне как выгодный «бизнес», с помощью которого, быть может, им удалось бы если не предотвратить, то оттянуть наступление экономического кризиса. Чего стоит это кровожадное словечко — «бум в вооружениях»!

Важнейшей составной частью послевоенных стратегических планов американских экспансионистов являлось безжалостное подавление своих конкурентов. Куда бы мы ни глянули, к какой бы стране капиталистического мира мы ни обратились, мы повсюду видели в те дни одну и ту же картину — доллар наступал на своих партнеров, доллар стремился обеспечить себе мировое господство.

Конкретным выражением этой программы были «доктрина Трумэна» и «план Маршалла», представлявшие собой две стороны одной политики — политики, ставящей своей целью установление на всем земном шаре господства американских монополий. Напомню вкратце историю этих двух документов, столь пышно разрекламированных в свое время американской пропагандой.

Двенадцатого марта 1947 года Трумэн направил конгрессу послание с просьбой ассигновать 400 миллионов долларов «для оказания помощи Греции и Турции». Трумэн просил разрешить правительству послать в эти страны «гражданский и военный персонал». Он не скрывал, что американская помощь рассчитана на то, чтобы поддержать греческую и турецкую реакционные диктатуры, которые без поддержки извне были бы не в состоянии устоять перед лицом народных движений.

Проповедники американской экспансии не только не скрывали, но, наоборот, всячески афишировали тот факт, что дело отнюдь не должно ограничиться предоставлением «помощи» Греции и Турции. «Мы выбрали Турцию и Грецию, — писал Уолтер Липпман, — не потому, что они особенно нуждаются в помощи, и не потому, что они являются образцами демократии, но потому, что они представляют собой стратегические ворота».

Куда вел путь через эти ворота? Поборники «доктрины Трумэна», на все лады кричавшие о «красной опасности», откровенно заявили: «В Черное море!» Но достаточно было взглянуть на карту, чтобы увидеть, что дело не только в этом — американцы захватывали в Турции и Греции стратегические позиции, которые имели важнейшее значение и для борьбы с их британскими конкурентами на Среднем и Ближнем Востоке. Не случайно журнал «Тайм» писал, что, когда Трумэн провозгласил свою доктрину, заявив о «помощи» Турции и Греции, «все шептались об океане нефти южнее этих стран». Не следовало забывать также, что сам Трумэн неоднократно подчеркивал, что США претендуют на «ответственность за руководство миром».

Таким образом, новоиспеченная доктрина была направлена не только против СССР и стран народной демократии, как о том твердила американская пропаганда. Не случайно британское радио, откликаясь на провозглашение этой доктрины, поставило вопрос: «Почему всякий раз, когда Америка вмешивается в международные дела, она говорит о «красной опасности»? Но при всем том основой программы Трумэна были, конечно, действия, направленные против демократических сил на Балканах, к порабощению Греции и Турции и к превращению их в плацдармы для новых военно-политических акций.

Руководители американской внешней политики сделали свои выводы из той резкой критики, которой подверглась слишком прямолинейная, грубо откровенная «доктрина Трумэна». Они решили завуалировать ее, придать ей благовидную внешность. И вот летом 1947 года на сцену был выдвинут так называемый «план Маршалла». Выступая 5 июня перед студентами Гарвардского университета, государственный секретарь США генерал Маршалл заявил, что Соединенные Штаты охотно оказали бы помощь странам Европы, если бы они «объединили свои усилия в деле восстановления народного хозяйства и действовали по единому плану».

По поводу «плана Маршалла» был поднят пропагандистский шум в американской, а вслед за нею в английской и французской прессе. Повсюду только и разговоров было, что о «благородной миссии» США, которые якобы вносят свой вклад в дело восстановления Европы. Всем, кто откликнется на зов Маршалла, сулили золотые горы. Французская газета «Либерасьон» писала, что первую реакцию на «план Маршалла» можно охарактеризовать как «ожидание приятных перспектив: замена маиса белым пшеничным хлебом, изобилие консервированного мяса, благодаря которому смогут снизиться цены на свежее мясо, чулки из найлона по доступным ценам, уголь в количестве, достаточном для того, чтобы отопить зимой все здания и дать возможность заводам и фабрикам работать полным ходом».

Однако вскоре выяснилось, что шумиха, поднятая по поводу того, что США будто бы желают помочь восстановить экономику Европы, служит единственной цели — замаскировать попытки осуществить все ту же «доктрину Трумэна»: укрепить реакционные режимы в Европе, сколотить блок государств, связанных по рукам и по ногам обязательствами перед США; американские кредиты в этой политической игре рассматривались как плата за отказ от экономической, а затем и от политической самостоятельности. При всем том основой «плана Маршалла» было восстановление контролируемых американскими монополиями промышленных районов Западной Германии и превращение их в военную и политическую базу американского империализма в центре Европы. Американские дипломаты предприняли ряд шагов, ведущих к тому, чтобы «освободиться от потсдамских соглашений», окончательно оформить расчленение Германии, превратить Рур в вотчину американского монополистического капитала, а всю Западную Германию в целом — в американский военно-стратегический плацдарм.

Седьмого июля 1947 года в Западную Германию прибыл министр торговли США Гарриман. Выходившая в Гамбурге газета «Ди вельт» писала: «В последние дни мы принимаем высокопоставленного гостя. Озаренный блеском миллионов долларов, он провел всю свою жизнь, от первого вздоха, в ярком свете «паблисити». Гарриман — сын железнодорожного короля США… Многие еще хорошо помнят его посещение Германии после первой мировой войны. Тогда он втянул верхнюю Силезию и пароходные компании Гамбурга в охватывающую весь мир сеть американской торговли…»

Высокопоставленный гость вскоре отбыл в Рур. Он посетил Эссэн и Дюссельдорф, окинул хозяйским оком крупные машиностроительные заводы Круппа. Западногерманские газеты поставили визит Гарримана в прямую связь с парижской конференцией. Они не ошиблись: вскоре в печать проникли сведения о том, что США готовятся ассигновать около 300 миллионов долларов на модернизацию немецкой угольной промышленности и что в Вашингтоне созывается еще одно сепаратное совещание представителей Великобритании и США для решения вопроса о судьбах Рура, который предполагалось превратить в основу «западного блока».

К этому времени окончательно стало ясно, что американские экспансионисты собираются строить в Европе подчиненный им «западный блок». Авторы «плана Маршалла» недвусмысленно дали понять, что США отнюдь не намерены поставлять странам Западной Евроны те товары, которые действительно необходимы для восстановления экономики: заявку на промышленное оборудование государственный департамент сократил более чем в семь раз, заявку на сталь — почти вдвое, заявку на сельскохозяйственные машины — в полтора раза. Странам Западной Европы было предложено прекратить строительство судов — пусть арендуют торговый флот у американцев! Им предложили не развивать производство сахара — пусть покупают в Америке!

Вместо жизненно необходимого промышленного оборудования клиентам «плана Маршалла» предложили лежалые товары, которые не находили сбыта в США. «План Маршалла» предусматривал, например, посылку в Англию ста тонн яичного порошка и табака на 123 миллиона фунтов стерлингов; что же касается крайне необходимого Англии шахтного оборудования, бизнесмены лишь разводили руками: можем-де представить только на 1,87 миллиона. Авторы «плана Маршалла» предписали датчанам сократить молочное животноводство, туркам — урезать посевы табака, французам — разводить цветы вместо того, чтобы сеять хлеб. Дело в том, что специальная комиссия конгресса «по оказанию помощи иностранным государствам», выезжавшая в Европу осенью 1947 года, рекомендовала «предусмотреть опасность конкуренции» со стороны европейских стран. И вот ее советы воплощались в жизнь…

«Помощь» подопечным «плану Маршалла» странам предоставлялась на тягчайших условиях, которые фактически ставили под угрозу их независимость. В соответствии с этими условиями, они полностью отстранялись не только от распределения ассигнуемых средств, но и от контроля над использованием этих средств внутри страны. Странам, согласившимся принять «план Маршалла», США диктовали выгодную им торговую и таможенную политику, прекращение национализации, поддержание выгодного американским дельцам валютного курса. В распоряжение американских администраторов предоставлялись создаваемые внутри опекаемых ими стран фонды из миллиардов франков, крон, лир, марок, которые они использовали в качестве ударной силы против той или иной отрасли экономики данной страны. США сохраняли за собой право контроля над экспортом шестнадцати стран и накладывали на них обязательные поставки стратегического сырья в Соединенные Штаты.

Вскоре после этого был оформлен военный блок Англии, Франции, Бельгии, Голландии и Люксембурга, который по замыслу его организаторов должен превратиться в ядро «западного союза». Тут же Трумэн и Маршалл поспешили выступить с посулами военных гарантий «западному союзу». А отсюда было уже рукой подать до подписания Атлантического пакта и перевооружения Западной Германии, которой была уготована роль главного военного партнера США в Европе…

Таковы некоторые факты, характеризующие внешнюю политику Вашингтона в первые послевоенные годы и определившие дальнейшие планы правящих кругов Соединенных Штатов. Но весь опыт богатых событиями послевоенных лет показывал, что европейские народы отнюдь не были склонны безоговорочно признавать над собою власть «всемирного полицейского», на роль которого претендовала американская реакция. Легко было начертить карту, на которой Соединенные Штаты изображаются центром Вселенной, а остальной мир загнан в закоулки. Совсем иное дело — осуществить на практике лозунг мирового господства доллара.

Проницательный американский публицист Ральф Ингерсолл уже в ту пору написал по поводу разгрома гитлеровской Германии: «Америке преподан хороший наглядный урок. Пусть она поразмыслит над ним, и ей станет ясно, какая судьба ждет народ, если он откажется от борьбы за достоинство и независимость всех людей и пожертвует интересами широких масс ради интересов ничтожного меньшинства». Эти трезвые, справедливые слова прозвучали как своевременное предупреждение тем, кто был склонен забывать уроки истории…

Май 1947 года

ПОСЛЕДНИЙ СОЛДАТ АЛАНДСКОГО ГАРНИЗОНА

У набережной города Турку грузится маленький беленький пароходик «Аланд». Под тяжестью ящиков, тюков, бочек он, бедняга, сел так глубоко, что из-за гранитного парапета торчит лишь его тонкая черная труба. У сходен сумрачный, молчаливый штурман проверяет документы пассажиров — нужна особая виза министерства, чтобы попасть на борт этого пароходика. У штурмана на фуражке как будто бы финский флажок — синий крест на белом фоне. Но присмотритесь внимательнее — в уголках флажка четыре буквы «А». И документы нашего спутника финна он проверяет с таким пристрастием, словно перед ним иностранец…

Мы едем на пароходе, принадлежащем аландским судовладельцам; едем на Аландские острова, в край, который славится не только романтикой шести тысяч шестисот пятидесяти четырех скал, образующих этот причудливый архипелаг, словно поставленный на страже у входа в Финский залив; он замечателен и некоторыми другими, более прозаическими особенностями, — о них речь пойдет впереди. Пока же погрузка продолжается. На борт опущены клетки с визжащими поросятами, тюки с почтой, бумажные мешки с удобрениями и, наконец, целая груда гробов, аккуратно завернутых в бумагу и снабженных четко выведенными адресами: «Мариехами, фрёкен Хильде Линдблом». Пароходик дает свисток и отваливает от набережной.

Морская дорога из Турку в Мариехами — гавань Марии, — бесспорно, принадлежит к числу самых очаровательных туристских маршрутов. Весь вечер, всю ночь и все следующее утро вы плывете словно по реке — слева и справа от вас земля, иззубренные скалы, зеленые острова, — сосны, березы, лиственницы сбегают к самой воде. Иногда это похоже на зажатый каменными щеками Енисей, иногда вам кажется, что вы плывете в пору половодья по нижнему течению Днепра среди пологих, повитых лозой островков. С берегов слышно щебетанье птиц. Душными волнами бьет оттуда головокружительный аромат хвои, березовых почек, цветущей черемухи. На камнях сохнут рыбачьи сети, изредка мелькнет деревянная пристань, покажется и спрячется вывеска ресторана, прилепившегося над водой: «Маленький козлик», «Веселый моряк». Легко дышится, распрямляются плечи, отдыхают усталые глаза. И какой-то странной досадной несуразностью, нелепым контрастом кажется на этом благодатном фоне мрачный груз, лежащий на корме, — аккуратно завернутые в бумагу гробы.

— Это что же — для торговли?

Молчаливый штурман кивает головой.

— Вряд ли фрёкен Линдблом делает большие обороты. В таком краю, при таком климате…

Штурман поднимает брови:

— Почему же? На Аландах это ходкий товар. Туберкулез! — Он вынимает трубку изо рта и как бы подчеркивает ею заключительную фразу: — Каждый третий — от туберкулеза…

Утомленный таким длинным разговором, он поворачивается и уходит…

В Мариехамн, который здесь зовут столицей, «Аланд» приходит рано утром. Здесь все такое же миниатюрное, крошечное, как и этот пароходик, как и сами острова. В Мариехамне — городе, основанном рескриптом русского царя Александра II 8 января 1859 года и названном им в честь своей жены Марии — три тысячи жителей, а всего их на островах — около двадцати тысяч. Триста небольших коттеджей расставлены поодаль друг от друга среди ярких кудрявых берез и темных сосен. Но Мариехамн имеет все, что приличествует иметь столице; здесь и акционерный банк, и главная улица с магазинами, и кино с американскими фильмами, и бары, и своя газета «Аланд» с десятитысячным тиражом, и мрачноватый кубообразный дом ландстинга — местного самоуправления, которое тут зовут парламентом так же, как провинциального советника зовут премьер-министром. Вот только водопровода и канализации нет, хотя дискуссия об их постройке ведется много лет. Воду здесь добывают необычным способом: водосточные трубы с крыш введены в подвалы домов. Там, в подвале, — водохранилище, откуда жильцы домов перекачивают дождевую воду на чердак, — дальше она идет к кранам…

У самого берега бухты, близ памятника аландцам, нашедшим свою могилу в море, стоит, готовясь к дальнему океанскому рейсу, гигантский четырехмачтовый парусник «Поммерн» водоизмещением 4100 тонн — один из многих кораблей, принадлежащих небезызвестному в Скандинавии «королю парусноге флота» Густаву Эриксону, которого по совместительству считают некоронованным королем Аландов. В прошлом году он заработал пятьдесят миллионов марок. Ему принадлежит большинство акций Аландского акционерного банка; он — член правления Аландского общества судовладельцев, председатель взаимного страхового общества судовладельцев, основной владелец судоремонтного завода.

История Эриксона могла бы послужить сюжетом для большого романа — это было бы увлекательное и поучительное повествование о взлетах и падениях жадного и упорного искателя фортуны, о хитрости и бессердечии, о призрачном счастье богача и о горечи его волчьего одиночества.

Когда-то он начинал свою карьеру в русском императорском флоте — уже в тысяча восемьсот восемьдесят втором году его отец, старый морской волк, отдал десятилетнего Густава юнгой на парусник «Нептун», а четырнадцать лет спустя он уже сам командовал русским военным судном «Албания». Но военная карьера не влекла к себе Эриксона — он мечтал стать королем мировых торговых путей. И вот Эриксон, покинув русский корабль, приступил к осуществлению давно задуманного плана — ему хотелось создать свой собственный флот…

Можно было бы очень долго рассказывать, какими сложными и трудными путями он шел к осуществлению этой задачи, какие беды его подстерегали в неспокойные годы двух мировых войн, как ожесточали его трудности кризисов, как выходил он из таких положений, которые его компаньонам и конкурентам казались безвыходными. Но он упрямо карабкался выше и выше — сорок лет тому назад Эриксон владел на паях с советником Трубергом единственным четырехмачтовым парусником «Аланд», а сейчас у него сорок парусных кораблей, пять моторно-парусных, три моторных судна и десять пароходов. Мечта его жизни осуществилась — он владеет крупнейшим в мире парусным флотом.

Эриксон любит подчеркивать, что его парусный флот свято блюдет романтические традиции мореходов старых времен. И действительно, его парусники точно сошли с иллюстраций к романам Грина.

Я был на «Поммерне». В каюте капитана покачивалась висячая керосиновая лампа в медной оправе, стояли скрипучие поблекшие кресла, над старинным письменным столом висели портреты хозяина корабля и его супруги, сделанные полвека тому назад. Пахло смолой, солью, сыростью моря, крепким табаком. На корме в помещении матросов высились отполированные до блеска людскими телами двухэтажные нары, и грубые скамьи, сработанные в девятнадцатом веке, окружали изрезанный ножами деревянный стол. Спартанская простота и суровость нравов — ни книг, ни радио, ни современных навигационных приборов. Корабль, уходя в море, порывает всякую связь с внешним миром. Через девяносто три дня он должен прийти туда, куда его послал хозяин: в Южную Америку. Может быть, он придет несколько раньше; может быть, несколько позже; может быть, совсем не придет, — тогда у памятника погибшим морякам прибавится еще несколько венков, а взаимное страховое общество судовладельцев выплатит хозяину страховую премию.

Плавание на паруснике по океану, конечно, романтично. Но я не видел большого энтузиазма у капитана, готовившего его к плаванию, — он откровенно признался мне, что предпочитает паровые суда, но ведь сейчас такая безработица среди капитанов… Приходится возвращаться на парусник, хотя здесь платят гораздо меньше. Не менять же профессию! А профессия почти у всех аландцев одна: здесь не найдешь мужчины, который не проплавал бы в море хотя бы пять лет.

Всю свою жизнь Густав Эриксон скупал и строил корабли, мечтая, что его сыновья еще больше умножат это удивительное богатство и разнесут по всем океанам славу его фамилии. Но вот он уже на склоне лет, он богат, люди гнут перед ним спины, сыновья и дочери оказывают ему знаки уважения, но сам старый Густав не обманывается: он знает, что окружающие его люди ждут не дождутся, пока он помрет, чтобы пустить с молотка его устарелые парусные корабли и зажить спокойной жизнью.

Старший сын Густава, быть может, и был еще способен продлить карьеру династии мореходов — он стал штурманом, но его отняла война. Второй сын, Эдгар, предпочел морскому делу коммерцию. Ему всего тридцать один год, но у него уже округлилось брюшко, он любит вкусно поесть и весело пожить, а корабли его нисколько не интересуют. Старшую дочь, Грету, прибрал господь, когда ей исполнилось всего двадцать восемь лет: ее подкосил туберкулез — обычная для жителей Аландов смерть, и все богатство Эриксона не смогло ее спасти. Вторая дочь, Ева, покинула Аланды и уехала в Хельсинки — она замужем за владельцем фабрики лыж…

Старый Густав тяжело переживал бегство Евы — оно противоречило вековым традициям: человек Аландов должен умирать там же, где он родился, — на своих островах.

Может быть, именно потому, что аландцам доводится так много бродить по белу свету, вдали от родных берегов, — они горячо любят свой край; где бы ни скитался аландец — на склоне лет он возвращается на острова. Я разговаривал со стариками фермерами, рыбаками, рабочими. Они много лет провели в Америке, Швеции, Австралии. Теперь они дома. А сыновья их — за морем. Придет время, и они вернутся к своим хижинам, а внуки уйдут в океан…

История Аландских островов сложна и беспокойна. Сама природа, кинувшая эту горсть камней у входа в Финский и Ботнический заливы, предопределила долгую и сложную борьбу государственных, военных, дипломатических интересов вокруг них. Здесь бросали якоря корабли Петра I. Сюда привел по тающему льду свой корпус Багратион памятной весной 1809 года. Здесь разыгралась жестокая неравная битва между русскими и англо-французами в 1854 году. Здесь шли бои в 1918 году. Каждый раз, когда назревала военная угроза России, а позднее — Советскому Союзу, Аландские острова вновь привлекала взоры тех, кому нужна была стратегическая база у входа в Финский залив.

Когда Финляндия после Октября получила из рук Советской России свою независимость, Советская республика уступила ей эти острова. Но при этом было условлено, что острова не должны укрепляться и что Россия оставляет за собой право участия в решении дальнейших вопросов о судьбе островов. Однако эти обязательства неоднократно нарушались Финляндией при благосклонном одобрении Англии, Франции, Германии, Швеции и некоторых других государств, самочинно присвоивших себе функции «гарантов демилитаризации» Аландов. Дважды возводили финны укрепления на Аландских островах — в 1939 году и в 1941–1944 годах — и дважды — после поражения Финляндии — они были взорваны по требованию Советского Союза.

Мне довелось побывать в тех местах, где еще недавно высились мощные форты, обошедшиеся Финляндии, по словам шведских газет, в двадцать пять миллиардов марок. Огромные груды щебня уже поросли травой. Один крестьянин сказал мне, горько усмехаясь:

— Вот, говорят, у американцев есть летающие крепости. Но разве их сравнить с нашими? Посмотрите, какие крепости у нас летали…

Помрачнев, он долго рассказывал, как тяжко было работать на строительстве этих укреплений.

— Мы не хотели воевать против России, — говорил он, — мы всегда были за то, чтобы Аландские острова оставались вне войны. Вы даже ни разу их не бомбили! А нас все-таки заставили строить эти укрепления и заставляли служить на военной службе и заставляли платить деньги на эту войну. Вы спрашиваете — кто заставлял? Это щекотливый вопрос, знаете ли. Но уж если говорить, то надо говорить всю правду…

Старик задумался, помолчал и потом сказал:

— Так вот, если говорить всю правду, то не только финские офицеры заставляли. Что-то такое случилось с нашими старыми Аландами — наверно, прошло то время, когда все аландцы думали одинаково. Простой народ ни за что не хотел этой войны. А те, у кого карман потуже набит, кричали: «Надо громить наследственного врага на Востоке…» Но таких ведь меньшинство…

Я часто вспоминал этот разговор, когда мы на другой день отправились в поездку по островам, — повсюду здесь живет хорошая память о русских людях, с которыми многое связывает аландцев на протяжении сотен лет.

В местности, носящей звучное, словно сошедшее со страниц романтической повести Грина, имя Харальдсбю, мы увидели среди руин крепости четырнадцатого века, удивительный музей. В нем хранятся старинные русские монеты, печати, кубки, трехлинейные винтовки образца 1891 года, артиллерийская буссоль времен первой мировой войны, офицерская шашка, гравюры, изображающие Петра, который высаживался на Аландах; прялки, кофейники, старинный клавесин, рыболовная снасть, картина, изображающая открытие царем Александром второго финского сейма 18 сентября 1863 года; чья-то двухэтажная кровать и многие другие, самые неожиданные в этом далеком углу и удивительные вещи. Но больше всего запомнился мне один совершенно поразительный экспонат: деревянный черно-белый столб с красными полосами, русский пограничный столб. На столбе была четко выведена цифра «№ 70». И была у него своя большая история…

Этот столб установили русские солдаты в 1810 году, вскоре после победоносного ледового похода Багратиона, на крохотной скале Флечьян. Осенью того же года столб был унесен штормом. Год спустя его разыскали у острова Ерсо и тут же снова отвезли на скалу Фречьян и поставили на старом месте. Осенью того же года этот столб был найден близ Эккера — его опять отнесло штормом. А третий раз русский пограничный столб был водружен у маяка Логшер, где он и простоял до первой мировой войны.

В 1916 году во время боя за Аландские острова с немцами маяк Логшер был разрушен. Но живучий пограничный столб опять уцелел, и когда в 1919 году производили разборку руин, его подобрали, и он снова был взят на учет, как пограничный знак. Когда же была подписана конвенция о нейтрализации Аландских островов и граница архипелага была определена в четырех километрах западнее скалы Флечьян, отслуживший верой и правдой свыше ста лет пограничный столб утратил свое служебное значение и был с почетом передан на вечное хранение в музей.

И еще видели мы в этом музее старинные гравюры, изображающие героическую оборону русского гарнизона крепости Бомарзунд от англо-французского десанта в 1854 году. Вот портрет коменданта крепости генерал-майора Бодиско — перед нами умное живое лицо: высокий лоб, большие, немного печальные глаза… Вот английский корабль «Бульдог», ведущий огонь по Бомарзунду… Вот круглая большая крепость, окутанная пороховым дымом, — ее защитники умирают, но не сдаются…

Англичане захватили в сожженном Бомарзунде трофей: колокол местной церкви. Тяжба из-за этого колокола длилась семьдесят лет, и вернули его интервенты только в 1924 году. Вот фотография этой церемонии — губернский советник Вальтер Юханссон и священник Юханссон принимают колокол. Сейчас он звонит в церкви Мариехамна…

Несколько часов спустя мы поднялись по каменистым склонам к руинам Бомарзунда. Перед нами во всей суровой красоте предстал пейзаж, запечатленный на гравюрах, увиденных в Харальдсбю, с единственной поправкой на сто лет: там, где мы видели мелкий кустарник, теперь высились вековые сосны. Круглая, сложенная из гранита восьмидесятивосьмипушечная башня все еще несла свою безмолвную вахту, и рябь следов, оставленных английскими ядрами, была так же свежа, как если бы битва разыгралась только вчера. Ров, опоясывавший башню, полузасыпан битым кирпичом и обломками камня. Из земли торчат стволы единорогов, отлитых в тысяча восемьсот втором году, — не их ли волокли сюда по льду солдаты Багратиона? Со дна старого высохшего колодца поднялся вытянувшийся к солнцу вяз. Заросли пылающего алым цветом шиповника бурно разрослись под слепыми окнами полуразрушенной казармы. Воздух напоен густым горьковатым запахом разогретой хвои. Жужжат над чашечками шиповника пчелы. Издалека доносится шум прибоя. На синей глади залива белеет чей-то парус.

Хочется восстановить картину бурных событий, разыгравшихся здесь без малого сто лет назад и так мало известных у нас. Но последняя свидетельница тех дней — Альбертина Карлсон, восьмилетней девочкой наблюдавшая из подвала отцовского дома штурм Бомарзунда, недавно скончалась на сто первом году своей жизни. Вокруг все теперь пустынно и мертво…

Мы с сожалением прощаемся с согретыми солнцем камнями старой русской крепости — пора ехать дальше, на остров Престэ, где нам обещано свидание с очень интересными людьми. Еще несколько километров по узкой лесной дороге, и мы упираемся в морской пролив. Оставив машину, переправляемся на лодке и дальше идем пешком.

Вскоре мы приближаемся к полуразрушенной старинной казарме, сложенной из кирпича русскими мастеровыми лет сто тому назад. В казарме давно уже никто не живет. Но рядом с ней, среди гранитных валунов и могучих сосен, поставил свой домик последний русский солдат Аландского гарнизона Петр Иванович Шестериков, пребывающий и ныне в добром здравии. К нему-то и направляемся мы в гости.

Петр Иванович копается в саду. Приложив ладонь ко лбу, он с недоумением глядит на приближающихся незнакомых гостей. На его крупном лице с седеющими, но лихо подкрученными усиками сияют живые карие глаза. Откуда эти люди?.. Что?.. Из Москвы?.. Да не может быть!.. Отбросив в сторону лопату, он вытирает полою куртки свою крупную, по-крестьянски твердую, негнущуюся ладонь и протягивает ее гостям.

— Сюда, сюда! — Петр Иванович ведет нас в свой домик и знакомит с женой — седою шведкой.

Я оглядываюсь по сторонам. На почетном месте стоит никелированный самовар с надписью «Фабрика Алек. Васил. Солнцева в Тулъ, I сортъ» в окружении выставочных медалей. На стене висит балалайка, купленная хозяином за пять рублей в тысяча девятьсот девятом году и бережно сохраняемая до сих пор. В рамочке — старинная фотография: бравый усач, старшина второй статьи русского военного флота, об руку с невестой в фате, — в них можно, приглядевшись, узнать Петра Ивановича и его супругу; снимок сделан в 1910 году.

Наш хозяин бегло говорит по-русски, но в его интонациях сказывается приобретенный за сорок лет шведский акцент, и подчас ему приходится в затруднении подбирать полузабытые слова. Он рассказывает нам свою историю, которой хватило бы на целую книгу…

Это было в тысяча девятьсот третьем году. Молодой матрос Петр Шестериков, недавно пришедший на флот из уральской деревни, затерявшейся где-то в лесу за Пермью, был назначен в минную школу. Это был смышленый парень, и им заинтересовался изобретатель Попов, который вел мудреные опыты с передачей телеграфных сигналов на большие расстояния без проводов. Он включил Шестерикова в первую группу русских радиотелеграфистов — их было тогда семнадцать человек. Петр Иванович и сейчас явственно видит перед собой своего учителя, как живого: Попов терпеливо учит своих питомцев принимать сигналы искрового телеграфа и готов часами сидеть вместе с ними, разбираясь в неполадках, мешающих вести прием…

В тысяча девятьсот пятом году радиотелеграфисты окончили школу. То было тревожное время. Курсантов тщательно оберегали от влияния политики, но в школу каким-то образом проникали революционные листовки. Друг Шестерикова старшина первой статьи Назаров вскоре был присужден к смертной казни за участие в восстании на крейсере «Память Азова».

Сам Петр Иванович в это время уже служил на военной радиостанции Порккала-удд — был там старшим радистом. Осенью тысяча девятьсот седьмого года его перевели на Аландские острова, которым было суждено стать его второй родиной. Стояла здесь по тем временам мощная радиостанция — на шесть киловатт. Связь держали с Ревелем, Гельсингфорсом, Вазой, Або. Передавали сводки о погоде, донесения…

Зимой тысяча девятьсот четырнадцатого года на Аландские острова пешком по льду пришли из Або русские войска — началась война. Потом грянула революция, Аланды были отрезаны от России. Многие вернулись на родину, а Шестериков остался с женой здесь. Вот так и живет. Копается в земле, немного слесарничает. Привык к этой суровой земле. И все-таки остается где-то в глубине души тоска по далекой родине. Уже шестьдесят седьмой год пошел, а закроешь глаза и видишь себя босоногим мальчишкой в уральском селе…

Сколько радости было недавно, когда пришло письмо из России, от брата, с которым Петр Иванович не виделся полвека! Говорят, Россия так изменилась, так изменилась… И наш хозяин без конца расспрашивает нас о том, как мы живем.

Потом он опять говорит о себе. Оказывается, в его жизни есть еще одна большая глава, которой хватило бы на отдельную книгу: он шестнадцать лет прожил в Америке — с 1923 по 1938 год. Это была уже дань аландской традиции — уезжать за границу на заработки, а на старости лет возвращаться на острова доживать свой век. И сейчас двое сыновей Петра Ивановича работают в Соединенных Штатах, одна дочь — в Швеции, другая — в Финляндии.

Но шестнадцать лет, проведенных Петром Ивановичем в Америке, не принесли ему ни счастья, ни богатства, хотя по первоначалу он удостоился чести даже быть прославленным в газетах: опытный русский умелец, он смастерил какие-то замечательные самодельные часы, и это была сенсация. «Изобретатель кислых щей, сочинитель ваксы», — бурчит, улыбаясь, Петр Иванович, и слова эти, произнесенные со шведским акцентом, немного удивляют гостей в этом чинном, по-шведски ослепляющем своей хирургической белизной домике.

Петр Иванович пробовал приспособиться к американскому образу жизни. Вначале он ходил по улицам с лотком — чинил замки. Потом, увидев на бойком месте пустующую будку, служившую кассой разорившегося увеселительного заведения, арендовал ее за пятнадцать долларов в месяц и устроил там починочную мастерскую. «Бойкое место всегда выгодно — девяносто девять человек мимо пройдут, а сотый остановится». Но потом начался кризис, у людей стала пропадать охота чинить замки, и жить стало трудно. Петр Иванович решил вернуться на Аландские острова…

Наш хозяин снимает со стены балалайку. Он долго настраивает ее три струны — видать, давно не брался за инструмент, и хочется вернуть физическое ощущение легкости, когда пальцы сами ходят по струнам… Потом неуверенно начинает «Коробочку», вдруг переходит на «Сопки Маньчжурии», сбивается… Разочарованно и сконфуженно ставит балалайку на пол, декой к стене, и горестно вздыхает. Его седая жена предлагает выпить по чашке кофе. Он отмахивается:

— Пойдемте лучше в сад…

В своем саду Петр Иванович воюет с природой. Ему хочется во что бы то ни стало вырастить яблони и вишни. Они часто вымерзают, но Петр Иванович всякий раз все начинает сначала. И вот глядишь на него и чувствуешь, как тяжело человеку оторваться от родного края. Пусть прошло уже сорок лет с тех пор, как уехал он из России, и семья выросла здесь, и дети, родившиеся на Аландских островах, стали иностранцами, и собственная речь приобрела чужой оттенок, а душа все еще тоскует и просится домой.

Провожая нас, Петр Иванович говорит: «Москве привет! Поклон Ленинграду!» И он долго машет рукой нам вслед, как будто мы уплываем на пароходе, оставляющем его на необитаемом острове…

И еще одна встреча среди многих — на сей раз встреча с коренным аландцем Рихардом Хинрутом. Худощавый светловолосый крестьянин, он встречает нас на пороге своего недостроенного дома. Рихард рассчитывает за лето утеплить его, а пока что часть сруба освоил под жилье. На пахнущем смолой полу разостланы чистые дорожки. Стол накрыт белой скатертью. У хозяина в руках отвертка и инструмент: он сам проводит электричество.

Хинрут давно интересуется нашей страной. Недавно он организовал в деревне отделение общества дружбы с Советским Союзом. Некоторые косо посмотрели на эту затею: зачем это? Хинрут терпеливо объяснял: если мы хотим жить спокойно и в мире, нам нужно дружить с русскими. Только они по-настоящему заинтересованы в нейтралитете Аландских островов…

Впервые Хинрут увидел советских людей в конце февраля 1918 года. Это были красногвардейцы, сражавшиеся против белых-шюцкоровцев. Русские красногвардейцы поддерживали красногвардейцев-аландцев из Харальдсбю и других селений. Их было мало, но дрались они геройски. Шюцкоровцы взяли верх. Они разрубали топорами головы взятым в плен раненым красногвардейцам и бросали трупы в прорубь. Видя это, Хинрут, тогда еще мальчишка, плакал от отчаяния и жалости. Но что он мог поделать?

А теперь Рихард Хинрут и его друзья представляют собой уже организованную силу. И они отдают свое время и энергию борьбе за дружбу с Советской Россией.

У Рихарда Хинрута — жена и сын. Живется ему не сладко: земли всего три с половиной гектара, из них полтора он арендует; за аренду приходится платить 10 200 марок в год, а на рынке за урожай пшеницы с этих полутора гектаров больше 25 000 марок не получишь. Всю зиму Хинрут занимается лесным извозом — старается что-нибудь подработать. Батрачит на соседей — помогает им пахать. Выжигает уголь в лесу… Вот так и выкручивается.

Свой дом Рихард начал строить еще до войны, с тех пор дело тянется — выгадываешь гроши на каждый гвоздь. А тут еще беда — восемнадцатилетний сын заболел тяжелым сухим плевритом, и врач запретил ему работать целый год…

— Ничего! Ничего! Выкрутимся как-нибудь, — говорит, улыбаясь, жена Хинрута, — главное — не терять веру в завтрашний день. Если будем хорошо бороться за свои права — значит, выиграем эту борьбу!

…Мы возвращаемся в Мариехамн под вечер. Одно за другим остаются позади разбросанные среди скал и лесов селения, где идет своим чередом будничная, суровая жизнь островитян, промышляющих сельским хозяйством, рыбной ловлей, лесным промыслом. У них свои обычаи, свои традиции. Вот над одинокой хижиной высится мачта, на ней сосновые метелки. Это значит, что здесь сыграли свадьбу. Но сосновые метелки разрешается снять только тогда, когда в семье родится ребенок. А вот другая мачта — наверху забавная фигурка моряка с флажками, а чуть пониже — ветряная мельничка и четыре модели парусников, обвитые гирляндами из цветной бумаги. Это — память о недавно отпразднованном ивановом дне.

Мачта стоит у здания деревенского клуба, построенного вскладчину по проекту здешнего крестьянина Ивара Нурдстрема. Это бывалый человек; он объехал чуть не весь свет, долго жил в Калифорнии. Пятидесятисемилетний Ивар, еще крепкий голубоглазый крестьянин в синем рабочем комбинезоне, встречает нас у ворот своей усадьбы. Он показывает нам свой крохотный рабочий кабинетик, в котором в часы, свободные от работы, занимается статистическими исследованиями и развлекается игрой на скрипке, свою маленькую мастерскую, где стоит небольшой токарный станок, сделанный самим Иваром, скотный двор… Потом мы сидим в доме Ивара под лирической надписью, вышитой крестиком на полотне: «Маленькое слово любви, сказанное каждый день, делает дом раем, а жизнь хорошей», и пьем густой черный кофе из маленьких фарфоровых чашечек.

Нурдстрем достает фотографии своих детей. Двое сыновей его сейчас живут в Америке; третий плавает на английском лайнере — недавно прислал письмо из Сингапура; четвертый — машинистом на пароходе Эриксона, плавает между Италией и портами Африки; пятый — машинистом на шведском теплоходе, который возит апельсины из Хайфы в Лондон. А сам Ивар свое давно отплавал и теперь посвятил себя сельскому хозяйству…

Я жадно приглядываюсь к этой чужой жизни, всматриваюсь в лицо прошедшего огонь, воду и медные трубы хозяина дома и смутно ощущаю, что не все, конечно, здесь так идиллично, как это пытается подсказать стихотворный куплет, вышитый крестиком на полотне. Мы узнали, к примеру, мимоходом, что у Ивара есть своя лесопилка, где работают трое батраков, и мельница, где работают еще двое… В голубых глазах его нет-нет да и вспыхнет огонек тревоги, когда он расспрашивает нас о том, какая судьба постигла кулачество во время коллективизации. Ивар сознает, что от дружбы с нами зависит сохранение мира на Аландах, и поэтому он был одним из первых зачинателей общества дружбы с Советским Союзом. И все-таки…

Гляжу на этого человека и думаю, какую огромную работу нам предстоит еще провести, чтобы убедить повсюду людей, сбитых с толку чужой пропагандой и просто несведущих, в том, что мы не собираемся ни нападать на них, ни навязывать им силой свой образ жизни. И тут к сердцу подкатывает теплая волна — вспоминается недавний разговор с советским консулом на Аландах, одним из тех настойчивых советских людей, которые повсюду, куда их ни пошли — хоть на полюс, хоть на экватор, — немедленно влезут во все детали порученного им дела и начнут методично, уверенно выполнять поставленную перед ними задачу.

Одна из задач, стоящих перед советским консулом, который живет на этих уединенных островах, заключается в том, чтобы люди, обитающие здесь, узнали, что такое Советский Союз, и поняли, что мы — их друзья. И вот мне показали на одном маленьком примере, как консул выполняет эту задачу. Ценой неимоверных и долгих хлопот он добился, чтобы сюда заехал знаменитый советский пианист, выступавший с гастролями в Финляндии. Консул бережно укрыл чудесный рояль рогожей, поднял его на грузовик, усадил пианиста в кабину и погнал машину по бездорожью в самый дальний угол островов.

Рояль втащили в какую-то просторную лесную избу. Пианист удивлялся и ворчал: для кого играть? Но люди пришли. Молчаливые рыбаки, их степенные жены, крестьяне и охотники сели на грубо сколоченные скамьи и замерли, как изваяния. Пианист играл для этой аудитории с таким подъемом, с каким давно не выступал, — необычность обстановки взвинтила его. Крестьяне слушали и одобрительно кивали головами. Потом одна рыбачка подошла, протянула пианисту свернутые в трубку ноты и обратилась с вопросом к переводчику: «Может быть, он сумеет сыграть вот это?» Пианист покраснел: наверное, какая-нибудь дешевая песенка; стоило ли играть для них классику?.. Развернул ноты… Нет, это была «Лунная соната» Бетховена. Пианист покраснел еще больше — рыбачка дала ему хороший урок. «Нет-нет, я могу сыграть это и без нот!..» И он с блеском сыграл «Лунную сонату». Наградой ему были долгие аплодисменты.

И долго еще пианист в сопровождении консула колесил по островам, открывая таких слушателей, о встрече с которыми в этих местах он и не мечтал. А консул, улыбаясь, говорил ему: «Знаете, местная пословица говорит: человек, который не умеет играть на музыкальном инструменте и не знает математики, это только полчеловека». И красноречивый язык музыки, общий для пианиста и его слушателей, роднил Аланды с далекой отсюда и немного загадочной и таинственной для здешних жителей Советской страной…

Но вот и Мариехамн — мы замыкаем свою кольцевую поездку по островам. На окраине города останавливаемся у погоста, это необычное кладбище: оно насыпное. Город стоит на граните, и было бы очень трудно долбить могилы в камне, поэтому приходится привозить издалека песок и насыпать его над гробами.

Мы проходим к холму, на котором стоит памятник с надписью: «Советскому летчику, Герою Великой Отечественной войны СССР. 1941–1945 год». Две молодые елочки стоят по бокам, словно в почетном карауле, и у подножия памятника — скромный букет полевых цветов. Нам рассказывали, что весь город хоронил этого неизвестного советского летчика; его останки нашли рыбаки уже после окончания войны — летом 1945 года в здешних шхерах. Опознать летчика не удалось. Каждый день на его могиле появляются свежие цветы…

В час ночи уходит пароход, с которым нам предстоит вернуться на материк. Он следует рейсом Стокгольм — Мариехамн — Турку. И тут на прощание судьба дарит нам еще одну встречу, которой я и закончу свои заметки об Аландских островах — это встреча с самим Густавом Эриксоном, имя которого мы так часто слышали в эти дни. Но, бог мой, какая трагическая встреча!..

У пристани ждет сверкающая лаком высокая карета с красным крестом на дверцах. По сходням поднимается на озаренный яркими огнями пароход наследник Густава Эриксона — его высокий унылый сын в наглухо застегнутом сюртуке в сопровождении жены — голландской красавицы в модном манто из платиновых лис и шляпе с огромным черным пером. На борту корабля поднимается суматоха — вот уже дюжие матросы бережно несут носилки, на которых навален какой-то ворох подушек. Но в толпе зевак уже слышен возбужденный шепот — люди разглядели среди подушек запеленатую в плед фигурку маленького тщедушного человечка в повязанном по-бабьи пуховом платке. Право же, в нем невозможно узнать бравого короля парусного флота, портрет которого я накануне видел в капитанской каюте «Поммерна»…

Но это он, Густав Эриксон, гроза Аландов и их всесильный благодетель. Он слаб и бледен. Его лечили за границей, но толку из этого лечения было мало, и вот он, повинуясь тысячелетней аландской традиции, возвращается домой, чтобы умереть на острове и успокоиться навсегда на насыпном кладбище Мариехамна. За носилками, как за гробом, идут, пошатываясь, жена Густава, которой только недавно сделали в Стокгольме сложную операцию, и ездившая из Хельсинки к отцу дочь Ева, страдающая, как и покойная ее сестра Герта, туберкулезом. Далее движется наследник со своей женой.

Старик, по-бабьи повязанный пуховым платком, глухо кашляет. Чувствуется, что дни его сочтены, и кто-то в толпе вполголоса говорит: «Фрёкен Хильда Линдблом на днях получит крупный заказ»… И тут я вспоминаю столь удививший меня на пароходе «Аланд» неожиданный груз: гробы в бумажной обертке с адресом «Мариехамн, фрёкен Линдблом»…

Февраль 1949 года

В ТРУЩОБАХ МАРСЕЛЯ

Вначале это было похоже на дурной сон. Мы въехали в кривую узкую улицу без тротуаров, зажатую угрюмыми серыми домами. Автомобильные фары осветили какие-то мертвые, в грязных струпьях стены этих ветхих строений. Сбитые набок двери приоткрывали входы, похожие на норы. Откуда-то сбоку метнулись стадом жирные брюхатые крысы. И вдруг шофер проворчал: «Опять лестница!» Уличка обрывалась куда-то в неизвестность. Шофер осадил машину назад и свернул в переулок. Опять обрыв и лестница. Он снова попятился. Но и тут был обрыв. Стало ясно: мы заблудились.

— Я же говорил вам, что старый Марсель — не для автомобильных поездок, — с укором сказал водитель, открывая дверцу и спускаясь на булыжную битую мостовую. Улица была пустынна. Ни огонька, ни звука. Можно было бы подумать, что мы попали в мертвый город, если бы не висящий плотной пеленой в этой плохо проветриваемой трущобе дым очагов и удушливый смрад помоев.

Мы наудачу толкнули первую попавшуюся дверь и вошли в сырой каменный коридор. Луч карманного фонарика водителя нащупал еще одну дверь со следами когда-то покрывавшей ее клеенки. Постучали. Никто не ответил. Мы открыли и эту дверь и невольно попятились: перед нами открылась картина, напомнившая декорации к постановке «На дне» в Художественном театре. При свете жалкой, засиженной мухами лампочки, висевшей под потолком, мы разглядели убогие нары, на которых вповалку сидели и лежали оборванные, изможденные люди. Их было в этой небольшой сырой и грязной комнате около двадцати. По-французски они не говорили.

— Арабы, — сказал водитель, сокрушенно вздохнув, когда мы вышли на улицу. И, словно угадывая наши мысли, продолжал: — Не подумайте, что это какая-нибудь ночлежка для нищих. Нет, это не нищие, и не бродяги. Это рабочие. Они все так живут — и здесь и в Париже. Им ведь платят еще меньше, чем нам, а у каждого из них большая семья, которая умирает с голоду где-нибудь в Алжире или в Марокко, и вот они посылают заработанные гроши домой, а сами… Попробуем зайти еще сюда…

Мы постучали в подслеповатое окошко, из которого сочился реденький свет. Звучный певучий голос ответил нам:

— Войдите.

Это была еще меньшая комната, набитая черноволосыми курчавыми детьми, которые сразу же уставились своими любопытными глазенками на нежданных гостей. Все они были поразительно похожи друг на друга. За ними я не сразу разглядел старших — плечистого статного мужчину с красивой седеющей головой и сгорбленную женщину, копавшуюся у дымящей печи, на которой стоял огромный жбан с каким-то варевом, рассчитанным, очевидно, на всю эту огромную семью. Мы объяснили, что заблудились в лабиринте улиц Марселя, и попросили хозяина показать нам дорогу. Он отнесся к нам с некоторой настороженностью и спросил, кто мы такие. Но стоило нам сказать, что мы из Советского Союза, как все в этой тесной каморке пошло кувырком, поднялся невообразимый гвалт, дети торжествующе завизжали, и сразу стало ясно, что нам придется остаться здесь на весь вечер, если мы не хотим смертельно обидеть этих людей.

Через пять минут мы уже беседовали как старые добрые знакомые. Мариус Порселя — так звали главу этого большого семейства — сбегал к соседу за табуретками, усадил нас у своего колченогого стола и начал забрасывать вопросами о том, как живут советские грузчики — во Франции грузчиков зовут английским словом «докеры», — что нового в Ленинграде и Одессе, как скоро советские люди построят свои знаменитые гидростанции на Волге, о которых так много говорят во Франции, как выглядит сейчас Москва. Девять сыновей и дочерей Мариуса и его жена жадно прислушивались к разговору и вздыхали: хоть бы раз, хоть бы одним глазком повидать эту удивительную Советскую страну!

Потом Порселя стал рассказывать о себе. Да, конечно, он докер. Почти все жители старого Марселя либо докеры, либо моряки. Его сыновья тоже будут докерами. Старшая дочь, Мишель, вышла замуж за докера и сама работает на кухне в столовой, где питаются докеры. Вторая дочь, Мари, чинит мешки, в которых докеры переносят грузы. Пятнадцатилетняя Анна нянчит племянника — ведь у Мишель уже родился маленький, и Мариус, черт побери, уже дедушка! Донато, Люси и Фредди ходят в школу, а трехлетний Антуан сидит дома с мамой. Удастся ли детям закончить образование? Старый грузчик вздыхает: конечно нет. Они ходят в классы, пока не научатся мало-мальски считать и писать, ну, а потом им надо самим как-то добывать кусок хлеба. Попробуйте прокормить семью из десяти ртов, если вы получаете гроши за полный рабочий день, а таких дней выпадает за месяц в лучшем случае пятнадцать-восемнадцать; в остальные дни грузчики слоняются по причалам и изнывают от тоски. Ведь работы нынче так мало!..

И Мариус рассказывает об условиях оплаты труда докеров. На ручной выгрузке и погрузке группа в одиннадцать человек должна перенести за день полтораста тонн груза — примерно по 13,6 тонны на человека. Это — норма. За каждую тонну сверх этого полагается «премия» в микроскопическом размере… На нее и коробки спичек не купишь. Воловья работа! Механизация? О, конечно, она облегчает труд. Но докеры с ненавистью смотрят на нее: ведь чем больше механизмов, тем меньше рабочих требуется, а в порту и без того сейчас около двух тысяч грузчиков вовсе сидят без работы — каждые четверо из десяти! Хорошо еще, что в 1946 году, когда коммунисты были в правительстве, профсоюзу удалось добиться некоторых гарантий для кадровых докеров: когда работы нет, им платят небольшое пособие. А каково тем, на кого эта гарантия не распространяется?..

Сгорбленная, усталая жена Мариуса, отойдя от полуразвалившейся печи, открывает окно, чтобы дым вытянуло из комнаты, потом подходит к мужу, ласковым жестом поглаживает его по натруженным плечам и горько вздыхает. «Скажи им, как было, когда вы бастовали, — тихо говорит она и еще тише, краснея, добавляет: — Это было так трудно…» Мариус насупливается: «Ну и что ж, что трудно! А что было бы, если бы мы не бастовали? Нашего брата совсем скрутили бы в бараний рог!» Мариус на мгновение задумался и начал рассказывать:

— Это было прошлой осенью… Вы, конечно, помните — тогда бастовали шахтеры. Я знаю, им живется не лучше, чем нам. И когда они оставили работу, наши ребята сказали: «Правильно! Так и надо». Но власти решили настоять на своем и не прибавили шахтерам ни гроша. Время шло. Запасы угля подходили к концу. Тогда американцы — я говорю, конечно, о богатых американцах — решили поддержать администрацию наших шахт, они начали посылать во Францию пароход за пароходом со своим углем. Судите сами, могли ли мы остаться безучастными? Кое-кто говорил: «Конечно, жалко шахтеров, но у нас у самих голодные дети, и, если есть возможность подработать на разгрузке угольных транспортов, надо это сделать». Но так говорили только самые темные и самые отсталые люди, а мы все сказали: «Нет, марсельцы не пропустят американский уголь!» И мы остановили разгрузку пароходов с углем. А тут мы еще узнали, что и в Алжире вспыхнула забастовка докеров, — вы же знаете, что в колониях нашему брату платят еще меньше, чем здесь. Хозяева начали там грузить пароходы силами штрейкбрехеров. Товарищи передали нам об этом, и мы тотчас же прекратили разгрузку тех пароходов, которые приходили из Алжира…

— Боже мой, боже мой, — почти беззвучно пробормотала жена Мариуса. — Если бы вы только знали, что тогда творилось здесь!

— А что же творилось? — откликнулся старый докер, упрямо кивнув седеющей головой. — Творились обычные вещи. Они прислали войска. Смешно! Какой из солдата докер? Команда в двадцать человек разгружала каких-нибудь тридцать пять тонн в день — в десять раз меньше того, что делают одиннадцать грузчиков. А сколько механизмов они поломали! Эта кутерьма продолжалась сорок шесть дней. Весь порт был забит пароходами. Конечно, и нам было не сладко — есть-то было нечего. Но мы держались. И вот результат: докеры Алжира, поддержанные нами, выиграли забастовку — им повысили оплату труда. Правда, шахтеры не смогли поставить на своем, — ведь против них были мобилизованы все силы ада. Что ж, это борьба, в ней есть и победы, есть и поражения, а без борьбы ничего не добьешься. Во всяком случае, у нас перед шахтерами совесть чиста — мы сделали все, чтобы помочь им…

Я еще раз огляделся по сторонам. Откровенная, страшная в своей беспросветности нищета глядела из каждого угла этой ветхой, сырой лачуги. Оборванные, худые дети, вынужденные спать вповалку на одной широкой деревянной кровати, прикрытой заплатанным одеялом. Согбенная многолетними заботами о куске хлеба мать семейства. Отец, перенесший на своих плечах за четверть века горы грузов, составивших чужие богатства. Сколько горя они хлебнули за те четырнадцать лет, что прожили безвыездно в этой каморке! Они не могут и мечтать сейчас о человеческом жилье — после того как американские бомбардировщики в 1944 году обрушили свой груз на Марсельский порт, даже такую лачугу рабочему человеку почти невозможно достать. Нужно было бы заплатить целое состояние — двести тысяч франков, чтобы получить квартиру, в которой могла бы разместиться семья Мариуса. А как тяжело прокормить такую семью и одеть ее, хотя бы даже в тряпье!..

И вот, несмотря ни на что, Мариус и его товарищи находят в себе достаточно душевных сил, чтобы не только отстаивать свои собственные права, но и поддерживать других в борьбе. В этой борьбе они растут, приобретают уверенность в своих силах и законную гордость этими силами. Давно ли Мариус был неграмотным? Было время, когда он, как и тысячи докеров, знал только свой маленький угол жизни: причал, сходни, корабль, дом, портовый бар, куда заходят грузчики после получки, чтобы выпить по стакану вина. Теперь он вспоминает об этом с чувством горького сожаления: сколько времени потеряно зря.

Познакомившись с грамотными рабочими, Мариус понял, что дальше так жить нельзя. Однажды, придя с работы, он подозвал старшего сына и сказал: «Вот что, Леон. Чему тебя там учили в школе? Садись-ка, покажи мне, как читать эти проклятые буквы. Я должен начать смотреть газеты». Это было начало. А теперь сам Мариус издает газету. Да, да, газету! И хотя она по размеру не больше носового платка и отпечатана не в типографии, а на стеклографе, это не меняет дела. Мариус издает печатный орган грузчиков своего причала. На какие деньги? Это не простая вещь — достать деньги докеру. Но когда чего-нибудь сильно хочешь, всегда добьешься. Мариус и его товарищи взялись продавать прогрессивные газеты и журналы. Они занимаются этим после работы. За продажу газет им платят крохотную комиссию. Вот на эти-то гроши и издается газетная листовка, которой Мариус столь законно гордится.

О чем пишут в своей маленькой газете докеры? О многом! О том, что они не допустят использовать порт в военных целях, — пусть тот, кому это надлежит, вспомнит, как марсельские моряки и грузчики срывали военные перевозки гитлеровцев! О «плане Маршалла». Уж кто-кто, а грузчики, которые разгружают пароходы, прибывающие в Марсель со всех концов мира, знают все тайны этого зловещего плана!

— От грузчика ничего не спрячешь, — говорит с улыбкой Мариус, положив свои тяжелые, широкие ладони на колени. — Мы знаем, что в счет поставок по «плану Маршалла» к нам привозят какие-то паршивые макароны, в то время как макаронные фабрики «Ферран и Рено» и СИПА в Марселе вынуждены были выбросить рабочих на улицу из-за отсутствия сбыта. Мы знаем, что из французского Марокко к нам везут сардины с американской маркой, — американцы покупают там наши сардины за гроши, а потом с выгодой перепродают их нам же, и это называется помощью! Мы знаем, что из-за океана к нам пароход за пароходом ввозят фисташки худших сортов, в то время как ввоз фисташек из наших заморских территорий прекращен — говорят, что нет сбыта. Мы знаем, что наши пароходы угоняют на ремонт в германские порты, а марсельские верфи не имеют заказов. Мы видим, что половина пароходов приходит в Марсель под американским флагом, а из девяти тысяч марсельских моряков две тысячи безработны…

По словам Мариуса, грузчики между собой часто говорят, что со времени вступления в силу «плана Маршалла» почти полностью прекратились грузовые операции на пароходных линиях, связывающих Марсель с портами Восточной Европы. Эти операции в былые времена давали работу многим сотням докеров, и, естественно, даже люди, далекие от политики, выражают свое недовольство тем, что вот уже третий год линии, ведущие в порты Восточной Европы, фактически закрыты.

— Особенно жалеем мы, — сказал Мариус, — что теперь в Марселе почти не увидишь корабля под советским флагом. И дело здесь не только в заработке. Нет, каждый раз прибытие советского парохода для нас большой праздник. Вам трудно себе представить, что творится в душе у рабочего человека, когда он видит корабль под красным флагом. Ведь он принадлежит не какому-то хозяйчику, а народу, таким же простым людям, как мы сами. Вы к этому привыкли и даже, наверное, не думаете об этом. А для нас… Я помню, как в тысяча девятьсот сорок шестом году, когда у нас не было хлеба, Советский Союз поддержал нас и советские пароходы пошли в Марсель с трюмами, загруженными пшеницей. Одним из первых пришел пароход «Ворошилов», я тогда был бригадиром, и мы решили организовать быстрейшую разгрузку. Докеры ведь хорошо знают, что за каждый день простоя в порту надо платить большие деньги золотом! И вот я пришел тогда к советскому капитану и сказал: «Для ускорения дела мы поведем выгрузку на два борта». Капитан спросил: «А будет ли обеспечена сохранность груза?» И я ответил ему: «Слово докера, можете нам довериться». И мы не уронили в воду ни одного зерна и кончили выгрузку досрочно…

Была уже поздняя ночь, когда мы простились наконец с семейством Порселя, с которым свел нас непредвиденный случай.

Мариус вышел проводить нас. Он сел рядом с водителем и, указывая ему путь, помог нам выбраться из страшного серого и сырого лабиринта. Потом он сошел, пожелал нам счастливого пути и немного застенчиво попросил передать привет советским грузчикам.

Я часто вспоминаю об этой встрече, и особенно резануло память воспоминание о Мариусе Порселе и его семействе в один из дней, когда мне довелось побывать на самом фешенебельном курорте Средиземноморья — в Монте-Карло, где прожигают жизнь богачи, которым некуда девать свои деньги. Поздней ночью в раззолоченных безвкусных залах знаменитого казино типы, словно сошедшие с плакатов Дени и Моора, изображающих капиталистов, сорили золотом на зеленых сукнах столов рулетки и баккара — лихой карточной игры, в ходе которой люди легко и просто проигрывают миллионы в три минуты. Минимальная ставка здесь — тысяча франков, — больше того, что Мариус Порселя зарабатывает за день тяжелейшего труда.

За главным столом, окруженным металлическим барьером, сидели скучающие американские туристы вперемешку с какими-то пестрыми девицами в дорогих мехах и в золоченых платьях. Покуривая сигары, они со скучающими физиономиями ставили и проигрывали ставки в пятьдесят тысяч франков, потом, позевывая, вставали и уходили в бар пить очередной коктейль. И передо мной в этот момент с беспощадной отчетливостью вставало скорбное, измученное лицо мамаши Порселя, и я слышал ее глухой, срывающийся голос: «Подлечить бы, подправить бы маленьких. Да разве соберешь деньги, чтоб поехать в деревню?»

Того, что проигрывали ради забавы эти люди в пять минут, хватило бы, чтобы содержать целую детскую колонию в течение нескольких лет.

Декабрь 1950 года

НА ПЕРЕВАЛЕ

Вот еще одна запись из моего парижского дневника: это раздумья в новогоднюю ночь, разделившую XX век пополам:

…Полвека позади, полвека впереди… Где искать лучшую точку, чтобы окинуть взором свое столетие? Словно с высокого горного перевала, пытливому взору открываются отсюда безмерные дали, пройденные человеком, и еще более широкие просторы, лежащие впереди. У нас дома, в Москве, будет о чем поговорить за празднично убранными новогодними столами. Вспомнят добрым словом отцов, прорубивших окно в век коммунизма; поднимут тосты за ровесников, построивших наш большой и светлый советский дом; с любовью поглядят на дремлющих в колыбели младенцев, которым суждено ровно через пятьдесят лет проводить наше шумное и блистательное столетие и открыть счет новой, великой тысяче лет.

И вдруг в минуту светлого новогоднего раздумья иной, может, спросит: «Ну, а как там, у них? Тоже небось подводят балансы?» И каждый поймет, о ком идет речь, — о людях другого мира, другой системы, о людях вчерашнего дня, неспособных понять законы истории и все еще мечтающих силой навязать новому миру свой старый порядок. Да, бег времени обязывает и их подводить итоги и думать о будущем, хотя думы эти для них докучливы и тягостны…

Президент Трумэн собирался провести рождественские каникулы в своем штате Миссури, где он когда-то торговал подтяжками. Он позабавился тем, что зажег по радио лампочки на елке, установленной в Вашингтоне. И вдруг ему стало страшно. Он сорвался с места, прилетел в столицу и немедленно созвал военный совет. Журналисты забеспокоились: что? Новая война? Пресс-атташе президента хмуро пробурчал: «Пока ничего особенного, можете возвращаться к своим елкам». В самом деле, что тут особенного? Пора бы уже привыкнуть к тому, что, когда мистер Трумэн задумывается о будущем, он инстинктивно хватается за атомную бомбу и зовет генералов.

Недавно в здании американского военного министерства был торжественно установлен бронзовый бюст бывшего военного министра США Форрестола, который, как известно, явился одной из первых жертв усиленно создававшегося при его активном участии военного психоза и кончил свои дни в сумасшедшем доме. Учреждение культа Форрестола в военном министерстве — многообещающий акт. Неизвестно пока лишь, требуется ли отныне для вступления на пост министра справка о психическом заболевании или же он может обзавестись ею в процессе исполнения служебных обязанностей.

Потерявшие остатки душевного равновесия, люди вчерашнего дня пока что добились одного: они превратили в психопатов и неврастеников миллионы своих соотечественников. Атомная мания становится все более распространенным явлением в этой несчастной стране. Даже для детей здесь придумана «Атомная азбука». В школьном учебнике «атомной обороны» эта наука преподносится детям в следующей увлекательной манере: «А» — первая буква слова «атом», «Б» — первая буква слова «бомба» и т. д.

Для взрослых предназначена вышедшая огромными тиражами книга «Что делать, чтобы выжить под атомной бомбой?» Авторы этого наставления рекомендуют в случае атомной бомбардировки сохранять спокойствие, попытаться достигнуть убежища или же лечь плашмя на землю. Но, на всякий случай, каждому американцу предлагается запастись опознавательной табличкой из особого материала, который якобы способен сопротивляться атомной радиации; если даже человек испарится, табличка все же останется, и родные узнают о его судьбе. Парижские газеты недавно воспроизвели снимок с таблички, которую якобы уже носит президент. На ней написано: «Гарри Трумэн, Белый дом, Вашингтон».

Мудрено ли, что миллионы американцев после таких многообещающих советов стали неврастениками? Они не хотят больше танцевать новый модный танец «Корея, гоп!», придуманный преподавателями хореографии в Голливуде. Они потеряли сон, и им не помогают рекламируемые специальными «магазинами сна» двадцать два аппарата, помогающие задремать, в том числе автомат, без конца ласково нашептывающий на ухо: «Усни, усни же, дружок, повернись на бок и усни…» Создано даже «Общество страдающих бессонницей». И не случайно недавно, когда группа хитрых дельцов, обещая в «скором будущем» сконструировать аппарат для полетов на Луну, открыла предварительную запись на билеты, то в США нашлось восемнадцать тысяч желающих. «Покинуть эту безумную землю, — писала одна жительница штата Массачусетс, — и уехать, наконец, куда-нибудь, где можно было бы спастись от бомб, было бы поистине божественно, и я надеюсь, что господь поможет мне это сделать».

Но о чем может мечтать сам мистер Трумэн, не собирающийся как будто бы пока лететь на Луну и предусмотрительно запасшийся несгораемой опознавательной пластинкой? Что видят его пустые глаза в эту новогоднюю ночь? Какой кругозор открывается перед ним с высоты перевала века? И куда, в какую сторону глядят он и его единомышленники? Они раздумывают лишь о том, как попытаться остановить время, заставить стрелки часов вращаться в обратную сторону и вернуть человечество ну хотя бы к 1933 году. Дряхлеющий вдохновитель Трумэна Черчилль неспроста отпраздновал рождество в нынешнем году под милые его сердцу звуки песни эсэсовцев «Лили Марлен»; об этом с умилением написали здешние газеты.

Если не глядеть по сторонам, а только читать эти газеты, то может показаться, что затея Черчилля удалась. Посмотрите, с каким усердием восстанавливается, например, на их страницах культ палача Муссолини, повешенного за ноги шесть лет тому назад итальянскими партизанами! Одновременно снимаются два фильма о Муссолини — один в Испании, другой в Голливуде. Вдове диктатора возвращены семь ферм, средневековый замок и вилла на Адриатическом побережье; американские издательства выплачивают ей гонорары за статьи, написанные Муссолини для них в 1933–1938 годах. Дочь Муссолини Анна-Мария не так давно присутствовала в Риме на учредительном конгрессе международной молодежной организации, участники которого встретили ее фашистским салютом и пением гимна «Джиовинецца». Даже белая лошадь Муссолини, на которой он въехал в Александрию в конце 1942 года, сейчас стала знаменитостью: она снимается в кино.

А что происходит в Западной Германии! С каким старанием воскрешают там культ Гитлера, как заигрывают эмиссары Трумэна с последышами отравившегося крысиным ядом диктатора! Они готовы все сделать, всем поступиться, лишь бы ободрить павших духом нацистов, воодушевить их, убедить еще раз попытать счастья в походе на Восток. Ради этого Трумэн готов даже наплевать в душу своим соотечественникам — недавно было объявлено, что запроектированные ранее торжественные похороны неизвестного американского солдата, павшего в боях с гитлеровской Германией, откладываются на неопределенный срок: его должны были похоронить на Главном американском военном кладбище Арлингтон в Вашингтоне. Покойнику придется подождать — официально объявлено, что сейчас его похороны были бы «неудобны».

Нацистские преступники, осужденные после войны к тюремному заключению, выходят ныне на свободу целыми батальонами. Обычно объясняют досрочное освобождение этих негодяев их «хорошим поведением». Как же понимают здесь это хорошее поведение? Недавно в Мюнхене по приказу американского верховного комиссара Макклоя был освобожден барон Эрнст фон Вейцзекер, который в прошлом был правой рукой повешенного в Нюрнберге Риббентропа. Что же сделал этот преступник, выйдя на свободу? Удалился в свою роскошную виллу на озере Констанца, чтобы посвятить остаток дней разведению маргариток? Нет, немедленно по освобождении он отправился прямо на кладбище нюрнбергской тюрьмы и, позируя перед фотографами, театрально склонился над могилами своих повешенных друзей, таких же извергов рода человеческого, как и он сам. Надо полагать, что после этого перед бароном фон Вейцзекером теперь открыта прямая дорога к министерскому портфелю в Бонне.

Гитлеровские генералы — Гудериан, Мантейфель и прочие — спят и во сне видят восстановленный вермахт. Их немного коробит, что до поры до времени они будут вынуждены подчиняться американскому генералу Эйзенхауэру. Но в глубине души эти господа уверены, что рано или поздно им удастся освободиться от американской опеки и заговорить с нынешними опекунами тем же языком, каким в 1938 году Гитлер разговаривал с Чемберленом и Даладье. Лиха беда — начало! Можно и потерпеть…

А пока суд да дело, первые подразделения нового вермахта, закамуфлированные под полицию, уже тренируются в стрельбе, используя, как тир, знаменитый карьер Дахау, в котором эсэсовцы всего шесть лет тому назад набивали себе руку, стреляя по живым мишеням — заключенным концлагеря. Вдоль траншеи, по которой эсэсовцы гнали на смерть десятки тысяч узников лагеря, сейчас стоят нумерованные будки с усовершенствованными электрифицированными американскими аппаратами, контролирующими точность стрельбы. Снова трещат пулеметы, автоматы, рвутся гранаты — все, как шесть лет назад. Не слышно только стонов умирающих и проклятий палачам. Пока не слышно. А неподалеку отсюда раскинулось профанированное недавно кладбище расстрелянных — их кости вырыты из могил и небрежно свалены в огромные ящики, над которыми висит надпись: «Неопознанные ссыльные и интернированные»…

Мистер Трумэн, сорвавшийся с рождественских каникул и потревоживший своих генералов в неурочный час, мечтает ознаменовать вступление во вторую половину двадцатого века реставрацией вермахта. Ему не терпится, словно увлекающемуся игроку, побыстрее смешать карты и снова начать партию. Но мир — не ломберный столик и история — не покер. Маркс предупреждал когда-то: история повторяется дважды — первый раз как трагедия, но второй раз как фарс. Сомнительно, чтобы бывший торговец подтяжками из Миссури читал Маркса, но это не извинение для него.

Людям, которые хотели бы повернуть историю вспять, следовало бы вспомнить, что народы, поднявшиеся на перевал полувека тяжкой, залитой кровью дорогой, не хотят откатиться обратно, чтобы начать восхождение снова. У неизвестного американского солдата второй мировой войны, которому отказано в торжественном погребении во имя укрепления дружеских связей с гитлеровскими генералами, есть близкие, и они не забудут об этом циничном жесте.

На днях в Париж должен прилететь генерал Эйзенхауэр, которого Трумэн назначил главнокомандующим вооруженными силами НАТО: у министров иностранных дел и военных министров — участниц Атлантического блока уже отобрали подписку на верность ему. Так вот характерно, что для штаб-квартиры этого генерала подготовлен тот самый отель «Астория», в котором в 1940 году разместился штаб немецких оккупантов; у его дверей уже стоит караул вооруженной американской военной полиции. Парижане мрачно острят: «Американским квартирмейстерам, видимо, нравятся исторические аналогии».

Перед отлетом в Европу генерал Эйзенхауэр решил отпраздновать рождество в дальнем глухом углу — в штате Колорадо. Все шло как будто бы неплохо, но в час шампанского и торта в дверь постучали. То были три старые женщины из города Денвер. Как живое воплощение совести, судьбы и правосудия, они глядели на генерала суровыми непрощающими глазами: «Как вы, бывший командующий союзными войсками, сражавшимися против Гитлера в Европе, можете согласиться с восстановлением нацистской армии? — спросили они. — Неужели вы позабыли Лидице, Бухенвальд, Дахау, Майданек?» Генерал обратился к полицейскому, дежурившему у двери: «Скажите им, что я выполняю приказ. И… проводите их поскорее». Женщины ушли, и гости Эйзенхауэра могли возвратиться к шампанскому. Но испытующий взгляд трех старых женщин из Денвера будет преследовать боевого американского генерала до конца дней его.

Сторонники возврата к старому, по-видимому, понимают, что чем дальше, тем будет труднее, — американский народ постепенно начнет сознавать, в какую пропасть его тащат. Не потому ли так торопятся они? Издаваемый многомиллионным тиражом американский «Ридерс дайджест» недавно призывал усилить провокации против СССР. Он писал: «Таинственные самолеты могут захватить силой советское небо. Сотни летчиков-патриотов готовы сломать себе шею, чтобы выполнить свой долг. Использование тысяч рекрутов, предназначенных для проникновения в Россию в качестве секретных агентов, могло бы разжечь бунт»…

Член комиссии американского сената по иностранным делам сенатор от штата Висконсин Милай потребовал, чтобы США снабдили оружием, материалами для диверсий и деньгами «подпольные группы», которые, по его мнению, должны быть созданы на территории СССР и стран народной демократии. Наконец, небезызвестный мистер Даллес, выступая под Новый год перед так называемой «Американской ассоциацией за Объединенные нации», развил теорию «превентивных репрессий», пытаясь подготовить и без того бьющихся в истерике своих соотечественников к новым авантюрам. Он пытался доказать, будто бы США должны, обязаны «контратаковать» (читай — атаковать, ибо никто США, как известно, не атакует), используя при этом весь «арсенал репрессий», каким располагают американские вооруженные силы.

Американские теоретики «превентивных репрессий» не скрывают, что они намерены загребать жар войны чужими руками. Они торопят союзников с формированием «атлантической армии». Но, чем дальше продвигается осуществление этих планов, тем больше начинают нервничать и проявлять строптивость западноевропейские буржуа. До недавнего времени они охотно подыгрывали американским друзьям; им думалось, что дивизии «джи-ай» будут защищать их от собственных народов. Но ход событий быстро рассеял их иллюзии. Парижские газеты откровенно издеваются над пресловутой «политикой рассчитанного риска», которую проповедует американский госдепартамент. «Ради бога, осторожнее», — молят западноевропейские капиталисты Трумэна.

Когда газеты в жаркий июльский день возвестили о начале войны в Корее, обыватели Парижа только пожали плечами: «Корея? Где это?» Узнав адрес войны, они успокоились: «Это далеко, и нас не касается». В политических салонах и кругах дельцов были даже рады этой войне: «Теперь американцы попробуют на собственной шкуре, что такое война на Дальнем Востоке! Они ругали нас за то, что мы не в состоянии справиться с Вьетнамом. Теперь они на собственном опыте убедятся, что это не так просто, и поймут, что нам надо больше помогать».

Буржуазные газеты не без злорадства расписывали во всех деталях бегство американцев из Сеула, их поражение под Тейджоном, их злоключения на подступах к Тэгу. Вскоре, однако, к этому злорадству присоединилась горечь, а затем возник откровенный испуг: во-первых, стало ясно, что американские вооруженные силы отнюдь не столь сильны, как это изображали перед своими партнерами по Атлантическому пакту генералы из Пентагона; во-вторых, как мрачно острили в Париже, «американский черт предъявил вексель на проданные души», потребовав от своих союзников поставки пушечного мяса на корейский театр военных действий; в-третьих, разнузданная пропаганда войны, как бумеранг, обратилась против тех, кто ее разжигал: во Франции началась паника на рынках, капиталисты переводили капиталы за границу, в испанском посольстве стояли длинные очереди за въездными визами. Эти страхи уступили место ликованию, когда войска Макартура перешли в наступление, но потом возобновились с еще большей силой в связи с разгромом американских войск в северных районах.

Так оказалось, что, хотя Корея и далека от Франции, но линия корейского фронта проходит и через Париж.

Трудовой люд Франции понял подлинное значение и размах событий в Корее раньше, чем политиканы и дельцы из парижских салонов. С первых дней войны он поднял свой голос протеста. «Если Макартуру не дадут по лапам в Корее, — говорили озабоченно французы, — он обнаглеет, и тогда угроза третьей мировой войны обострится еще больше». Вот почему народ Франции с напряжением следил за развитием драматических событий в Корее, открыто высказывал свои симпатии героической корейской армии, освистывал в кино американскую кинохронику, преподносившую военные действия в искаженном свете, проводил забастовки протеста против отправки французских солдат в Корею, все шире и шире развертывал сбор подписей под стокгольмским воззванием о запрещении атомной бомбы.

Но особенно усилилось напряжение на парижском фланге корейского фронта в ноябре, когда Трумэн выступил с заявлением о возможности применения атомной бомбы против корейских войск и помогающих им китайских добровольцев. Хотя из Белого дома последовала затем целая серия «поправок» и «разъяснений», было уже поздно: теперь даже самые отсталые люди поняли, какой страшный риск связан с войной в Корее. В тот памятный вечер, тридцатого ноября, Париж гудел, как встревоженный улей. Вечерние газеты не успели, а может быть, и не захотели, поместить в своих последних изданиях сообщения о выступлении Трумэна. Однако радио передавало каждый час подробное изложение этого выступления и отклики на него. На улицах, в метро, в автобусах люди только об этом и говорили. В одном кафе предприимчивый хозяин поставил радиоприемник на прилавок. Немедленно все столики были заняты. Люди напряженно слушали диктора. Потом, когда передача последних известий кончилась и завизжал джаз, все заговорили — страстно, сумбурно, но горячо. И не было ни одного, кто сказал бы: «Трумэн прав».

«Боже мой, боже мой, они совсем сошли с ума», — говорила плачущая девушка. «Нет, позвольте, мсье, я вас спрашиваю, зачем они туда явились? — восклицал, вцепившись в рукав соседа, седой, прилично одетый человек. — Корейцы — у себя дома, а американцы?.. Они вломились в чужой дом; когда же им дали сдачи, они начали вопить, что на них напали, и размахивают атомной бомбой. Ну, знаете…»

«Я не люблю политики и не разбираюсь в ней, — сказал плечистый молодой человек с выправкой спортсмена, — но я вам скажу, — тот, кто, потерпев поражение в бою, хочет отыграться на женщинах и детях, — мерзавец».

В девять часов вечера в крупнейшем зале Парижа, на зимнем велодроме, открылся митинг. Уже тридцать тысяч человек втиснулось в этот огромный зал, похожий на заводской цех, а поезда метро выплескивали все новые и новые толпы людей, стремившихся попасть на митинг. «Трумэн хочет сбросить атомную бомбу. Мы должны помешать ему сделать это!» Эта жгучая мысль воодушевляла всех.

Наутро вышел очередной номер коммунистической газеты «Юманите», в которой крупными буквами было напечатано очень важное воззвание Центрального комитета французской компартии. В тесно набитых вагонах метро, на остановках автобуса, у заводских ворот люди молча читали взволнованный призыв: «Пусть каждый завод, каждый цех, каждая стройка, каждое селение, каждый квартал наших городов немедленно поднимет торжественный протест! Пусть отовсюду хлынут делегации и письма протеста в посольство США, в ООН, к избранникам народа! Пусть вся Франция единодушно заставит правительство подняться против готовящегося преступления и высказаться за немедленное мирное урегулирование в Корее, за скорую встречу великих держав, за полный отказ от использования атомного оружия и других видов оружия, предназначенных для истребления рода человеческого!»

В тот же день утром 1 декабря прекратили работу в знак протеста против готовящейся американскими агрессорами преступной атомной атаки рабочие многих парижских заводов и строек. Повсюду проходили митинги. По цехам циркулировали петиции с протестами, их подписывали сотни и тысячи рабочих. Потом делегации несли свои петиции в американское посольство, в парламент, к президенту.

В американском посольстве спешно закрыли наглухо тяжелые железные ворота и выставили военный караул. Рядом занял позицию французский полицейский патруль. Но делегации шли и шли нескончаемой чередой, не обращая внимания на все усиливающийся ледяной декабрьский дождь. Они молча вручали свои резолюции протеста и уходили. Сконфуженный американский солдат относил эти резолюции начальству и возвращался на пост. Вначале американцы приоткрывали ворота, чтобы брать резолюции, потом, когда делегации стали более многочисленными, начали принимать их через решетку. Стоявшие на тротуарах парижане обменивались впечатлениями: «Боятся! Спрятались за решетку»… «Американский посол сам себе устроил тюрьму в центре Парижа»… «Еще бы! Они видят, как встретил народ заявление Трумэна»…

Так ответил Трумэну трудовой народ Франции. Этот бурный всенародный протест вызывает мрачные раздумья в правящих кругах страны. Они все яснее отдают себе отчет в том, что французы не хотят идти солдатами на чужую войну. С другой стороны, надежды на то, что американцы окажут Франции эффективную помощь в войне против Вьетнама, слабеют, — они сыты по горло собственной войной в Корее. И неспроста, видимо, газета «Монд» заявила на другой день после выступления Трумэна в своей передовой: «Еще пожалеют, что Франция в такой серьезный момент сохраняет бесцветное поведение. Ее голос до сих пор не слышен». В том же номере она напечатала статью «О расчете риска», в которой подвергнута уничтожающей критике та неосторожная политика США, которую американская пропаганда именует «политикой рассчитанного риска».

С изложением кредо своих единомышленников выступил недавно на страницах той же «Монд» сам «Сириус» — анонимный рупор авторитетных французских кругов, — всему Парижу известно, что под этим псевдонимом выступает главный редактор газеты Бев-Мери. На рубеже половины века «Сириус» позволяет себе не только оглянуться на пройденный путь, но и бросить взгляд вперед. Его статья называется многозначительно: «Бои в отступлении». «Сириус» открыто признает, что злоключения американских войск в Корее являются лишь эпизодом гигантского отступления, которое капиталистический мир начал около 35 лет назад — в октябре 1917 года. По его мнению, тактика отступательных боев является единственно применимой для капитализма, и он жестоко критикует вашингтонских стратегов, которые этого не поняли и «считают еще возможным ликвидировать коммунизм». Он призывает их, пока не поздно, отказаться от авантюр на Дальнем Востоке, отречься от перевооружения Западной Германии, прекратить гонку вооружений, не доводить дело до крайностей, которые могут лишь ускорить окончательное крушение «западного мира».

Статья «Сириуса» наделала много шума. Американские газеты вылили на него потоки грязи, обвиняя чуть ли не в измене. Но в частных разговорах даже самые матерые антисоветчики признавали, что сделанные им предупреждения разумны и своевременны. Сейчас здесь все больше говорят о том, что «западу» следовало бы предпочесть так называемый «английский путь», поставленный в пример «Сириусом»: «Гордый Альбион, — писал он, — не поколебался отречься от суверенитета имперской короны в Индии, но зато сохранил там свое влияние и… прибыли».

Как опытный старый доктор, «Сириус» заботливо советует безнадежно больному мировому капитализму: осторожнее, не делайте резких движений, экономьте силы, довольствуйтесь меньшим, нежели раньше, иначе — смерть. Было бы наивно, однако, ожидать, что люди, страдающие болезнью Форрестола, внемлют этим разумным советам; их остановят не статьи «Монд» — народы. Когда из Стокгольма раздался призыв постоянного комитета движения сторонников мира о запрещении атомной бомбы и по всему миру пошли от дома к дому сборщики подписей под этим призывом, многие пожимали плечами: разве остановишь убийцу росчерком пера? Но вот грянули разом сотни миллионов голосов: «Не позволим швыряться атомными бомбами!» — и даже скептики поняли: да, это великая сила. Будущий историк напишет, что на рубеже половины двадцатого века народы мира помешали американским агрессорам применить атомное оружие против народа Кореи и что это было одно из величайших событий столетия.

И сейчас борцы за мир, продолжая свое великое и благородное дело, действуют все дружнее, все увереннее. Несколько дней тому назад французский народ начал проведение Национальной консультации по вопросу о вооружении Германии. Знакомыми тропами, от дома к дому, от двери к двери опять пошли сборщики подписей. Они вручают каждому гражданину бюллетень голосования, на котором написана только одна фраза: «Я восстаю против вооружения Германии».

Борцы за мир уже распространили миллионы таких бюллетеней. Какой француз откажется поставить под ними подпись? И каждая из них — словно гвоздь, вколачиваемый в гроб агрессии. Французам сейчас не до шуток, но одна газетная заметка, проскользнувшая недавно в газетах, рассмешила их до слез: во дворце президента должен был собраться совет министров, чтобы обсудить развертывание военных приготовлений, и вдруг в последнюю минуту произошла заминка: в зале заседаний рухнул потолок. Все замерли, — не бомба ли это?..

Слов нет, рядовой француз встречает вторую половину века в трудных обстоятельствах. Жить стало еще тяжелее. Газетная хроника в канун Нового года пестрит трагическими заметками: в городе Нойон ночью восемнадцатилетний безработный задушил свою невесту и бросился под поезд; в Монтрей отчаявшаяся мать уложила с собой в кровать трехлетнего ребенка и открыла газовый кран; в селении Буссага тридцатилетний крестьянин заявил в кафе: «Убитые на войне меня зовут», взял веревку, пошел на кладбище и повесился; в Париже студентка утопилась в Сене, оставив записку, что не может пережить печального рождества; в Фонтеней-Тресиньи одинокая семидесятилетняя женщина сожгла в печи свой шкаф и матрац и умерла, окоченев, перед остывшей печью. Буржуа любит после сытного рождественского обеда сентиментально вздохнуть над печальной историей, и газеты поставляют ему такие истории в эти дни в изобилии.

Но как ни темна ночь, сгустившаяся над Западом, как ни тяжки страдания простых людей, доведенных до отчаяния политикой тех, кто выжимает из них все соки, чтобы сделать побольше пушек, — народы видят с вершины перевала века сияние впереди. Пусть Трумэн и Черчилль тешатся, взывая в эту новогоднюю ночь к теням прошлого; они не смеют, не могут глядеть вперед. Народы же смело смотрят в завтрашний день. Они радуются ему и приветствуют его. И вместе с нами они поднимают волнующий тост: за будущее!

Октябрь 1952 года

ЛЮДИ БЕЗ РОДИНЫ

А сейчас мне хочется рассказать еще о нескольких встречах во Франции, совсем-совсем непохожих на предыдущие. Но и о них, пожалуй, стоит рассказать: они по-своему интересны и поучительны. Это встречи с русскими эмигрантами в Париже — с людьми, которые в годы революции добровольно поставили себя вне родины, но потом на суровом жизненном опыте убедились в банкротстве «белой идеи».

В Париже живет около пятидесяти тысяч русских эмигрантов. Когда побываешь на тихой рю Дарю, что близ Триумфальной арки, или в Клиши, или в Пасси, где целые кварталы заселены русскими, поговоришь с жителями этих кварталов, понаблюдаешь их жизнь, какое-то удивительное смешанное чувство овладевает тобой: с одной стороны, ты как будто бы переселился на время в далекий дореволюционный мирок старого Петербурга и Москвы с их «высшим светом» и «полусветом», с их ресторанами и «Летучей мышью», вывеска которой все еще держится на Монмартре; с другой стороны, ты видишь что-то, жадно интересующееся такой далекой отсюда родиной и страстно желающее увидеть и понять ее революционный облик.

Раскол в эмигрантском лагере обозначился давно, еще до войны. Часть эмигрантов, такие, как Деникин, Керенский, Гукасов, упрямо, наперекор здравому смыслу продолжала говорить о реставрации старой России. Другие подумывали о том, чтобы прийти с повинной к русскому народу.

Война углубила этот раскол. Некоторые пошли в услужение к немцам. Гораздо больше эмигрантов приняло участие в борьбе с гитлеровцами. Рассказывают, что 22 июня 1941 года, как только радио передало известие о нападении Германии на СССР, в советское консульство в Виши обратился эмигрант князь Оболенский — родители увезли его из России, когда ему было всего девять лет. Оболенский сказал: «Прошу принять меня в ряды Красной Армии. Я хочу драться с немцами». Таких заявлений было много. Перебраться в СССР из вишистской Франции было невозможно, но те эмигранты, которые искренне хотели защищать родину, сумели найти применение своим силам — они вступали в ряды французских партизан. Сейчас в Париже существует «Содружество русских резистантов во Франции»[2].

Гитлеровцы жестоко обращались с теми выходцами из России, которые осмелились поднять оружие против них. Иные были расстреляны, иные замучены в концентрационных лагерях, многие умерли с голоду. В списках умерших и погибших такие, например, имена, как певица Плевицкая и декадентская поэтесса, автор «Глиняных черепков» и завсегдатай «Цеха поэтов» Елизавета Кузьмина-Караваева, ушедшая в монастырь под именем матери Марии и замученная гитлеровцами в Бухенвальде.

Одни умирали пассивно, горько сознавая свое бессилие. Зинаида Гиппиус писала незадолго перед смертью:

Нет, стары мы духом и слабы мы телом

И людям не можем ни словом, ни делом

Помочь разорвать их проклятую сеть…

Другие умирали, как солдаты, кровью своей искупая вину перед Родиной. Некоторые посмертно награждены французскими орденами.

Глубокое впечатление производили на русских эмигрантов встречи с советскими людьми, которых гитлеровцы угнали на каторгу, — советские люди не мирились с рабством, убегали в леса и организовывали партизанские отряды.

Когда же война кончилась, многие эмигранты поняли, что возврата к старому быть не может. Надо было выбирать: либо порвать с прошлым и хлопотать о принятии в советское гражданство, либо остаться навеки изгоями, людьми без родины, «апатридами», как их называют во Франции.

Весной 1946 года в среде эмигрантов господствовали неуверенность и тревога: как воспримут на Родине их ходатайства? Поверят ли в их искренность? Удастся ли добиться принятия в гражданство. СССР? Пессимисты говорили: не примут! Некоторых охватывало острое отчаяние. Тема отчаяния, пессимизма становилась все более модной в литературе эмигрантов. И встреча с писателями, организованная «Обществом русской интеллигенции», куда мы заглянули апрельским вечером 1946 года, выглядела каким-то странным и тягостным заупокойным бдением.

Эта встреча была назначена в помещении русской эмигрантской консерватории. Небольшой особняк на набережной Нью-Йорк, 26, недалеко от дворца Шайо и Эйфелевой башни. Маленькая вывеска: «Российское музыкальное общество». Здесь же «Общество духовного пробуждения». Цитаты из евангелия на щитах. Извещение о цикле концертов по истории русской музыки. Все бойко разговаривают по-французски, хотя консьержа зовут Иван Кузьмич.

Билет («на организационные расходы») стоит 75 франков. Зал медленно заполняется публикой. Седые старики целуют руки старухам в модных шляпках, с букетами цветов на полях. Молодежи почти не видно…

В холодном пустом зале на эстраде столик. Лампочка под абажуром. Букет ландышей. В десятом часу вечера на трибуну поднимается рослый старик с седой бородой — представитель общества, и рядом с ним маленький сухонький Бунин: рафинированное лицо эстета, под усталыми глазами дряблые мешки, седой, аккуратно расчесанный пробор, пенсне. Он старчески жует губами, утомленно потирает лоб.

— Краса русской литературы, — широким жестом рекомендует его бородач.

Бунин поеживается, убирает со стола ландыши, открывает книгу и начинает читать свой старый рассказ «Смерть».

«— Во имя Бога милостиваго, милосерднаго, вотъ рассказъ о смерти пророка — миръ ему — дабы утвердились сомневающiеся въ необходимости покоряться Вожатому…»

Он читает с некоторым раздражением, как учитель, перегруженный уроками, читает много раз повторенные им тексты.

Бунин захлопывает книгу, встает и выходит, провожаемый аплодисментами. Его сменяет профессор Мачульский. Он читает свои воспоминания о Мандельштаме, которого превозносит как «классика русской поэзии». И чем дальше, тем явственнее ощущается какой-то холодный, заупокойный дух, витающий в этом зале. Мачульский с выражением цитирует «Плач над Петербургом» Мандельштама:

Прозрачная звезда над черною Невой

Сломалась…

Воск бессмертья тает…

Зеленая звезда!

Твой брат — Петрополь умирает…

Бунин входит и стоит, прислонившись к притолоке. Он глядит пустыми глазами в зал, раздраженно жует губами, сердится на что-то, но не уходит.

Потом читает свои стихи молодой поэт Давид Кнут. Тот же заупокойный тон, та же тематика — безверие, которое страшит поэта, горькая дума о стихах, которые, как ему кажется, никому не нужны, неизбывная тоска, отсутствие уверенности в себе. И вдруг неожиданная скрипучая реплика Бунина:

— Послушайте! У вас кто-то там опускает лицо. Разве можно опускать лицо?..

Его коробит, что люди забывают русский язык. А поэт читает и читает:

Унылый скарб людской, — дома и гро́бы,

Тысячелетний груз тоски и злобы…

Все истлеет, порвется крепчайшая нить,

Пыль уляжется над всем и над всеми…

В заключение Мачульский декламирует стихи «матери Марии», замученной эсэсовцами. Эти стихи все слушают стоя. Стихи действительно сильные, проникнутые чувством ненависти к врагу.

Вечер заканчивается. Люди раздвигают стулья, берутся за шляпы, направляются к выходу. Мы подходим к Бунину. Его лицо освещается каким-то внутренним светом, когда он узнает, что мы из СССР. Но тут же зачем-то он гасит этот свет и с деланной живостью начинает говорить:

— Ну, как вам Париж? Ничего городишко? Вот привык, знаете ли. Сколько мы тут живем? А?

К нему протискивается через толпу жена, седая как лунь.

— Да, да, с тысяча девятьсот восемнадцатого года. Что же это? Двадцать восемь лет… Да. Двадцать восемь лет!

Он немного озадаченно повторяет эту цифру, словно в первый раз осознает: много лет прошло с тех пор, как он оторвался от родины. Отвлекаясь, он обращается к жене:

— Вот видишь, они оттуда, из Москвы. Все по воздуху, по воздуху летают. Им ничего, что дороги разрушены…

Какая-то затаенная нотка грусти и зависти в этих словах:

— А вы сюда надолго?

— Да вот закончим дела — вернемся.

— А где остановились?

— В отеле…

— И вас сюда, к нам, пускают? — с неподдельным удивлением говорит жена Бунина.

Все смеются. Она рассматривает нас жадно, потом говорит:

— А Зотовых вы, случайно, в Москве не знали?

Бунин раздраженно машет рукой:

— Ну что ты, матушка, говоришь! Сколько лет прошло, где уж…

— Ну что же, а дети-то? Дети, может, инженерами стали?

Он опять озадачен. Видимо, ему как-то в голову не приходило, что дети, которые двадцать восемь лет назад были совсем крошечными, теперь давно уже взрослые.

Разговор заходит о минувших трудных годах. Бунин рассказывает, что все это время жил на юге, покинув Париж.

— Не мог я видеть немцев!

Он упрямо продолжал писать рассказы — это все, что оставалось в жизни. Сейчас с большим трудом нашел издателей. Книга рассказов «Темные аллеи» выходит в Швейцарии на русском языке. Одновременно рассказы печатаются в Париже (на французском языке). Всего две тысячи экземпляров…

Узнав о том, что мы останавливались в Берлине, Бунин с огромным интересом расспрашивает, как выглядит бывшая столица гитлеровского рейха сейчас, и потом со вкусом говорит:

— Так им и надо! Так им и надо, негодяям!

Спрашиваю Бунина, не собирается ли он к нам, в СССР.

Он отвечает неуверенно:

— Да где уж! Стар стал… И с транспортом туговато… Конечно, надо бы съездить… Да вот не знаю…

Мы распрощались.

Не раз после этого мне доводилось встречаться с русскими эмигрантами в самых различных уголках Франции — и в далеком южном Авиньоне, и на севере, в долине Уазы, и в маленьких городках, окружающих живописным кольцом Париж. Всегда при этих встречах бросалась в глаза какая-то растерянность, неуверенность, я бы сказал, беспомощность этих людей. Столько лет прожили они на чужой земле, но не сроднились с нею; их по-прежнему снедала тоска по оставленной ими родине; они жадно ловили каждую весточку из СССР и снова и снова задумывались: пустят или не пустят? Простят или не простят?

И вот, когда в 1946 г. был обнародован Указ Президиума Верховного Совета СССР «О восстановлении в гражданстве СССР подданных бывшей Российской империи, а также лиц, утративших советское гражданство, проживающих на территории Франции», обе русские газеты «Советский патриот» и «Русские новости» (бывшие «Последние новости»), выходившие тогда в Париже, напечатали этот Указ аршинными буквами в своих экстренных выпусках. У дверей советского консульства собрались толпы людей с заявлениями о приеме в советское гражданство. Подкатила целая колонна такси — это русские шоферы приехали в консульство, чтобы выразить свою благодарность Советскому правительству.

Русские кварталы загудели, зашумели. Повсюду только и разговору было, что об Указе. В «Объединенном союзе русских дипломированных инженеров во Франции», в «Союзе русских шоферов», в «Союзе русских военных инвалидов во Франции», в «Российском спортивном обществе» и десятках других организаций принимали резолюции, приветствующие великодушное решение Президиума Верховного Совета СССР. Газеты печатали бесчисленные интервью по поводу этого Указа. Мелькали полузабытые у нас имена: адмирал Вердеревский и писательнипа Тэффи, художник Иван Пути и бывший артист МХАТ Григорий Хмара, председатель содружества русских резистантов И. А. Кривошеин, старый сотрудник небезызвестного Маклакова, — все единодушно высказывали свою радость и признательность Родине.

— Спасибо им, родным нашим, что поняли они всю боль, всю безмерность страданий наших в тоске по родине! Великое, вечное спасибо! — говорил корреспондентам, плача навзрыд, престарелый, маленький, весь высохший митрополит Евлогий.

Через несколько дней в «русском Париже» был большой торжественный день. С утра в кафедральном соборе на рю Дарю епископ Ниццкий Владимир в присутствии митрополита Евлотия служил благодарственный молебен. В переполненном соборе было жарко и душно, клубился пахучий ладан; потрескивали оплывающие свечи; торжественно и чинно звучали песнопения, и престарелый, но все еще голосистый протодьякон зычно возглашал многолетие Советской Родине и великому русскому народу. На паперти, во дворе, на улице толпились сотни эмигрантов, которым не удалось пройти в храм. Прислушиваясь к отзвукам раскатистого многолетия, многие утирали слезы, набегавшие на глаза.

А вечером я побывал в зале Иены, где посол СССР во Франции А. Е. Богомолов в торжественной обстановке вручал первой группе русских эмигрантов советский «вид на жительство». Здесь было еще теснее, чем на молебне. Люди забили все проходы, все коридоры, влезли на сцену, украшенную большим лозунгом: «Мы возвращаемся к нашему народу». Работникам «Союза советских патриотов» пришлось запереть железные ворота, чтобы предотвратить дальнейшее проникновение публики в катастрофически переполненный зал.

С каким огромным вниманием слушали собравшиеся речь посла, как бурно аплодировали ему, с каким чувством чей-то молодой девичий голос воскликнул вдруг на весь зал посреди речи: «Господи, счастье-то какое!» Потом выступали деятели эмиграции — настоятель кафедрального собора, делегат русских увечных воинов во Франции, представители союза русских инженеров и техников, бессарабского землячества, «Национального фронта Армении», «Союза советских патриотов». Люди говорили взволнованно, отрывисто, порой немного бессвязно, но очень искренно, горячо, от души. И явственно чувствовалось, какую огромную трагедию пережили эти люди, вычеркнувшие себя на двадцать восемь лет из жизни, прожившие в добровольном изгнании целую эпоху, пока Советский Союз строил, мужал, боролся, побеждал.

Хорошо охарактеризовал эти горькие для эмигрантов времена глава «Братства святого Фотия» П. Полторацкий:

— Трудность борьбы за существование в чужих условиях и в сочеталась с тоской по горячо любимой и никогда не забываемой Отчизне. Но годы шли… И день возвращения переставал уже казаться чем-то реальным и осуществимым: он становился уделом недостижимой мечты. Это мучительное чувство отрыва особенно остро переживалось многими из нас в годину тяжкого испытания, выпавшего на долю великой и родной страны во время войны… И этот великий, этот знаменательный день настал! Родина открыла нам свои материнские объятия. Мы уже слышим ее ласковый и материнский зов, а завтра воочию узрим прекрасные черты ее чудного лика…

Но вот речи закончились, генеральный консул СССР положил на стол стопку аккуратных книжечек в коричневых переплетах, и посол приступил к раздаче паспортов. Надо было видеть эту картину, чтобы представить себе во всей полноте происходившее в зале! Седые старики волновались, как дети; юноши и девушки, родившиеся и выросшие во Франций, но сохраняющие трогательную привязанность к далекой и неведомой им родине, прыгали и скакали, целуя и прижимая к сердцу паспорта. Среди получивших советский «вид на жительство» были самые различные люди — от белогвардейского генерала Постовского, войска которого разгромил наш Буденный, до активного участника партизанского движения во Франции Матьяш и совсем молоденькой работницы Натальи Хорунжей, родившейся и выросшей в Лионе.

А потом был дан концерт. Со сцены зала Иены звучали отрывки из «Бориса Годунова», романсы Чайковского и Рахманинова, арии из «Ивана Сусанина». Огромный успех выпал на долю молодежного хора «Союза советских патриотов». Весь зал бурно аплодировал юным хористам, с большим чувством исполнявшим марш эмигрантской молодежи:

Помни, товарищ, бойцов Сталинграда,

Помни героев, сразивших Берлин!

Надо, чтобы родиной сердце горело,

Родиной полнилась крепкая грудь!..

Молодой длинноволосый художник, автор этих не очень складных, но искренних строк, сам сидел за роялем и с увлечением аккомпанировал. А публика ревела и стучала: «Браво!.. Браво!» — заставляя хористов петь снова и снова.

Была уже поздняя ночь, когда закончился этот вечер. Хор допел одну из популярнейших в Париже песен — песню о Москве. Отгремели последние аплодисменты, рачительные хозяева начали тушить свет, а в разных уголках душного зала все еще сидели группками люди и беседовали друг с другом, словно опасаясь разрушить впечатление от этого вечера. Вокруг белокурой Натальи Хорунжей, девушки в больших круглых очках и белом платьице, сидели стайкой подружки, такие же работницы, как она; они снова и снова требовали, мешая русские слова с французскими:

— Ну, покажи, покажи анкор[3]! Ну что тебе стоит?

И потом — точь-в-точь, как где-нибудь в России:

— Ой, девочки, до чего же здорово!..

Коричневая книжечка переходила из рук в руки, и счастливая обладательница ее веселым и в то же время настороженно ревнивым взглядом следила — не замарали бы, не оставили бы какого-нибудь пятна!..

Для этих все ясно, все решено. У них жизнь впереди, и пойдут они не по тому пути, по какому шли их отцы, а по новому, светлому. Теперь они уже не «апатриды», а граждане советской колонии в Париже! Другая часть эмигрантов с трепетом и надеждой ждала получения советских паспортов — в консульстве на площади Мальзерб лежали еще многие сотни заявлений. Третьи все еще раздумывали, как поступить.

После этого мне довелось снова встретиться с Иваном Буниным, — он пришел в посольство. Незадолго перед тем газеты опубликовали его заявление по поводу Указа Верховного Совета СССР. Бунин назвал этот Указ великодушной мерой Советского правительства и очень значительным событием в жизни русской эмирации. Но какие выводы он сделал из этого события для себя?

— Поймите, — нерешительно говорил Бунин, — очень трудно и тяжко возвращаться глубоким стариком в родные места, где когда-то прыгал козлом. Все друзья, все родные — в могиле. Будешь ходить, как по кладбищу…

Кто-то возразил:

— Зачем же зря напраслину на себя возводить, Иван Алексеевич? Ведь вы еще совсем молодец, хоть куда!..

Бунин устало отмахнулся:

— Бросьте! Помните, в библии написано: «…веку же нашего до семидесяти». Ну, а что же говорить о тех, кто старше? Нет. Нет, батенька, наше дело известное…

Он помолчал, пожевал по-стариковски губами и сухо повторил:

— Подумать надо… Подумать, взвесить. Трудное это дело — в такие годы так круто ломать жизнь…

Потом разговор зашел о литературе, о писателях. Вспомнили о Чехове, о Куприне.

— Да, большой писатель был Куприн, большой и достойный, — рассказывал он. — Но жестокий характер был у покойника! Самолюбив дьявольски! Вы знаете, до конца дней своих простить мне не мог, что я ему однажды помог. Как выпьет, бывало, стукнет кулаком об стол — и на меня: «Ты мне благодетельствовал, сукин сын!..» А было это так. В Одессе, когда он только начинал писать и уже заметили его — неплохие вещи были напечатаны, — встречаюсь с ним как-то и замечаю: ходит в рваных туфлях. Зову его проехаться в город — не идет, говорит, ботинок нет. «Как же так, — говорю, — батенька?! Ведь вы уже в «Русском богатстве» напечатались, гонорары имеете, неужто ботинок не на что купить?» — «Не на что, — говорит, — поизрасходовался». — «А ну, давайте-ка, — говорю я, — сочиним сейчас рассказ, продадим его, и ботинки будут!» — «Нет, — говорит, — не получится у меня ничего». — «А ну, давайте вместе начнем сочинять, может быть, что-то выйдет». Сели, поговорили, зажегся он одной идейкой, пишет. Читаю — совсем неплохо… «Ночная смена» назывался рассказ. Может быть, помните? Ну вот, вот… «Эге, — говорю, — это рассказ настоящий, его не стоит в Одессе продавать, пошлем в Петербург. Извольте-ка еще сочинять!» Опять сели, поговорили, написал он новый рассказ. Сели мы в пролетку, поехали в «Одесский листок» к Хейфецу. Куприн остался в пролетке, а я пошел в редакцию торговать. Кладу рукопись на стол Хейфецу: так, мол, и так, вот вам Куприн, восходящее светило и все такое прочее, будьте добры, давайте-ка сюда двадцать пять рублей задатку. Хейфец взял рукопись, посмотрел, понравился ему рассказ. Дело сделано. Выхожу я, несу Куприну деньги. Ну, натурально, он рад. «Чудесно! — говорит. — Сейчас покупаем ботинки и едем в «Аркадию» пить белое вино и есть жареную рыбу!» Что же, я тоже не враг белого вина и жареной рыбы. Так и сделали, как он предложил. Чудесно, да? Но что же вы думаете? Потом он мне тридцать лет не мог забыть этих ботинок, все время меня попрекал ими. Такой уж крутой, самолюбивый характер был у человека!..

Бунин оживился, глаза его прояснились, он стал весело смеяться, острить, вспоминая былые времена, проказы молодости; перед слушателями вставали, как живые, зарисовки старой России, очерченные скупыми, четкими штрихами портреты дореволюционных деятелей литературы.

Но вспышка эта оказалась недолгой; она как-то разом опустошила Бунина, и он, резко оборвав разговор, стал прощаться и потянулся за своим, видавшим виды, пальто и мятой шляпой. И мне вспомнился в эту минуту тот Бунин, которого я видел апрельским вечером 1946 года в эмигрантской консерватории, — строгий и желчный, раздраженный и обиженный на своих слушателей, на самого себя, на свою судьбу, на судьбу всей эмиграции, бесцельно растративший лучшие годы в добровольном изгнании.

Последний раз я видел Бунина шесть лет спустя — все в той же эмигрантской консерватории на набережной Нью-Йорк в Париже. Праздновался его литературный юбилей. Постаревший еще больше, какой-то взъерошенный, озлобленный, он недовольно оглядывал крохотный зал, в котором собрались немногие люди, знакомые с его творчеством. Бунин читал новые главы из своих мемуаров. Слушать его было тяжело: чувствовалось, что этот талантливый прежде писатель неизлечимо болен страшным недугом себялюбия. Он чернил всех своих современников подряд: Брюсова изображал невежественным купеческим сыном, Алексея Толстого честил на все лады, Горького и Маяковского поносил, как разбойников, и даже Чехова, с которым был когда-то в дружбе, порочил, как плохого писателя. Узкий и удушливый мирок, в котором замкнулся Бунин, изуродовал его душу. Он перестал смотреть на жизнь и творчество глазами писателя — теперь он глядел на все исключительно с точки зрения родовитого дворянина.

— Вот Антон Павлович Чехов… — говорил он своим жестким скрипучим голосом, оторвавшись на мгновение от рукописи и уперев тяжелый строгий взгляд в аудиторию, — разве он мог понять душу русского дворянина? Ведь он сам из семьи лабазника… А тоже брался писать о дворянах! Префальшивейшую пьесу написал — «Вишневый сад». «Вишневый сад»… Трагедию, изволите видеть, узрел в том, что купец рубит вишневый сад в имении, а Станиславский тоже за ним пошел: за кулисами стучат — тук-тук, будто в гостиной барского дома слышно, как под окнами вишню рубят. А того Чехов не знал, что вишня — дерево некрасивое, уродливое, мелкоцветное, — его никогда на барском дворе не высаживали. Ну да откуда ему было об этом знать?..

И так — весь вечер. Даже самые страстные поклонники Бунина, привыкшие все ему прощать, ерзали на стульях и вздыхали — ну как же так можно, Иван Алексеевич, зачем Антона Павловича обижать…

Вскоре Бунин скончался. Он похоронен на чужбине, далеко от своей любимой Орловщины, память о которой скрашивала ему безмерно трудные годы добровольного изгнания. Но лучшие его книги продолжают жить среди нас, усыновленные великодушным народом, которого он не понял и которого страшился всю жизнь, пытаясь найти убежище в своем наигранном аристократическом снобизме.

Февраль 1954 года

МЫ УВИДЕЛИСЬ В БЕРЛИНЕ

В начале одна тысяча девятьсот пятьдесят четвертого года в Берлине произошло важное событие: после долгого перерыва вновь встретились министры иностранных дел Советского Союза, Соединенных Штатов, Англии и Франции. Они обсуждали назревшие международные проблемы тех дней. Советское правительство внесло целый ряд важных предложений, в том числе свой проект Договора о коллективной безопасности в Европе, но эти предложения не были приняты западными державами. И все же это совещание оказалось весьма полезным: именно там, в Берлине, было принято решение о проведении ныне знаменитой Женевской конференции, где были заключены соглашения, положившие конец интервенции Франции в Индокитае.

Естественно, что такое важное событие привлекло к себе самое пристальное внимание мировой прессы, — в Берлин прибыло свыше тысячи журналистов. Мы встретились здесь с виднейшими политическими обозревателями и опытнейшими репортерами буржуазных и демократических газет, и сейчас, когда я вспоминаю о той поре, мне хочется рассказать о некоторых своих встречах с ними.

Но прежде всего несколько слов о той обстановке, в которой проходило это памятное совещание.

Я хорошо запомнил Берлин тех дней — стояла небывалая стужа, ледяные ветры гуляли среди еще неразобранных руин, вздымая тучи снега. Изрешеченные бомбами и снарядами скелеты зданий высились вдоль улиц, как немое, но красноречивое напоминание о том, что пережила еще совсем недавно Европа по вине Гитлера и его единомышленников, и как предупреждение тем деятелям Запада, которые осмеливались в эти дни рассуждать о возможности и желательности нового крестового похода против СССР…

Впервые мне довелось побывать в Берлине осенью 1945 года, когда мы, шестьдесят советских молодых людей, летели в Лондон на Всемирный конгресс демократической молодежи. Штатские пиджаки и шляпы были внове и вчуже многим из нас, привыкшим за эти годы к военной одежде. Самолеты тогда были тихоходные, и в Берлине мы остановились на ночевку.

Город был еще совсем мертв. Лишь по одной улице ходил трамвай, и группы понурых берлинцев недвижно стояли у остановок.

Некоторые пользовались велосипедами, ехали на них по двое, по трое. К велосипедам были привязаны ручные тележки. Хромой немец толкал перед собой белоснежную детскую коляску, прикрытую зонтом: в коляске был драгоценный груз — грязный, немытый картофель. Прошли две мрачные монашки в белых накрахмаленных чепцах.

На город уже спускались томительные и нудные октябрьские сумерки, когда мы въехали в Потсдам. Здесь все как-то сразу изменилось, и мы невольно с облегчением вздохнули, словно вырвались на свет божий из гнетущего мертвого царства: Потсдам пострадал значительно меньше, чем центр Берлина, к тому же его богатые парки как бы маскировали руины, отвлекая внимание от них. Увядающие клены, густая сочная зелень все еще не поддающихся осени дубов, белый мрамор бесчисленных памятников и статуй, поздние цветы на клумбах, засыпанные пестрой листвой чаши небьющих фонтанов — было во всем этом что-то глубоко лирическое, далекое от суровой реальности последствий войны. Изящный, похожий на большую розовую игрушку дворец Фридриха — Сан-Суси, — словно случайно, по ошибке очутившееся здесь, в казарменном прусском мире, прихотливое детище французского барокко, — уцелел от разрушения. Молчаливые немецкие служители провели нас по гулким пустым залам. Почти все ценности дворца гитлеровцы вывезли куда-то на запад, но кое-что все же сохранилось; дворец пережил страшное гитлеровское лихолетье.

И все же не эти чудесные парки и даже не этот дворец произвели на нас самое глубокое впечатление. Ведь с июля 1945 года самое слово «Потсдам» приобрело новое звучание, новый смысл: Потсдам вчерашний — резиденция германских императоров, символ пруссачества, реакции; Потсдам теперешний — надежда на послевоенное сотрудничество победителей. Ведь именно здесь, в Потсдаме, руководители трех союзных держав выработали три месяца назад решения, призванные обеспечить мир во всем мире.

По усыпанной гравием дорожке мы подошли к очень обыденному внешне дому из серого дикого камня под красной черепичной крышей. Тут, в небольшом дворце бывшего немецкого кронпринца, носящем имя «Сесилиан-гоф», работала Потсдамская конференция. Всю обстановку бережно сохранили в том самом виде, в каком она осталась в июле 1945 года, когда участники конференции разъехались по своим странам. Вот здесь, в отделанном темным мореным дубом зале с высокими решетчатыми окнами, за круглым столом, покрытым темно-красным сукном, шли заседания.

В этом доме было выработано решение об учреждении Совета министров иностранных дел, причем было указано, что его основной задачей является проведение «необходимой подготовительной работы по мирному урегулированию». Здесь было постановлено искоренить нацизм и принять все меры, чтобы германский милитаризм никогда больше не возродился. Здесь были определены западные границы Польши. Здесь были разрешены и многие другие важнейшие вопросы, имеющие первостепенное значение для мирного урегулирования в Европе и во всем мире.

Миллионы людей во всем мире, читая и перечитывая эти решения, с надеждой ждали претворения их в жизнь. Но впереди еще была долгая борьба за выполнение потсдамских соглашений. И первым сигналом о том, какой упорной и сложной будет эта борьба, явилось опубликованное за несколько дней до нашего вылета из Москвы лаконичное сообщение из Лондона: «Совет министров иностранных дел сегодня приостановил заседания, не приняв никаких решений…»

В последующие годы — 1946–1947‑й — мне довелось по долгу службы участвовать в освещении работы этого совета, и я имел возможность весьма близко наблюдать, как постепенно, шаг за шагом, представители западных держав, отрекаясь от обязательств, принятых в Потсдаме, вели дело к расколу Германии, как они формировали на западе «свое» немецкое государство, где тон задавал Аденауэр, нашедший общий язык с правящими кругами США, как создавался Атлантический блок, как готовилось перевооружение Федеративной Республики Германии.

Иначе складывались дела на востоке. Германская Демократическая Республика, возникшая после того, как западные державы сколотили ФРГ, твердо вступила на социалистический путь развития. На этом пути ей еще предстояло преодолеть огромные трудности роста, теперь, в феврале 1954 года и мы явно отдавали себе в этом отчет, проходя по многим улицам столицы ГДР, где не оставалось буквально ни одного целого дома. Порой казалось, что восстановление Берлина — это вообще немыслимая вещь, проще заново построить в чистом поле новый город…

Да, Берлин все еще представлял собой гигантскую пустыню, усыпанную грудами разбитых и перемолотых камней и кирпичей. Но достаточно было приглядеться повнимательнее, чтобы увидеть: столица ГДР прорастает из руин, словно трава на пожарище — то там, то сям появляется новый дом, оживает один-другой этаж. Иногда заприметишь в полуразрушенном доме одно застекленное окно, вставленное где-нибудь на втором или третьем этаже; из окна торчит труба железной печки, валит дым — по-видимому, в доме чудом уцелела лестница, и где-то там, наверху, счастливый жилец нашел четыре стены и потолок. Но наряду с этим уже были заметны усилия по организованному восстановлению: на месте разрушенной Франкфуртер-аллеи вырос новый проспект — две шеренги совершенно новых многоэтажных домов, весьма близко напоминавших то ли наше Можайское шоссе, то ли Большую Калужскую улицу.

В Западном Берлине, все еще оккупированном американскими, английскими и французскими войсками, все было иначе: там все внимание пока что уделялось только реставрации первых этажей. На торговой магистрали Курфюрстендамм сверкали витрины, переливались огни неона по вечерам, а над всем этим зияли провалы разбитых верхних этажей. Не чувствовалось никакой организованной планировки, никакой системы. Забота проявлялась только об одном: о рекламе, о том, чтобы показная роскошь витрин била в глаза.

Два города, две денежные системы, два трамвая, из которых каждый кружит в своем кольце. И дома прессы, предоставленные в распоряжение журналистов, также были различны. В Западном Берлине — десятиэтажный «небоскреб», уродливое в архитектурном отношении здание: этажи разбиты на крохотные клетушки, в которых лихорадочно стучала на пишущих машинках и на телетайпах тысяча корреспондентов западных газет. В коридорах бодрствовали с утра до вечера гонцы телеграфных агентств. Они ждали, пока на лестнице появится пресс-атташе какой-нибудь западной делегации с готовым текстом речи Даллеса, Идена или Бидо. Едва его заметят, сразу же из всех комнат, со всех этажей мчатся, валятся, катятся кубарем сотни репортеров, начинается свалка, потасовка. Тексты рвут друг у друга из рук, трещат рукава, летят на пол пуговицы. «Оперативность» западных агентств предстает перед нами во всем своем блеске.

Парижский корреспондент Интернейшнл Ньюс Сервис откровенно жаловался мне, что для «изучения» полученного документа в его распоряжении имеется обычно не больше минуты: время, пока его соединят по телефону с агентством. Он начинает диктовать, не прочитав до конца того, что диктует. «Я приноровился, — говорил он мне с горькой улыбкой, — всегда надо начинать с последней страницы — там самое главное, — а потом уже диктовать начало…»

Иная картина представала перед нами в Доме прессы столицы ГДР. Это было новое здание, построенное правительством Германской Демократической Республики, как раз напротив того жуткого места, которое напоминало пейзаж Луны: здесь находилась имперская канцелярия Гитлера, от которой остался лишь вывороченный взрывом и поставленный набекрень гигантский куб бомбоубежища, в котором отравился Гитлер.

В этом новом, прекрасно оборудованном пресс-центре ГДР были созданы все условия для нормальной, спокойной работы журналистов. Репортеры западной прессы здесь появлялись лишь в часы пресс-конференций советской делегации, в остальное время они предпочитали охотиться за слухами и сплетнями в Западном Берлине. Зато двести журналистов демократической прессы, в том числе двадцать советских корреспондентов, предпочитали работать в этом спокойном, тихом здании, где в наше распоряжение были предоставлены хорошие рабочие кабинеты с удобными письменными столами, пишущими машинками, всеми необходимыми средствами связи. Журналисты демократической прессы работали вдумчиво, старались поглубже проанализировать события, свидетелями которых нам довелось быть, как можно шире и достовернее информировать читателя о том, что происходит за круглым столом Берлинского совещания.

Что касается нас, советских корреспондентов, то нам приходилось в эти дни частенько «циркулировать» между обоими пресс-центрами — восточным и западным. Чтобы получше узнать противника, мало читать то, что он пишет: надо встречаться с ним, надо вести беседы с представителями западной печати, надо бывать на пресс-конференциях, проводимых западными делегациями, надо встречаться с различными общественными и политическими деятелями, которые съезжаются в дни больших международных конференций в те города, где они происходят, чтобы наблюдать за этими конференциями.

Освещение международных конференций требует глубокой специализации, и поэтому большинство газет мира обычно посылает на эту работу одних и тех же корреспондентов. Мы встречали их в Нью-Йорке, в 1946 году в Париже, весной 1947 года в Москве, осенью 1947 года в Лондоне и весной 1949 года опять в Париже. Любопытно было наблюдать за эволюцией этих людей.

Лощеный, стройный — он тщательно следит за своей спортивной формой, — с чуть припухшими красноватыми от бессонницы веками мистер Сай Сульцбергер, племянник владельца крупнейшей американской газеты, стал, кажется, еще самоувереннее. Он способен часами рассуждать об «особой миссии» Соединенных Штатов и доказывать, что «подрывная деятельность» коммунистов является единственной преградой на пути к ликвидации «холодной войны»; вот если бы СССР обязался убедить коммунистические партии прекратить свою деятельность, — тогда другое дело, тогда можно было бы обеспечить мир. Самое удивительное — это то, что Сай Сульцбергер и его единомышленники до сих пор верят в возможность такого, с позволения сказать, «решения».

Худощавый и длинный, хромой обозреватель газет Херста Кингсбери Смит действует тоньше этих своих коллег. Он старается выглядеть как человек, который способен понять коммунистов, если и не согласен с ними. Он крайне заинтересован в установлении контактов с советскими корреспондентами и поэтому не прочь даже иногда рассказать им что-нибудь важное для них. Например, он счел возможным в доверительном порядке заранее сообщить мне, что в Западном Берлине готовится антисоветская демонстрация, приуроченная к заключительному заседанию министров, многозначительно добавив при этом: «Я не одобряю подобных вещей». Правда, эта откровенность не столь уж многого стоила: он, конечно, знал, что назавтра сообщение об этой демонстрации появится в западноберлинских газетах. Но во всяком случае такой жест позволял ему сохранить репутацию либерала.

Были, что называется, и чисто клинические случаи, когда судьба нас сталкивала с живыми отпрысками законченного американского фашизма «а ля Маккарти». Мне вспоминается одна встреча на концертном рауте, устроенном советской делегацией для Даллеса, Идена, Бидо и их свиты. Было решено пригласить на этот раут и небольшую группу наиболее видных международных обозревателей, причем заранее договорились, что фотографов не будет.

Вечер проходил чинно и благородно. Всех увлек своим искусством Гилельс; даже Даллес аплодировал Давиду Ойстраху; повязанная трехцветным шарфом, с алым фригийским колпачком на голове, юная Кургапкина очаровала Бидо своим танцем из «Пламени Парижа»; Петров потряс своей «Широкой масленицей» Идена.

И вдруг откуда-то вынырнул некий красномордый тип с крохотным фотоаппаратом новейшего образца со сверхчувствительной пленкой и начал бесцеремонно щелкать направо и налево. Как выяснилось, это был репортер «Лайфа», затесавшийся в свиту Даллеса и вместе с ней проникший в советское посольство. Его не стали трогать — он явно провоцировал скандал, чтобы потом расписать его во всех подробностях в своем журнале.

Красномордый репортер приуныл и налег на даровую водку и икру, которыми угощали гостей после концерта. Нализавшись, он начал искать, с кем бы отвести душу. Так он набрел на одного французского журналиста, которого спьяну принял за сотрудника Бидо, и завел с ним откровенный разговор:

— Все равно мы их побьем, этих русских! — прохрипел этот тип. — Они против нас не устоят!

— Почему же, — вежливо осведомился француз. — Кажется, они кое-кого били… Например, в Сталинграде!

— Ну, — фыркнул американец, — то были гитлеровцы. Шваль. А мы их побьем. Мы всех били!

— Позвольте, — опять возразил француз. — Но, насколько я помню, в Корее немцев не было, а бит там был кто-то другой…

Репортер «Лайфа» покраснел еще сильнее и начал трезветь:

— Но ведь вы прекрасно знаете, что на войне иногда бывают временные неудачи. И потом… И потом… Я всегда говорил, что французское министерство иностранных дел кишит коммунистами! — взревел он, обращаясь уже не к своему собеседнику, а к стоявшему рядом с каменной физиономией советнику американской делегации Болену.

Болен нагнулся к нему и что-то шепнул, видимо, разъясняя, с кем он беседовал. Репортер «Лайфа» нахмурился и, шатаясь, побрел в сторону…

С французскими журналистами нам приходилось встречаться каждый день. Их многочисленная колония была своего рода зеркалом расколотой Франции, отражением того разброда, который наблюдается сейчас среди французских буржуазных партий. Здесь были журналисты всех направлений, начиная от представителя крупнейшей французской реакционной газеты «Фигаро» флегматичного рябоватого господина, которого сами французы прозвали «магнитофоном господина Бидо»: что тот ему скажет, то он назавтра и напишет. Молодой, щуплый, невероятно самолюбивый обозреватель претендующей на независимую позицию газеты «Монд» произвел на меня впечатление человека не без способностей. У него было острое перо. Он мог, если это его газете выгодно в данный момент, разнести вдребезги американскую дипломатию. Но с той же легкостью, когда это отвечало интересам газеты, он мог обрушиться на советские предложения, хотя они, казалось бы, целиком отвечали той позиции, какую накануне занимала «Монд».

Этот обозреватель, как он сам рассказывал, прошел школу воспитания у отцов иезуитов и гордился тем, что является глубоко верующим католиком. Но деяния его скорее диктовались грубо материалистическими расчетами: его снедала мысль о большой карьере и это для него определяло все.

Он, помнится, остро переживал тот факт, что Бидо долго не приглашал его на завтрак, давая понять тем самым, что неодобрительно относится к газете «Монд», «нейтралистская» тенденция которой не нравилась американцам. Но вот Бидо пригласил, наконец, этого обозревателя на завтрак. Как он был счастлив! Встреча с самим господином министром! И назавтра же после этой встречи его статьи стали еще более антисоветскими, нежели они были до этого.

Как-то раз я спросил у этого журналиста, почему «Монд» не присылает корреспондента в Москву. Он пустился в долгие рассуждения о том, насколько невыгодно валютное соотношение франка и рубля, доказывая, что «Монд» слишком бедна для того, чтобы держать своего корреспондента в Москве. Тогда я спросил его, почему бы ему самому не приехать в Москву на пару недель для того, чтобы своими глазами посмотреть на Советский Союз. Несколько озадаченный этим вопросом, он брякнул:

— Видите ли, я еще ни разу в жизни не был в Соединенных Штатах. Если я поеду в Москву, меня уже не пустят в США, а я предпочитаю съездить раньше в Соединенные Штаты…

Впоследствии этот обозреватель, побывав (и притом неоднократно!) в США, открыл дорогу и в Москву. Корреспонденты «Монд» теперь постоянно представлены в СССР. Однако это обстоятельство нисколько не содействовало улучшению освещения советской действительности на страницах «Монд». Напротив, враждебное отношение этой газеты к нам обозначилось еще явственнее…

Часто в кулуарах восточного или западного домов прессы я встречал маленькую, сухонькую седую женщину, которая всех нас потрясала своей активностью и трудолюбием. Это была моя старая знакомая по Парижу Женевьева Табуи, прошедшая за годы своей почти полувековой журналистской карьеры длинный и сложный путь. Не все, вероятно, знают, что мадам Табуи — жена одного из французских миллионеров, крупнейшего предпринимателя в области радио. Ее мужу, в частности, принадлежала крупнейшая радиостанция в Индокитае, которую он эксплуатировал на паях с правительством Бао Дая.

Когда мы встретились в Берлине, Женевьева Табуи рассказала мне, что незадолго до этого она сама съездила в Индокитай. Она облетела почти весь Вьетнам (ездить на машине по Индокитаю, по ее словам, было невозможно, потому что все дороги перерезали партизаны) и пришла к твердому выводу: война в Индокитае проиграна, и ее надо кончать, пока это не поздно, договорившись с Хо Ши Мином.

Относительно германского вопроса мадам Табуи считала, что с нее хватит двух мировых войн и что надо во что бы то ни стало помешать немцам вооружиться в третий раз. Поэтому в своих статьях она довольно объективно освещала ход Берлинского совещания, когда там обсуждались вопросы европейской безопасности, и подвергала резкой критике позицию американской делегации.

Как-то раз, когда мы проезжали с нею в машине по Унтерден-Линден, она сказала, показывая рукой на полуразрушенный остов большого здания:

— Видите вон то третье окно слева? Это была моя комната в 1912 году… Мой дядя был послом Франции в Берлине, и я с его дочерью, моей двоюродной сестрой, здесь прожила несколько лет. Неподалеку отсюда на катке я каталась с русским посланником Бенкендорфом. А вот в том дворце, — она указала на груду камней, — я танцевала однажды с кронпринцем… Как все это было давно, и как все это было прекрасно…

Присутствовал в Берлине и наш старый знакомый обозреватель «Юманите» Куртад, который не раз смело вел самые настоящие политические бои на пресс-конференциях своей делегации, где систематически предпринимались попытки к тому, чтобы извратить позицию СССР. Он ловил начальника отдела печати МИД Байенса на противоречиях, уличал его в неточностях, полемизировал с ним. Всякий раз пресс-конференция выливалась в острую дискуссию, где вспышки гнева чередовались с веселым смехом.

Вспоминается такой инцидент. После того как советская делегация внесла проект Общеевропейского договора о коллективной безопасности в Европе, перед началом пресс-конференции французской делегации разгорелся острый спор. Один западногерманский журналист с жаром доказывал, что с «русскими ни в коем случае нельзя иметь дело» и что «любое соглашение с русскими в конечном счете приведет Запад к катастрофе». В пылу спора западногерманский журналист, забыв, видимо, с кем он беседует, воскликнул:

— Мы знаем русских, и мы никогда не забудем, что Красная Армия пришла в Берлин!

На это Куртад ответил, тоже взорвавшись:

— А я никогда не забуду, что гитлеровская армия пришла в Париж. Мне пришлось иметь дело с вашим гестапо, и мы, французы, будем всегда благодарны Советской Армии за то, что она пришла в Берлин и физически поубавила здесь количество нацистов.

Разгорелся скандал, причем все французские журналисты, независимо от того, кто какую газету представлял, стали на сторону Куртада, и сконфуженный западногерманский корреспондент вынужден был убраться из зала.

В конце берлинского совещания журналисты, как всегда в таких случаях, опубликовали обобщенные статистические данные о том, сколько часов продолжались заседания и сколько миллионов слов было передано журналистами за эти недели из Берлина.

Это были разные слова. Потоками, миллионами слов по всем проводам и по радио лилась клевета и дезинформация, распространяемая буржуазными агентствами. Но в то же время шли правдивые, точные, убедительные отчеты и статьи демократических журналистов, которые считали главной задачей служение своему народу.

Демократические журналисты буржуазных стран находились в трудных условиях, но тем не менее они мужественно выполняли свой благородный долг, ведя единоборство со значительно превышающей их численно армией корреспондентов буржуазных газет.

Июнь 1954 года

БОЛЬШОЙ ДЕНЬ В ЖЕНЕВЕ

Три месяца довелось мне прожить в одна тысяча девятьсот пятьдесят четвертом году в этом тихом швейцарском городе, раскинувшемся на берегах огромного озера, в безмятежных водах которого отражаются величественные Альпы, — в ту пору там проходила Женевская конференция, положившая конец «грязной войне» Франции в Индокитае; на протяжении долгих семи лет эта война будоражила весь мир.

Вместе со своими коллегами и друзьями по работе в «Правде» И. Плышевским и Г. Рассадиным я освещал тогда ход этой памятной конференции, изобиловавшей сложными и острыми моментами, — делегация Соединенных Штатов Америки, возглавлявшаяся печально знаменитым Джоном Фостером Даллесом, что называется, лезла из кожи вон, чтобы сорвать мирное урегулирование, однако здравый смысл в конечном счете восторжествовал, и дело освободительной борьбы народов Вьетнама, Камбоджи и Лаоса победило.

Эти события, естественно, привлекали самое пристальное внимание мировой прессы, и в Женеве собрались виднейшие обозреватели газет — все те же наши старые знакомые Сульцбергер, Кингсбери Смит и многие иные. Я вновь часто встречался с Женевьевой Табуи. Мы вместе завтракали в старинном ресторанчике, стены которого были сплошь заклеены дружескими шаржами на деятелей некогда заседавшей в Женеве Лиги наций. В те годы Табуи была близко знакома со всеми этими деятелями, в том числе с Эррио, Брианом, Чемберленом, Максимом Литвиновым, абиссинским негусом Хайле Селассие; она и теперь, несмотря на свой преклонный возраст, обладала солиднейшими политическими связями и всегда все знала. В ультрасовременном отеле «Рона», облюбованном американской делегацией, я познакомился с вечно озабоченным Джеймсом Рестоном, которому решительно не нравился Даллес. Как обычно, всех поражал своим динамизмом посланец «Юманите» Пьер Куртад, мужественно сражавшийся со своими политическими противниками. Близко и по-настоящему дружественно сошлись мы с молодыми и энергичными вьетнамскими журналистами.

Конференция тянулась медленно, порою прерывалась, потом возобновлялась. Некоторые, не в меру торопливые, газетчики уже несколько раз успели ее похоронить, а она все длилась и длилась. Мы уже наизусть знали названия всех улиц и переулков, все памятники, все кинематографы Женевы, все коридоры окруженного чудесным парком Дворца наций, в котором заседали дипломаты. Порою начинало казаться, что этим заседаниям не будет конца. Но в июле, наконец, появились проблески надежды, и вот настал поистине памятный день, когда мир восторжествовал.

Вот что я записал в тот день в своем дневнике…

Сегодня в Женеве был замечательный день. Выглянувшее впервые после долгого ненастья жаркое южное солнце, словно по особому заказу, одарило женевцев и их гостей теплом. Высыпавшие из душных, прокуренных комнатушек Дома прессы журналисты в ожидании новостей бродили по набережным, кормили лебедей на озере и обменивались шутками, вспоминая перипетии длившихся одиннадцать недель переговоров по индокитайскому вопросу. Веселое оживление вызвало появление доставленного самолетом свежего номера английской газеты «Таймс», опубликовавшей на полстраницы необычайный для этой газеты фоторепортаж: историю о том, как… старый бык, бывший «правителем стада» в Кумберленде, был «низвергнут» со своего поста, потерпев поражение в битве. Французские корреспонденты, показывая «Таймс» американским корреспондентам, спрашивали их: «Вам это ничего не напоминает?» А кто-то с нарочито серьезным видом добавлял, что у старого быка, пожалуй, есть во взоре что-то общее с Даллесом.

В последние дни переговоров делегация США, потерпевшая немалый морально-политический урон в результате своих попыток помешать достижению соглашения в Женеве, фактически оказалась не у дел, и важнейшие соглашения были достигнуты без нее и вопреки ей. Те отчаянные закулисные маневры, которые предпринимались в эти дни американской дипломатией, и в частности пресловутый «молниеносный визит» Даллеса в Париж, оказались не в состоянии изменить ход событий.

Позавчера и вчера в ходе неофициальных встреч и переговоров между представителями делегаций был достигнут значительный прогресс: они договорились по всем вопросам, которые ждали своего решения, — о временной демаркационной линии во Вьетнаме, о контроле за соблюдением соглашений, о прекращении военных действий, о сроках всеобщих выборов во Вьетнаме, о сроках вывода всех иностранных войск и по другим вопросам.

Сведения об этом, быстро распространившиеся среди журналистов, нашли свое отражение в их сообщениях, опубликованных в английской, французской и швейцарской печати. Однако враги мира до конца продолжали сеять смуту и истерию.

В ночь на двадцатое июля, когда в Доме прессы, позевывая, слонялись лишь дежурные репортеры, вдруг был пущен очередной сенсационный слух: утверждали, будто бы «коммунисты» выдвинули какое-то «новое требование», которое вызывает кризис в ходе переговоров. Корреспондент «Нью-Йорк таймс» бросился к телефону, чтобы передать эту сенсацию в печать. Немного погодя сенсация вернулась из Нью-Йорка в Женеву в виде готовой цитаты из только что вышедшего номера «Нью-Йорк таймс», в котором было напечатано: «Если коммунисты будут настаивать на этом требовании, то это может поставить под угрозу подписание соглашения о перемирии». На эту лживую цитату клюнули корреспонденты парижской газеты «Франс-суар», которые перехватили и понесли дальше провокационный ночной слух. Дутая сенсация разрасталась, как снежный ком. Но вскоре она лопнула.

В то же время со всей очевидностью выяснилось, что попытки «поставить под угрозу подписание соглашения о перемирии», насчет чего проявляла фальшивое беспокойство газета «Нью-Йорк таймс», исходят с прямо противоположной стороны: источником «трудностей последнего часа» по-прежнему оставался отель «Рона», где обосновалась делегация США. Эта делегация не участвовала в неофициальных встречах, в ходе которых разрешались спорные вопросы. Но в отель «Рона» то и дело наведывались за получением инструкций представители марионеточных режимов «присоединившихся государств». Результаты этого закулисного инструктажа немедленно сказывались — марионетки выдвигали все новые абсурдные требования и оговорки, затруднявшие выработку соглашений.

В конце концов и это «препятствие последнего часа» было преодолено. Новый маневр врагов мира провалился так же, как и все предыдущие. По этому поводу здесь отмечают, что подобные трюки наносят ущерб лишь авторитету американской дипломатии, который и без того уже давно подмочен.

«Что бы ни случилось с Индокитаем, — уныло писали известные своими связями с Пентагоном обозреватели «Нью-Йорк геральд трибюн» братья Олсоп, — внешняя политика и политика в области обороны США за последние 18 месяцев не сработали!.. Оказалось, что новая политика означает новую слабость. Соотношение сил во всем мире все быстрее и стремительнее складывается в пользу Кремля и против Запада». «Американская политика в отношении Индокитая провалилась с такой же быстротой, с какой Даллес перелетел через Атлантический океан и обратно», — мрачно острил Дрю Пирсон.

Некоторые американские деятели, отвыкшие учитывать реальную обстановку, пытались «восстановить положение» при помощи старого, давно обанкротившегося метода запугивания. Вчера в Женеве было получено сообщение о том, что командующий американской тактической авиацией Вейлэнд в интервью с корреспондентом небезызвестного органа американских поджигателей войны «Юнайтед Стейтс ньюс энд Уорлд рипорт» заявил, что… «угроза войны в настоящее время более серьезна, чем когда-либо», и что «США должны быть готовы к любым неожиданностям». В явно шантажистских целях он добавил, что «в случае войны будет широко применяться атомное оружие».

Корреспондент одного западноевропейского агентства, показавший нам депешу об этом очередном воинственном заявлении американского генерала, сказал, пожимая плечами: «И когда только они уймутся? Неужели они не понимают, что выступать с такими заявлениями в день заключения мира в Индокитае — значит выдавать себя с головой?»

Всю ночь напролет в Доме прессы и в кулуарах Дворца наций царило необычайное оживление: ждали с часу на час важных сообщений. Стало известно, что все спорные вопросы, наконец, разрешены, все детали согласованы, и теперь оставалось лишь технически оформить достигнутые решения и подготовить документы.

Около трех часов утра двадцать первого июля в небольшой зал Дворца наций направились представители делегаций, участвующих в совещании. Соглашения о прекращении огня во Вьетнаме и Лаосе были готовы первыми, и участники совещания хотели оформить решение о прекращении огня на территории этих двух стран без малейшего промедления. В зал были допущены фотокорреспонденты. Они запечатлели на пленке момент подписания решения о конце войны, продолжавшейся без малого восемь лет. Несколькими часами позже было подписано и соглашение о прекращении огня в Камбодже.

Весть об этих событиях молниеносно облетела Женеву. Повсюду их приветствовали. Сотни участников делегаций французского народа, прибывших в последние дни сюда, чтобы потребовать быстрейшего достижения соглашения, не хотели уезжать из Женевы, пока не будут подписаны решения о «прекращении огня». Здесь были представители Марселя, доставившие документы, удостоверяющие, что 450 000 жителей города проголосовали за немедленный мир в Индокитае. С волнением ждала завершения совещания делегация матерей новобранцев французской армии из Тулона: их сыновьям уже сделали прививки против тропической лихорадки, готовя их к отправке в Индокитай. Здесь были парижане, жители Лиона и многих других французских городов. И как только стало известно о том, что соглашения о прекращении огня в Индокитае подписаны, все они бурно выразили свою радость.

В три часа дня по женевскому времени к подъезду Дворца наций один за другим подкатили автомобили с флажками стран — участниц совещания. На тротуарах толпой стояли жители Женевы. У подъезда суетились фоторепортеры и кинооператоры, фиксировавшие каждый шаг министров от автомобиля до парадной двери дворца.

Только что из Дели было получено сообщение о том, что премьер-министр Индии Неру назвал соглашение о восстановлении мира в Индокитае «одним из величайших достижений послевоенной эпохи». Из Лондона агентство Рейтер передало: «Мир в Индокитае окажет, по мнению дипломатов в Женеве, огромное влияние на отношения между Востоком и Западом». Западногерманская газета «Франкфуртер рундшау» написала: «Мир… может перевести дух».

Иной тон у телеграмм, идущих из-за Атлантического океана: из Вашингтона и Нью-Йорка. Как сообщает газета «Парипресс — Энтрансижан», «государственный секретарь Фостер Даллес заперся в своем кабинете с намерением не выходить оттуда, пока он не получит окончательный отчет о заключительном заседании в Женеве». Министр обороны США Вильсон, как сообщают, мрачно заявил, что он «не испытывает большого восторга» в связи с установлением мира в Индокитае. Одновременно американские агентства пачками рассылают во все концы мира невоздержанные и грубые выпады ряда американских конгрессменов, которые с неприкрытым цинизмом выражают свое сожаление по поводу того, что в Индокитае прекращен пожар войны. Член палаты республиканец Фултон заявил по этому поводу о своем «горьком сожалении», сенатор-демократ Хэмфри назвал «то, что произошло в Женеве», «трагедией».

Не будем спорить: поджигатели войны действительно потерпели в Женеве тяжелое поражение. Но кто будет скорбеть по этому поводу? Их поражение вызывает лишь радость у всех честных людей. И не случайно в Париже, как передают, уже вчера вечером в рабочих районах были устроены импровизированные гулянья и балы при свете лампионов: молодежь праздновала победу мира над войной…

Я перечитываю сейчас эти записи без малого двадцатилетней давности, а радио передает очередную сводку о боях в Индокитае. Снова пылают джунгли, снова гремят раскаты взрывов, снова льется кровь, — это американские дивизии в семидесятые годы упрямо пытаются сделать то, что не удалось сделать французским войскам в пятидесятых годах.

Ну что ж, был бы жив Даллес, он, быть может, порадовался тому, что его преемники продолжили его курс и растоптали женевские соглашения. Но телеграммы, которые идут сейчас, когда я работаю над этой книгой, из Соединенных Штатов, убедительно говорят о том, что такая преемственность слишком дорого обошлась Америке: десятки тысяч убитых, сотни тысяч искалеченных американцев, многие десятки миллиардов долларов, выброшенных Соединенными Штатами на ведение войны в Индокитае, — не слишком ли дорогой ценой приобретается верность амбиции Даллеса? Америка сейчас глубоко расколота, ее совесть бунтует.

И я глубоко верю: чем дальше, тем отчетливее американцы начнут осознавать, что решения, принятые в тот памятный день в Женеве, когда французское правительство отступилось от своих претензий на Индокитай, являются единственным выходом и для них: им придется — хотят они того или не хотят! — уйти из Вьетнама, Камбоджи и Лаоса.

Декабрь 1955 года

ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА С АЗИЕЙ

Это было в ноябре 1955 года. Автору этих строк вместе с другими советскими журналистами довелось тогда совершить большое путешествие в страны Южной и Центральной Азии, — редакции поручили нам освещать визит советской партийно-правительственной делегации в эти страны. В то время Аэрофлот еще не располагал реактивными пассажирскими машинами, и мы обычно летали на двухмоторном, надежном, но тихоходном самолете ИЛ‑14; приходилось совершать частые посадки для заправки горючим. Заграничных авиалиний у нас пока еще было немного, а в далекие страны Азии самолеты Аэрофлота летали лишь в редких, чрезвычайных случаях. Когда ИЛ‑14, преодолевая покрытый вечными снегами гранитный барьер Гималаев, поднимался на большую высоту, пассажирам приходилось надевать кислородные маски, — так тяжело было дышать.

В этих условиях обычные воздушные путешествия в страны Южной Азии совершались дальним обходным путем, и полет из Москвы в Дели занял у нас несколько дней. Мы летели вдвоем с заместителем генерального директора ТАСС Александром Александровичем Вишневским. Путешествие оказалось сложным и весьма любопытным. Сначала мы полетели на советском самолете в Стокгольм, там пересели на четырехмоторный «дуглас» скандинавской компании САС и направились в Рим. Из Рима перелетели в Анкару. Из Анкары взяли курс на Каир. Из Каира двинулись в Карачи, но над Аравийской пустыней отказал один из моторов, и шведский летчик кое-как дотянул свою машину до иранского города Абадан. Там нам пришлось подождать, пока компания САС пригонит из Стокгольма запасной самолет, и только затем мы добрались до Карачи. Там мы прождали еще около суток попутного двухмоторного самолета, который дотащил нас, наконец, до Дели…

Я рассказываю обо всем этом так подробно, чтобы нынешний молодой читатель смог представить себе, какой далекой представлялась нам в те годы Южная Азия. Что касается меня, то это была моя первая встреча с зарубежной Азией вообще, и она надолго осталась в душе и сердце.

Сейчас мне хочется привести здесь некоторые записи из своего дорожного дневника, относящиеся к пребыванию в Индии и Бирме. Они, конечно, не могут претендовать на полное и исчерпывающее описание всего того, чему свидетелями были мы, корреспонденты; то, что вы прочтете здесь, — это всего лишь заметки, отражающие первые впечатления от встреч на далеком и необычном пути. Но ведь давно известно, что первые впечатления — это самые острые и памятные впечатления…

17 ноября 1955 года

Мы прилетели в столицу Индии вчера вечером. Накренив крыло, наш самолет лег в вираж и медленно кружил над Дели, ожидая с аэродрома сигнала о посадке. Я облегченно вздохнул: наконец-то добрались! Иссиня-черное небо искрилось непривычно яркими, мохнатыми звездами, а внизу лежало золотое кружево огней с голубыми и алыми прожилками — город и его нескончаемые пригороды были ярко освещены по случаю традиционного праздника Дивали. Этот национальный индийский праздник всегда отмечают здесь весело и радостно, с фейерверками, стрельбой и иллюминацией.

В эти минуты в голове у каждого из нас снова и снова, словно в калейдоскопе, проходили картины нашего затянувшегося полета — выжженные просторы стран Ближнего Востока, их безбрежные песчаные моря, пальмовые оазисы Аравийской пустыни, задыхающийся от горячей сырости и удушливых нефтяных испарений Абадан, окутанный пронзительным смрадом перенаселенный Карачи, бесчисленные безыменные селения, ютящиеся вдоль мутных рек. Нужно проделать весь этот путь, чтобы наглядно представить себе то нескончаемое множество сложнейших и труднейших неотложных проблем, решения которых ждут эти страны, доведенные до крайнего предела истощения, разорения, унижения безжалостными колонизаторами.

Индия, как и другие страны этого гигантского континента, полной мерой испила свою горькую чашу. Ныне Индия — республика, и город Дели, каждый камень которого хранит следы долгой и жестокой борьбы за независимость, — ее столица. Позади осталась первая пятилетка творческих усилий, экспериментов, попыток найти пути к укреплению независимости и строительства национальной экономики. Это было невероятно трудно: никогда еще в истории своей Индия не строилась по большому плану. Но вот появились первые стройки. Зажглись огни первых электростанций. Протянулись линии новых каналов.

Деятели Индии не скрывают тех огромных трудностей, которые лежат на их пути. Можно быть разного мнения о причинах этих трудностей, можно расходиться во взглядах на то, каким путем было бы легче их преодолеть. Но важнее всего отметить, что здесь, в Дели, все явственнее чувствуется растущая решимость покончить с тяжелым наследием прошлого.

Туристы из западных стран любят прокатиться ради экзотики по узким улочкам старого Дели. Удобно развалившись на подушках автомобиля, здесь можно увидеть и сфотографировать, чтобы потом показывать друзьям за коктейлем, щекочущие нервы фотоснимки страшного прокаженного нищего, голых детей, копошащихся в грязи, или же оборванных женщин и детей, которые рыдают у чадящегося на костре трупа отмучившегося человека. Но глубоко ошибаются те, кто думает, что эти сценки, повторявшиеся здесь много лет, являют собой судьбу Индии. Рядом с отжившим свой век и отмирающим старым городом растет и ширится Новый Дели.

Там, в Новом Дели, мы видели сегодня новенькую вывеску, на которой написано: «Министерство железа и стали». Еще пять лет тому назад в Индии немногие думали, что существование такого министерства станет не только возможным, но и жизненно необходимым. Но теперь поняли: подлинно независимой в экономическом отношении Индия станет тогда, когда она создаст мощную тяжелую промышленность, и это должна быть не чья-то сторонняя промышленность, а своя, собственная, индийская, государственная. Говорят, что один из новых заводов, мощностью в миллион тонн стали в год, будет строиться в сотрудничестве с Советским Союзом.

Интерес к нашей стране здесь сейчас необыкновенно велик. Толпы людей заполняют советский павильон на промышленной выставке в столице Индии. Идут и идут люди в большой зал здания Общества изящных искусств, где индийский фотокорреспондент П. Н. Шарма выставил свои сто сорок снимков, сделанных в СССР. И с особым волнением входят люди в комнату президентского дворца, где выставлены для всеобщего обозрения памятные сувениры, привезенные из Советского Союза премьер-министром Индии.

Там многое можно увидеть: и замечательные изделия из малахита, и фарфоровые вазы, и прекрасные работы узбекских ткачей. Но больше всего привлекает сюда людей самая дорогая реликвия, которую Джавахарлал Неру привез с собой из далекой Советской страны, — это горсть русской земли, взятая им на Мамаевом кургане. Выставленная на видном месте в простой коробочке, эта земля напоминает народу Индии о великом героизме, упорстве, стойкости, душевном благородстве советских людей, которые в тот трудный год сломили на берегах Волги страшного врага и во многом предрешили дальнейшую судьбу человечества…

Сложенный из красного песчаника дворец президента высится на холме, перед которым развертывается широкая панорама Нового Дели. Вдоль широкой асфальтовой магистрали Радж патх, что значит «Путь государства», реют на флагштоках государственные флаги республики Индии и Советского Союза. Рабочие заканчивают сооружение арок. Таблички с названием «Радж патх» блещут новизной: еще недавно эта магистраль носила английское пазвание «Кингс уэй», что значит «Королевский путь», и осуществленное ныне переименование приобретает совершенно определенное значение.

Сейчас, когда пишутся эти строки, Дели заканчивает свой трудовой день. По его асфальтированным улицам широкой волной льется поток велосипедистов, придающих городу особенно живописный, красочный вид. Бородатые, степенные сикхи в широких тюрбанах, хрупкие девушки в ярких национальных одеждах — сари, уроженцы Пенджаба в белых чалмах, за которыми развевается на ветру подобие марлевого шлейфа, клерки в прозаических европейских костюмах — все они деловито крутят ногами, лавируя на своих велосипедах в густой толпе. Возвращается с базара крестьянин в белом одеянии, он правит парой быков с позолоченными рогами. Прокатил зеленый школьный автобус — это развозят по домам школьников из городской школы. Ее классы размещены пока еще в больших палатках за отсутствием помещений. Но это не такая уж большая беда: ведь здесь никогда не бывает морозов, а с обучением детей грамоте надо спешить.

Вдоль тротуаров вытянулись нескончаемыми шеренгами ларьки уличных продавцов, зазывающих к себе прохожих и расхваливающих на все лады свои немудреные товары: кто продает папиросы, кто апельсины, кто листья бетеля для жевания. У многих торговцев нет и ларьков, и они попросту раскладывают товар на земле. Здесь же рядом, собрав вокруг себя любопытных, демонстрируют свое искусство группы уличных акробатов, прорицатели предсказывают желающим судьбу, парикмахеры, присев на корточки, бреют клиентов, которые сами держат в руках кусочки зеркала, контролируя работу мастеров; дантисты дергают зубы, раскладывая свои трофеи кучками перед собой: у кого больше куча надерганных зубов, тот опытнее и популярнее.

Это старая, уходящая в прошлое Индия. А вот эти школьники в автобусе, студенты, сидящие с книгами в саду, окружающем гробницу великого могола — императора Хумаюна, рабочие, возвращающиеся с фабрик и заводов, — это новая Индия, которой принадлежит будущее.

В небе ни единого облачка. Стоят чудесные ноябрьские дни, когда здесь спадает жара и зацветает жасмин. Люди с удовольствием вдыхают запах цветов и не спеша направляются домой.

19 ноября

Еще не сгладилось впечатление от вчерашней волнующей встречи советской делегации с гражданами Дели, приветствовавшими гостей по пути с аэродрома во дворец президента, а уже надвинулась лавина новых ярких событий, которые должны быть описаны немедленно…

Ранним утром гости из Москвы направились к наиболее почитаемому индийцами памятнику столицы — Раджгхату. Это площадка, где было предано кремации тело Махатмы Ганди, павшего от руки убийцы, подосланного реакционерами, 30 января 1948 года. Говорят, что в день кремации здесь собралось более миллиона индийцев — горожан и крестьян, чтобы попрощаться с человеком, имя которого столь тесно связано с историей национально-освободительного движения в Индии.

На первом же перекрестке — огромное скопление жителей индийской столицы. Когда машины подъезжают к Раджгхату, это место уже окружено столь плотной, ритмично колышащейся толпой, что невольно кажется, словно это живое человеческое море вот-вот захлестнет поток автомашин.

Толпа по-восточному ярка, живописна и многолика. Вот остановился спешивший по делам бородатый чиновник в ярко-голубом тюрбане. Замер босоногий кули со связкой стеблей сахарного тростника на голове. В толпе затерта двухколесная «тонга» — подобие украинской брички, — в которую впряжена низкорослая индийская лошаденка. Возница, опустив хлыст, глядит поверх голов, пользуясь выгодной своей позицией, а из-за его спины выглядывают шестеро женщин — пассажирок, едущих с базара. Ловко вскарабкавшись на дерево, группа ребятишек раскачивается на пыльных ветвях. И отовсюду доносятся звонкие выкрики:

— Индийцы и русские — братья!

Машины останавливаются неподалеку от берега реки Джамны, у молодого парка, вдоль дорожек которого цветут розы. Гости, следуя индийскому обычаю, снимают обувь и, бережно подняв огромные круглые венки, сплетенные из свежих роз, гвоздик, цветов жасмина и из лавров, направляются к месту, где было предано кремации тело Ганди. На квадратной цементной площадке лежат выложенные из лепестков цветов изображения двух скрещенных флагов — алого советского флага и трехцветного, с изображением колеса флага республики Индии.

Следующий исторический памятник, который посещают гости, — это Лал Кила, знаменитая крепость великих моголов, правивших Индией с начала XVI до XIX века. Во время великого национального восстания 1857 года крепость и примыкающий к ней район Старого Дели явились ареной ожесточенных сражений. Сопротивление народа прекратилось только тогда, когда английским карательным войскам удалось ценой тяжелых потерь захватить Лал Кила.

Девяносто лет спустя, 15 августа 1947 года, провозглашая независимость Индии, Джавахарлал Неру в торжественной обстановке перед многочисленной толпой поднял над этой исторической крепостью индийский государственный флаг.

Машины снова прокладывают путь через густую толпу. Мостовая густо усеяна цветами. На балконах старых домов вывешены в знак приветствия ковры. Повсюду индийские и советские флаги. Балконы зданий и крыши усеяны людьми. Оттуда, сверху, кричат:

— Мы за мир!

Внизу еще громче откликаются:

— За мир!.. За мир!.. За мир!..

Самодеятельные оркестры наигрывают народные мелодии. Молодежь тут же, в густой толпе, умудряется пуститься в пляс. Гремят рукоплескания. Толпа непрерывно восклицает: «Совиет бхарат дости — зипдабад!» Это означает в переводе с языка хинди: «Да здравствует советско-индийская дружба!»

Но вот и величественная древняя крепость, сложенная из красного песчаника, который является отличнейшим, очень долговечным строительным материалом. По обеим сторонам крепостных ворот стоят изваяния огромных слонов из черного камня с беломраморными клыками. Вот и дворцы знаменитых великих моголов. На потолке беломраморного Зала особых аудиенций сохранилась горделивая надпись: «Если есть на земле рай, он здесь, он здесь, он здесь».

Напротив старой крепости центральная мечеть — Джама Масджид. В ярко-голубом небе рельефно вычерчены ее красные минареты. Сияют беломраморные купола. Эта мечеть, одна из величайших в мире, была построена в XVII веке. Надо посмотреть и ее! И вот уже гости поднимаются по устланным алым ковром ступеням огромной лестницы, сложенной все из того же красного песчаника.

Заместитель Председателя Президиума Верховного Совета СССР Ш. Рашидов замечает, что внутренняя площадь мечети весьма напоминает знаменитый Регистан в Самарканде. То же говорил и Джавахарлал Неру, когда он посетил в июне 1955 года самаркандский Регистан. С огромным интересом Неру осматривал древние стены и башни Регистана, а его дочь Индира Ганди делала снимки архитектурных сооружений Регистана, столь понятных и близких гостям из Индии.

С верхней площадки лестницы мечети хорошо виден прилегающий к ней район старого города. Во все стороны радиусами разбегаются узенькие шумные улицы. Со стуком и грохотом бегут переполненные маленькие трамвайные вагончики. К подножию мечети лепятся лавчонки и шалаши ремесленников. И все эти улочки, насколько хватает глаз, заполнены густой, тесно сжатой толпой, которая, увидев гостей на ступенях мечети, снова бурно аплодирует и провозглашает теплые приветственные слова.

Отсюда путь лежит в центр Нового Дели, где в небольшом уютном парке расположена старинная обсерватория Джантар Мантар. Гостей встречают ученый Шив Лал, хранитель этого памятника культуры, и астроном Прем Дас, одетые в белоснежные национальные костюмы. Они показывают сложные сооружения из камня, с помощью которых в старину ученые, еще не знавшие оптических стекол, исследовали движения небесных светил и определяли точное время.

Памятники старины рассеяны по всей территории Дели, и чтобы осмотреть их все, потребовалось бы много дней. Но есть еще один памятник, который нельзя пропустить, — это знаменитый Кутб Минар, находящийся в семнадцати километрах от города. По утверждениям ученых, там еще до нашей эры находился древний цветущий город. С той поры сохранилась высокая башня, строительство которой началось в конце XIII века. Рядом — руины еще более древних сооружений.

А вот и знаменитая железная колонна, которая была выкована индийскими мастерами еще в конце V века. Ни палящие лучи индийского солнца, ни муссонные ветры, сопровождаемые ливнями, не оказали своего воздействия на нее. Пятнадцать столетий стоит она недвижимо.

Но время не ждет… Пора ехать. Впереди встреча с президентом республики Раджендра Прасадом. А тем временем в другом конце столицы, на большой площади Рамлила, лежащей между Старым и Новым Дели, вновь собираются сотни тысяч людей в честь индийско-советской дружбы.

Рамлила — огромная поляна, заросшая зеленой травой. Это излюбленное место для прогулок горожан. Здесь же устраиваются массовые празднества и ярмарки. Но на сей раз и Рамлила оказывается тесной. Толпы людей заполняют не только площадь, но и прилегающие к ней улицы. По индийскому обычаю, сотни тысяч участников митинга не стоят, а сидят на траве, поджав под себя ноги. Море человеческих голов окружает высокую трибуну, построенную в старинном стиле. Над огромной толпой, простирающейся на целый километр в стороны от трибуны, трепещут сотни тысяч советских и индийских флажков. Со стороны Старого Дели поднимаются в воздух десятки алых воздушных змеев, увлекающих за собой цепочки таких же флажков.

Но вот, наконец, Джавахарлал Неру подходит к микрофону, чтобы открыть этот митинг, официально именуемый «гражданским приемом». Звучат взволнованные речи…

Солнце уже закатилось, окрасив в нежнейшие палевые тона легкие перистые облака, недвижно застывшие в ясном небе цвета чистейшего индиго. Озаренная лучами прожекторов, изящно отделанная белоснежная трибуна засияла, как ажурная игрушка из слоновой кости работы искусных индийских мастеров. Вековые деревья, окружающие площадь, вдруг вспыхнули разноцветными огнями — это зажглись лампочки, спрятанные в густой листве: алые, синие, зеленые, желтые — всех цветов и оттенков. Все вокруг приобретало необычный, поистине волшебный вид.

Завершая митинг, Неру подошел к микрофону и с какой-то необычайной простотой, как бы по-домашнему, обратился к своим соотечественникам:

— Сейчас будут исполнять гимны Советского Союза и наш. Давайте встанем. А потом на прощание провозгласим лозунги. Хорошо?

Сотни тысяч людей закричали «хорошо!» и поднялись на ноги. Прозвучали торжественные аккорды двух гимнов. Затем Неру крикнул в микрофон: «Да здравствует индо-советская дружба!» — и сотни тысяч ответили: «Да здравствует!» Неру снова крикнул: «Да здравствует мир во всем мире!» — и сотни тысяч людей снова ответили: «Да здравствует!» И долго еще звучала в быстро черневших сумерках эта перекличка.

22 ноября

Всю ночь поезд двигался на север. Когда рассвело, за окнами вагонов открылся красивый пейзаж. Справа тянулась окутанная сиреневой дымкой гряда угловатых гор — начинались предгорья Гималаев. Слева простиралась равнина, изрезанная извилистыми потоками быстрых рек, зеленели поля, там и сям раскинули свои широкие кроны вековые деревья. Это Пенджаб, что значит по-русски Страна пяти рек.

Пенджаб всегда был житницей Индии. Но земледелие в жарких районах имеет существенную особенность: только искусственное орошение может обеспечить устойчивые высокие урожаи. А в Индии до сих пор из ста семидесяти миллионов гектаров земли, пригодной для обработки, орошается лишь около двадцати миллионов. Вот почему правительство Индии сейчас так активно взялось за строительство больших оросительных систем…

Поезд подходит к станции, на фронтоне которой написано «Плотина Нангал». Отсюда дорога ведет на стройку оросительной системы Бхакра — Нангал и гидроэлектростанции на реке Сатледж. Шоссе вьется в горах. По сторонам расположены поселки строителей. Дети, женщины, старики с советскими и индийскими флажками в руках и здесь кричат: «Индийцы и русские — братья! А дорога крутыми зигзагами уходит все выше и выше. На склонах мы читаем надписи, вежливо, но твердо предостерегающие водителей снующих взад и вперед автомашин: «Советуем править осторожно. Жизнь, которую вы таким образом спасете, может оказаться вашей собственной», «Не доверяйте удаче — доверяйте безопасной езде», «Счастье вашей семьи зависит от вашей осторожности». И наконец: «Благодарим вас за то, что вы ехали осторожно».

Но вот впереди открывается узкое, тесное ущелье, и вскоре машина останавливается над крутым откосом. Внизу, на дне ущелья, развертывается широкая панорама большой стройки. Красота неописуемая: глубокое ущелье, грозные скалы, и среди них — великолепный индустриальный пейзаж современного строительства. Массовая укладка бетона здесь только началась: в прошлое воскресенье первую бадью с бетоном уложил в фундамент будущей плотины сам премьер-министр Неру. Он предложил по окончании строительства воздвигнуть тут памятник создавшим ее индийским рабочим с надписью: «Эта плотина — дар грядущему поколению Индии от рабочих, построивших ее». Потом мы осматриваем уже готовые сооружения системы Бхакра — Нангал. Общая мощность всех гидроэлектростанций этой системы составит четыреста тысяч киловатт, однако специалисты считают, что она сможет быть доведена до девятисот тысяч киловатт. На четыре с половиной тысячи километров протянутся каналы оросительной системы, они оживят около двух с половиной миллионов гектаров иссохшей земли и вернут ей жизнь…

Вечером нам довелось присутствовать на большом приеме, устроенном губернатором Пенджаба. Под широкими полотняными шатрами были расставлены чайные столики, у которых ггруппами собрались многочисленные гости. По зеленой лужайке перед шатрами, ярко освещенной голубоватыми лампами дневного света, маршировал взад и вперед военный оркестр волынщиков, исполнявший протяжные мелодии. Музыканты были одеты в красные мундиры с белыми поясами, белые брюки, на ногах — башмаки и белые гетры. Через левое плечо у них были перекинуты клетчатые шотландские пледы. Они шагали медленным церемониальным шагом, вынося вытянутую ногу вперед и задерживая ее на мгновение в десяти сантиметрах над землей. И если бы не тюрбаны на головах и не смолисто-черные бороды, украшающие смуглые лица музыкантов, можно было бы подумать, что мы присутствуем не на празднике в Пенджабе, а при разводе почетного караула у Букингемского дворца.

Немного погодя гостей пригласили перейти в другой импровизированный зал, где должен был состояться концерт. Это был невероятно огромный, вмещающий под своей сенью несколько тысяч человек яркий полотняный шатер. Под ним на траве были расставлены рядами стулья, а впереди, как в настоящем театре, высилась широкая сцена, отделенная от зала занавесом.

Было показано необычайно красочное зрелище: собравшиеся со всех концов Пенджаба и даже из соседнего штата ПЕПСУ[4] лучшие танцоры и певцы во всем блеске продемонстрировали народное искусство Северной Индии. Здешние танцы отличаются от традиционных, во многом условных, танцев юга. Они больше напоминают пантомимы — их участники как бы разыгрывают сцены из жизни и быта своих деревень. Танцуя, они поют, комментируют то, что происходит на сцене. Часто эти песенки напоминают наши частушки, и аудитория реагирует на них веселым смехом.

Вот одна из таких шутливых сценок. Ветреная девушка упрашивает парня: «Я так одинока, возьми меня в жены! Парень возражает: «Как я могу тебя взять? Ты модница, потребуются большие расходы на твои наряды. Это слишком тяжелое бремя, я его не выдержу». — «Не беспокойся, милый, — отвечает девушка, — мои родители возьмут это бремя на себя. Женись на мне». Парень согласен. Весело празднуется свадьба. И что же? Капризной жене вскоре надоедает ее муж, и она просит отпустить ее домой!

А вот совсем другой, героический, танец — танец с саблями. Под тревожный, суровый аккомпанемент труб, рогов, барабанов на сцену буквально врываются молодые рослые горцы в белых куртках. На их пышных головных уборах — павлиньи перья. Они лихо пляшут, размахивая саблями. Но вот сабли отложены в сторону, их заменяют цветные платочки. Мир! Мир! Воины завоевали свободу и независимость. Они торжествуют победу. Взявшись за руки, воины кружатся в хороводе, похожем на балканское «Коло». Но они помнят о том, что на них лежит ответственность за оборону завоеванной свободы. И как только раздается сигнал тревоги, они снова хватаются за сабли…

Один танец сменяет другой, без конца варьируются их сюжеты. Зрители бурно аплодируют исполнителям, высоко оценивая их мастерство.

…Поздно вечером мы вернулись на станцию «Плотина Нангал» и сели в поезд, который направлялся к городу Амбалу.

24 ноября

Бомбей просыпается с рассветом; его жители спешат воспользоваться немногими часами ранней прохлады, чтобы быстрее начать свои дела: чем выше поднимается солнце, тем нестерпимее становится зной и тем труднее работать. Но в эти предутренние часы, когда с моря веет легкий бриз и в воздухе еще сохраняется ранняя свежесть, Бомбей напоминает наши черноморские города в полуденную июльскую пору. Таков здесь ноябрь.

В десять часов утра мы направились на стадион — там собрались сто тысяч юношей, девушек и детей, готовившихся показать свою самодеятельность. Дорога проходила вдоль берега Аравийского моря. Слева — крутые откосы, заросшие пальмами и бамбуком; с вековых лиственных деревьев свисают толстые лианы. Справа — живописная панорама ярко-голубого моря с синеющими вдали островками.

Вскоре машины выезжают на главную приморскую набережную, которую здесь называют «Жемчужным ожерельем», — по ночам нескончаемая лента освещающих ее фонарей действительно напоминает нить сияющего жемчуга. Вдали, на самом берегу моря, виднеются грандиозные каменные ворота. Эта триумфальная арка, носившая громкое название «Ворота Индии», была воздвигнута в 1911 году на том месте, где английский король Георг V высадился с корабля на берег этой страны. Не прошло и полувека, и по иронии судьбы английским войскам пришлось уйти из Индии через те же самые ворота: именно с этого причала 15 августа 1947 года отбыли последние подразделения английских войск.

Набережная сегодня, как и вчера, буквально захлестнута живой человеческой лавиной.

Но вот и стадион. Праздник, посвященный индо-советской дружбе, начинается. Школьники выпускают в воздух пять тысяч самых ярких воздушных шаров всех цветов радуги. И тут же сто тысяч юношей и девушек хором повторяют: «Свагатам!» — и затем сами переводят это приветствие на русский язык: «Добро пожаловать!» Гремят аплодисменты. В воздух взмывают белые голуби…

Первыми показывают свое спортивное мастерство пять тысяч юных физкультурников из муниципальных начальных школ Бомбея. Тем временем две другие группы детей, одетых в цветные мантии и широкие плоские квадратные шляпы, образуют на зеленой траве своими телами два флага: красный с золотым серпом и молотом и трехцветный — советский и индийский государственные стяги.

Затем на возвышении, украшенном букетами и гирляндами цветов, десятки детей, одетых в национальные костюмы, легко и грациозно пляшут народные танцы. Одна группа сменяет другую. В память врезается такая картина: мальчики в одеждах бомбейских рыбаков и с веслами в руках, девочки с корзинами, наполненными рыбой. Дети танцуют и поют наивную, но трогательную песню, написанную учительницей Сальви: «Рыбаки любят плавать спокойной ночью, когда луна и звезды освещают море своим серебряным светом. Они гордятся своей профессией. После отдыха мужчины и женщины наслаждаются пищей. Они все тяжело поработали, чтобы собрать хороший улов. И все же нет конца их бедности».

На трибуну поднимается десятилетняя девочка. Это ученица муниципальной школы, дочь гончара Мумтаз. Ей подставляют стул, чтобы она смогла дотянуться до микрофона. Она произносит от имени всех детей трогательную речь о том, что Индия хочет дружить с Советским Союзом.

Со стадиона гости отправляются в пригород Бомбея, где расположены текстильные фабрики. И здесь все население на улицах. Балконы, крыши, заборы буквально ломятся от стоящих и висящих на них людей. Вот и фабрика. На ее вывеске написано: «Тата». Это — имя известного индийского капиталиста, который в 1887 году построил здесь свою первую текстильную фабрику. Сейчас потомки Тата владеют не только текстильными, но и многими другими предприятиями.

Фабрику показывает ее директор Раджарам. Вначале он считает своим долгом продемонстрировать некоторые «социальные учреждения», существующие при фабрике. Директор предлагает вниманию гостей комнатку, в которой стоят двадцать две кроватки. Под одеяльцами спят малыши. Чисто, уютно. Но как не вспомнить, что на этой фабрике работает свыше пяти тысяч рабочих. Конечно, этих двадцати двух кроваток отнюдь не хватает для всех нуждающихся.

Вот фабричная столовая. Она вмещает около ста человек. Директор предлагает попробовать миниатюрные блюда, разложенные на тарелочках. Это микроскопические порции овощей, маленькие мучные лепешечки «ладду», маленькие горшочки с острой приправой. Директор замечает, что если у рабочего мало денег, он может довольствоваться одним таким блюдом.

Но вот и цехи. Оборудование — новое, американского происхождения. И опять-таки бросается в глаза, что, хотя рабочие ткут здесь огромное количество прекрасного текстиля, их собственная одежда заставляет желать лучшего. Некоторые работают в одних трусах или набедренных повязках.

Осмотр заканчивается. Гости идут по двору. В этот момент из цехов начинают валом валить рабочие — они оставили станки, чтобы сказать свое слово о важности индо-советской дружбы. Директор, вежливо улыбаясь, говорит:

— Я сомневаюсь, что они сегодня дадут много продукции…

Тысячи рабочих уже заполнили заводской двор. И снова слышится все тот же, неизменно повторяющийся в эти дни лозунг: «Пусть будет бессмертна советско-индийская дружба!»

Осмотр текстильной фабрики окончен. Теперь наш путь лежит в Аари, где находится «Молочная колония». Это крупное хозяйство: на двадцати шести фермах колонии содержится около пятнадцати тысяч голов скота. Здесь же хорошо оборудованный молочный завод. Правительство придает большое значение этому показательному хозяйству.

Гостей приглашают в красивую беседку на высокой горе, на склонах которой растут высокие кокосовые пальмы. Директор «Молочной колонии» рассказывает, как зародилась и как была осуществлена идея создания этого хозяйства.

— Не всем известно, что одна треть мирового поголовья крупного рогатого скота приходится на долю Индии, — говорит он. — Это огромное количество. Беда, однако, заключается в том, что подавляющее количество коров никто не доит — это священные животные. А там, где коров начали все же доить, они дают ничтожно мало молока. К этому надо добавить, что в Индии до самого недавнего времени не было молочных заводов и не было специально оборудованного транспорта. А ведь здесь жарко, молоко быстро киснет. Поэтому владельцы дойных коров обосновывались в городах, поближе к потребителям. Это неизбежно ухудшало санитарное состояние наших городов, не говоря уже о том, что продуктивность скота, переведенного в город, сокращалась еще больше. Надо было решительно ломать эту практику. И вот правительство штата решило вывести скот из Бомбея и создать необходимые условия для ведения высокопродуктивного молочного скотоводства в пригородных районах.

Директор рассказывает, как власти штата Бомбей подошли к решению задачи. Они начали с того, что приобрели неподалеку от города большой участок и построили на этом участке научно распланированные фермы. 180 гектаров были засеяны высокопитательной парагвайской травой, которая дает укос каждые три недели. Шесть лет назад было построено семь крупных ферм, каждая из них рассчитана на содержание шестисот коров. Когда все было готово, правительство штата Бомбей запретило держать скот в черте города. Одновременно было объявлено, что собственники скота могут переселиться в черту «Молочной колонии» и жить там, выплачивая за содержание каждой коровы и буйволицы на фермах по тринадцать рупий в месяц. Таким образом, весь скот, находящийся здесь, остается в частной собственности.

Государство выступает в роли посредника между собственниками скота и потребителями. Оно покупает у собственников молоко по твердой цене, а затем продает его потребителям через свои молочные магазины. Потребитель впервые в истории Бомбея получает высококачественное пастеризованное молоко, и притом, как осторожно выразился директор, «по умеренным ценам». Качество молока строго контролируется.

Затем гостям показали одну из ферм этой «Молочной колонии». Она произвела хорошее впечатление. Скот находился в хорошем состоянии, в помещениях царила чистота. Ферма электрифицирована, обеспечена водой. Ухаживают за скотом наемные рабочие, причем каждый обслуживает по 10–15 голов. Их оплата производится за счет владельцев скота.

Гости тепло попрощались с работниками «Молочной колонии» и отбыли в город…

28 ноября

Сегодня утром закончилось наше пребывание в прохладных Голубых горах — одном из самых прекрасных районов Индии. В 10 часов утра поднявшийся с аэродрома в Коимбаторе самолет взял курс к восточному — Коромандельскому побережью страны. Таким образом, мы уже пересекли в двух направлениях гигантский треугольник полуострова Индостан: сначала с севера на юг, теперь с запада на восток. В полдень мы прибыли в крупнейший центр Южной Индии — город Мадрас.

Приветственные арки в честь индо-советской дружбы, воздвигнутые на шоссе, ведущем с аэродрома в город, были щедро украшены плодами манго, бананами, кокосовыми орехами. И тут же рядом красовались добытые неведомо какими путями репродукции картин русских художников Репина, Шишкина и других. Вперемежку с ними висели репродукции с картин советских художников.

Но вот и город. Он утопает в пышной тропической зелени. Это большой, все еще формирующийся центр, раскинувшийся на огромной площади. Его население составляет около полутора миллионов человек.

Огромные просторы Мадраса, необъятные площади, зеленые улицы, парки и сады отличают его от тесно застроенных Бомбея и Калькутты. «Это единственный город, — шутливо говорят обычно путешественникам, впервые посещающим эти места, — где вы можете пройти шесть миль в одном направлении для того, чтобы пообедать, и семь миль в другом направлении, чтобы попить чаю».

Многое здесь непривычно для глаз того, кто впервые посещает эти места. Вперемешку с современными правительственными зданиями, фабриками, виллами виднеются хижины, крытые пальмовыми листьями, и тростниковые шалаши. Автомобили последних моделей чередуются с тяжелыми повозками, влекомыми быками. В Мадрасе мы впервые увидели рикш, которых во многих городах уже вытеснили велосипедисты и мотоциклисты, перевозящие пассажиров в прицепных колясках.

Вот бежит в оглоблях легкого экипажа пожилой человек. Он везет двух пассажиров. А вот «грузовой» рикша; он тащит за собой двуколку, на которой навалены мешки с каким-то грузом. Совершенно голый мальчишка гонит корову с пастбища. У входа в шалаш, стоящий неподалеку от асфальтированного шоссе, курится костер, на котором хозяйка варит пищу. На зеленом лугу, примыкающем к реке, разостланы тысячи сохнущих одежд; стоящие по колено в воде сотни женщин стирают белье, отчаянно шлепая его о камни.

Вдоль берега моря тянутся прекрасный песчаный пляж и красивая набережная, вторая в мире по длине — гордость жителей Мадраса, излюбленное место гуляний, набережная тянется от гавани на севере до кафедрального собора святого Фомы на юге, а пляж спускается еще на тринадцать километров ниже, до Адьяара. Как только заходит солнце, тысячи горожан приходят погулять по набережной или просто посидеть на желтом песке, слушая рокот прибоя. В море немного купающихся — людей пугают устрашающие плакаты на пляже: «Опасно! Акулы! Городские власти не отвечают за жизнь купающихся».

На песке видны перевернутые, вверх дном рыбачьи баркасы. Здесь по всему побережью разбросаны бесчисленные поселки рыбаков — отважных мореходов. Мы видели в Мадрасе, как уходили в море рыбаки на плотах, у этих рыбаков нет средств, чтобы войти в пай с владельцем баркаса.

Плот — это пять связанных вместе, грубо отесанных бревен, на которых устанавливается шест с парусом. Полуголый, медно-бронзового цвета старик стоял на этих бревнах, держа в руках маленькое весло и выжидая, пока волна перебросит его «утлый челн» за линию прибоя. Рыбаки уходят на таких плотах в открытое море на два-три дня и возвращаются со скудным уловом, которого едва хватает на жизнь семьи в течение двух дней… А затем снова в море, где нередко закипают штормы…

Во второй половине дня мы посетили одно из крупнейших предприятий города — Государственный вагоностроительный завод в Пирамборе, пригороде Мадраса. Это еще совсем молодое предприятие: оно было открыто 1 июня 1955 года, а выпуск первого вагона состоялся три недели тому назад. Но уже сейчас завод является одним из самых больших вагоностроительных предприятий во всей Азии. Строительство завода осуществляли индийские фирмы в сотрудничестве с иностранными, главным образом швейцарскими, специалистами.

Завод собирает тридцатидвухтонные металлические вагоны. Кузова их цельносварные. Вот идет сборка кровли вагона. В другом месте сваривают шасси, в третьем — стенки. Потом мощные краны подхватывают отдельные части вагона и соединяют их. Снова вспыхивает голубоватое пламя электросварки, и кузов вагона готов.

В огромном цехе смонтированы мощные прессы, которые штампуют детали вагонов. Правда, в этом цехе, как и в других, еще много пустых мест: не хватает оборудования. На первых порах вагоны собирают из частей, импортируемых из Швейцарии, однако в дальнейшем все больше частей и деталей будет производиться на самом заводе. С пуском завода на полную мощность там будут заняты четыре тысячи человек.

Над городом уже сгущались сумерки, когда мы добрались до стадиона, где был устроен большой детский праздник. С моря дул жаркий влажный ветер. В небе сияли необыкновенно яркие звезды. Внизу, у основания трибуны, сидели девушки с масляными светильниками в руках. Эти огоньки воспроизводили контуры карты Индии. За ними стояли полторы тысячи детей, выполнявших спортивные упражнения, а дальше шумело и волновалось живое человеческое море.

Прямо с детского праздника по заполненным шумными толпами улицам города машины устремились на другой конец города. Там, на широкой поляне, расположенной у шумящего прибоем морского берега, сотни тысяч людей собрались на митинг, посвященный все той же теме: укреплению дружественных отношений народов Индии и СССР и развитию сотрудничества между ними.

Вновь прозвучали горячие речи об индийско-советской дружбе, о том, как народы Индии, освободившись от колониального гнета, строят теперь свое независимое государство; о том, что мало завоевать независимость страны, — надо завоеванную независимость укрепить, чтобы суметь ее отстоять. Грянули аккорды гимнов Советского Союза и Индии, и в небо взвились разноцветные огни праздничного фейерверка. Они осветили огромное поле, заполненное сотнями тысяч людей, которые продолжали бурно аплодировать советским гостям.

На поле вращались разноцветные огненные колеса, взлетали и рвались в воздухе, рассыпая сотни огней, ракеты, крутились шутихи. Яркими огнями светилось изображение трех львов, являющихся на протяжении двух тысячелетий символом силы и величия народов Индии.

Ветер с моря принес облака, и вдруг хлынул освежающий дождь. Но никто не расходился. Люди воспринимали этот дождь как благо, и под его густыми струями началось всеобщее веселье: звучали оркестры, люди пускались в пляс на мокрой мостовой, освещенной разноцветными огнями.

29 ноября

Эти строки пишутся в Калькутте — крупнейшем городе Индии. Наш самолет покинул сегодня Мадрас рано утром, направляясь в Калькутту. На протяжении нескольких часов внизу развертывались красивые пейзажи штата Мадрас, затем штата Андхра и, наконец, штата Орисса. Теперь самолет летел вдоль берега Бенгальского залива. Желтые, насыщенные лёссом воды могучих рек впадают здесь в море и уходят вдаль, долго не сливаясь с кристально-прозрачной водой нестерпимо яркого синего моря. Вдоль побережья тянется широкая полоса золотых песчаных пляжей, а за ней поднимается стена пальмовых зарослей.

Наконец, около двух часов дня на горизонте показался огромный, поистине необозримый город, раскинувшийся вдоль широкой реки. С самолета было видно, что окраины залиты водой — это следы очередного наводнения: великая индийская река Ганг, питающая своими водами десятки рукавов, образующих ее дельту, и в том числе могучий рукав Хугли, на берегу которого расположилась Калькутта, периодически заливает широкие пространства Западной Бенгалии.

Вот уже самолет идет над городом, который простирается сейчас от горизонта до горизонта. Внизу дымят трубы заводов и фабрик. Бросается в глаза чрезвычайная хаотичность в расположении этого гигантского города. Кажется, что здесь смешаны воедино различные города и даже деревни. Широкие проспекты чередуются с закоулками, большие современные здания — с глиняными хижинами и шалашами из пальмовых листьев. Это — наследие старой, колониальной Индии, основным центром которой была Калькутта на протяжении многих десятков лет.

Наконец, посадка. Внизу отчетливо видны несметные толпы с красными и трехцветными флагами и транспарантами, заливающие широкие просторы вокруг аэродрома и тянущиеся вдоль шоссе, которое ведет к городу. Заканчивается яркая приветственная церемония, и вот уже вереница машин покидает аэродром. Сразу же за воротами — бушующий шторм оваций.

Жители Калькутты долго и с любовью готовились к этой встрече. Они возвели десятки грандиозных арок и украсили их яркими тканями, расшитыми золотом и серебром; написали картины, изображающие сцены из жизни бенгальской деревни; развесили сотни тысяч советских и индийских флажков; украсили фасады зданий изображениями голубя мира, плакатами и лозунгами, призывающими к укреплению индо-советской дружбы, коврами и просто кусками ярких тканей. Повсюду были вывешены призывы на русском и бенгальском языках: «Да здравствует СССР, «Миру — мир!».

Сегодня рано утром слова приветствий Советскому Союзу были любовно выложены из цветов на мостовых. Во многих местах на мостовой, по бенгальскому обычаю, были нарисованы цветными мелками и красками сложнейшие орнаменты, как это делается перед домами в дни больших семейных праздников.

На протяжении двадцати километров от аэродрома до резиденции губернатора, куда направляются гости, люди стоят по обе стороны дороги сплошной стеной во много рядов. Непрерывно раздаются гулкие протяжные звуки: это девушки дуют в большие морские раковины, приветствуя гостей. В машины сыплются дождем цветы.

Бенгальские журналисты рассказывают, что никогда еще за всю историю Калькутта не знала столь массовой, горячей и яркой демонстрации. Гости уже час находятся в резиденции губернатора, но колоссальнейшая толпа, запрудившая весь центр города, до сих пор не расходится. Шум приветственных оваций доносится сюда, как морской прибой.

Со всею искренностью и темпераментом, им присущим, народы Индии выражают свои задушевные, дружественные чувства к Советскому Союзу. Не далее как вчера вечером, на приеме, губернатор штата Мадрас напомнил, что уже в 1905 году народы Индии и России объединяла в борьбе общность целей — освобождение от гнета эксплуатации и завоевание свободы. Ту же мысль выразил двумя днями ранее в своем выступлении в Бангалоре главный министр штата Майсор. Он подчеркнул при этом огромное влияние Великой Октябрьской революции на развитие национально-освободительного движения в Индии и в других странах Азии.

Чтобы полностью понять значение таких высказываний, следует вспомнить, что они исходят от людей, весьма далеких от нашей идеологии и предпочитающих иные пути социального развития. И то, что в эти дни здесь с такой сердечностью говорят об общности судеб советского и индийского народов и о влиянии Октября, свидетельствует о многом.

2 декабря

Вот мы и в Бирме. Используя редкие свободные минуты, спешим познакомиться с обликом столицы Бирманского Союза, с ее жизнью, экономикой, с ее памятниками старины.

На улицах Рангуна, население которого превышает семьсот пятьдесят тысяч человек, и днем и вечером жизнь бьет ключом, — люди привыкли проводить почти целые сутки вне дома. Повсюду торгуют с лотков фруктами: тут дурьян, папайя, манго и другие плоды тропиков, распространяющих по городу сладкий аромат. Продают с лотков и самодельные толстые сигары.

Вчера вечером мы совершили прогулку по улицам Рангуна. Знакомясь с центром города, шагали по разбитым осколками японских, английских и американских бомб ветхим тротуарам. Заглянули на пыльные и грязные базары бирманской столицы — такие же, как и в Абадане, Бангкоке или Сингапуре, с их убогими харчевнями под открытым небом и ларьками, весь товар которых можно купить за несколько медяков. Поднимались по ступеням давно не ремонтировавшихся перенаселенных старых домов, по лестничным клеткам которых шмыгали жирные голохвостые крысы и бродили тощие псы. Видели бездомных людей, спавших под окнами большого магазина, в сверкающих витринах которого были выставлены американские стиральные машины и электроприборы, вряд ли находящие много покупателей в этом городе. Видели и нищих.

Все это здесь пока еще существует — бедность, житейские трудности, непреодоленные последствия тяжелой войны, страшные следы колониального гнета. Но решающее значение в жизни всегда имеет не то, что принадлежит прошлому, а то, что возвещает будущее. И гораздо знаменательнее в условиях Бирмы не эти горькие факты, унаследованные от вчерашнего дня, а совсем иные — ну хотя бы такие: большинство населения здесь уже владеет грамотой. В городе издается свыше десяти газет на бирманском языке, несколько газет на индийском и китайском языках и четыре газеты на английском; успешно работает университет, насчитывающий шесть факультетов, на государственные средства сооружена и введена в строй новая прядильно-ткацкая фабрика…

Именно такие факты, возвещающие большое будущее Бирмы, привлекают к себе в первую очередь внимание объективного наблюдателя, который приезжает в страну не для того, чтобы пересчитывать мусорные кучи и тыкать в них пальцем, а для того, чтобы присмотреться к жизни народа и подумать о том, в каком направлении развиваются события.

Сегодня утром мы побывали у могил борцов за независимость Бирмы — вождя национально-освободительной борьбы Аунг Сана и его соратников, погибших под пулями наемных убийц 19 июля 1947 года. Их мавзолей, именуемый Могилой мучеников, помещается в небольшом парке, почти в центре города. Здесь на невысокой платформе, под широкой крышей, поддерживаемой многочисленными колоннами, покоятся семь надгробных плит. Посредине — самая большая плита. Под нею — прах Аунг Сана.

У входа в мавзолей мы увидели пожилую женщину — вдову У Ба Чу, который был министром информации в кабинете Аунг Сана и погиб вместе с ним от пуль наемных убийц. Сейчас вдова У Ба Чу — член общественного комитета, осуществляющего уход за мавзолеем. Она почти каждый день бывает здесь…

Мы медленно проезжаем по живописному, изобилующему парками району, в центре которого находится мавзолей. Вот бронзовый памятник Аунг Сану. Герой национально-освободительной борьбы изображен в живой, выразительной позе: он выступает на митинге, оживленно жестикулируя перед внимающей ему толпой. Таким запомнили его соотечественники, таким он и сейчас живет в их памяти.

А вот и древнейший буддийский храм Бирмы — всемирно знаменитая пагода Шве-Дагон. Пагода — непременный элемент бирманского пейзажа. Куда бы в этой стране вы ни направились, обязательно увидите остроконечные шпили пагод, больших и маленьких, богатых и бедных, похожих то на роскошные дворцы, то на крошечные придорожные часовни. Буддийская религия все еще играет очень важную роль в жизни Бирмы, а многочисленное монашество имеет здесь большое, всестороннее влияние.

По закону буддизма, каждый верующий бирманец обязан в молодые годы пробыть хотя бы неделю в буддийском монастыре. После этого он вправе вновь вернуться к светской жизни, но, если пожелает, может остаться монахом на всю жизнь. Большинство школ, особенно в сельских местностях, находится в руках монахов.

Приближаясь к пагоде Шве-Дагон, мы видели на дорогах много бритоголовых людей в оранжевых мантиях, перекинутых через плечо, с черными лакированными сосудами в руках. Они шли собирать пропитание себе и своим братьям по монастырю. Буддийское учение требует, чтобы монахи на протяжении всей своей монашеской судьбы жили только подаянием. Им разрешается иметь лишь четыре предмета: кусок оранжевой ткани, в которую монах заматывает свое бренное тело, сандалии, зонт, спасающий его бритую голову от солнцепека, и черный лакированный горшок, в который он складывает подаяние.

Пагода Шве-Дагон расположена на холме, и поэтому где бы в Рангуне вы ни находились, отовсюду вы видите днем ослепительно сверкающий золотой шпиль, а ночью — гирлянды разноцветных электрических лампочек, спускающиеся со шпиля. Этой пагоде две с половиной тысячи лет. Она много раз перестраивалась, расширялась и сейчас представляет собою грандиозное сооружение, главная башня которого достигает высоты в сто метров. Уважая местный обычай, гости снимают обувь у входа в пагоду и поднимаются по длинной лестнице, по обе стороны которой высятся массивные позолоченные колонны. Лестница ведет в главное здание храма. Слышатся мелодичные звуки гонга. Молящиеся собираются у подножия огромного золотого изображения Будды, перед которым они кладут цветы и зажигают благовонные свечи. У Хла Чжоу, глава совета по управлению пагодой, поясняет:

— Свыше миллиона паломников, в том числе приезжающих из различных частей света, ежегодно посещают пагоду Шве-Дагон…

— Самая верхняя часть пагоды — шпиль — сделана из толстых пластин чистого золота, а грандиозный купол покрыт многими слоями тончайших листов золота, специально изготовленных для этой цели…

— Каждый, кто хочет пожертвовать средства на украшение храма, может здесь, у входа, купить лист золота толщиной в папиросную бумагу, любого размера, и приклеить его поверх сотен тысяч таких листов, уже покрывающих купол сверху донизу…

3 декабря

Сегодня утром наш самолет поднялся с Рангунского аэродрома и взял курс на северо-восток, направляясь в страну шанов — одно из автономных государств, входящих в состав Бирманского Союза.

Эта горная, труднодоступная страна, занимающая около ста тысяч квадратных километров к востоку от рек Иравади и Ситтанг, граничит с Китаем, Лаосом и Таиландом. Около двух миллионов человек, живущих здесь, заняты выращиванием пшеницы, риса, табака, чая, апельсинов, картофеля. Страна очень богата природными ресурсами. Большое значение в экономике Бирмы имеют шанские месторождения свинца, цинка, серебра и золота. Добывать серебро здесь начали еще в 1412 году.

Под крылом самолета проходят гряда за грядой горные цепи, меж которых, словно вата, лежат облака. Чем дальше самолет уходит на северо-восток, тем выше вздымаются скалы, тем хаотичнее и суровее становится пейзаж. Горы густо заросли тропическими лесами. Но вот горные хребты расступаются. Внизу открывается вид на широкое холмистое плоскогорье, виднеются зеленые поля, белеют характерные силуэты пагод. Самолет идет на посадку. Это аэродром Хехо.

Гостей встречает боем в литавры и пением труб национальный оркестр. Музыканты одеты в национальные костюмы: они в удивительных розовых «лонджи» — мужских юбках, коротеньких курточках и черных головных уборах, увенчанных двумя белыми остроконечными шипами. На приветственной арке красуется надпись на бирманском языке «Чан ма то му ча пазе», что означает: «Желаем вам доброго здоровья». Навстречу советской правительственной делегации выходит глава государства шанов, сопровождаемый членами своего кабинета. Девять девушек в золотых шлемах, увенчанных изображениями лебедей, надевают на гостей гирлянды из сиреневых цветов, похожих на наши астры.

Национальный оркестр смолкает, и тогда военный оркестр четвертой пехотной бригады, выставившей почетный караул, исполняет гимны СССР и Бирманского Союза. К гостям подбегают гурьбой смуглые ребятишки, предлагая наперебой букеты полевых цветов.

Вместе со всеми мы входим под изысканно украшенный навес с башней в виде пагоды. На резных колоннах развешаны гравюры, изображающие пейзажи страны шанов и сценки из деревенской жизни. На возвышении, застланном дорогими коврами, стоят раззолоченные кресла. По бокам поставлены серебряные вазы тонкой чеканки с букетами благоухающих роз.

Перед трибуной чинно сидят в креслах представители местных органов власти и общественных организаций. Многие из них пришли с женами. Одетые в яркие бархатные кофты, женщины дымят длинными и толстыми сигарами. Гостей представляют собравшимся, усаживают их в кресла, потчуют зеленым мятным шербетом.

И снова в путь… На горизонте зеленеют горы. Деревни, дома которых стоят на высоких сваях, утопают в зарослях тропической растительности. Солнце печет здесь жарко, но воздух прохладен — сказывается высота: ведь мы находимся на плоскогорье, поднятом на 1200 метров над уровнем моря. Повсюду высятся древние пагоды — деревянные, испещренные затейливой резьбой, и каменные, покрывшиеся зеленым мхом.

Но вот машины подходят к большому населенному пункту Яунгве, расположенному на берегу озера Инле. Двадцать тысяч крестьян и рыбаков теснятся вдоль улиц. Вот большая приветственная арка с изображением павлина — птицы, которую здесь почитают так же, как в Бенгалии. Стоящие под аркой девочки в национальных костюмах черпают из серебряных чаш лепестки роз и забрасывают ими гостей.

По обе стороны улицы высятся пальмы. Среди домов, стоящих на сваях, множество старинных пагод, — порой начинает даже казаться, что их здесь больше, чем жилых домов. Машины поворачивают на узенькую улочку и останавливаются на берегу канала, уходящего в глубь мелкого, но весьма обширного, густо заросшего у берегов камышом озера Инле. У празднично украшенной пристани стоит необычайный корабль, сделанный в форме сказочной птицы. Он щедро украшен позолотой и тончайшей резьбой.

Гости поднимаются на борт корабля. Звучит команда, и… восемьсот гребцов, стоящих в затылок друг другу в десяти длинных и узких плоскодонных баркасах, на буксире у которых идет корабль, одновременно налегают на весла. Гребцы гребут стоя, держа весло в руках и отталкивая его назад ударом пятки.

Процессия держит курс к центру озера, где посреди широкого водного зеркала стоят на сваях несколько празднично украшенных бунгало под камышовыми крышами и с широкими балконами. Вокруг этих хижин на воде виднеется великое скопление длинных узких лодок, заполненных жителями прибрежных селений.

Над плавучими бакенами реют большие советские и бирманские флаги. Играют национальные оркестры. На украшенных цветами барках пляшут девушки. В некоторых лодках стоят недвижно в своих оранжевых мантиях бритоголовые буддийские монахи с красными зонтиками. Здесь же, на лодках, бойко идет торговля сладостями, фруктами, жареной рыбой — посреди остроносых пирог дымятся жаровни, на которых готовится снедь. Всего на воде собралось десять тысяч человек; лодок, стоящих тесно, бортом к борту, так много, что начинает казаться, будто здесь не вода, а какой-то остров. Это обманчивое представление становится тем более навязчивым, что изобретательные устроители необычайного народного праздника, организованного в честь гостей из Москвы, ухитрялись разместить на воде даже плавучие газоны с кустами цветущих роз посреди ослепительно яркой, изумрудной травы.

Корабль медленно приближается к бунгало, стоящим над водой. Басовитый протяжный звон гонгов, глухой стук барабанов, жесткий треск бамбуковых трещоток, мелодичные, похожие на птичье пение, песни, гомон многотысячной толпы, мягкий плеск волн о сваи, ритмичные удары сотен весел сплетаются воедино. Яркое, до неправдоподобия, ультрамариновое небо, пронизанная до самого дна сверкающими, словно клинки, солнечными лучами светло-зеленая вода, в глубине которой колышутся темные водоросли, потрясающая своей калейдоскопичностью, единственная, может быть, в мире по своему своеобразию плавучая десятитысячная толпа врезаются в память, видимо, на всю жизнь.

Гостей усадили за празднично накрытый стол на веранде бунгало, стоящего на сваях. Их угощают остро приправленным завтраком из национальных бирманских блюд. Тем временем на барже, которую гребцы подтянули поближе, идет концерт: звучат народные песни; играет оркестр, пляшут девушки с густо набеленными, как велит традиция, лицами. Чуть поодаль амфитеатром разместились на своих лодках тысячи зрителей.

В 2 часа 30 минут дня начинается народная регата. Каждая из прибрежных деревень выставила команду из сорока шести самых сильных своих гребцов. Укрепленными на буйках флажками на воде размечены дистанции гонок. И вот уже справа налево мчатся, лихо скользя по воде, узкие плоскодонные лодки. Раз! — сорок шесть весел единым, точным движением выброшены вперед. Два! — сорок шесть весел таким же точным ударом сорока шести пяток отброшены назад. И лодки летят вперед, буквально летят, оставляя за кормою буруны пены. Гребцы подбадривают друг друга и самих себя резкими выкриками. Но и эти громкие выкрики тонут, растворяются в том поистине неистовом одобрительном реве, которым сопровождает их десятитысячная толпа, собравшаяся на воде. Люди вскакивают, прыгают в своих лодках, рискуя опрокинуться в ледяную воду высокогорного озера, бьют в ладоши, называют по имени любимых гребцов, либо ободряя, либо порицая их — в зависимости от того, в каком положении лодка, за которую они «болеют».

Вначале проходят отборочные соревнования. Затем разыгрывается полуфинал, в который вышли победители отборочных соревнований, и, наконец, финальная гонка. Реакция зрителей становится все более острой и возбужденной по мере приближения финала. В невероятном напряжении сил одна из команд обставляет соперников на полкорпуса своей лодки. Гремит буря аплодисментов, звучит гонг, бьют барабаны, слышатся свистки. Триумф! Триумф! Радиорепродукторы возвещают:

— Победили гребцы деревни Кейсагон! Победили гребцы деревни Кейсагон!..

Было уже четыре часа дня, когда гости вернулись в Яунгве и направились отсюда в город Таунгджи. Слева и справа виднелись рисовые поля. Часто среди полей вдруг поднимались к небу, словно пучок игл гигантского ежа, длинные и мощные стволы бамбука, которые растут кучно на крохотном клочке земли, — это рачительный крестьянин, заботясь о получении универсального и широко употребляемого здесь строительного материала, заботливо создал на трех-четырех квадратных метрах собственную «плантацию» бамбука.

Начало уже темнеть, когда мы прибыли в Таунгджи. Город был празднично украшен, повсюду развевались советские и бирманские флаги, были вывешены приветственные надписи на русском и бирманском языках.

Но даже здесь остро чувствуется оторванность от остальных частей Бирманского Союза: в Таунгджи пока еще нет надежной телеграфной связи с Рангуном. Связь поддерживается лишь по радио, причем телеграммы передаются ключом по азбуке Морзе, с максимальной скоростью 25 слов в минуту, как объяснил толпе корреспондентов единственный телеграфист в городе, к которому мы обратились с просьбой возможно быстрее передать наши статьи. Телеграфист работал весьма прилежно, но выполнить ему эту задачу было весьма трудно.

Вечером местные власти дали обед в честь гостей. Этот обед был организован в скромном помещении местного колледжа, украшенном по этому случаю флагами обоих государств и подвешенными под потолком разноцветными бумажками. Произносились речи о дружбе и сотрудничестве обеих стран. Я слушал их и думал: как все же велик и прочен престиж нашей державы во всем сегодняшнем мире, — даже здесь, в далекой стране шанов, затерянной в этих горах, люди отлично знают и понимают, что СССР — лучший друг народов, освободившихся от колониального гнета, и тянутся к нему, видя в сотрудничестве с ним лучшую гарантию своей независимости и экономического роста.

Июнь 1956 года

ЭТО БЫЛО В ШАНХАЕ

Мое первое знакомство с Китаем было заочным, и состоялось оно еще в конце тридцатых годов. В то время мы все с волнением и глубоким сочувствием следили за тем, как развивалась драматическая борьба китайского народа против вторгнувшихся в страну японских интервентов. На всю жизнь запомнились лаконичные газетные телеграммы о героической обороне Чапэя — рабочего района Шанхая; два с лишним месяца гремела тогда орудийная канонада над городом. Пушки японского флота методически уничтожали квартал за кварталом. Японская авиация бомбила дороги, забитые беженцами. Новые и новые дивизии сходили на берег с японских транспортов, восполняя потери императорской армии. Но на баррикадах Чапэя рабочие вместе с солдатами гоминдановских частей, отказавшимися выполнить приказ командования об отступлении, продолжали отчаянную борьбу. И даже тогда, когда последние очаги сопротивления были сломлены, жители Шанхая сохранили верность родине — сотни тысяч людей подписали в те драматические дни клятву, в которой было сказано: «Клянемся до конца бороться с японскими захватчиками… Мы искренне верим, что окончательная победа будет за нами; хотя мы и потеряли Шанхай, но он по-прежнему остается частью китайской территории, и мы остаемся гражданами Китая…»

В те тревожные и драматические дни случалось, что люди, имевшие друзей в советской авиации, вдруг обнаруживали, что друзья эти куда-то исчезли. Долго не подавал о себе никаких вестей и мой товарищ — капитан Саня Грисенко. Он вновь появился в Москве с группой приятелей, носивших в голубых петлицах такие же, как у него, алые «шпалы», так же внезапно, как и исчез. Было это летом 1938 года. Где они пропадали? Тогда по понятным причинам об их делах в печати не сообщалось, но теперь то, что они делали, уже принадлежит истории, и памятники, воздвигнутые в Ханькоу над могилами тех из них, кому не суждено было вернуться на родину, выразительно напоминают об этом. Советские летчики-добровольцы со своими первоклассными самолетами пришли в трудную минуту на помощь китайскому народу, вступив в борьбу с японской авиацией.

Мой молодой друг был начинен увлекательнейшими историями о виденном и пережитом. Многое из того, что он рассказывал, было ново и неожиданно; рассказы человека, внезапно оказавшегося в самой гуще борьбы, многое добавляли к тому, что мы знали о войне в Китае из газет, и многое объясняли.

Мы просиживали с моим другом ночи напролет — одна история интереснее другой ложилась на страницы моего рабочего блокнота. Потом рылись в энциклопедиях, справочниках, книгах, старых журналах, старались пополнить и подкрепить личные впечатления летчика-добровольца необходимыми экономическими, статистическими, фактическими данными. Так родилась книга «Крылья Китая», тогда же вышедшая в свет под псевдонимом «Капитан Ван Си». В ней мы пытались отобразить борьбу китайского народа за свою свободу.

В ту пору я не мог и подумать, что двадцать лет спустя мне придется побывать в тех самых далеких местах, о которых рассказывал капитан Ван Си, то бишь Саня Грисенко. Но вот — довелось. И случилось это так. В начале пятидесятых годов к нам в редакцию «Правды» прибыла большая группа китайских журналистов, возглавляемая главным редактором «Женьминь жибао» Дэн То. Это не был официальный визит, — наши коллеги приехали к нам запросто, по-товарищески и сказали, что они хотели бы поучиться, как надо делать газету. Еще недавно они, в подавляющем большинстве своем, были очень далеки от газетной работы: на протяжении многих лет эти люди с винтовкой в руках сражались против японских интервентов и чанкайшистов. Сам Дэн То был опытным, закаленным в боях политработником. Но специфику газетной работы и он знал очень слабо. И вот теперь он со своими сотрудниками приехал к нам — набраться практических знаний.

То было время, когда между нашими странами существовала братская дружба. Повсюду гремела мажорная песня «Москва — Пекин». В наших высших учебных заведениях, в научно-исследовательских институтах, на предприятиях трудились тысячи китайцев, перенимая наш опыт. На Восток шли тысячи эшелонов с оборудованием, и тысячи наших специалистов помогали создавать в Китае новые предприятия. Могли ли мы тогда думать, что пройдет каких-нибудь несколько лет, и группа Мао Цзэ-дуна, круто повернув руль, разорвет эти дружеские узы и встанет на антисоветские позиции?

Наш гость Дэн То и многие его товарищи были настоящими коммунистами и искренними поборниками китайско-советской дружбы. За это они впоследствии жестоко поплатились — в годы пресловутой «культурной революции», когда Мао провозгласил свой печально знаменитый лозунг «Огонь по штабам!» и стал расправляться с теми, кто воспротивился его вероломной политике, товарищ Дэн То и многие другие честные деятели китайской компартии были отстранены от всех постов и брошены в тюрьму. Говорят, что сейчас Дэн То уже нет в живых…

Но в ту пору, повторяю, никто из нас не мог и мысли допустить о том, что может свершиться такое, и наши коллеги из «Женьминь жибао» во главе с Дэн То старательно изучали основы газетного дела на организованных нами для них краткосрочных курсах. Каждое утро они приходили в наш просторный зал заседаний, усаживались вокруг огромного стола, крытого зеленым сукном, доставали свои блокноты и быстро-быстро записывали иероглифами все то, что мы им рассказывали. Вскоре по возвращении в Пекин они составили и опубликовали на основе этих записей учебник для журналистов.

Так завязалась дружба работников «Правды» и «Женьминь жибао». Наша редакция была своим домом для китайских корреспондентов, а редакция «Женьминь жибао» гостеприимно принимала наших корреспондентов Кожина, Домогацких и Овчинникова, работавших в Пекине, и всячески помогала им в работе. Мы приглашали работников «Женьминь жибао» в СССР, они звали нас в Пекин. Вот так довелось и мне летом 1956 года побывать в Китае, — я был личным гостем товарища Дэн То.

Я провел там целый месяц, было много интересных встреч в Пекине, в Циндао, в Тяньцзине. Далее в сопровождении гостеприимных сотрудников «Женьминь жибао» мы направляемся на юг. Экспресс Пекин — Шанхай мчится вдоль тех самых полей, над которыми «капитан Ван Си» и его друзья, летавшие на прославленных в то время «курносых» истребителях И‑16, сбивали летом 1938 года японские И‑96. Время и труд миллионов китайских рабочих и крестьян уже сгладили следы не только антияпонской, но и гражданской войны, в ходе которой народ Китая сокрушил режим: Чан Кай-ши.

Влево и вправо, насколько хватает глаз, расстилаются изумрудные рисовые поля, изрезанные оросительными каналами. Через каналы переброшены горбатые мостики. Под ними плывут парусники и лодки, перекрытые плетеными из соломы циновками. Многие из этих суденышек все еще используются не только как средство транспорта, но и как жилье, — я вижу на лодке украшающие нехитрый плавучий быт горшки с красными цветами; под навесом, сделанным из циновки, ужинает семья; пожилая женщина выливает ведерком за борт просочившуюся в лодку воду. Вдоль канала по древним каменным плитам, уложенным, наверно, сотни лет назад, степенно шествуют возвращающиеся с поля черные круторогие буйволы, и на их спинах важно восседают парнишки в картинных широкополых соломенных шляпах, словно сошедшие со старинной гравюры. Загорелый дочерна парень ловит с лодки плавающих в канале уток, искусно набрасывая им на шею тонкую петлю.

Чем дальше к югу, тем теснее стоят дома, — здесь особенно чувствуется большая плотность населения. Запомнился поселок, прилепившийся на узкой косе, отделявшей большое озеро от реки, вдоль которой мчался наш экспресс. Хозяйка хижины зачерпывала воду, стоя в дверях. Ребятишки подгребали к порогу своего дома на лодке. По крохотному заборчику, стоявшему у самой воды, вилась, разбрасывая широкие листья, тыква. А там, где была суша, сразу же от кромки берега начинались ярко-зеленые изумрудные рисовые поля. Здесь, как и в провинции Шаньдун, откуда мы ехали, нет ни одного клочка земли, на котором не было бы что-нибудь посеяно. Исключение составляют лишь разбросанные по полям могилы предков — круглые холмы, рядом с которыми кое-где еще стоят древние, высеченные из камня «столбы чести», на которых выбиты навечно иероглифы: «Тогда-то скончался такой-то. Его вдова — имярек — дает слово чести, что она никогда больше, до самой смерти, не выйдет замуж…»

Я гляжу на этот непривычный и своеобразный пейзаж и обдумываю увиденное и услышанное за эти недели. Многое радовало, многое поражало, но кое-что удивляло и даже настораживало. Приятно было видеть повсюду следы активной деятельности общества китайско-советской дружбы — в каждом городе у нас были трогательные встречи с его активистами. Радостно было наблюдать признаки экономического подъема, — повсюду, показывая нам свои достижения, мои спутники непременно добавляли: «Это помог нам создать наш старший брат — Советский Союз». Теплое чувство возникало в сердце, когда мы видели везде и повсюду примеры нового в культуре и искусстве, в производстве и даже в быту…

Вот и сейчас на станции, где только что остановился наш экспресс, мы наблюдали множество мелких, но вместе с тем по-своему значительных подробностей новой жизни: вот группа юношей столпилась у киоска — они интересуются книжными новинками; вот пожилой железнодорожник рассматривает искусно нарисованные цветными мелками на черной доске карикатуры — это стенная газета работников станции; вот стайка черноволосых девушек с косичками, в которые вплетены белые ленты, обступила продавца, торгующего местным лакомством — вялеными утиными желудками, — одетый в ослепительно белый халат, с марлевой антисептической маской на лице, он осторожно достает эти лакомые кусочки начищенными добела металлическими щипцами из застекленного ящика, укладывает их в очаровательные плетеные корзиночки и вручает покупательницам. Эта подчеркнутая забота о гигиене потрясла бы «капитана Ван Си», то бишь Саню Грисенко, привыкшего к старым, неописуемо грязным китайским базарам тридцатых годов.

Но было и нечто такое, что, повторяю, удивляло и настораживало. Бросалось в глаза, что многочисленные представители начальства, особенно из службы безопасности, проявлявшие большой интерес к советским гостям, заботливо ограничивали их контакты с населением. Помнится, в Циндао, когда я с женой вышел погулять по городу, не предупредив заранее гостеприимных хозяев об этом, возникла неимоверная суматоха. Нас догнали на одной из улиц запыхавшиеся спутники и вежливо, но твердо разъяснили нам, что впредь так поступать не нужно, — ведь они отвечают за нашу безопасность. Теми же соображениями безопасности нам объяснили и тот факт, что там же, в Циндао, для советских специалистов, отдыхавших на берегу моря, был выделен отдельный пляж, где стоял столб с соответствующей надписью. Наши корреспонденты, работавшие в Пекине, рассказали мне, что им разрешается встречаться с населением только с санкции отдела печати министерства иностранных дел в каждом отдельном случае.

Но все это в конце концов были лишь досаждавшие нам мелочи, их можно было объяснить неуклюжестью и неловкостью еще неопытных администраторов или проявлением бюрократизма. Труднее было объяснить некоторые факты из внутренней китайской жизни. Меня удивляла непривычная и невиданная ни в одной социалистической стране централизация политической, общественной и хозяйственной деятельности в одних руках. Как правило, на предприятиях, которые мы посещали, директором и секретарем партийной организации было одно и то же лицо, причем, как правило, это был военный человек.

Я спрашивал, почему это так, ведь подобное совмещение обязанностей исключает, например, для рабочего возможность найти решение каких-либо заботящих его вопросов, не говоря уже о трудовых конфликтах, если он почему-либо остался неудовлетворен решением директора. Он мог бы пойти в партком. Но ведь там он встретится с тем же директором! Меня вежливо выслушивали, улыбались и поясняли, что таких ситуаций быть не может, потому что народная армия Китая воспитала наилучшие кадры, которые способны одновременно решать и хозяйственные, и политические, и бытовые вопросы.

Сами руководящие деятели, с которыми мне довелось встречаться, выглядели по-разному. Одни, подобно Дэн То, проявляли искреннее радушие и неподдельный интерес к нашему опыту; они были готовы часами расспрашивать советских людей, как у нас решается та или иная практическая проблема, что мы могли бы им посоветовать в той или иной практической ситуации. Другие, принимая гостей из СССР с исключительной вежливостью, предоставляя в их распоряжение великолепные особняки и окружая их многочисленной прислугой, устраивая в их честь пышные банкеты, всячески давали в то же время понять, что это — прием иностранцев, где важнее всего соблюсти протокол. При встречах они вели церемонные разговоры о погоде и о красотах природы, многократно подчеркивали, что СССР — это старший брат, у которого Китай учится, но при всем том оставались, как говорится, застегнутыми на все пуговицы, и глаза их были холодны и непроницаемы.

Но все это, повторяю, лишь косвенно задевало меня, я гнал от себя сомнения, будучи искренне убежден в то время, что речь идет лишь о каких-то случайных, преходящих явлениях, порожденных либо неопытностью, либо пережитками бюрократизма, свойственного старой китайской администрации. И если бы кто-либо сказал мне тогда, что пройдет всего лишь несколько лет, и руководство Китайской Народной Республики начнет громить собственные партийные кадры, что оно круто повернет фронт против Советского Союза, против других социалистических стран и против мирового коммунистического движения, что столь гостеприимно принимающая меня «Женьминь жибао» станет главным антисоветским рупором, а наш друг Дэн То сначала будет отстранен от ее руководства, а потом угодит в тюрьму и погибнет, — я, право же, ни за что на свете не поверил бы этому…

К Шанхаю мы подъехали уже в чернильной тьме — на дальнем юге вечера необычайно короткие, и день как-то сразу переходит в ночь. Как всегда, вокзал оглушает своей сутолокой, шумом, суматохой тысяч торопящихся куда-то людей, — он не уступит, пожалуй, по насыщенности движения ни московским, ни берлинским, ни лондонским вокзалам. Приветствия, рукопожатия, цветы… Эти белые пахучие цветы оказались старыми знакомыми: в Индии из них делают гирлянды, которыми увенчивают гостей. В последний раз я ощутил их сладкий, томительный аромат год тому назад в Бомбее, когда веселый «бродяга» индийского кино Радж Капур примчался в аэропорт, чтобы проводить улетавшего в Москву полюбившегося ему, такого же живого и подвижного советского кинооператора Романа Кармена. Вопреки протестам встревоженных индийских таможенников, тщетно напоминавшим, что перевозка цветов из страны в страну запрещена, Капур упрямо надевал у трапа самолета огромный венок на плечи Кармена и говорил, что его друг должен обязательно довезти до Москвы этот подарок…

И вот я снова слышу знакомый сладкий, пьянящий запах, и невидимый в темноте спутник объясняет мне, что в Китае эти цветы называют «Аромат юга». Мы мчимся по каким-то широким улицам огромного города, живущего кипучей, бессонной жизнью. Горят белым огнем шипящие карбидные лампочки уличных продавцов. Через распахнутые двери хижин старой части города, — «это Чапэй», подсказывают мне, — видно, как люди степенно беседуют друг с другом, обмахиваясь веерами. Тяжелый, насыщенный влагой, горячий, словно в бане, воздух неподвижен, и с непривычки становится трудно дышать. И вдруг — кварталы современного города: ярко освещенные, с большим вкусом украшенные витрины больших магазинов; алые, зеленые, голубые, белые линии светящихся неоновых реклам; огни кинематографов. Потом вновь полумрак, тихие улицы, длинные каменные заборы. Опять бойкие торговые кварталы. Фабричные корпуса. Снова старые хижины. И опять кварталы современного города.

Томительный, густой аромат знакомых белых цветов, наполняющий нашу автомашину, будит по ассоциации в памяти картины контрастов Бомбея, Калькутты. По-видимому, везде, где хозяйничали европейские капиталисты, — а в старое время Шанхай, как и Калькутта, был их вотчиной, — они орудовали на один манер. Города строились хаотично, вразброс: в каждом из них создавался по образцу Сити Уолл-стрита «деловой центр», строились чуждые облику и характеру страны «билдинги» — универмаги, здания банков и контор; где-то в стороне от центра закладывались фабрики, внешним обликом своим напоминающие тюрьмы: заборы с колючей проволокой, вышки часовых, окна с решетками; в другом конце, подальше от дыма и копоти, в лучших, красивейших местах создавались города-сады для самих колонизаторов, строившиеся на манер курортов какого-нибудь Лазурного берега. Те же, кому было суждено трудом своим создавать все эти материальные ценности, законные хозяева этой земли — «туземцы», как презрительно именовали их заморские захватчики — были вынуждены ютиться в глинобитных хижинах, бараках, шалашах из пальмовых и банановых листьев, лепившихся где и как попало между этими тремя главными очагами города.

— До 1949 года Шанхай называли Радостным Садом Авантюристов, — говорит мой спутник. — Говорили еще и так: Бедственный Мир Тружеников. Вы еще многое узнаете о том, что здесь было!

Мы останавливаемся в одной из тихих улиц бывшей французской концессии, неподалеку от памятника Пушкину, воздвигнутого в 1937 году по случаю столетия со дня смерти поэта, русскими людьми, жившими в Шанхае. Мог ли я тогда думать о том, что через какие-нибудь десять лет озверелые хунвейбины, осуществляя «культурную революцию», взорвут этот памятник, а сам Пушкин будет объявлен в Китае зловредным буржуазным писателем? Наши хозяева обещают показать мне завтра утром крупную фабрику, которая вчера еще была частной, а теперь стала смешанным государственно-капиталистическим предприятием. Меня познакомят с рабочими — ветеранами революционной борьбы. Мне покажут Дворец культуры, детский сад, новые жилые кварталы Шанхая…

После неизбежного чаепития мы расстаемся с нашими гостеприимными хозяевами. Время уже позднее, но как-то не спится на новом месте. В черном, густо забрызганном ослепительно яркими звездами небе висит рогатый ледяной месяц. Порывы горячего влажного ветра треплют широкие мохнатые ветви вековых кедров…

Знакомство с Шанхаем мы начали с путешествия по городу. Прежде всего знакомимся с уголками древней старины: это — старый торговый центр с тесными живописными улочками, сходящимися к древнему храму Хранителя города; перед золоченой статуей Хранителя курятся благовония и чадят восковые свечи. Здесь царит неописуемое смешение экзотики и обыденного. И очень явственно дает о себе знать влияние тысячелетней старины на образ мышления современного жителя «Поднебесной», как любят здесь именовать Китай.

Древний храм с его ажурной резьбой, с тончайшими изображениями сказочных драконов и птиц, с глубокомысленными золочеными и пурпурными надписями, с гирляндами сделанных из бумаги условных «денег», которые полагается покупать здесь и класть на могилы ваших усопших родственников, чтобы им было чем расплатиться с требовательными богами на том свете.

Храм утопает в водовороте кипучего, шумного рынка. У входа в него висит далекий от экзотики, вполне современный плакат, разъясняющий, что шпионам и диверсантам, прибывающим от Чан Кай-ши, разумнее всего явиться к властям с повинной, тогда их никто не тронет; наоборот, им предоставят работу. Но если они не придут вовремя в полицию, им может быть худо. Здесь же — стенные газеты торговцев, в которых мирно обсуждаются их текущие дела. Слева под навесом харчевня, где вы можете купить пампушки, рис, вареное мясо, молодые побеги бамбука, трепангов и любое другое лакомство по вашему выбору. Справа торговля курительными свечами — их обычно жгут перед изваянием бога, но можно использовать и для того, чтобы отгонять ночью дымом надоедливых москитов.

Отсюда во все стороны расходятся узкие улочки, в которых теснятся специализированные лавки и лавочки. Вот улочка аптекарей. Один из них вынес на тротуар стеклянный ящик с живыми, очень мелкими и весьма бойкими на вид ярко-зелеными лягушками и объясняет интересующимся покупателям их целебные качества; рядом торгуют корнем женьшень, тибетскими травами, препаратами из жженой кости. Соседнюю улочку заняли игрушечных дел мастера. Они сами лепят из глины, сушат на солнце и красят головки своих кукол, мастерят заводные игрушки. Третья улочка захлестнута полотнищами хлопчатобумажной материи, четвертая занята ларьками торговцев, продающих бронзовые, каменные и деревянные статуэтки.

Из этого старинного квартала мы проехали на набережную могучей реки Хуанпу — туда, где в ее желто-серые воды врезается клином иссиня-черный поток Сучжоу. У берегов этого грязного потока недвижно дремлют на приколе тысячи лодок, перекрытых соломенными циновками; это плавучие жилища «водяных людей», как зовут здесь тех, кто постоянно живет на воде. Мой друг «капитан Ван Си» рассказывал мне девятнадцать лет тому назад, как «водяные люди» спрятали на одной из лодок летчика, выпрыгнувшего с парашютом после того, как японские зенитчики подожгли его самолет. Летчик был ранен. «Водяные люди» связались с врачом и тот, рискуя жизнью, лечил вот здесь же, на лодке, своего необычного пациента. Потом, когда летчик выздоровел, «водяные люди», связавшиеся с партизанами, помогли ему бежать… В то далекое время этот рассказ воспринимался как своеобразная легенда, окутанная дымкой романтики; Шанхай, находившийся в руках японской армии, казался бесконечно далеким, и трудно было вообразить, что когда-нибудь я буду сам стоять на берегу иссиня-черной Сучжоу и глядеть своими глазами на плавучие жилища людей, проживших десятки лет на воде…

Вокруг нас кипел, шумел, грохотал огромный город. Мчались автомобили, гремели трамваи, густая толпа заполняла тротуары набережной. Пейзаж шанхайских набережных уже много раз был описан людьми, побывавшими здесь, и все же, когда поднимаешься на вершину одного из небоскребов и окидываешь взором уходящее во все стороны до самого горизонта каменными волнами хаотичное море разнокалиберных домов, фабрик, портовых сооружений, невольно захватывает дух.

Ну, а Чапэй, легендарный Чапэй, неукротимый рабочий район старого Шанхая, сыгравший такую большую роль в революционном движении, в антияпонской национальной войне, в борьбе за освобождение Китая?.. Мы едем туда по новой широкой улице, рассекающей путаницу старых кварталов с их узкими, извилистыми переулочками, похожими на щели.

В новом двухэтажном здании народного комитета Чапэя нас радушно встречает его председатель товарищ Чжоу Шао-жен — высокий худощавый человек в очках, в белой рубахе навыпуск, в синих брюках и легких сандалиях; точно так же одеты миллионы шанхайцев. Чжоу Шао-жен здесь старожил: до освобождения он работал в подполье — был членом нелегального райкома партии. История Чапэя для него — открытая книга, и он охотно рассказывает о том, что пережил этот район.

Да, Чапэй дважды превращался в поле боя — в 1932 году, когда японцы в первый раз осадили Шанхай, и в 1937 году, когда они вторично атаковали его. И всякий раз трудовой люд Чапэя вставал стеной на пути врага. Жители Чапэя всегда жили в ужасающей нищете. Жалкие лачуги, в которых они ютились, рушились, когда налетал тайфун, столь частый гость Шанхая. Не было чистой воды — приходилось черпать и потом процеживать зловонную черно-бурую жидкость из отравленной фабричными стоками реки Сучжоу. Во время больших океанских приливов и тропических ливней низменная часть района затапливалась, и в некоторых хижинах неделями стояла по колено грязная взбаламученная вода — было невозможно в них жить. И все же, несмотря на все лишения, рабочие, жившие в Чапэе, наотрез отказались открыть двери в Шанхай японским интервентам, хотя те и сулили им более легкую жизнь. Речь идет о судьбах родины, и перед лицом врага китайцы должны быть едины, говорили они.

В 1937 году Шанхай обороняла 19‑я армия гоминдановцев. В рядах этой армии было немало честных патриотов, и они храбро дрались против японских войск, отстаивая каждый квартал и каждый дом. Бои в Шанхае длились около трех месяцев. В Чапэе уцелел лишь один трехэтажный каменный дом, все остальные превратились в груды щебня и мусора. Чжоу Шао-жен показал нам на берегу Сучжоу огромное закопченное здание — какой-то склад, с виду ничем не примечательный, но тем не менее вошедший в историю города. Чем же он стал знаменит?

— Это был последний оплот защитников Чапэя, — сказал нам товарищ Чжоу Шао-жен. — Гоминдановские войска уже получили приказ покинуть город. Но один батальон 88‑й дивизии отказался выполнить этот приказ. Он остался в этом здании. С ним остался командир полка Се Динь-юань, — его именем сейчас названа улица, где мы находимся. К солдатам присоединились рабочие и студенты. И они продолжали борьбу. Жители города слышали выстрелы и с гордостью говорили: «Динь-юань со своими орлами еще держится!» Горожане подвозили через Сучжоу на лодках продовольствие и питьевую воду защитникам этого дома. Отряд Динь-юаня продержался до тридцатого октября. Он здорово насолил японцам…

Сейчас в Чапэе живет свыше полумиллиона человек. По плотности населения он находится на первом месте в Шанхае. Половина жителей — рабочие, остальные — кустари и водители велокебов, которых в Шанхае еще немало: велосипедисты, перевозящие в прицепной коляске пассажиров и груз, играют пока что определенную роль в городском транспорте.

Товарищ Чжоу Шао-жен с гордостью перечислял цифры, показывающие, как изменилась жизнь в этом районе после освобождения: в старом Чапэе были тысяча сто девяносто три улицы «сельского типа», — теперь уже шестьдесят процентов этих улиц замощены, одновременно вдоль них проложена канализация; тридцать улиц расширены; отремонтировано более девяти тысяч домов; в районе работает сто тридцать пять школ, в них учится около семидесяти тысяч детей. В этом году впервые в школы были приняты все дети, достигшие школьного возраста, — ранее много детей оставалось за бортом школы, так как не хватало ни учителей, ни учебников, ни школьных зданий.

Нас приглашают зайти в один из домов Чапэя. У подъезда нас встречает гурьба черноголовых глазастых ребятишек. Их здесь превеликое множество, и просто диву даешься, где они все могут здесь разместиться. Шум, гам, множество загорелых ручонок тянутся для рукопожатия — слово «сулянь», что значит «советский человек», уже облетело весь район. Так с гурьбой галдящих ребятишек мы и вваливаемся в квартирку почтенной мамаши Чжоу, воспитавшей шестерых хороших сыновей. В поселке ее называют «Славная Мать». Старший сын Чжоу работает в Ханьчжоу, второй сын строит завод тяжелого машиностроения в Тайюани, третий служит в армии, четвертый работает здесь, в Шанхае, — делает радиоприемники; пятый сын учится в городе Сучжоу на первом курсе авиационного института, шестой варит сталь на одном из шанхайских заводов. Вот каких орлов воспитала эта женщина!

Я записываю в блокнот ее краткий, скупой рассказ о жизни: до освобождения — нищета, голод, мучения, безысходность — семья жила в деревне на крохотном клочке земли. Потом, когда пришла Народная армия, забрезжил проблеск надежды; крестьянам начали давать землю помещиков; появилась возможность найти работу в городе. Сыновья стали учиться, больше зарабатывать… Я оглядываюсь по сторонам: новая, ладно сделанная мебель, настольные часы, на столике под стеклом портрет Улановой и здесь же фотографии сцен из классической китайской оперы. Славная мать улыбается: «Это сын собирает. Он интересуется театром и балетом…» На стене в рамочках какие-то дипломы, написанные красивыми иероглифами. Что это? «Это прислал третий сын из армии… Грамоты о его военных подвигах. Он совершил два подвига третьей степени…»

Этот огромный интерес к культуре, и прежде всего советской, социалистической, я наблюдал в Китае повсюду. В Пекине возник драматический театр, работающий по системе Станиславского. В Циндао и Тяньцзине я видел в книжных магазинах многих юношей и девушек, покупавших переведенные на китайский язык произведения Горького, Маяковского, современных советских писателей. Наконец, здесь, в Шанхае, я увидел много интересного во Дворце культуры, куда мы направились, тепло распрощавшись с матушкой Чжоу.

Этот дворец занимал огромное здание в самом центре города. Он работал уже восьмой год. Нас встретил веселый подвижный человек с живыми, выразительными глазами. Это был товарищ Цу Чень-чжао, директор дворца. Он усадил нас за низеньким чайным столом в зале, под окнами которого бурлил нескончаемый поток автомобилей, велокебов и пешеходов. Рядом с чайными чашками на тарелочках стопками лежали пропитанные ароматичной водой пушистые салфетки — они незаменимы в жарком и сыром климате. Гости и хозяева, потягивая из чашечек освежающий зеленый чай, то и дело обращались к спасительным салфеткам, смахивая ими с лица и рук льющийся градом пот.

Разговор о работе Дворца культуры шел под аккомпанемент доносящихся сюда обрывков песен, музыкальных пьес. То и дело появлялись и исчезали торопящиеся куда-то люди. Чувствовалось, что этот дом жил полнокровной, может быть, даже напряженной жизнью.

Еще в половине девятого утра лектор Дин Фэн-юань рассказывал посетителям дворца — рабочим вторых смен, как лучше организовать производство чугунного литья. Его слушали триста тридцать литейщиков. Потом четыреста пятьдесят человек пришли на беседу о социалистическом соревновании, которую несколько позднее проводил лектор Го Сюэ-чжоу. В три часа начался показ классических произведений древнего театрального искусства. Около двухсот любителей китайской национальной оперы познакомились с отрывками из старинных музыкальных драм «История Белой змейки», «Мужчина по имени Чунь и женщина по имени Цю — хорошая пара» и «О династиях Сун и Тан». Члены шанхайской музыкальной бригады рабочих провели утренник для четырехсот детей. Лектор Чэн Цзу-цин выступил перед пятьюстами домохозяек на тему «Как лучше вести хозяйство». Пока мамаши в течение часа слушали эту поучительную лекцию, их малыши находились в яслях при Дворце культуры.

Вечером выступит докладчик Юй Жуй-си. Он расскажет о планировании народного хозяйства в СССР. Будут проведены состязания по настольному теннису. Даст спектакли кукольный театр. Состоится массовый урок пения для четырехсот-пятисот любителей. Будут работать кружки кройки и шитья, музыкантов, группы самодеятельности.

— Обязательно запишите, что у нас еще много недостатков, — сказал директор. — Мало кружков. Наши ежемесячные расписания работы, которые мы рассылаем по предприятиям, не всегда вывешиваются на видных местах, поэтому рабочие иногда остаются в неведении о том, что они могут здесь увидеть и услышать…

Мы начали осмотр дворца, путешествуя с этажа на этаж. Большое впечатление произвела на нас библиотека. Здесь было пять читальных залов. Каждый день в них работали в среднем две с половиной тысячи человек. На дом книги брали в среднем тысяча человек в день. Двадцать раз в месяц читатели встречались здесь с писателями, деятелями культуры. Рабочие буквально глотали книги. Я взял на выдержку три читательских абонемента и попросил их перевести. То, что я узнал, буквально потрясло меня, — как широки интересы рабочих Шанхая и как много они читают!

Вот далеко не полный список книг, которые прочел рабочий Чжи Сянь за девять месяцев: «Сборник рассказов. Изгоним дьяволов», том I и том II (о борьбе с интервентами); книга Галины Николаевой «Повесть о директоре МТС и главном агрономе»; книги «О моральном облике», «Невыдуманные истины», «Подсчет себестоимости и техническая отчетность»; роман Чаплыгина «Степан Разин»; «Короли и капуста» О. Генри; «Как составляются производственно-технические планы машиностроительных заводов»; «Дон Кихот»; «Начальная алгебра»; романы «История разорения одной семьи», «Черная река», «Дорога Да Чжун», «Сон Ван Суня»; книга «Высокомерие и предупреждение»; «Объяснения алгебраических таблиц»; «Фома Гордеев» А. М. Горького; «Любовь к жизни» Джека Лондона; книга «Поручение партии»; «Заметки о путешествиях Хайданицшае»; «Давид Копперфильд» Чарльза Диккенса; «Мечты об атоме»; «Нана» Эмиля Золя; «Новые сказки Шехерезады»; «Боги жаждут» Анатоля Франса; книги «Карта № 407», «Западня», «В нашу эпоху»; «Человек-невидимка» Г. Уэллса… Всего в этом поразительном списке литературы, прочитанной одним шанхайским рабочим за девять месяцев, мы насчитали пятьдесят девять книг!

Немногим меньше книг прочли рабочие Чень Ди-сэнь и Дэн Чао-чэн.

Все это, естественно, производило огромное впечатление. Явственно ощущалась огромная тяга к знанию народа, который сверг вековое угнетение и теперь стремился как можно быстрее покончить с вызванной этим угнетением культурной отсталостью. Высвобождалась огромная творческая энергия, которая при правильном руководстве могла сотворить чудеса…

Я вновь перелистываю сейчас, когда эта книга готовится к печати, свои шанхайские записи и с болью в сердце думаю: какая судьба постигла сегодня этих пытливых людей, поглощавших том за томом книги китайских классиков и лучшие произведения мировой литературы, Горького и Золя, Диккенса и Уэллса, Анатоля Франса и О. Генри? Ведь теперь в Китае все эти произведения объявлены «ядовитыми травами», а те, кто их читает, — предателями Поднебесной. Китайцам нынче положено читать и перечитывать одну-единственную книжку: «Избранные цитаты из произведений Мао Цзэ-дуна». Можно себе представить, какой яростной чистке подверглась библиотека шанхайского Дворца культуры, который справедливо гордился ее директор…

Но вот, наконец, мы едем на фабрику. Предстоит сложный разговор — мне хочется разобраться в вопросе, который я никак не могу понять: как функционируют созданные недавно смешанные государственно-капиталистические предприятия. На этих предприятиях до сих пор орудуют капиталисты, которым они принадлежали, хотя теперь их именуют лишь техническими руководителями. И до сих пор на их долю приходится солидная часть доходов. Полностью национализированы лишь заводы и фабрики, принадлежавшие так называемой компрадорской буржуазии — той, которая наиболее активно сотрудничала с Чан Кай-ши и вместе с ним бежала на остров Тайвань.

Мне разрешено побывать на прядильной фабрике № 9. Она была построена еще в 1897 году неким Лу Хун-чженом, чиновником, накопившим денежки на службе при дворе императрицы и почувствовавшим тяготение к приумножению капитала на поприще коммерции и промышленности. В 1931 году фабрику перекупила компания «Новый Шанхай», расширявшая свое производство. Всеми делами этой компании заправлял старый Чжун Де-шэн, работавший заодно со своим братом Чжун Чун-цином. То был крупный делец, выбившийся из бухгалтеров и познавший искусство зарабатывать доллар на каждом долларе — для этого требовались лишь жестокость и бессердечие.

Шесть тысяч рабочих фабрики номер девять не умирали с голоду, но и не жили жизнью людей. В их хилых телах едва теплилась жизнь. Зато компания «Новый Шанхай» преуспевала. Она добилась бы еще большего, если не японская оккупация — японские капиталисты не терпели китайских конкурентов, и метод военного подавления был наиболее простым и удобным…

Но что же произошло потом, когда свершилась революция? И какова сейчас роль капиталистов на этом предприятии?

Мы сидим за большим столом, покрытым белой скатертью. Дымятся аппетитным паром ставшие уже привычными большие чашки с зеленым чаем. Двое руководителей фабрики — заместитель секретаря партийного комитета Ян Хан-пин и один из директоров — Цай Цзу-сян с помощью двух переводчиц (одна говорит на пекинском, а другая на шанхайском диалекте, идет двойной перевод: с шанхайского на пекинский и с пекинского на русский!) пытаются дать мне необходимые разъяснения. Мои собеседники то и дело заглядывают в лежащие перед ними памятные записки, испещренные синими и красными иероглифами, — их основательно подготовили и вооружили аргументацией для беседы с гостем из СССР. И все же мы продвигаемся вперед очень медленно.

Я спрашиваю, легко ли было найти общий язык с капиталистами? Ян Хан-пин, худощавый, скуластый, переглядывается со степенным, очкастым Цай Цзу-сяном.

— Как сказать…

Я вспоминаю фотографию, висящую на выставке во Дворце культуры: работницы телами своими преграждают путь гоминдановскому броневику, врывающемуся на заводской двор… Это было здесь? Конечно, здесь. И всего лишь восемь лет назад — второго февраля 1948 года. Хозяева призвали войска для подавления забастовки. И Гу Шу-чжен — одна из нынешних заместителей директора — была в числе тех, кто останавливали этот броневик. Она работала с одиннадцати лет на фабрике и в партию вступила еще в подполье. Тогда погибли ее три подруги. Сотни работниц и рабочих были ранены. Четыреста человек подверглись аресту, семьсот были уволены… Рабочие пытались вести переговоры с хозяевами фабрики. Они просили немного риса и угля. Один из хозяев — Чжан Гун издевательски сказал: «Вы хотите риса? Рисовые поля находятся возле города Уси и еще не засеяны. Вы хотите угля? Уголь лежит под землей возле Нанкина, и его еще не добыли. До свиданья!»

А теперь капиталист Чжан Гун работает на этой же фабрике главным инженером, и Гуй Шу-чжен, отвечающая за производственный отдел, должна вместе с ним решать фабричные дела.

Дирекция фабрики состоит из представителей коммунистической партии и государства с одной стороны, и капиталистов — с другой. От партии и государства выступают Ян Чжу-эй, вчерашний армейский политработник; Гуй Шу-чжен — старая текстильщица; Цай Цзу-сян — техник, кончивший универстиет при Чан Кай-ши и работавший на фабрике с 1943 года. А капиталисты кто? У Чжун-и — сын одного из главных акционеров компании, бежавшего с чанкайшистами в Гонконг; уже известный нам Чжан Гун, работающий его заместителем Пан Сян-дэ и Чжун Чжен-гу — этот ведет финансовые и хозяйственные дела. И все они в прошлом жестокие эксплуататоры — на сей счет нет никаких иллюзий…

Вот так и выглядит это смешанное единое руководство фабрики № 9, столь непривычное и даже непонятное на взгляд человека, который еще не окунулся в здешнюю специфику.

Все началось с того, что когда в Шанхай пришла Народно-освободительная армия, ее командование предложило капиталистам немедленно пустить в ход свои заводы и фабрики. То было трудное время, приказ командования был вполне объясним: требовалось как можно быстрее обеспечить рабочих работой и заработком, как можно скорее возобновить производство. В таких условиях подобное решение вполне оправданно. Но не слишком ли затянулось это — поначалу, видимо, бывшее необходимым — сотрудничество с капиталистами?

Хозяева фабрик поначалу тревожились. Одни говорили: еще немного, и нам отрубят головы. Другие были настроены менее мрачно: они считали, что их посадят в тюрьму. Третьи разводили руками: никогда не догадаешься заранее, что придумают новые власти, — надо подождать и посмотреть, а пока что пусть крутятся станки и в кассу поступают деньги.

Но вот прошел год, прошел второй, прошел третий, — ничто не менялось. Дела у хозяев фабрики № 9 шли неплохо. В 1951 году они получили уже 660 тысяч юаней прибыли, год спустя прибыли поднялись до 3220 тысяч юаней. Хозяева воспряли духом. Больше того, они начали понемножку наглеть. Их уже не устраивал установленный властями порядок распределения доходов: им стало казаться, что власти ущемляют их права, требуя, чтобы часть прибылей шла на новое строительство, на ремонт оборудования, на уплату налогов и — подумать только! — на улучшение быта рабочих.

И капиталисты занялись хитрыми махинациями — они скрывали доходы, продавали хорошее сырье, полученное от государства, на черном рынке, а взамен его пускали в работу гнилье. Власти ответили на это «кампанией борьбы», оставив тем не менее и на этот раз капиталистов хозяевами своих предприятий.

Я слыхал об этой знаменитой «кампании борьбы», но мне захотелось наглядно представить себе, как происходили события — не в общем и целом, а на этой вот, отдельно взятой, фабрике. Поэтому я попросил своих собеседников подробно рассказать мне, как же шла борьба против «пяти зол».

— Вы помните, конечно, о чем шла речь, — начал Ян Хан-пин. Загибая пальцы, он считал: — Уклонение от уплаты налогов — раз, хищение государственной собственности — два, недобросовестное выполнение государственных заказов — три, хищение государственной экономической информации и использование ее в целях спекуляции — четыре, подкуп государственных кадров — пять… Ну так вот, наши господа, совершая эти пять зол, положили в свои карманы за счет государства ни много ни мало — девятьсот восемьдесят тысяч юаней.

— Можете себе представить, с каким энтузиазмом начали их разоблачать наши рабочие, — перебил его Цай Цзу-сян. — Они ведь ничего не забыли — ни того, как над ними издевались хозяева раньше, ни танков, которые те ввели на заводской двор в сорок восьмом году…

— Стой-стой! — поднял палец Ян Хан-пин и торжественно произнес заранее заученную формулу: — В том-то и были деликатность и сложность момента, что надо было одновременно и разоблачать капиталистов и оставлять им приоткрытой дверь в завтрашний день…

— А вы думаете, это было легко? — с горечью сказал Цай Цзу-сян. — Мы не могли и подумать о том, чтобы устраивать совместные собрания рабочих с капиталистами, посвященные разоблачению «пяти зол», — я бы не поручился за жизнь хозяев, настолько накаленной была тогда обстановка. Поэтому делали так: приглашали капиталистов в комнату, куда было проведено радио, транслировавшее речи с митинга, проходящего во дворе завода, и они слушали эти речи.

— Этот метод выслушивания критики называется у нас «Спина к спине», — пояснил Ян Хан-пин.

— Кампания была организована в общегородском масштабе, — продолжал Цай Цзу-сян. — Кроме рабочих собраний, созывались собрания капиталистов. Им была предоставлена возможность облегчить свою совесть и заняться самокритикой. И они поняли — что к чему. Увидев, как круто ставится вопрос о «пяти злах», капиталисты наперебой старались показать свою лояльность и активность. Это было в апреле — мае 1952 года…

Ну, а дальше? Как же развивались события дальше? Ян Хан-пин уверял меня, что дальше рабочие стали все более активно участвовать в управлении производством. Был создан комитет борьбы за повышение производства и за экономию; в него вошли вместе с капиталистами представители партийной организации, профсоюза, представители цехов. Комитет обсуждал план реконструкции фабрики, производственных реформ, принимал важные решения, которые хозяева фабрики были обязаны проводить в жизнь.

К этому времени было уточнено решение о распределении доходов. 34,5 процента от всей суммы доходов отчислялись государству в качестве налога. Остальная часть принималась за сто и делилась так: 38 процентов — капиталистам, 46 процентов — в общественный фонд и 16 процентов — на социальные нужды.

Но фабрика все еще оставалась собственностью капиталистов. Они получали кучу денег, хотя им, наверное, и становилось не по себе, когда они ловили устремленные на них взоры рабочих. Время шло, и становилось все яснее, что с таким двусмысленным положением пора кончать. Слишком уж мозолил глаза народу тот факт, что многие предприятия не только по существу, но и по форме оставались частнокапиталистическими.

Надо было как-то сменить вывеску. Хозяева фабрики № 9 поняли это, и летом 1955 года сами обратились к государству с просьбой превратить принадлежащее им предприятие в государственно-капиталистическое.

— Они знали, — ввернул, улыбаясь, Ян Хан-пин, — что чем раньше сядешь в поезд, тем лучшее место займешь, а опоздаешь — хороших мест уже не будет…

В августе 1955 года правительство удовлетворило просьбу капиталистов, и в октябре превращение фабрики № 9 в государственно-капиталистическое предприятие было оформлено официально. Это была отнюдь не формальная процедура, нет. Мои собеседники около часа рассказывали мне, как все это делалось. Во-первых, надо было провести «соответствующую политическую работу среди рабочих» — этим занялись партийные организации и профсоюзы. Во-вторых, что очень важно, «надо было разобраться в экономической стороне дела и точно размежевать — какая доля собственности принадлежит государству, а какая капиталистам», — ведь капиталистам все-таки полагалось, в силу указаний, полученных свыше, обеспечить «чашку риса с приправой», да еще с какой приправой.

Представители властей подсчитали все, до последней копейки. Было определено, что отныне доля государства в основном капитале фабрики будет составлять 23 процента, а доля капиталистов — 77 процентов.

Когда эти подсчеты были закончены, собрался большой митинг. На нем было объявлено о завершении реформы и были созданы руководящие органы: комитет демократического управления фабрикой при участии представителей партии и профсоюза и кабинет директоров.

А как же с прибылями? Это большой и интересный вопрос, и решен он был также в два этапа. В октябре 1955 года, когда предприятие было объявлено государственно-капиталистическим, было произведено первое, сравнительно небольшое изменение: 38 процентов доли капиталиста от суммы прибыли, оставшейся после уплаты налога, выделялись в соотношений с проведенным распределением капиталов: 77 процентов от этой доли оставалось капиталистам, а 23 шли государству. Но с января 1956 года был введен новый порядок: отныне капиталисты получали уже не долю прибыли, а своего рода ренту от первоначально «вложенного» ими капитала. Общая стоимость имущества компании «Новый Шанхай», которой принадлежала и фабрика № 9, была оценена в шестьдесят миллионов юаней, причем стоимость имущества, составлявшего вклад капиталистов, определили в сорок восемь миллионов. И вот на дальнейшее — независимо от того, как пойдут дела компании, — государство обязалось ежегодно выплачивать капиталистам неизменную сумму — пять процентов от стоимости их первоначального вклада, то есть два миллиона четыреста тысяч юаней в год. Эту немалую сумму они и делят между собой.

Означает ли это, по крайней мере, что капиталисты окончательно отстранены от дел фабрики? Конечно, нет! Ведь мне уже объяснили, что капиталисты по-прежнему входят в кабинет директоров фабрики № 9, а главный среди них господин Жун И‑жэнь является руководителем главного управления государственно-капиталистических предприятий; больше того, мне говорили, что даже пост заместителя мэра Шанхая занимает капиталист. За свою работу на руководящих государственных и хозяйственных постах капиталисты получают высокие ставки, вполне обеспечивающие им тот уровень жизни, к которому они привыкли.

После всего того, что я узнал на фабрике № 9, мне захотелось повидаться с живым китайским капиталистом — с самим господином Жун И‑жэнем. Надо было присмотреться к этому человеку.

Мы встретились с ним в «Гостинице для приема иностранцев»: Жун И‑жэнь предпочел нейтральную почву для этой беседы и снял ради такого случая большие, комфортабельно обставленные апартаменты. На стенах висели изящно исполненные традиционные китайские акварели. Мягкая современная мебель располагала к непринужденной беседе. В высоких хрустальных вазах красовались крупные розовые гвоздики. На низком столике благоухал неизменный китайский чай в тонкостенных фарфоровых чашках.

Навстречу мне вышел статный, упитанный, круглолицый, с ямочкой на подбородке, черноглазый сорокалетний господин в светлом тропическом костюме, в изящно скроенной шелковой рубахе с галстуком и черно-белых плетеных туфлях — типичный восточный бизнесмен, какого можно было бы встретить и в Гонконге, и в Бангкоке, и в Сингапуре. На лице Жун И‑жэня были написаны приветливость и внимательность к гостю, но что-то неуловимое выдавало некоторую напряженность и настороженность — то ли то, что он непрерывно курил сигарету за сигаретой, резко стряхивая пепел в хрустальную пепельницу, то ли эта деланная улыбка на его смуглом красивом, с несколькими рябинками лице, то ли эти слишком теплые глаза, в которых временами внезапно проступал лед…

Профессия журналиста часто сталкивала меня с самыми разными и неожиданными людьми, но с капиталистом, который ворочает миллиардами в социалистической стране, мне довелось встретиться впервые, и вначале разговор наш разгорался медленно, словно сырые дрова в печи. Мой собеседник, видимо, также ощущал некоторую необычайность ситуации, и после того, как мы, вроде бы прощупывая друг друга, обменялись вежливыми замечаниями о последствиях недавнего тайфуна, о перспективах выполнения пятилетнего плана, о цветах, о международном положении, он вдруг, глубоко затянувшись ароматичной сигаретой, сказал:

— А что, если я начну с самого начала, — с того, как Чжуны стали капиталистами?..

И он начал долгий и обстоятельный рассказ о том, как изменилась судьба рода Жунов, когда его дед, отставной императорский чиновник, сказал своему сыну — отцу Жун И‑жэня, — желавшему тоже избрать чиновную карьеру: «Мандарином ты все равно не станешь, а мелкий чиновник — это жалкая скотина. Времена меняются, и меняются пути людей. Умные люди сейчас думают не о кисточках и не о бумаге, — они ищут денег и потом вкладывают их в дело, и тогда капитал сам рождает капитал…»

И отец Жун И‑жэня избрал путь, указанный дедом. Он начал с маленького, но верного дела, — в компании с друзьями построил паровую мельницу в городе Уси. Он рассудил хитро: какие бы превратности судьбы ни постигли народ, он все равно будет нуждаться в хлебе. Значит, мельница — самое верное капиталовложение. Время было действительно трудное: Китай только что проиграл войну с Японией и потерял остров Тайвань. Страна обеднела. Но людям нужен был хлеб, и мельница Жунов не стояла без дела. Она молола зерно, и деньги за помол шли в карман хозяина.

Потом отец Жуна осмотрелся, подсчитал свои деньги и решил попытать счастья еще раз. Он рассудил так: людям нужно не только питаться, но и прикрывать свою наготу; значит, если вложить деньги в текстильную фабрику, это будет такое же верное дело, как и мельница. И в 1908 году разбогатевший на помоле муки отец Жуна вместе со своими приятелями построил там же, в Уси, свою первую текстильную фабрику. Это была совсем маленькая фабрика — каких-нибудь двадцать тысяч веретен. Но она давала доход — Жун И‑жэнь тактично умалчивал о том, почему так быстро богател его отец. Но я и без него хорошо знал, что рабочим в Китае капиталисты платили жалкие гроши; они их, говоря попросту, грабили.

Пришло время делить первые барыши. И тут произошел скандал: компаньоны Жуна требовали деньги наличными, а он уговаривал их вложить доход в новое строительство. Ведь если двадцать тысяч веретен дали за год столько денег, то сколько же дадут двести тысяч веретен! Но компаньоны были тупы, мысль еле теплилась в их черепах. «Хватит с нас и этого!» — говорили они. Жун рассорился с ними и уехал в Шанхай, где его брат к этому времени уже стал директором маленького банка. Братья объединили свои капиталы, привлекли других энергичных дельцов и основали текстильную компанию «Новый Шанхай». Вначале дела у них шли неважно, но потом, на счастье Жунов, вспыхнула мировая война. Импорт тканей в Китай уменьшился, конкуренция со стороны японских и английских купцов ослабла, можно было гнать производство и зарабатывать вовсю. Кое-что удавалось даже продавать за границей — семейство Жунов выходила на мировую арену!

Кончилась война — дела пошли хуже. Но смекалистый делец всегда найдет, на чем заработать. Когда некоторые фабриканты, не выдерживая конкуренции, стали разоряться, братья Жун не растерялись — они прикупали фабрики, продававшиеся с торгов, и расширяли свое дело. Умеючи можно было иногда использовать и политическую конъюнктуру. Когда в 1925 году разыгрались знаменитые «события 30 мая» и весь народ поднялся против чужеземного господства, очень кстати пришелся лозунг «Покупай только китайские товары». Это облегчило сбыт товаров компании «Новый Шанхай»…

И все же дышать становилось труднее. Из Америки докатилась волна знаменитого кризиса 1929 года, распространившаяся на весь мир, кроме одной страны, — удивительного Советского Союза, о котором семейство Жунов имело очень смутное представление.

Сбывать товары стало сложнее. К тому же Китай был охвачен гражданской войной. В самом Шанхае власть менялась несколько раз. Братья Жун вначале обрадовались, когда верх взяли гоминдановцы, — они казались им своими людьми. Но когда пригляделись к ним, выяснилось, что эти люди заботились только о собственном обогащении.

Братья Жун поняли, что помощи от гоминдана ждать нельзя, когда познакомились с власть имущим деятелем Сун Цзы-вэнем. Они обратились к нему с просьбой разрешить компании «Новый Шанхай» выпустить заем — им было невмоготу, не хватало капитала. Сун Цзы-вэнь насмешливо оглядел просителей: «Заем? Что ж, можно и заем выпустить. Только… уступите мне контрольный пакет акций, тогда и выпустим заем»… Братья Жун не чуяли, как и ноги унести из кабинета этого большого начальника. Они толкнулись за кредитом в один из банков. Им обещали помочь… Но Сун Цзы-вэнь уже не спускал глаз с компании «Новый Шанхай», и назавтра братьям Жун откровенно ответили из банка, что решение пересмотрено — власти запретили кредитовать братьев Жун. «Новый Шанхай» еле-еле ушел от банкротства.

Потом началась антияпонская война. Братьям Жун и их подраставшим детям пришлось совсем худо: надо было уходить на запад… Одна треть их фабрик была разрушена и сожжена. Фабрику, находившуюся в Ханькоу, успели разделить на три части и вывезти в Чунцин, Чэнду и Баоцзи. Деньги падали в цене. Царил хаос, иногда казалось, что все рушится и приходит конец света. Но живучих братьев Жун и на этот раз спасла их предусмотрительность: на складах у них сохранились большие запасы хлопка, а в военное время хлопок — это самая прочная валюта…

Так подошел 1945 год. Японцы откатились на восток. Япония потерпела, наконец, поражение. Ее основные вооруженные силы были разбиты советскими войсками в Маньчжурии, и оккупанты убрались восвояси. Братья Жун и их дети вернулись из Чунцина на старое пепелище — в Шанхай и Уси. Начали восстанавливать разрушенные фабрики.

…Глаза у моего собеседника вдруг оживляются. Он даже привстает с кресла. О, это был, вероятно, самый замечательный период в истории компании «Новый Шанхай»! Жун И‑жэнь вместе с отцом, дядей и братьями спешил воспользоваться необыкновенно благоприятной конъюнктурой. Как же, судите сами: японская конкуренция была временно парализована, английские товары в Азию еще не дошли. Можно было продавать и продавать, продавать все, что угодно, и по какой угодно цене — и в Китае, и во всей Юго-Восточной Азии.

— Мы покупали американский хлопок, — с увлечением говорит, отбрасывая ладонью назад свои черные волосы, Жун И‑жэнь, — покупали его по двести долларов за кипу. Переработка этой кипы нам стоила, примерно, всего лишь пятьдесят долларов, а ткань, полученную таким образом, мы продавали за четыреста восемьдесят долларов. Вы понимаете? Мы получали больше, чем доллар на доллар!..

О, я прекрасно это понимал, и мне было ясно, что господин Жун И‑жэнь не забудет золотых для него дней до конца своей жизни. В короткий срок компания «Новый Шанхай» раздула свои фабрики до неслыханной ранее мощности в четыреста тысяч веретен. Но… так уж устроена жизнь, что когда-нибудь, рано или поздно, возникает это злосчастное «но». И на сей раз оно возникло очень рано — процветанию компании «Новый Шанхай» нанес удар все тот же гоминдан.

— Вы только подумайте, — с возмущением и нескрываемой злобой говорит Жун И‑жэнь, — они поняли, что могут сами получать доллары, которые шли к нам в кассу! Эти господа потребовали, чтобы мы продавали свою ткань членам правительства за обесцененные бумажки Чан Кай-ши, а они сами продавали бы ее за валюту за рубежом. Но и это еще не все! Они заставили нас купить облигации ничем не обеспеченного займа Чан Кай-ши на два миллиона долларов. И это опять-таки еще не все! Они заставили нас снизить отпускные цены на пряжу до смехотворной суммы в пятьдесят процентов себестоимости. Разве это не грабеж?..

События, о которых рассказывал мой собеседник, происходили около десяти лет тому назад. Но он говорил так горячо, что можно было подумать, будто все это происходило только вчера — до такой степени были задеты струны его души. Его горячность явно была одним из симптомов, объяснявших, почему этот человек остался в Шанхае, отказавшись бежать на Тайвань. Но этим дело не исчерпывалось.

Мой собеседник подробно и красочно описал две тяжелые семейные драмы рода Жунов, происшедшие в те удивительные годы в Шанхае. Их можно было бы принять за вольный вымысел беллетриста, промышляющего полицейской экзотикой, если бы все то, что поведал мой собеседник, не было потом документально подтверждено. Речь идет о похищениях отца и брата Жун И‑жэня, совершенных при прямом участии одного из сыновей Чан Кай-ши ради баснословного выкупа — таковы были нравы официальных кругов Шанхая в те годы.

— Это было в 1946 году, — рассказывал Жун И‑жэнь. — Мой отец рано утром ехал на своей машине на работу. Вдруг дорогу ему перерезает полицейский автомобиль. «Ваши документы!» Что? Почему?.. «Вот ордер на ваш арест. Пересядьте в нашу машину»… Шум, скандал… В полиции мне объясняют: «Какое-то недоразумение… По всей вероятности, вашего отца похитили бандиты. Может быть, красные?.. Примем меры, не волнуйтесь»… А наутро получаем письмо: «Ваш отец в надежном укрытии. Не пытайтесь искать, если хотите ему добра. Положите в пакет полмиллиона долларов, отвезите за город в такое-то место и положите в дупло дерева. Если это сделаете, ваш отец вернется к вам. Если нет, пеняйте на себя»…

Семейный совет Жунов решил: рисковать жизнью отца нельзя. Но и полмиллиона жалко. Может быть, это письмо прислали какие-нибудь шантажисты, прослышавшие об исчезновении старика? Надо выиграть время… Назавтра Жун И‑жэнь отвез в условное место пустой конверт. Реакция была мгновенной — ответ, полученный в тот же день по почте, гласил: «Играете с огнем. Не уплатите — убьем старика».

Испуганные сыновья немедленно отвезли и положили в дупло половину требуемой суммы — двести пятьдесят тысяч долларов. Ответ опять был мгновенным: «Положите остальное, завтра старик будет дома»… Семья раздобыла еще двести пятьдесят тысяч долларов, и через полчаса после того, как И‑жэнь положил в дупло второй пакет, у фамильной виллы Жунов остановился простенький велокэб, и с него сошел, расправляя затекшее тело, отец. Все эти дни его держали с завязанными глазами и скрученными руками и ногами в какой-то грязной и вонючей хижине…

— Но и на этом наши беды не кончились! — рассерженно воскликнул Жун И‑жэнь. — Не прошло и двух лет, как агенты сына Чан Кай-ши схватили моего брата. На этот раз они даже не разыгрывали комедии. Просто привели брата в свою штаб-квартиру и сказали: «Послушайте, мы ведь прекрасно знаем, что вы ведете торговлю с заграницей без лицензий, нарушая закон»… А кто в то время считался с законом? Каждый изворачивался, как мог… «Так вот выбирайте: либо тюрьма, где мы не можем гарантировать вашей драгоценной жизни, либо полмиллиона долларов наличными». Опять полмиллиона?.. Да, опять полмиллиона… И что же? Опять пришлось платить…

Это был уже 1948 год. С севера двигались и двигались красные. Было ясно, что Чан Кай-ши их не сдержит, несмотря на помощь, которую ему оказывают американцы. Повсюду шли разговоры: Что делать?.. Уезжать? Но куда? На Тайвань? В Гонконг? А что там делать?.. Расшатываемый бурей семейный совет Жунов напоминал корабль, терпящий бедствие. Старший и младший братья твердили: «Мы едем в Бразилию». И‑жэнь растерянно молчал. Отец громыхал: «Я за всю свою жизнь ни разу не ездил за границу. Родился в Китае и подохну в Китае»… — «Но тебя убьют красные!» — «Это мы еще посмотрим». Братья поворачивались к И‑жэню: «Ну, а ты? С нами или…» И‑жэнь разводил руками. Потом, пораздумав, сказал: «С отцом»…

Братья уехали. В доме стало тихо. Отец долго думал, как поступить, и решил: он уезжает в Уси, а И‑жэнь остается в Шанхае присмотреть за фабриками. На старого Жуна были устремлены тысячи глаз: убежит или не убежит? Многие капиталисты равнялись по нему. Он знал об этом. И каждое утро в один и тот же час подзывал рикшу, садился в велокеб и медленно объезжал центральные кварталы города Уси — смотрите, я здесь!..

А И‑жэнь ждал развития событий в Шанхае. Каждое утро он просыпался в поту, прислушиваясь, не гремит ли канонада. Красные были все ближе и ближе. Они уже взяли Нанкин, они стремительно двигались дальше на юг. Все, что было к югу от линии фронта, катилось в море — генералы, купцы, помещики, жандармы. Горели склады, бесчинствовали бандиты.

В Шанхае выстрелы загремели утром 24 мая 1949 года. Жун И‑жонь не знал толком, кто в кого стрелял, но он понял, что в этот день решается его судьба. Стрельба утихла так же быстро, как вспыхнула, — Шанхай был освобожден молниеносным ударом.

Жун И‑жэнь сидел в своем офисе и раздумывал, что будет дальше. Он все еще не мог прийти в себя и ждал, что с минуты на минуту красные ворвутся сюда и уволокут его на расстрел. Но вместо этого его пригласили на собрание купцов и промышленников Шанхая, где им было сказано, что они должны продолжать торговлю и производство и что никто их не тронет.

— Вот так и началась наша новая жизнь, — сказал, улыбаясь кончиками губ, Жун И‑жэнь. — Вы мне не поверили бы, если бы я сказал, что с энтузиазмом встретил Народную армию. Моим первым рефлексом было: как бы выжить. Второй мыслью было: поживем — увидим. Третье соображение: а ведь, пожалуй, жить будет можно. И я не обманулся…

Жун И‑жэнь порывисто встал с кресла, прошелся по комнате и вдруг круто повернулся ко мне:

— Я солгал бы вам, если бы сказал, что коммунизм — по мне. Отец меня учил другому — пробивай себе путь в жизни силой, победит тот, кто окажется крепче, не надейся на других, сам думай о себе, и пусть остальным будет хуже, лишь бы было хорошо тебе и твоей семье. Отец и умер таким в 1952 году, не выезжая из Уси. Ну, а как жить мне? И главное, как жить моим детям?..

Жун И‑жэнь не ждал от меня ответа — он сам, видимо, давно и мучительно думает над этими вопросами. И теперь он задумчиво продолжал:

— Вот братья уехали в Бразилию… Там у них — маленький бизнес. Свое дело, конечно… Если повезет, накопят состояние. А если нет, что ж!.. Придется пенять на себя. Ну а я? Конечно, мое положение сейчас иное, чем тогда, когда наша семья была полновластным хозяином «Нового Шанхая». Но я и теперь — главный директор этой компании. И никогда еще — вы слышите? — никогда мне не работалось так легко, как сейчас. Никогда я не мог даже мечтать о таких темпах, какими растет наше производство. Подумайте только, по сравнению с лучшим периодом до 1949 года производительность труда у нас повысилась на 40 с половиной процентов, а объем производства примерно удвоился!

Государство оставило мне мою виллу, мой сад. У меня два автомобиля. Я зарабатываю, как главный директор компании, столько, что могу удовлетворить любые свои желания и даже прихоти. Пожалуй, мне платят даже слишком много. Нет, право же, я ни за что на свете не поменялся бы своим положением с братьями, уехавшими в Бразилию!

И долго еще Жун И‑жэнь говорил в этом духе.

Это звучало парадоксально, но было реальностью: крупнейший капиталист Шанхая предпочитал режиму Чан Кай-ши новую власть, с которой он активно сотрудничал и которая поистине с царской щедростью вознаграждала его за это. Я надолго запомнил свой разговор с этим гладким, самоуверенным и полным энергии господином. Когда я покидал роскошную «Гостиницу для приема иностранцев», в голове у меня было больше недоуменных вопросов, чем до этой беседы. Почему, ради какой цели проявляется такая терпимость к капиталистам? Почему даже теперь, на седьмом году существования Китайской Народной Республики, они остаются фактическими руководителями предприятий и трестов? Почему им все еще выплачиваются огромные деньги — Жун И‑жэнь говорил мне, что он получает миллионы, — в то время как трудовой люд все еще живет трудно?..

Эти вопросы, как и многие другие, оставались без ответа. Вот почему я тогда, вернувшись из Китая, не написал ни строки, — хотелось выждать, поглядеть, как станут развиваться события. Думалось: быть может, сама жизнь снимет некоторые сомнения и тревоги, оставшиеся на душе после ряда встреч, и особенно после посещения государственно-капиталистического предприятия и беседы с шанхайским капиталистом.

Но события, развертывавшиеся в Китае довольно бурно, не только не рассеивали этих тревог, но, напротив, усугубляли их: памятный всем «большой скачок» и создание пресловутых «народных коммун», наделавшие столько бед в экономике; резкое ухудшение отношений с Советским Союзом и другими социалистическими странами; противопоставление согласованной программе действий коммунистических партий мира раскольнической пекинской программы; потом достопамятная «культурная революция» с ее лозунгом «огонь по штабам», и, наконец, вооруженные конфликты на советской границе — такова была эволюция Китая, которую осуществляла группа Мао…

Второй раз мне, уже в качестве председателя Государственного комитета по культурным связям, довелось побывать в Пекине в 1957 году. Меня привело туда новое тревожное и непонятное по тем временам решение китайского руководства: нам было сообщено, что оно решило закрыть издававшуюся им тогда на русском языке ежедневную газету «Дружба», которая пользовалась большой популярностью у советских читателей. Само собой подразумевалось, что нам надлежало закрыть издававшуюся в порядке взаимности для китайских читателей ежедневную газету на китайском языке.

Мы думали тогда, что это решение — плод какого-то недоразумения, и я был командирован в КНР для того, чтобы попытаться его рассеять. Меня дважды принимал тогда Чжоу Энь-лай. Он был очень любезен, много говорил о важности китайско-советской дружбы, тепло вспоминал о том, как участвовал в знаменитом Северном походе, но как только разговор возвращался к изданию газеты «Дружба», лицо его менялось, становилось напряженным, и он говорил, что решение о ее закрытии окончательное и изменению не подлежит.

— У нас существуют некоторые специфические особенности в строительстве социализма, — говорил он, — и когда сотрудники газеты, отражая нашу реальную действительность, пишут о них, — они могут посеять некоторое замешательство в умах у советских читателей. Вот, например, мы напечатали статью о лозунге «Пусть цветут сто цветов», а у вас ведь такой практики нет…

Но дело, конечно, было вовсе не в том, что пекинских лидеров якобы беспокоило влияние лозунга «Пусть цветут сто цветов», да и в самом Китае, кстати, смысл этой, столь пышно разрекламированной в то время кампании был вовсе не в том, что руководство КНР заботилось о развитии творческих дискуссий и столкновений разных мнений. Очень скоро выяснилось, что подлинное предназначение призывного лозунга «Пусть цветут сто цветов» заключалось лишь в том, чтобы выявить инакомыслящих и потом расправиться с ними, как с «ядовитыми травами», засорившими «сад» Мао. Газету же «Дружба» закрывали лишь потому, что это был наиболее легкий способ вызвать автоматическое закрытие советской газеты, издававшейся в Пекине.

Правда, в то время нам удалось договориться о том, что вместо газет будут издаваться журналы того же профиля: в Москве — китайский, а в Пекине — советский, но и они просуществовали очень недолго: китайский журнал вскоре был превращен в орудие «холодной войны» против нас, и встал вопрос о полном прекращении этих обменных изданий.

Мне остается добавить, что товарищ Дэн То, столь гостеприимно встретивший меня за год до этого, в 1957 году уже не был редактором «Женьминь жибао», а новое руководство газеты не выразило на сей раз никакого желания повидаться со мной. Мне говорили, что в ходе уже начавшейся в Пекине кампании «больших иероглифов», когда клеймились люди, ставшие неугодными руководству, Дэн То остро критиковали, между прочим, за то, что он «допустил излишества» в оказанном мне в 1956 году гостеприимстве. Деталь незначительная, но характерная для того нового политического климата, который уже начинал исподволь создаваться в Пекине.

А ведь это было еще то время, когда пекинские лидеры не уставали говорить, что СССР — старший брат, а наша партия — «голова» всего мирового революционного движения, как выразился Мао Цзэ-дун в-ноябре 1957 года на Совещании коммунистических и рабочих партий в Москве.

И только несколько лет спустя в полной мере раскрылось то, что в ту пору лишь удивляло, вызывало непонимание и настораживало.

Август 1960 — февраль 1961 года

ЖИЗНЬ И СМЕРТЬ ПАТРИСА ЛУМУМБЫ

Я читал эти страшные строки поздней февральской ночью тысяча девятьсот шестьдесят первого года, пристроившись у краешка стола, заваленного грудой депеш, поступавших из всех столиц мира. Безумолчно стучали, словно пытаясь обогнать время, радиотелетайпы, змеились желтоватые ленты телеграфных свитков, испещренные мелкими буковками, — в эфире бушевал невероятный шторм новостей: весь мир бурно протестовал против убийства Лумумбы. И даже дежурный по радиосвязи, привыкший за долгие годы своей беспокойной службы ко всякому, был бледен и сумрачен. «Мерзавцы, — глухо говорил он, — какие мерзавцы», — кладя передо мной поверх всех депеш еще одну, самую последнюю, циничную в своем лаконизме:

«Нью-Йорк, Ассошиэйтед Пресс. Из Элизабетвиля сообщают, что тело Лумумбы было сожжено. Находящийся на службе властей Конго пилот, который доставил пленного Лумумбу в Элизабетвиль, рассказал в беседе с корреспондентами: «Они вырывали у него пряди волос из головы и заставляли его их есть…»

«Они вырывали у него пряди волос из головы и заставляли его их есть…» — не знаю, что это за пилот, но в его холодном, без тени человеческой эмоции, описании пытки, которой подвергался человек, увозимый на смерть, было что-то напоминающее регистры эсэсовских архивов.

А я смотрел на этот неровно оборванный лист телеграммы и где-то далеко за ним видел гордое и сильное лицо большого человека, которого палачи не смогли сломить никакими пытками и который даже после смерти своей настолько страшил их, что они поспешили сжечь его тело и рассеять пепел. И мне хочется рассказать о встречах с этим интереснейшим человеком — судьба свела меня с ним в те дни, когда лощеные чиновники тогдашнего генерального секретаря ООН Хаммаршельда, сыгравшего во всей этой истории зловещую роль, еще подобострастно улыбались ему, а участники заговора, готовившие свержение законного правительства республики и убийство его главы, клялись в верности и ходили за ним, как тени.

Это было в незабываемом одна тысяча девятьсот шестидесятом году. Африка была охвачена могучим половодьем освобождения — одно за другим африканские государства свергали иго колонизаторов, завоевывали независимость и начинали самостоятельную жизнь.

Для африканских народов и их лидеров это были радостные, но вместе с тем и трудные дни. Колонизаторы старались взять реванш, развивали коварную подрывную деятельность, блокировали молодые африканские страны, шли на все, чтобы любой ценой убрать наиболее способных африканских лидеров, разжигали племенную рознь, делали все, чтобы помешать единению молодых государств. Страны, получившие политическую независимость, испытывали большие экономические трудности; не хватало обученных кадров; не было врачей, педагогов. Поэтому их правительства обращались за помощью к социалистическим странам и прежде всего к Советскому Союзу.

И вот в августе 1960 года я, как председатель Государственного комитета по культурным связям с зарубежными странами, вместе с работниками Министерства иностранных дел и Государственного комитета по экономическим связям, был командирован в Африку, чтобы выяснить обстановку на месте и определить, что можно и нужно сделать в первую очередь. Мы побывали тогда в Марокко, Гвинее, Либерии, Гане, Конго, в Эфиопии, в Объединенной Арабской Республике. Беседовали со многими руководящими деятелями этих стран, в том числе с султаном Марокко Мухаммедом V, с президентом Гвинейской республики Секу Туре, с премьер-министром Конго Патрисом Лумумбой, с императором Эфиопии Хайле Селассие, с президентом и премьер-министром ОАР Насером.

Об этом путешествии и об этих встречах можно было бы написать целую книгу. Но сейчас, естественно, речь пойдет только о наших конголезских встречах и прежде всего, конечно, о встрече с Патрисом Лумумбой.

Мы прибыли в Леопольдвиль (теперь он называется Киншаса), чтобы обсудить с правительством Конго по его просьбе некоторые вопросы культурных связей, — молодая республика просила помочь ей врачами, ей нужно было организовать обучение своих специалистов у себя дома и за границей, требовалась помощь в восстановлении радиостанции, передатчик которой частично вывели из строя бельгийские колонизаторы, покидая Леопольдвиль.

Наш самолет после долгого беспосадочного полета приземлился на отличной бетонированной полосе современного аэродрома. Стих свист моторов, и в уши ударила оглушительная тишина. Можно было подумать, что мы попали на необитаемый остров. Аэродром был пуст. Лишь поодаль стояли несколько пузатых военно-транспортных самолетов с маркой Соединенных Штатов — они использовались для переброски в Конго войск ООН. Открыв дверцу самолета, мы ломали себе голову, как бы спуститься вниз, и вдруг увидели медленно приближавшийся трап. Его катили несколько человек — черных и белых.

Вскоре выяснилось, что это — министр просвещения, а с ним встречающие нас работники советского посольства. Чины ООН, завладевшие аэродромом, уже разогнали весь обслуживающий персонал, а сами не желали наладить работу. Встреча была самой радушной и теплой, и вскоре мы уже сидели в тесном кабинете министра и толковали о будничных, но таких важных и больших делах…

Министр просвещения рассказывал нам, что в Конго из тридцати шести тысяч учителей двадцать шесть тысяч не имеют даже законченного среднего образования, — колонизаторы боялись дать образование неграм; правительство хочет срочно организовать центр заочного обучения для всех педагогов моложе сорока лет и просит помочь ему в этом деле. Надо срочно создать хотя бы одну — для начала! — среднюю техническую школу для подготовки техников из числа квалифицированных рабочих: требуются специалисты по металлообработке, котельщики, автомеханики, наладчики, чертежники, химики, техники аэродромного обслуживания, техники по радиоаппаратуре и электронике, счетные работники, экономисты. Все срочно, очень срочно! Специалистов нет — значит, их надо готовить немедленно.

Наконец, надо решить вопрос о посылке студентов на учебу за границу. В Конго есть два университета, но оба они пока еще под контролем католической церкви, ими руководят бельгийцы, и они не будут обучать тех, кто не хочет служить колонизаторам.

Когда мы проезжали мимо дворца парламента, то увидели развевавшиеся у входа стяги многих африканских стран — там только что открылась конференция руководящих деятелей стран Африки — Конго, Ганы, Гвинеи, Камеруна, Того, Эфиопии, Либерии, Судана, Марокко, Объединенной Арабской Республики, Алжира и Анголы. Они собрались здесь, в Леопольдвиле, чтобы поднять свой голос в защиту независимого Конго, над которым все гуще клубились тяжелые тучи заговора колонизаторов. Конференцию открыл премьер Конго Патрис Лумумба, и назавтра мы прочли в газете «Конго», в заголовке которой значилось: «Первая в Конго ежедневная газета, принадлежащая африканцам», его смелую и взволнованную речь.

«Ваше присутствие здесь в такой момент, — говорил Лумумба, обращаясь к посланцам африканских стран, — служит для моего правительства, для всех нас, конголезцев, самым живым доказательством той африканской солидарности, реальность которой наши враги всегда отрицали. Но вы знаете, что действительность упряма и что Африка жива и здравствует. Она отказывается умереть… Мы все знаем — и весь мир это знает, — что Алжир — не французский, что Ангола — не португальская, что Кения — не английская, что Руанда-Урунди — не бельгийская… Мы знаем цель Запада. Вчера они нас раскалывали на уровне племен и кланов. Сегодня, когда Африка неудержимо освобождается, они хотят нас разделить на уровне государств. Они стремятся создать в Африке антагонистические блоки, создать государства-сателлиты, а затем на этой основе развернуть «холодную войну», усилить раскол и сохранить вечную опеку. Но я верю, что Африка хочет единства и что она не поддастся этим махинациям…»

Тем временем Леопольдвиль все больше приобретал вид осажденного города. Он производил на нас удивительное, ни с чем не сравнимое впечатление. Собственно говоря, было два Леопольдвиля: один — ультрасовременный город с небоскребами, широкими проспектами, сверкающими никелем и хромом автомобилями последних американских марок, открытыми кафе парижского типа, потрясающими по красоте парками, где огромные деревья усеяны крупными экзотическими красными, белыми, желтыми, малиновыми цветами, а изгороди обвиты вечноцветущими ползущими растениями — это город, построенный колонизаторами на крови туземцев ради своего удобства и утех. И рядом другой город — город грязных лачуг и кривых немощеных улиц, где в пыли копошатся голые дети с блестящей черной кожей, — город, где живут настоящие хозяева Конго.

Так вот, оба эти города в те дни выглядели необычно. «Белый» город был пуст, до такой степени пуст, что его улицы напоминали жуткие кадры из фантастического американского фильма «На берегу», в которых показан Сан-Франциско, умерщвленный атомной радиацией. Роскошные витрины магазинов, брошенных бежавшими в Брюссель колонизаторами, запылились, занесло песком оставленные у подъездов комфортабельных вилл автомобили, почти все кафе закрылись.

Еще недавно вход африканцам в эту часть города был строжайше запрещен, если только они не работали здесь. Теперь некоторые из них, правда, еще робко, с опаской, выходили на недосягаемый прежде бульвар имени короля Альберта, садились на террасах брошенных бельгийскими хозяевами кафе, где были в беспорядке свалены запущенные столы и стулья. В те кафе, где еще обслуживали посетителей, они не заходили из-за отсутствия денег. Ведь с тех пор, как хозяева заводов, фабрик, магазинов бежали, из ста тысяч коренных жителей Леопольдвиля семьдесят тысяч стали безработными. И даже корреспонденты западноевропейской буржуазной прессы, в ожидании новостей убивавшие время в баре гостиницы «Стэнли», где мы жили, невесело шутили:

— Барьер расовой сегрегации сменился барьером кошелька…

Бросалось в глаза, что при всех материальных затруднениях коренное население Леопольдвиля вело себя в высшей степени благородно в отношении своих вчерашних хозяев. Люди голодали, но не позволяли ни себе, ни своим детям войти в брошенные колонизаторами дома, рестораны и магазины и взять там хотя бы кусок очерствевшего хлеба.

В первоклассных отелях еще было шумно, но их заполняла специфическая публика: бесчисленные репортеры буржуазных газет, радио и телевидения, слетевшиеся сюда в поисках сенсаций, и чиновники ООН, бродившие по городу с видом маклеров, приценивающихся на аукционе к распродаваемому по дешевке имуществу банкрота.

Необычно выглядел и «черный» город — там царила лихорадочная активность. В обшарпанных бедных кофейнях и пивных спорили до хрипоты о политике, временами стихийно вспыхивали какие-то демонстрации, участники которых далеко не всегда отдавали себе отчет в том, что же происходит и кого надо поддерживать — то ли премьера, то ли президента Касавубу, который был склонен пойти на компромисс с колонизаторами. Чьи-то руки по ночам засыпали тротуары подметными листками.

Я подобрал несколько листовок, отпечатанных на ротаторе. Они были написаны рукой опытного литератора, знающего психологию людей, на которых рассчитано то, что он пишет, — анонимный автор вколачивал в головы темных, не разбирающихся в политике людей свои гнусные, клеветнические призывы, словно гвозди, без конца повторяя одно и то же, в ритме какого-то псалма. Эти тексты были рассчитаны на то, чтобы их читать нараспев, ритмично покачиваясь под аккомпанемент тамтама.

Одна из листовок называлась «Торжественный призыв к безработным». В ней говорилось: «Мирные граждане, страдающие граждане, граждане без свободы, граждане без работы — Лумумба насмехается над вами. Это вы боролись против колониализма, это вы завоевали независимость, это вы изгнали бельгийцев, это вы — хозяева своей земли. И вот Лумумба, коммунист и лжец, насмехается над вами. Граждане без работы, Лумумба не хочет, чтобы вы работали, он доволен тем, что вы несчастливы. Граждане без родины, Лумумба продал вашу страну. Граждане без гроша, Лумумба получает миллион в месяц и позволяет себе говорить вам, что он ничего не зарабатывает. Страдающие граждане, не слушайте больше Лумумбу — Лумумба лжец, Лумумба вор, Лумумба предатель, Лумумба продал вашу страну. Вставайте! Давайте прогоним Лумумбу! Не бойтесь военных — они наши братья, и они согласны с нами…»

Я видел, как люди подбирали эти листовки и вертели их в руках, раздумывая, какое применение им найти: подавляющее большинство не умело читать. Иногда подзывали лавочника, или клерка, или школьника и просили прочесть. Слушали внимательно — неграмотным людям свойственно уважение к печатному слову. И сразу же разгорался жаркий спор. Чаще всего листовку рвали и начинали топтать. Но были и такие люди, которые читали ее с интересом.

А тем временем анонимные агенты лихорадочно плели нити заговора против правительства. В городе почти открыто говорили о том, что к этому заговору причастно весьма любопытное учреждение со средневековым латинским названием «Лованиум», расположенное среди лесистых холмов неподалеку от столицы. Это был католический университет, названный так в честь знаменитого центра религиозного образования, находящегося в бельгийском городе Лувэн. Говорили, что ведающие Лованиумом святые отцы, принадлежащие к ордену иезуитов, заранее продумали во всех деталях план действий.

Я побывал у этих ученых иезуитов в самый канун событий, которые должны были нанести такой тяжелый удар по Республике Конго. Меня встретил на пороге огромного, сверкающего новизной административного корпуса сам монсеньор Жильон, ректор этого университета, сорокалетний, пышущий здоровьем мужчина с умными, проницательными и хитрыми глазами, в которых можно прочесть все, кроме заботы о загробном мире. Он был одет в парадную белую сутану до пят, подпоясанную широким малиновым шелковым поясом, но своими решительными жестами, широким смелым шагом скорее напоминал боксера, который поднимается на ринг, — вот-вот сбросит халат и встанет в боевую позицию.

Но монсеньор был предельно любезен и мил. Несмотря на всю свою занятость, он охотно и подробно рассказывал о Лованиуме, о себе и своих коллегах и даже вызвался быть нашим гидом. Мы уже знали, что монсеньор занимает весьма почетное место в католической иерархии: он имеет ранг личного священника его святейшества папы, что теоретически означает, что папа может призвать его к себе, чтобы исповедаться перед ним в своих грехах. Но это — чисто почетная нагрузка, а на практике достопочтенный монсеньор занят гораздо более земными делами. Его научная специальность — ядерная физика, он прошел научную школу в Соединенных Штатах и теперь соорудил здесь на территории Лованиума атомный реактор, чтобы продолжать научные исследования. Кроме того, у него уйма административной работы — ведь под началом у монсеньора сотни профессоров, преподавателей и исследователей, которые заняты, конечно, отнюдь не одной теологией, хотя огромный храм, только что выстроенный по последней, модернистской, моде, и стоит в самом центре большого университетского города…

Жильон, конечно, не упоминает о главном — о том, чем заняты он и его коллеги сейчас, но в сущности об этом нетрудно догадаться. Это станет известно всем несколько дней спустя, когда готовящийся сейчас заговор будет приведен в исполнение. А пока что достопочтенный ректор выводит нас на широкий балкон своего огромного кабинета и показывает нам панораму Лованиума. На многие десятки квадратных километров раскинулся огромный, пока еще не достроенный город. Корпуса некоторых факультетов уже вступили в строй, другие пока еще в лесах. Здесь же студенческие общежития со всеми удобствами, стадион, бассейн, городок профессоров и преподавателей. На все это ушли десятки миллионов долларов, но чего не сделают святые отцы ради подготовки кадров надежных коллаборационистов? Сыновья вождей племен, богатых купцов, землевладельцев находят здесь сказочные условия.

— Вы знаете, — говорит мне с кроткой усмешкой монсеньор Жильон, — порой мне кажется, что мы слишком балуем наших питомцев. Когда они едут на стажировку в Брюссель, Париж или в американские университеты, недовольствам нет конца. «У нас в Лованиуме гораздо лучше, — говорят они, — у каждого своя комната, душевая, отличные условия для учебы и отдыха, а здесь какая-то нищета…»

— И много у вас таких капризных питомцев!

— Около ста…

— А всего?

— Я же сказал, около ста!..

Монсеньор смотрит на меня, испытующе прищурившись: я не понимаю, видимо, самых простых вещей. Да, весь этот огромный город был рассчитан на то, чтобы обучать пока что всего лишь около ста африканцев, из которых хотели создать элиту.

Монсеньор приглашает нас осмотреть хотя бы некоторые факультеты. Он садится за руль своей новенькой автомашины и везет меня по отличным дорогам Лованиума, продолжая рассказывать историю университета, — вначале это был колледж, потом было решено строить настоящее высшее учебное заведение. О, католическая церковь и, в частности орден Иисуса, к которому имеет честь принадлежать господин Жильон, на славу потрудились в Конго! Им удалось окрестить во имя святой троицы пять миллионов чернокожих. Но впереди еще огромная работа — один из помощников Жильона философски заметил, беседуя с корреспондентами: «Обратить Конго в христианство — это все равно что вспахать океан». И все же святые отцы не отступают от своего — они упорно пашут этот океан…

— Каковы у вас отношения с правительством?

— До провозглашения независимости мы получали субсидии от бельгийских властей, — говорит монсеньор. — Сейчас мы рассчитываем на помощь здешнего правительства — ведь мы готовим кадры для Конго. Пока что Лованиум не получает ничего, но я надеюсь, что это — вопрос времени…

Ректор Лованиума показывал нам корпус за корпусом, факультет за факультетом.

Когда мы прощались с ректором Лованиума, к подъезду подкатил автомобиль с флажком Республики Конго.

— Сейчас подъедут участники конференции африканских стран, — как бы мимоходом бросил монсеньор Жильон. — Мы даем в честь делегатов конференции завтрак…

Пройдет несколько дней, в Леопольдвиле разразится военный путч против законного правительства, и у власти будет поставлен весьма странный орган под названием «Студенческая коллегия». Тогда станет яснее, почему святые отцы, воспитывающие своих питомцев в Лованиуме, проявляли такой живой интерес к политике.

А пока монсеньор Жильон пожимает нам руки и раскланивается. Мы возвращаемся в опустевший центр города, в атмосфере которого разлито неясное, но глубокое ощущение тревоги. На тротуарах совсем мало пешеходов, люди предпочитают отсиживаться дома. Не видно на улицах и автомашин, всюду носятся лишь военные грузовики и «джипы», переполненные солдатами в касках; в руках у них автоматы и ручные пулеметы. Каски разноцветные: белые с красной полосой — это жандармерия; темно-зеленые — это вооруженные силы республики; голубые — это вооруженные силы ООН. Редкие прохожие глядят на солдат ООН исподлобья, хмуро: их голубые каски неожиданно напоминают о голубом флаге бельгийского короля Леопольда Второго, который три четверти века тому назад превратил эту страну в свою колонию. Здесь ожидают, что в Конго прибудут двадцать тысяч солдат и офицеров ООН, а с ними — тысячи чиновников. Многие деятели миссии ООН открыто говорят, что они намерены остаться здесь лет на пять, а быть может, на пятнадцать. Новая опека? Это конголезцам не нравится.

В большом военном лагере «Леопольд», который с некоторых пор привлекает к себе особое внимание журналистов, усиленное движение. Военной дисциплины там не чувствуется; солдаты недовольны тем, что им не платят жалованья и что их плохо кормят. Их жены громко жалуются: нечем кормить детей. Чем все это кончится? Опять-таки это покажут ближайшие дни… Пока что город полон слухами об обострении конфликта с сепаратистами из Катанги.

Катанга — самая богатая провинция Конго, она дает шестьдесят шесть процентов всех доходов страны, а корпорация «Юнион миньер», чьей марионеткой является правящий этой провинцией преуспевающий Чомбе, сын владельца плантаций, универсальных магазинов и гостиниц, занимает одно из самых видных мест в ряду мировых концернов.

Вечером премьер-министр дает ужин в честь делегатов Всеафриканской конференции. Туда приглашен и весь дипломатический корпус, и иностранные гости, находящиеся в Леопольдвиле. В освещенном прожекторами тенистом саду на берегу могучей африканской реки лихо играет военный оркестр. Одна за другой подкатывают автомашины, из которых выходят одетые в свои живописные национальные костюмы посланцы африканских стран. Здесь же послы Запада в смокингах и фраках. Некоторые из них изо всех сил стараются изобразить на своих лицах любезность, но это им не всегда удается.

Гостей встречает премьер-министр, высокий стройный человек тридцати пяти лет, со своей молодой красивой супругой в европейском бальном платье. Энергичное одухотворенное лицо Лумумбы сразу запоминается — проницательные, горящие огнем карие глаза, в которых отражается душевное благородство, как бы заглядывают в душу собеседника.

На политической арене этот человек появился совсем недавно — около трех лет назад. Но что это были за годы, какой огромной школой послужили они для него и его друзей! Всего лишь в 1958 году скромный помощник начальника почтового отделения в Стэнливиле, никому не известный тогда Патрис Лумумба основал со своими товарищами первую независимую партию в стране — «Национальное движение Конго», выступившую под лозунгом «Свободу родине!». Он не имел тогда ни опыта политической борьбы, ни необходимых знаний, но горячее желание помочь своему народу окрыляло его.

Национально-освободительное движение развивалось стремительно и грозно. Уже год спустя имя Лумумбы лишило покоя колонизаторов, и осенью 1959 года они упрятали его в тюрьму — он был брошен в мрачный застенок Жадовиля в Катанге. Но было поздно — народ Конго пробудился. Несколько месяцев спустя тюремщики были вынуждены выпустить его, и он, с красными следами от наручников на запястьях, сразу же сел за стол переговоров с бельгийским правительством об условиях предоставления независимости Конго, а еще несколькими месяцами позднее стал премьером государства, почти равного по территории всей Западной Европе…

Многим запомнились гневные слова, которые 30 июня 1960 года молодой премьер-министр Республики Конго бросил в лицо бельгийскому королю Бодуэну, прибывшему в Леопольдвиль на празднование провозглашения независимости. Строго глядя в глаза побледневшему монарху, руки которого непроизвольно вцепились в золоченый эфес сабли, Лумумба громко и четко говорил перед притихшим залом парламента.

— Наши раны еще слишком свежи и болезненны, чтобы мы могли изгнать из памяти то, что было нашей долей на протяжении восьмидесяти лет колониального режима. От нас требовали изнуряющего труда за ничтожную зарплату, которая не позволяла нам ни есть досыта, ни покупать одежду, ни иметь жилья, ни давать образования нашим детям. Над нами издевались, нас оскорбляли, нас били с утра до вечера за то, что мы негры… У нас отнимали землю, опираясь на право сильного. Мы узнали, что законы имеют двойное толкование — в применении к белым они милостивы, к черным — грубы и бесчеловечны… Мы узнали, что к услугам белых — чудесные дома, а для негров — жалкие обваливающиеся хижины, что чернокожий не имеет права входить ни в кино, ни в ресторан, ни в магазин, если туда ходят европейцы, что чернокожий должен путешествовать на палубе баржи, тогда как белые пользуются роскошными каютами. И кто забудет, наконец, массовые расстрелы, под пулями которых погибло столько наших братьев, или тюремные застенки, куда загоняли тех, кто не желал подчиниться режиму несправедливости, угнетения и эксплуатации? Мы глубоко страдали от всего этого, но теперь мы, законно избранные народом руководители, говорим вам: отныне со всем этим покончено!..

Разразился грандиозный скандал. Король демонстративно покинул торжественное заседание. Задуманная колонизаторами лицемерная церемония дарования независимости народу Конго была сорвана. Конголезцев это ни чуточки не расстроило — ведь они сами, своими руками, кровью своей завоевали свободу, и эта церемония их только тяготила. Весь город пел и танцевал. Лишь в резиденциях колониалистов царила мрачная тишина.

То что произошло в этот день, было равносильно объявлению войны: колонизаторы поняли, что премьер-министр Конго не примирится с ролью послушной марионетки и поведет народ дальше — к завоеванию полной независимости, в том числе и экономической. И уже через несколько недель в стране разразились грозные события: воспользовавшись солдатскими беспорядками, спровоцированными бельгийскими офицерами, колонизаторы начали перебрасывать сюда войска. Премьер-министр Лумумба обратился за помощью к ООН, но прибывшие в Конго вооруженные силы Хаммаршельда, по сути дела, встали на сторону врагов законного правительства. Обстановка до крайности обострилась…

И вот передо мной уже ставший легендарным, отражающий все атаки врагов республики премьер-министр Патрис Лумумба, о котором все мы так много читали и слышали в эти неспокойные дни. Узнав о том, что мы из Москвы, Лумумба тепло приветствовал нас и пригласил завтра же зайти к нему. Здесь же мы познакомились с вице-премьером Гизенгой — невысоким, хладнокровным и рассудительным человеком — и веселым М’Поло, министром по делам молодежи и спорта.

Рядом со мной за столом сидел делегат Гвинеи — молодой, энергичный дипломат Диалло, одетый в длинное белоснежное одеяние с мусульманской шапочкой на голове. Перед нами были посол одной из западных держав с рассеянной улыбкой на лице и затянутый в смокинг круглолицый, улыбающийся министр иностранных дел Бомбоко. Он играл роль радушного хозяина, который глубоко опечален тем, что по причинам, от него не зависящим, гости не могут получить того удовольствия, на которое они могли бы рассчитывать.

Дипломат, представлявший западную державу, сначала болтал о делах печати, а потом вдруг заговорил, косясь на своего соседа, о том, что он не любит неоправданных арестов, которые у чего, как у цивилизованного человека, вызывают глубокое отвращение.

— В принципе вы правы, — вдруг откликается сидящий рядом со мной посланец Гвинеи. — Но еще ни один из корреспондентов западных газет, которые так много пишут о неоправданных арестах в Конго, не смог привести ни одного конкретного примера. Не кажется ли вам, ваше превосходительство, что в действительности в Леопольдвиле следовало бы произвести несколько оправданных арестов? Патрис Лумумба слишком великодушен![5]

Дипломат западной державы мрачнеет и умолкает. Тем временем премьер-министр встает и берет слово. Он выступает страстно, как прирожденный оратор. Лумумба говорит о необратимости охватившего сейчас всю Африку движения за свободу и единство, о том, что с колониальной системой будет покончено раз и навсегда. Он призывает представителей западных держав проявить трезвое понимание реальности и приступить к сотрудничеству с Республикой Конго как с независимым партнером.

— Мы протягиваем руку всем, кто хочет такого сотрудничества, — говорит он, — американцам и русским, французам и англичанам и даже бельгийцам, если они готовы прекратить свою интервенцию.

Гости из стран Запада вежливо улыбаются, но по их лицам видно, что они далеки от согласия с премьер-министром. Диалло шепчет мне на ухо:

— От них ничего хорошего ждать не приходится. И попомните мое слово, — Патрис зря церемонится с их агентами.

Снова звучит музыка. Бесшумно скользящие между столами официанты разносят мороженое на блюдах с ледяными плитами, пылающими в синем огне горящего рома. Может показаться, что все идет тихо и мирно, — хозяева улыбаются гостям, послы ведут светский разговор. И только необычное движение военных связных, которые то и дело подходят к банкетному столу, чтобы доложить о чем-то своему руководству, вносит в эту светскую атмосферу необычную ноту. В эти часы, как мы узнаем потом, идет переброска войск к границам Катанги, где назревает военное столкновение. Мы не знаем пока и того, что чья-то рука организует эти переброски так, чтобы отправить на юг верные Лумумбе войска и оставить в Леопольдвиле тех, кто под руководством находящихся в подполье бельгийских офицеров смогут свергнуть законное правительство…

Наутро мы пришли в резиденцию премьер-министра — небольшой дом на берегу реки Конго, по которой плыли зеленые островки плавучих речных гиацинтов. За утопающей в цветах оградой звучали веселые детские голоса: по перилам с крылечка скатывались чернявые курчавые ребятишки — дети премьера; они с любопытством и гордостью глядели на застывших словно изваяния часовых в касках с автоматами — все еще не могли привыкнуть, что их папу охраняют такие важные люди.

В небольшой гостиной толклись десятки людей, добивавшихся приема у премьера. Чувствовалось, что они здесь находятся уже давно. Тщетно уговаривал их усталый секретарь пойти к министрам, которые могли бы решить интересующие их вопросы, — все хотели встретиться только с Лумумбой: и торговец, которому надо получить патент на торговлю, и чиновник, хлопотавший о переводе в другой город, и учитель, добивавшийся повышения оклада. Чувствовалось, что государственный аппарат молодого государства еще не сколочен так, как это следовало бы сделать, еще не хватает опыта, и уйма мелких забот отвлекает премьера от больших государственных дел.

Нас провели к Лумумбе через черный ход, у которого, кстати сказать, тоже стояла толпа людей, добивавшихся приема вне очереди. Премьер-министр, увидев гостей, кое-как выпроводил из кабинета большую группу своих сотрудников, обступивших его стол, заваленный бумагами и книгами, сел рядом с нами на старенький диван, и мы начали беседу. Правда, и теперь беседа часто нарушалась частыми телефонными звонками — премьеру звонили все, и звонили по любому поводу, он должен был ежеминутно рассматривать и решать немыслимое количество самых различных дел.

Пока Лумумба разговаривал по телефону, мы рассмотрели его скромный, по-спартански обставленный кабинет. На полке лежал под рукой автомат. Здесь же стояла переносная радиостанция. С тех пор как были раскрыты один за другим два заговора убийц, премьер был вынужден предпринять некоторые меры предосторожности.

Лицо у премьера выглядит очень усталым, но глаза его по-прежнему горят неукротимой силой; он совсем не спал в эту ночь, а сегодня в конце дня ему предстоит лететь в Стэнливиль — он хочет сам встретить прибывающие туда советские самолеты с продовольствием, которое правительство Советского Союза посылает в дар народу Конго. Одновременно Лумумба направляет двух членов правительства в порт Матади, чтобы принять доставленные туда пароходом советские грузовики.

— Эта помощь — драгоценное свидетельство дружественных чувств вашего народа к нам, — взволнованно говорит премьер-министр. — Я очень прошу передать советским людям, что мы никогда не забудем о том, что они для нас сделали в эти трудные дни…

Лумумба с огромной заинтересованностью расспрашивает о результатах наших бесед с министром просвещения. Он является горячим сторонником развития культурных связей республики со всеми странами, в том числе и с Советским Союзом. С болью и гневом говорит премьер о том, до какой степени отсталости довели его народ колонизаторы. Они заработали миллиарды, беззастенчиво эксплуатируя колоссальные богатства этой страны, недра которой изобилуют ураном, золотом, алмазами, медью, углем. А что они дали ей? За время их господства население страны сократилось почти вдвое. Народ гибнет от голода и болезней. Люди неграмотны и нищи. Сейчас надо начинать строительство государства заново. Нужна огромная помощь. Кто ее предоставит? Правительство республики ожидало многого от ООН, когда простодушно попросило эту организацию прислать сюда международные войска, чтобы изгнать колонизаторов и помочь навести порядок в стране. Но похоже на то, что, пригласив их, конголезцы попали из огня в полымя. Хаммаршельд ведет себя не лучше, чем король Бодуэн…

Премьер-министр горько усмехается. Его нервные тонкие пальцы вздрагивают — он глубоко взволнован тем, что происходит. Войска ООН ничего не предпринимают против колонизаторов. Не успевает правительство раскрыть один заговор, как затевается другой.

— Сейчас империалисты делают все, чтобы сорвать выполнение решения Совета Безопасности о выводе бельгийских войск из Конго, — говорит Лумумба. — Может быть, мы, африканцы, все еще слишком наивные люди, но мы искренне верили в Устав ООН и надеялись, что все те, кто его подписали, будут его соблюдать. Именно поэтому мы попросили эту организацию нам помочь. А что получилось из этого?..

Лумумба горько усмехнулся и развел руками. И вдруг в его глазах мелькнула грозная искра.

— Ничего!.. Может быть, это дорого, даже очень дорого нам обойдется, но Африка воспримет урок. Она научится на нем… Африка поймет, где наши друзья, а где враги и как надо отличать друзей от врагов…

Он хотел сказать что-то еще, но в этот момент дверь с треском распахнулась, и в комнату быстрым шагом вошла группа военных. Они что-то возбужденно говорили на своем языке.

Премьер-министр встал и спокойно сказал мне по-французски:

— Простите, но сейчас произошло важное событие — на аэродроме высадилась группа переодетых бельгийских офицеров. Представители ООН отобрали у нас контроль над аэродромами под предлогом необходимости предотвратить гражданскую войну. Нам было сказано, что это «нейтрализация». Теперь вы видите, что значит это слово. Сейчас мы поедем ловить бельгийских негодяев…

Лумумба еще раз попросил нас передать самый искренний привет и благодарность Советскому правительству за помощь, тепло распрощался, быстрым шагом вышел на улицу, сел в «джип», наполненный солдатами, и умчался к аэродрому.

Больше мне не удалось поговорить с ним — я спешил в Эфиопию и не мог больше задерживаться в Конго. О дальнейшем развитии событий в Леопольдвиле пришлось следить уже по сообщениям, публиковавшимся на страницах газет Аддис-Абебы. А эти сообщения говорили о том, что в Конго уже был приведен в действие давно готовившийся заговор колонизаторов, — Лумумба был схвачен, выдан на расправу наемнику бельгийских капиталистов Чомбе и мученически погиб.

Сообщения, поступавшие из Конго в сентябре 1960 года, еще живы в памяти у читателей, и сейчас вряд ли необходимо вновь подробно рассказывать о них. Я напомню здесь лишь некоторые детали, которые сильнее всяких рассуждений говорят о том, кто несет прямую ответственность за все те трагические события, которые произошли в Конго. Вот эти детали, я излагаю их предельно кратко, буквально телеграфным языком…

5 сентября, 20 часов 30 минут. По радио внезапно объявляют, что премьер-министр Лумумба смещен.

5 сентября, 21 час. Лумумба отвечает по радио: «Правительство, избранное нацией демократическим путем и получившее единодушное одобрение парламента, не может быть смещено без санкции парламента. Правительство остается у власти и продолжает свою миссию. Народ Конго! Будь наготове! Враги отечества, коллаборационисты колонизаторов сейчас демаскируют себя».

6 сентября. Лидеры партий, образующих правительственную коалицию, подтверждают в выступлениях по радио свою поддержку правительства Лумумбы. Подавляющее большинство членов правительства солидарно с премьер-министром. Но в эту минуту на помощь противникам правительства Лумумбы приходят вооруженные силы ООН: они захватывают радиостанцию и закрывают туда доступ членам правительства, а ведь радио играет в политической жизни Африки решающую роль: народ неграмотен, и вся пропаганда идет по радио. Дважды Лумумба пытается пройти на радиостанцию, и дважды солдаты ООН встречают его штыками. В то же время войска ООН, захватившие аэродромы Леопольдвиля, не допускают посадки самолета, на борту которого в столицу спешит главнокомандующий вооруженными силами республики. «Запрещаем вам приземляться. Если попытаетесь сесть — будем стрелять», — радируют ему.

7 сентября. После долгих и страстных дебатов палата депутатов большинством в три четверти голосов аннулирует решение об отстранении Лумумбы от власти. У выхода из парламента народ бурно приветствует Лумумбу криками «Ухуру!», что значит — свобода!

8 сентября. Сенат подавляющим большинством голосов подтверждает решение палаты депутатов. Премьер-министр, облеченный полным доверием обеих палат, оглашает на пресс-конференции меморандум о действиях представителей ООН против законного правительства республики, грубо нарушающих резолюцию Совета Безопасности от 9 августа, в которой было сказано, что «войска ООН в Конго не будут участвовать ни в каком внутреннем конфликте». В действительности же войска ООН захватили национальное радио и все аэродромы, разгрузили самолеты, с помощью которых правительство в интересах безопасности хотело направить оружие и боеприпасы во внутренние районы страны, воспрепятствовали возвращению в Леопольдвиль главнокомандующего вооруженными силами Конго.

Лумумба заявил: «По соседству с нами по радио Браззавиля против нас ведется систематическая кампания. Империалисты хотят повлиять на наш народ, повернуть его против правительства. Миссия ООН информирована обо всем этом, но вместо того, чтобы оказать нам помощь, отняла у нас наше собственное радио, лишила нас возможности информировать население о подлинных событиях. Почему войска ООН не оккупировали радиостанцию Чомбе в Элизабетвиле?.. ООН знает, что из Браззавиля на самолетах переправляются оружие и боеприпасы повстанцам в Катанге и в Касаи. Они не препятствуют этому, а нам запретили пользоваться нашими аэродромами. У наших солдат в Касаи в связи с этим нет продовольствия, боеприпасов, ибо у нас нет возможности снабжать их. Разве все это не участие в заговоре колонизаторов? Мы уверены, что существует план — лишить нас суверенности, поставить нас под опеку ООН…»

9 сентября. Войска ООН продолжают держать под своим контролем национальное радио и аэродром. Миссия ООН игнорирует правительство, связываясь через его голову с провинциальными властями.

10 сентября. Правительство направляет в Совет Безопасности протест против незаконных действий миссии Хаммаршельда. Лумумба говорит: «Что бы стало с генеральным секретарем ООН, если бы он попытался блокировать в Нью-Йорке передачи американского радио или во Франции — передачи парижского радио? Мы тоже суверенная страна, как и эти два государства. Почему миссия ООН не вмешивается и не блокирует радио Элизабетвиля, которое днем и ночью ведет от имени и в интересах бельгийцев пропаганду против законного центрального правительства?»

11 сентября. Войска ООН начинают разоружать конголезские воинские части, верные правительству. Лумумба снова пытается проникнуть на радиостанцию, чтобы выступить перед народом, но вооруженные силы ООН снова преграждают ему путь. Парламент и сенат направляют новый протест в Организацию Объединенных Наций.

12 сентября. В ход пущена новая карта: произведен военный переворот и объявлено, что власть передается «Студенческой коллегии». Группе солдат отдан приказ арестовать Лумумбу. Но Лумумбе удается раскрыть глаза солдатам, и они заявляют: «Нет, мы лучше арестуем прокурора, который подписал ордер на арест премьера». В конце концов противникам премьер-министра все же удается взять его в плен и заточить в военный лагерь «Леопольд», но неукротимый Лумумба и там ухитряется собрать солдат на митинг и убедить их в своей правоте. Войска бурно приветствуют его, и он с триумфом выходит на свободу под охраной верных ему солдат. Он проезжает по улицам города с криками: «Победа! Победа! Долой колониалистов!..»

13 сентября. Обе палаты парламента принимают закон о предоставлении законному правительству Лумумбы чрезвычайных полномочий…

Казалось бы, положение в стране совершенно ясно: законно избранное правительство облечено полным доверием парламента; оно успешно противостоит всем заговорам; войска ООН, призванные правительством Лумумбы на помощь, должны выполнить свой долг, обуздать подрывные силы и заставить, наконец, колонизаторов убраться восвояси. Но вместо всего этого солдаты ООН, выполняя приказ Хаммаршельда, продолжают блокировать правительство, предоставляя полную свободу действий его врагам. Парламент разогнан. Против резиденции Лумумбы поставлены броневики — премьер-министра не выпускают на улицу. Верные правительству воинские части разоружены. Помещения министерств захвачены противниками Лумумбы, а министры арестованы. Управление страной парализовано. Конго начинают растаскивать по кусочкам — что ни день, появляется какая-нибудь новая «независимая» республика…

Запертый в своем доме Патрис Лумумба имеет время для горестных размышлений. Он не может не отдавать себе отчета в своих ошибках, которые допустил по неопытности либо по благородству своей души: не надо было звать в Конго войска ООН; не надо было проявлять милосердия к заговорщикам, когда были разоблачены их планы; не надо было доверять тем сотрудникам, связи которых с бельгийской разведкой были известны и ранее; не надо было медлить с ответными мерами, когда враги в открытую перешли в атаку на правительство. Лумумба думал, что голосование парламента будет законом для всех, но вот обе палаты выразили ему доверие и даже облекли его чрезвычайными полномочиями, а реальная власть захвачена людьми, игнорирующими эти решения. Что им парламент? И даже господа из ООН, которые так любили говорить о демократии и законности, теперь уже не вспоминают о них. Они самым усердным образом помогают противникам правительства довести до конца их черное дело.

И все-таки еще не все потеряно. Лумумба знает, что народ не подчинился тем, кто блокировал премьер-министра. Власть его врагов, да и то непрочная, пока ограничивается пределами Леопольдвиля. На большей части территории Конго сохраняется полный порядок — у руководства остаются люди, преданные правительству. Вот если бы удалось добраться до Стэнливиля! Там можно было бы основать временную столицу и потом, опираясь на народ, вышвырнуть захватчиков из страны… Так созревает смелый план тайного отъезда из Леопольдвиля.

Патрис Лумумба с женой, его заместитель Гизенга и группа министров покинули Леопольдвиль в глухую грозовую ночь 27 ноября 1960 года, когда проливной тропический ливень разогнал стражу, дежурившую круглые сутки у ворот резиденции премьер-министра. Увы, несколько дней спустя, Лумумба, с женой и часть его спутников были схвачены в провинции Касаи опять-таки только из-за того, что находившиеся там войска ООН отказались защищать законное правительство республики от его противников.

Избитый до полусмерти, связанный по рукам и ногам, Патрис Лумумба был доставлен на самолете в Леопольдвиль второго декабря в семнадцать часов сорок пять минут. Господин Хаммаршельд с поразительным безразличием доложил об этом Совету Безопасности, живописуя детали, но всячески остерегаясь излагать свое мнение о том, что произошло:

— Когда он (Лумумба) вышел из самолета на аэродроме Нджили, то, по сообщениям наблюдателей (!) Организации Объединенных Наций, на нем не было очков, и он был одет в грязную рубаху; его волосы были растрепаны; на щеке был кровоподтек, и руки были связаны за спиной. Его группу втолкнули ударами приклада в грузовик и увезли. Он был помещен на ночь в лагерь «Бинза». На следующее утро, третьего декабря, он был доставлен под сильным конвоем бронированных автомашин и хорошо вооруженных конголезских солдат в Тисвиль. Его отъезд (!) видели сотрудники международной прессы, которые сообщают, что г‑н Лумумба с трудом дошел до грузовика. Он был в растерзанном виде, и на лице его были следы побоев. Войска Организации Объединенных Наций в Тисвиле сообщили, что г‑н Лумумба находится под арестом в лагере «Гарди». По сведениям, он страдает от серьезных ранений, которые он получил до своего прибытия. Его голова была обрита, и руки оставались связанными. Его держат в подвале в условиях, которые называют (!) нечеловеческими в смысле санитарии и гигиены…

Почему Лумумба был отвезен именно в Тисвиль? Да потому, что именно там размещались самые недисциплинированные, разложившиеся воинские части, командиры которых были готовы на все, в том числе и на самосуд над кем угодно, если за это хорошо заплатят. Хаммаршельда все это не тревожило. Он думал о другом: надо было обеспечить себе алиби, чтобы потом не сказали, что генеральный секретарь ООН непосредственно причастен к такой грязной расправе. И вместо того чтобы немедленно освободить главу законного правительства, призвавшего на помощь войска Объединенных Наций, и добиться наказания тех, кто совершил такое страшное насилие над премьер-министром республики, Хаммаршельд третьего декабря пишет противникам Лумумбы витиеватое письмо, из каждой строки которого сочится отвратительное лицемерие:

«Доверяя вашей мудрости и чувству справедливости, я уверен в том, что вы разделяете мою точку зрения о крайней необходимости для молодой республики твердо следовать тем общим принципам, которыми она желает руководствоваться в своей жизни и под которыми она поставила свою подпись, став членом Организации Объединенных Наций. Поэтому я полагаю, что вы проявите свое решительное влияние и достигнете того, что в дальнейшем ходе событий будет соблюдаться законное судебное разбирательство и учитываться особые обстоятельства, которые, по мнению значительной части международной общественности, определяют положение г‑на Лумумбы. Говоря это, я, конечно, ни в коем случае не хочу (!) выразить свое мнение относительно каких-либо внутренних проблем в Конго или повлиять как-либо на то, каким образом эти проблемы должны быть разрешены…»

Это унизительное для генерального секретаря ООН письмо осталось без ответа, хотя он просил об очень немногом: создать хотя бы видимость судебного разбирательства, чтобы сделать «более приличной» расправу с премьер-министром. Хаммаршельд струхнул: чего доброго, закулисные организаторы этой расправы могут подумать, что он заступается за Лумумбу! И через день он пишет новое письмо, которое звучит как извинение:

«Как я подчеркнул в своем предыдущем письме, мне явно не подобает (!) стараться повлиять так или иначе на разрешение какой-либо внутренней политической проблемы в Республике Конго… Я уверен, что вы уже тщательно взвесили все обстоятельства… Я уверен, что вы сами желаете и намерены соблюсти эти надлежащие процессуальные гарантии, которые, как вы знаете, должны применяться на каждой стадии полицейских или судебных административных мер, включая арест и заключение под стражу… Я имею в виду, в частности, необходимость и законность ордера на арест, требование сообщения арестованному не позже чем через 24 часа причины его ареста и подробного формального обвинения…»

Все эти подсказки умудренного опытом юриста были отвергнуты.

Хаммаршельд молча проглотил пилюлю.

Казалось, Патрис Лумумба был окончательно убран с политической сцены. Но он сумел еще раз сотворить полное чудо: в первой половине января 1961 года он ухитрился найти путь к очерствевшим сердцам своих тюремщиков. Солдаты Тисвиля взбунтовались, освободили премьер-министра и арестовали своих офицеров. Понадобились чрезвычайные меры для того, чтобы подавить это неожиданное восстание и снова водворить Лумумбу в застенок. Но эхо событий в Тисвиле уже потрясло Конго. Народ повсюду требовал возвращения законному правительству всей полноты власти, ареста и наказания мятежников.

В этот критический момент и был приведен в действие давно задуманный дьявольский план: убить Лумумбу и его соратников. Еще 13 августа министр внутренних дел отделившейся от Конго провинции Катанга Мунонго подписал циркуляр, адресованный всем начальникам жандармерий, в котором было сказано, что если Лумумба появится в пределах этой провинции, то «он должен исчезнуть». Заговорщики решили, что теперь пришло время осуществить сей замысел. Всесильная компания «Юнион миньер», этот фактический хозяин Катанги, не остановилась перед крупными затратами ради такой цели. 20 января 1961 года французская газета «Пари пресс» опубликовала следующее сообщение, напечатанное жирным шрифтом на видном месте:

«Вот цена, которую Чомбе уплатил за выдачу бывшего конголезского премьера, — Лумумба стоит 50 миллионов.

Элизабетвиль, 19 января. Пятьдесят миллионов старых франков — такова сумма, которую Моис Чомбе уплатил за то, чтобы ему был выдан Патрис Лумумба… Этими пятьюдесятью миллионами расплатятся с солдатами военного лагеря в Тисвиле. Недовольные солдаты чуть было не освободили Лумумбу несколько дней тому назад…»

Так проданный за 50 миллионов старых франков премьер-министр законного правительства Республики Конго вместе со своими соратниками М’Поло и Окито был послан на смерть в Элизабетвиль, и там все трое были зверски убиты.

Как это произошло?

Вернемся к событиям, разыгравшимся в Тисвиле в памятный день 17 января 1961 года, — здесь и в дальнейшем я буду опираться на официальные данные, приведенные впоследствии в отчете следственной комиссии ООН.

Днем 17 января в военный лагерь в Тисвиле прибыл представитель «службы безопасности» из Леопольдвиля. Он вбежал в застенок, где находился Лумумба, и взволнованно сказал:

— Господин премьер-министр! Я счастлив уведомить вас, что в Леопольдвиле только что произошел переворот… Народ ждет… Ваше присутствие необходимо для образования нового правительства…

Пленников развязали. Лумумба, расправляя затекшие руки, переглянулся со своими соратниками. Неожиданная новость и радовала и вызывала сомнение. Лумумба не знал присланного к нему гонца. Если в Леопольдвиле действительно разыгрались такие важные события, почему не прибыла представительная делегация? А что, если это ловушка?.. В лагере Тисвиля обстановка стала складываться в пользу Лумумбы. Если бы его силой потащили отсюда в другое место, солдаты могли бы опять взбунтоваться и встать на сторону законного премьер-министра…

Как же быть? Но посланец из Леопольдвиля говорил так горячо, он так торопил Лумумбу, Окито и М’Поло, что они подавили сомнения и дали согласие на отъезд. На аэродроме в Лукала, в нескольких километрах от Тисвиля, их ждал небольшой самолет бельгийской компании «Аэробрусса». Лумумбу и его спутников встретили с почетом, усадили в самолет, и они в сопровождении посланца из Леопольдвиля поднялись в воздух. Но… к удивлению Лумумбы, самолет взял курс на запад, к океану.

— Маленькая машина, — улыбаясь, сказал спутник, — не хватит горючего долететь до Лео… В Моанде пересядем на большой самолет…

В Моанде действительно ждал четырехмоторный «дуглас‑4» компании «Аэроконго». Но едва Лумумба и его спутники поднялись на борт самолета и дверца захлопнулась, на них набросились дюжие жандармы и начали дико избивать. Пилот самолета бельгиец Бовенс повел самолет на взлет. Он взял курс не на Леопольдвиль, а на Элизабетвиль. Потом Бовенс передал управление второму пилоту и из любопытства заглянул в пассажирскую кабину, откуда доносились глухие удары и отчаянные крики. Он увидел, что три пленника лежали на полу, и жандармы топтали Лумумбу, Окито и М’Поло подкованными башмаками.

Как сказано в отчете следственной комиссии ООН, «Бовенс также уточнил, что избивали их в такой степени, что бельгийская команда заперлась в передней кабине, — так как они были полны отвращения к происходившему». Каково человеколюбие!..

И вот уже старенький «дуглас» со страшным грузом на борту — залитыми кровью, полумертвыми людьми — приближается к «столице» Катанги. Внизу чернеют пирамиды терриконов, рудоподъемные копры, безыменные заводские цехи. Над городом, построенным в старомодном стиле, высится кирпичная труба медеплавильного завода Лубумбаши.

Облако дыма, подобно траурному покрывалу, висит в пустом небе. За терриконами до самого горизонта тянется унылая саванна. Над аэродромом торчит ощетинившаяся антеннами контрольная башня. Там трое людей — двое белых и один уроженец Катанги, одетый в европейский костюм, — это сам Годфруа Мунонго, «министр внутренних дел» марионетки Чомбе, еще в августе отдавший приказ о том, чтобы Лумумба «исчез», как только окажется на подконтрольной ему территории. «На этот раз, — говорит он, — я возьму реванш». Белые советники Мунонго утвердительно кивают головами, широко улыбаясь.

Самолет идет на посадку… Раздается рев сирены, и навстречу «дугласу» бешено мчится грузовик, набитый черными и белыми жандармами. Дверца остановившегося поодаль самолета открывается. Ни мостков, ни трапа не нужно: из машины выбрасывают связанного по рукам и ногам негра высокого роста, с распухшим от побоев лицом, выдранной бородой, за ним выбрасывают двух других. И сразу же на пленников, еще не пришедших в себя после страшной расправы в самолете, снова набрасываются жандармы. Со страшным хлюпающим звуком уходят под ребра окованные сталью приклады винтовок. Слышится хряск костей. Жандармы с размаху бьют своих пленников подкованными башмаками в лицо, топчут их, снова и снова пускают в ход приклады. Текут струйки крови.

Рослые белокурые солдаты в голубых касках — шведы из войск ООН — смотрят на все это невидящими глазами, словно то, что происходит у самолета, их совершенно не касается. Наконец, жандармы, устав избивать недвижные тела, бросают их, словно кули с мукой, в грузовик, с хриплым хохотом усаживаются на них, машина трогается в путь, мимо здания аэровокзала, где красуется огромный плакат с надписью, которая сейчас звучит издевательски: «Добро пожаловать в свободную и независимую Катангу». За грузовиком мчатся еще две автомашины, набитые до отказа охраной, производящей адский шум.

И только тогда, когда шум моторов и победные крики жандармов затихают вдали, представители войск ООН начинают обретать дар речи. Один из них тут же дает интервью представителю агентства Ассошиэйтед Пресс, который весьма кстати — бывают же такие случайности! — оказался здесь.

— Это было удручающе, — говорит швед, снимая голубую каску и вытирая обильно выступивший пот. — Лумумбу и двух других вытащили из самолета и начали избивать. Жандармы — европейцы и африканцы — били их долго. Они били их дубинками, ударяли в лицо прикладами винтовок, ногами и кулаками. Потом жандармы передохнули несколько минут и снова начали их избивать… Под ударами г‑н Лумумба и двое других пленников стонали, но они не могли произнести ни слова…

Скажите на милость, сколь наблюдательными оказались воины мистера Хаммаршельда! Они подметили все детали расправы с премьер-министром Республики Конго, пригласившим их на помощь. Не догадались только об одном: о том, что их долг, — уж если не служебный, то хотя бы человеческий, — заключался в том, чтобы помешать бандитам Мунонго свершить этот страшный самосуд.

Выжили ли пленники после расправы, учиненной с ними на аэродроме? В этом есть основания сомневаться. Уже 18 января агентство Юнайтед Пресс проболталось, что «Морис М’Поло умер в результате плохого обращения с ним». Журналист Пьер де Воз написал во французском еженедельнике «Экспресс», что Лумумбу, М’Поло и Окито жандармы прирезали, едва выехав за ворота аэродрома, тут же в зарослях саванны, но что потом перепугавшийся Чомбе приказал положить их тела в холодильник и сохранять их там, пока не будет придумана версия об убийстве при попытке к бегству. Де Воз утверждал, что тела убитых сначала сохранялись в холодильнике лаборатории бельгийской горнорудной фирмы, а потом для лучшей сохранности были погружены в ванну с формалином.

Эта версия не была официально подтверждена следственной комиссией ООН, но в общем-то Пьер де Воз был недалек от истины: после того как Лумумбу, Окито и М’Поло доставили в Элизабетвиль, им осталось жить уже не считанные дни, а считанные часы… Во всяком случае, представитель Хаммаршельда в Элизабетвиле И. Берендсен, давая показания следственной комиссии Организации Объединенных Наций, со всей определенностью сказал:

— На следующий день (!) после прибытия г‑на Лумумбы в Элизабетвиль в городе прошел слух, что и он сам и его коллеги были убиты.

Что же сделало командование войск ООН, узнав об этом зловещем слухе? Да ровным счетом ничего! Оно по-прежнему сохраняло «нейтралитет»…

Телеграммы о том, что произошло на аэродроме Элизабетвиля семнадцатого января, взбудоражили весь мир. Отовсюду полетели телеграммы протеста. Потрясенная страшной вестью жена Патриса Лумумбы подала написанное дрожащей рукой прошение представителю ООН в Леопольдвиле: «Если мой муж должен быть расстрелян, я прошу, чтобы Объединенные Нации предоставили мне возможность добраться до Элизабетвиля, чтобы я смогла его повидать перед смертью». Эта просьба осталась без ответа.

Г-н Хаммаршельд в эти часы был занят другим: он думал о том, как ему обеспечить свое алиби, как умыть руки… И девятнадцатого января он сочинил новый меморандум, направив его на этот раз Чомбе. В нем речь шла все о том же. «Вы, конечно, не преминете предусмотреть, — почтительно обращался Хаммаршельд к Чомбе, — какие меры следует предпринять, чтобы к г‑ну Лумумбе и его соратникам был применен нормальный порядок в компетентном суде».

Чомбе ответил на это письмо только двенадцать дней спустя, когда Лумумбы, Окито и М’Поло уже наверняка не было в живых. Ответ был на редкость грубым: «…Я весьма удивлен тем интересом, который Организация Объединенных Наций проявляет в отношении бывшего премьер-министра… Существенно необходимо, чтобы власти бывшего Бельгийского Конго оставались единственными судьями, без всякого иностранного вмешательства, в отношении того, какому он должен быть подвержен обращению, и того, какова будет его судьба».

А тревожные сигналы из Катанги все учащались. Из Элизабетвиля и Леопольдвиля градом сыпались телеграммы корреспондентов о том, что Лумумбы, М’Поло и Окито уже нет в живых. Чомбе и Мунонго молчали, словно все эти сообщения их нисколько не касались. И только десятого февраля, когда уже все радиостанции мира говорили об убийстве лидеров Республики Конго как о совершившемся факте, власти Элизабетвиля пустили в ход нелепейшую дезинформацию, от которой за километр разило дурным полицейским романом дешевого бельгийского автора. В коммюнике, переданном Мунонго журналистам, говорилось:

«Три пленника, прибывшие из Леопольдвиля и находившиеся в заключении на частной ферме между Мучача и Касаджи, сбежали минувшей ночью, схватив и связав двух охранявших их часовых. Одна из машин полицейского эскорта исчезла — по-видимому, она похищена беглецами. Речь идет о черном «форде», резервуар которого содержит достаточно бензина, чтобы проехать сто километров. Исчезли две винтовки. Беглецы используют это оружие в случае, если их настигнут. В окрестностях фермы начаты поиски…»

Опытные журналисты, прочтя это коммюнике, пожали плечами: теперь оставалось ждать второго коммюнике о том, что беглецы настигнуты и убиты. И действительно, не прошло и трех дней, как Мунонго созвал корреспондентов и торжествующим тоном заявил им:

— Джентльмены! Я созвал вас здесь, чтобы объявить о смерти Лумумбы и его сообщников Окито и М’Поло. Вчера вечером в мою частную резиденцию явился один катангец из района Кольвези — я не хочу уточнять место, — чтобы информировать меня, что они были вчера утром зарезаны жителями небольшой деревни, расположенной на довольно значительном расстоянии от того места, где была обнаружена брошенная ими автомашина. Жители получат за это награду. Мы до сих пор удивляемся, каким образом трое беглецов могли туда добраться…

Мунонго хрипло хохотнул, подмигивая слушателям. Никто его не поддержал. В зале стояла напряженная тишина. Мунонго нахмурился: эти господа, видимо, не понимают шуток. И он заговорил грубо и резко:

— Я не сообщу вам ничего относительно обстоятельств смерти беглецов. Я бы солгал, если бы сказал, что смерть Лумумбы опечалила меня… Я знаю, что некоторые скажут, что мы их убили. Я отвечу им так: докажите это!..

Назавтра, когда во всем мире поднялась буря протестов против расправы с Лумумбой и его соратниками, Мунонго послал представителю Хаммаршельда в Конго письмо, которое побило все рекорды наглости и цинизма. Вот что в нем было сказано:

«Настоящим сообщаю вам о смерти Лумумбы и его сообщников Окито и М’Поло. Вчера вечером из района Кольвези в мою частную резиденцию прибыл житель Катанги (я не даю более точных сведений) и сообщил мне, что Лумумба, Окито и М’Поло были убиты вчера утром жителями небольшой деревни… Эта деревня получит награду в 40 тысяч франков, обещанную советом министров. Я вам не скажу больше ничего об обстоятельствах смерти беглецов; я солгал бы, если бы сказал, что смерть Лумумбы меня опечалила… Я говорю с вами откровенно и без обиняков, как я привык это делать. Нас будут обвинять в том, что мы их убили. Я отвечаю — докажите это… Я ожидаю также, что коммунисты, друзья Лумумбы поднимут в Совете Безопасности ООН вопрос о смерти трех беглецов. Даже если бы мы их казнили (что мы категорически отрицаем и что совершенно не доказано), я заранее отрицаю за Организацией Объединенных Наций право занять позицию по этому вопросу.

Я напоминаю здесь о деле Сакко и Ванцетти, Джулиуса и Этель Розенберг, а также о деле Кариля Чесмена в Соединенных Штатах. Я не хочу их сравнивать с Лумумбой и его сообщниками или судить об их виновности или невиновности. Я хочу лишь напомнить, что в связи с этими громкими делами мировая общественность и самые высокие духовные лица неустанно требовали помилования осужденных. Напрасно. Соединенные Штаты с этим не посчитались; по их мнению, эти вопросы были исключительно их собственным делом.

Нам хотят отказать в этом праве только потому, что мы черные и наше государство — молодое государство…»

Невозможно даже вообразить, чтобы тупой и невежественный «министр» Мунонго был в состоянии сочинить такое лихое письмо, — он наверняка и понятия не имел о том, кто такие Сакко и Ванцетти или Джулиус и Этель Розенберг. И уж во всяком случае у него рука не поднялась бы написать что-либо обидное в адрес США. Нет, совершенно очевидно, что в данном случае пером водила по бумаге сильная анонимная рука из всемогущей корпорации «Юнион миньер», которая уже тогда готовилась дать бой американским монополиям, вторгающимся в Катангу под голубым флагом Хаммаршельда. Смысл этой бумаги был ясен: «Не лезьте в Катангу, а то хуже будет. Пока был жив Лумумба и надо было с ним бороться, мы молчали. Но теперь, когда его уже нет, мы с вами померяемся силами…»

Но открытое столкновение враждующих монополий было еще довольно далеко, а пока что надо было подумать о том, как устранить следы преступления, вызвавшего такое негодование во всем мире.

Убийцы разыскали потерявшего совесть врача, которому было поручено подтвердить их версию. Некий доктор Петерс, который был представлен прессе как «глава хирургической службы в Катанге», пряча глаза, заявил журналистам, что он собственными глазами видел тела убитых лидеров Конго.

— Я увидел три трупа, — заявил он, — и мне сказали: «Это Лумумба, это М’Поло, а это Окито».

— Видели ли вы когда-нибудь Лумумбу раньше? — спросили его.

— Нет, — дрогнувшим голосом ответил он. — Но все знают Лумумбу, его широко открытые глаза и бородку…

— Отчего они умерли? — прозвучал иронический вопрос.

— Никто не просил меня производить вскрытие, — еще более растерянно ответил Петерс.

— Когда наступила смерть?

— По крайней мере (!) за двадцать четыре часа до того, как я их увидел…

— Не могла ли она наступить за несколько недель до этого?

Петерс не ответил.

Так закончились эти неуклюжие объяснения. Стремясь как можно быстрее положить им конец, Чомбе в тот же день заявил: «Лумумба больше не существует. Он мертв. Не будем больше говорить о нем». Но мир продолжал говорить о Лумумбе. И чем дальше, тем больше. И все грознее. По всей земле покатилась волна народного гнева.

Началось в Леопольдвиле, где пятнадцатого февраля вдова премьер-министра Полин Лумумба, сопровождаемая большой толпой своих соотечественников, направилась к зданию миссии ООН с требованием выдать ей для погребения тело своего супруга. Она шла полуобнаженная, в рубище, неся на руках своего двухлетнего сына Роланда. В ней трудно было узнать сейчас ту красивую, элегантно одетую женщину, которая каких-нибудь полгода назад принимала, стоя рядом со своим мужем, иностранных дипломатов на торжественном приеме в саду резиденции премьер-министра. Теперь она выглядела как простая женщина из народа, босая, исхудавшая, не по летам состарившаяся. Но тем ближе и дороже она была народу, и люди, завидев ее, спешили присоединиться к демонстрации.

Во всем мире бушевала буря негодования. Советские люди, протестуя против страшного преступления, совершенного в Конго, слали народу этой многострадальной страны самые искренние знаки сочувствия и солидарности. Имя Лумумбы было присвоено Университету дружбы. Правительство Кубы приказало на три дня приспустить повсюду национальные флаги и направило в Совет Безопасности протест против преступных действий Хаммаршельда, главного виновника смерти Лумумбы. В Хартуме тысячи суданцев организовали демонстрацию протеста, на всех такси были прикреплены траурные флаги, а юристы прошли молчаливой процессией, одетые в свои черные мантии. В Коломбо огромная демонстрация буддийских священников, студентов и рабочих потребовала снятия Хаммаршельда с поста генерального секретаря ООН и немедленного изгнания колонизаторов из Конго. В Каире и Белграде были до основания разгромлены здания бельгийских посольств.

И даже в Соединенных Штатах — в Нью-Йорке, Вашингтоне и Чикаго — прошли бурные и гневные демонстрации протеста против дикой расправы колонизаторов с законно избранным премьер-министром Республики Конго. В демонстрациях участвовали студенты Ганы, Судана, Кении, Танганьики, Сьерра-Леоне, Нигерии. Вместе с ними шли американские негры и многие белые американцы.

Такова была обстановка, в которой Совет Безопасности создал следственную комиссию для выяснения обстоятельств смерти Лумумбы и его соратников. И хотя этой комиссии, повторяю, не удалось добраться до Конго, она собрала бесспорные доказательства того, что руководитель законного правительства республики и два его министра были зверски замучены агентами колонизаторов.

Следственная комиссия со всей очевидностью установила, что Лумумба, М’Поло и Окито были убиты задолго до того, как была сочинена фантастическая история об их мнимом побеге, а произошло это не позднее чем через сорок восемь часов после того, как их доставили в Элизабетвиль. Слухи об убийстве Лумумбы и его соратников, распространившиеся 19 января, были совершенно справедливы. Установлен и их источник: проболтался министр информации Самаленге. Сообщивший об этом комиссии «чиновник высокого ранга, служащий в правительственном учреждении в провинции Катанга и близкий сотрудник г‑на Чомбе» (фамилия его держится в секрете) сказал, продолжая свой рассказ:

— Президент (то есть Чомбе. — Ю. Ж.), которого я видел в среду утром, как и в другие дни, казалось, был в затруднении. Я хочу этим сказать, что вид у него был необычный и он казался очень озабоченным. Я констатировал, что он вызвал министра информации г‑на Самаленге, с которым он довольно долго у себя беседовал. Я помню, что на другой день президент не созывал своего совета и что он был болен. Во вторник вечером мне сказали, что некоторые министры правительства Катанги якобы посетили г‑на Лумумбу; по-видимому, они были в очень взволнованном состоянии, и один министр в какой-то момент ударил г‑на Лумумбу, который упал… Как мне сказали, он, по-видимому, потерял сознание и будто бы умер от удара…

Когда этого «свидетеля» спросили, какая судьба постигла спутников Лумумбы, он сказал:

— По слухам, они также были убиты, но в результате несчастного случая (?!), происшедшего, когда били премьер-министра.

Он уточнил, наконец, и место этой страшной расправы:

— Говорили, что дело произошло в гостинице, находящейся недалеко от аэродрома.

Таким образом, неопровержимо установлено, что злодейская расправа над руководителями законного правительства Республики Конго была учинена не только с ведома Чомбе и его «министров», но и в их присутствии и даже при их активном участии задолго до того, как была выдумана лживая версия о «побеге» уже мертвых людей.

Но что же произошло в тот страшный январский вечер в злодейском притоне, который дававший показания советник Чомбе, путаясь, именовал то «гостиницей», то «скаковым клубом», то «виллой», то просто «трактиром»? Этот «свидетель», имя которого, как, впрочем, и многие другие имена, комиссия ООН предпочла сохранить в тайне, убоялся рассказать о том, как же были убиты герои и мученики молодой республики, — он предпочитал болтать что-то невразумительное о «несчастном случае», который «произошел, когда били (!) премьер-министра…»

Однако нашлись более циничные и отпетые люди, которым на все наплевать и которые не понимали, почему же, собственно, надо скрывать то, что произошло в этом проклятом «трактире», если в расправе участвовал сам неуязвимый Чомбе, перед которым пасует командование войск ООН. И вот в отчет следственной комиссии попадают два поистине страшных документа — показания «одного из британских наемников» Чомбе и «другого британского наемника» — фамилий и адресов опять-таки нет как нет; как сказано в отчете, все эти свидетели, опасаясь, что они сами и их семьи могут подвергнуться преследованиям; просили комиссию не предавать гласности их имена и фамилии.

Так вот, «один из британских наемников», служа в жандармерии Катанги, узнал, что Лумумба и его два товарища были убиты при участии самого Чомбе, Мунонго и других «министров» бельгийскими наемниками полковником Гюигом и канитаном Гатом. Услыхав об этом, любопытный британец, как сказано в отчете; «сам познакомился с полковником Гюигом и просил его подтвердить эти слухи». И что же?

— Полковник Гюиг, — сообщил «один из британских наемников», — сказал, что он действительно убил г-на Лумумбу и двух его товарищей и что он совершил это убийство с помощью еще одного бельгийского наемника, некоего капитана Гата, и нескольких других европейцев, служивших добровольцами в жандармерии Катанги. Убийство произошло в Элизабетвиле на вилле, где собралось несколько человек для того, чтобы «отпраздновать» прибытие г‑на Лумумбы и его товарищей.

Как сказано далее в отчете, «британский наемник» не мог указать точной даты убийства, но, насколько он помнил, заключенные были убиты в день их прибытия в Элизабетвиль.

Показания «другого британского наемника» изложены в отчете еще более красочно. Этот тип тоже знал Гюига — они были собутыльниками, — и вот как он живописует рассказ убийцы:

— Я не в состоянии дословно передать наш разговор. Как я уже сказал, мы оба были не совсем трезвыми, но все же я совершенно ясно помню его ответы. Я спросил Гюига: «Правда ли, как это сообщается в печати, что Лумумба сбежал на автомобиле? Если это действительно так, то глупо было оставлять автомобиль перед домом, в котором содержались заключенные, если только все это не было инсценировкой». В ответ на этот вопрос Гюиг сказал мне: «Я присутствовал при расправе с Лумумбой…»

И дальше «другой британский наемник» так излагает рассказ своего приятеля-палача:

— Он сказал, что в комнату привели двух товарищей Лумумбы. Им предложили прочесть молитву перед смертью, и в то время, когда они стояли на коленях, оба были убиты выстрелами в затылок. После этого он сказал, что Лумумба был приведен в ту же комнату и он сам убил его выстрелом из револьвера. Гюиг рассказал, что когда Лумумбу привели в комнату, он начал кричать… Гюиг продолжал свой рассказ в следующих словах: «Тогда я сказал ему: «Молись, сволочь», — я прошу извинить меня за это грубое ругательство, но это его подлинные слова… По словам Гюига, Лумумба упал, и в этот момент, продолжал Гюиг, «я застрелил его, когда он валялся на земле». — «Боже мой, Шарль, это неправда!» — воскликнул я. Но он сам подтвердил: «Нет, Роди, все это правда…»

И авторы отчета заключили: «В показаниях, данных этими двумя наемниками, имеются незначительные расхождения по второстепенным вопросам, но в отношении главных вопросов, касающихся убийства, они сходятся». В примечании отмечено: «Полковник Гюиг, так же как и капитан Гат, имел возможность (!) явиться в комиссию, но они старательно уклонились от допросов, несмотря на то, что им было известно, что комиссия хотела их видеть».

Вот какова демократия! Убийцы имели возможность явиться к следователю, но им этого не захотелось. Что же тут поделаешь?..

Все же неопровержимые факты, уличающие не только наемных палачей, но и тех, чью волю они исполняли, заставили членов следственной комиссии сделать весьма важные заявления в своих выводах.

«На основании материалов и свидетельских показаний Комиссия пришла к следующим заключениям:

1. Факты, выявляющиеся в результате свидетельских показаний и материалов, содержащихся в досье, противоречат версии правительства Катанги, согласно которой гг. Лумумба, Окито и М’Поло будто бы были убиты 12 февраля 1961 года лицами, принадлежащими к одному из племен.

2. С другой стороны, Комиссия считает в основном правдоподобной ту версию, согласно которой заключенные были убиты 17 января 1961 года, вскоре после их прибытия, в одной из вилл в Элизабетвиле и, весьма вероятно, в присутствии некоторых членов правительства провинции Катанги, в частности гг. Чомбе, Мунонго и Кибве, и полагает, что утверждение о бегстве было выдумано от начала до конца.

3. Серьезные подозрения падают на бельгийского наемника, некоего полковника Гюига, который, вероятно, был фактическим убийцей г‑на Лумумбы и который совершил свое преступление в соответствии с предумышленным планом при соучастии некоего капитана Гата, бывшего также бельгийским наемником. Что касается гг. Окито и М’Поло, то представляется трудным установить, кто их фактически убил, но полученные указания позволяют предполагать, что они были убиты одновременно с г‑ном Лумумбой».

Члены комиссии, к их чести, нашли в себе мужество найти нужные слова в осуждение тех, кто, выдав Лумумбу и его соратников на расправу палачам, тем самым обрек их на смерть. Они заявили, что с органов власти Леопольдвиля, с одной стороны, и с правительства провинции Катанги, с другой стороны, не может быть снята вся ответственность за обстоятельства, касающиеся смерти г‑на Лумумбы, г‑на Окито и г‑на М’Поло. «Что касается правительства провинции Катанга, — подчеркивается в выводах комиссии ООН, — то оно не только не приняло мер к охране трех арестованных, но своими действиями непосредственно или косвенно содействовало убийству этих узников…Досье комиссии изобилует материалом, свидетельствующим о значительной роли, которую играл министр внутренних дел Катанги г‑н Мунонго во всем заговоре, закончившемся убийством гг. Лумумбы, Окито и М’Поло».

И в заключение члены комиссии написали:

«Комиссия надеется, что результаты, которых она могла достигнуть, смогут в известной мере служить основой для проведения последующего расследования в Конго и для судебного следствия, которое, по мнению Комиссии, должно последовать в самом близком времени».

Этот доклад был предан гласности 11 ноября 1961 года как официальный документ Генеральной Ассамблеи ООН под номером А/4964, С/4976. С тех пор много воды утекло в могучей реке Конго, а судебное следствие, которое, по мнению авторов этого документа, должно было «последовать в самом близком времени», так и не состоялось. Отчет следственной комиссии был погребен под ворохом других документов ООН, и те, кого это касается, сделали все, чтобы предать его забвению.

…Африку часто сравнивают с огнедышащим вулканом. Что ж, это правильное сравнение. Гигантский материк извергает сейчас огненное пламя ненависти к угнетателям, испепеляющее тех, кто так долго грабил, мучил и убивал, пользуясь своей временной безнаказанностью. Но кое-кто за океаном судит так: побушует вулкан, да и успокоится, а мы на остывшем туфе начнем все сначала. Близорукие иллюзии! Пламя сердец — это не пламя кипящего базальта, — их жар никогда не стихает. И горе тем, кто не поймет этого. В Африке борьба идет не на жизнь, а на смерть!

Как бы ни запутывались хитрые петли интриг вокруг Конго, как бы ни складывалась на том или ином этапе обстановка в этой многострадальной стране, неизбежные законы общественного развития делают свое дело. И когда я перелистываю по утрам ворох депеш телеграфных агентств об очередных событиях в Африке, я вижу сквозь их строчки такое знакомое, выразительное лицо Патриса Лумумбы с небольшой черной как смоль бородкой, его большие, глубоко человечные, искрящиеся глаза, вспоминаю его порывистые жесты, его легкую, стремительную походку, его своеобразную манеру говорить — четкие, чеканные фразы, подчеркнутые интонацией, отражающей глубокую внутреннюю убежденность в правоте каждого слова.

Это был поистине незаурядный человек, и можно не сомневаться, что он стал бы одним из выдающихся деятелей нашей эпохи, если бы его жизнь не была грубо оборвана в самом начале его политической карьеры теми, кто страшился его. Он принадлежал к числу тех, чей талант и воля способны совершать самые невероятные дела. Сейчас он мертв. Но даже мертвый Лумумба страшен для его палачей.

Январь 1962 года

РАССКАЗ О НЕСОСТОЯВШЕМСЯ СВЕТОПРЕСТАВЛЕНИИ

В конце января одна тысяча девятьсот шестьдесят второго года беспокойная судьба снова занесла меня в Индию. Город Дели жил своей обычной жизнью. Сотни каменщиков, стоя на бамбуковых подмостках, аккуратно выкладывали стены новых величественных зданий для правительственных учреждений. По асфальтовым мостовым катили на велосипедах горожане. Все шире раскидывали свои зеленые шатры могучие тропические деревья, украшающие город. В старой части Дели по-прежнему бойко торговал восточный базар, тонко пели дудочки укротителей змей, а в новой части города студенты, лежа на траве, читали книги о ядерной физике; по улицам водили слонов с раскрашенными головами, тренируя их к параду по случаю Дня Республики; в министерстве культуры и научных исследований разрабатывались планы обмена учеными с Советским Союзом; известный художник и общественный деятель Шанкар с гордостью показывал мне строительство Дворца детской книги…

Новое не только соседствовало со старым, но и теснило его, и забытый на своем пьедестале надменный британский король Георг Пятый, прозванный бойкими посольскими шоферами «Жорой-автоматчиком» за то, что он держит свой скипетр наискось, словно автомат наизготовку, грустно взирал на все это.

В Индии была в разгаре избирательная кампания, и всюду шла война агитаторов и плакатов: одни призывали голосовать за кандидатов партии Национальный конгресс; другие — за коммунистов; третьи — за ставленников только недавно созданной крайне правой партии «Сватантра», по спискам которой баллотировались, к примеру, махараджа из Майсора и его жена, вдруг заскучавшая по политической карьере; четвертые уговаривали голосовать за социалистов. Плакатов было много, и в старом городе их старались наклеивать повыше, чтобы их не слизали бродящие по улицам белые священные коровы, охочие до клейстера.

Но вот вдруг в один из дней я заметил, что люди начали проявлять повышенный интерес к тем разделам газет, в которых печатаются предсказания астрологов и справочные данные о том, что рекомендуют и чего не рекомендуют вам делать звезды в тот или иной день недели. Сначала это показалось мне случайным, но потом я понял, что происходит что-то необычное — разделы астрологии стали вдруг пухнуть и выплескиваться с газетных задворков, где они обычно ютятся, на самые видные места. Появились какие-то новые таблицы, схемы расположения небесных светил. В то же время стало бросаться в глаза, что на улицах начали вырастать, как грибы, большие шатры, где собирались для моления верующие люди. Там горели священные огни, курился фимиам, звенели цимбалы, люди читали нараспев и пели молитвы.

Я сунул нос в писания астрологов и обнаружил, что они на сей раз обещают действительно нечто экстраординарное: в период с третьего по пятое февраля должно было состояться светопреставление. Мир должен был погибнуть — не больше и не меньше, — ибо впервые за 2841 год Солнце, Земля, Луна, Меркурий, Венера, Марс, Юпитер и Сатурн вступят во взаимодействие, и это явление определялось звучным словосочетанием «Аста-Граха-Кута», живо воскресившим в моей памяти детскую считалочку. Взаимодействие этих восьми небесных тел должно было произойти по случаю одновременного вступления Луны, Солнца, Меркурия, Венеры, Марса, Юпитера и Сатурна в созвездие хитрого и коварного Козерога. И тогда… тогда на смертное человечество должны были обрушиться все земные и небесные стихии, а за ними — овощ света, предначертанный священным писанием.

Одно из первых сообщений на эту тему, как и следовало ожидать, поступило из наиболее осведомленного источника по части светопреставления, — из Соединенных Штатов Америки. Тринадцатого января газета «Трибюн» опубликовала такое деловое известие: «Группа американцев, ссылаясь на то, что четвертого февраля группа планет сойдется в созвездии Козерога, предсказывает, что в первых числах следующего месяца произойдет страшная катастрофа. Эта группа, в которую входят двадцать два человека, называется корпорация «Взаимопонимание». Она арендовала сроком на десять лет отдаленный горный лагерь Клитор в штате Аризона. Члены группы верят, что там они спасутся от катастрофы, которую вызовет сближение планет. Предстоящую катастрофу они характеризуют как «ад в природе». Штормы, землетрясения, приливные волны и другие природные явления разразятся на земле, — так утверждают члены корпорации «Взаимопонимание». Кроме того, возможна мировая война».

Вскоре поступило аналогичное сообщение из Лондона: в Англии такую же точно инициативу проявили члены Общества эфира, основанного в 1954 году неким Джорджем Кингом, который объявил, что он услышал с Венеры голос представителя Межпланетного парламента; на этом основании Кинг потребовал, чтобы ООН признала его в качестве полномочного представителя Венеры на Земле. Его требование было отклонено, но Общество эфира развило шумную деятельность, и вот теперь его члены, оставив бренные дела по случаю светопреставления, отправились в горы Шотландии, чтобы оттуда бросить вызов судьбе, творя молитвы на засыпанной снегом горной вершине высотой 2633 метра над уровнем моря.

Эти сообщения произвели эффект спички, брошенной в сухую солому, тем более что чья-то умелая рука неутомимо направляла действия охотников за газетными сенсациями: злые языки утверждали, что кто-то стремится отвлечь внимание широкой публики от избирательной кампании и от политики вообще. Кому, к черту, нужна политика, когда небо валится на землю и наступает конец всему? Тут выход может быть только один: молись за спасение души и забудь обо всем на свете! Нашлись и щедрые люди, обеспечившие финансирование молений. В Дели, например, за это дело взялся миллионер Рам Кришна Далмиа. Газеты опубликовали его авторитетное заявление, что массовые молитвы могут помочь смягчить дурное влияние планет, хотя он и убежден, что в ближайшие шесть месяцев начнутся страшные беды.

Каждый день публиковались какие-нибудь эффектные горяченькие известия: планеты еще не добрались до рокового созвездия Козерога, а на земле уже начались какие-то подозрительные события — там ветер подул, здесь затряслись горы, в третьем месте разыгрался шторм. За все это, конечно, было в ответе Аста-Граха-Кута — взаимодействие планет! И жирные заголовки подтверждали: «Зловещее воздействие Аста-Граха-Кута!», «Вселенной угрожает катастрофа между 3 и 5 февраля!», «Люди молитвами ограждают свою судьбу!»

Прорицатели, гадальщики, проповедники не теряли времени. У древних ворот старого Дели, на берегу священной реки Джамна, был разбит огромный шатер, под сенью которого свыше трехсот «святых людей» начали трехнедельные ритуальные церемонии. Такие же шатры были разбиты и в других местах. По базарам ходили люди, призывающие закрывать лавки и приступать, не мешкая, к молитвам. Рабочим и служащим рекомендовалось не ходить на работу, чтобы не разгневать богов. Детей не отпускать в школу — пусть молятся вместе с родителями. Все деловые поездки отменить — суровые боги разрешили только паломничество в священные города. И уж во всяком случае не следовало посещать предвыборные митинги — за это верующих могла постигнуть суровая кара. Если же кто-либо и доживет до выборов, он сам догадается, что надо голосовать за кандидатов «Сватантры».

Дело приобретало серьезный оборот: кое-где школы начали пустеть; сократилась покупка билетов на поезда; самолеты уходили и приземлялись полупустыми; лавки закрывались; заметно сократилось уличное движение, — некоторые начали бояться ездить даже на велосипедах. В ожидании светопреставления кое-кто покинул дома и стал ночевать в палатках на пустырях, что было не очень весело: в Дели стояла необычно холодная погода, и под утро температура падала до нуля. «Святые люди» и это необычное состояние погоды относили за счет дурного влияния планет, и нервозность среди легковерных людей усиливалась…

Тщетно публиковались авторитетные разъяснения британских ученых, что сближение планет в созвездии Козерога — лишь кажущийся феномен, ибо в действительности они движутся по своим извечным орбитам на огромном расстоянии друг от друга. Тщетно американский астроном Джеймс Пикеринг возглашал: «Это нонсенс!» Тщетно совестливый индийский астролог Рам Сваруп Шарма из Амбелы опровергал версию о конце света, а астролог Цай Пай-ли из Гонконга заявил даже, что 1962 год будет счастливым, ибо это — год тигра. Их голоса тонули в хоре тревожных газетных сообщений и пророчеств мрачно настроенных прорицателей.

Уже тысячи людей бросили работу и собрались на многодневные моления у священных огней, которым приносились в жертву цветы и рис. Многие отменили свадьбы и помолвки. Газеты сообщили как о большой сенсации о решении махараджи Сиккима отложить свою свадьбу с американкой Хон Кук до 1963 года: останется жив — женится, а если будет конец света, какая уж тут женитьба? В Калькутте второго февраля замедлились операции на бирже — многие бизнесмены и даже клерки были заняты на молениях.

В этот день сам премьер-министр Неру, разъезжавший по стране в связи с избирательной кампанией, счел необходимым вмешаться в столь странные события, которые поначалу могли показаться несерьезными, но сейчас явно переходили всякие границы. Выступая на митинге в Канпуре, он с присущей ему прямотой сказал, обращаясь к своим слушателям: «Многие люди сейчас ужасно напуганы, потому что думают, будто завтра или послезавтра произойдет что-то страшное. Я не знаю, боитесь ли вы так же, как эти люди. Но ведь ждать осталось недолго, и скоро мы увидим, произойдет ли что-то в Индии и во всем мире или не произойдет. Я считаю, что небесных явлений бояться не надо. Даже дети знают, например, что бывают затмения Солнца и Луны. И все-таки, когда наступает затмение, многие люди совершают омовение в Ганге, чтобы помочь солнцу защититься от будто бы поедающего его злого бога. Над этим можно, конечно, посмеяться, но многие люди все же в это верят. Не знаю, как вы, а я в эти дни буду продолжать выполнять свою работу…»

Эта речь успокоила и ободрила слушателей Неру, но многие люди продолжали трястись от страха, тем более что реакционные газеты продолжали подливать масла в огонь. В тот самый день, когда премьер-министр выступил со своей успокоительной речью, телеграфные агентства передали очередные подогретые сенсации: «Сегодня в 5980 километрах от Калькутты зарегистрировано легкое землетрясение», «Сегодня над Объединенной Арабской Республикой пронесся ветер со скоростью 55–60 километров в час, и песчаная буря затмила небо!», «Сегодня арабские астрологи предсказали катастрофы в Индии, СССР, Португалии, Сирии, Греции, Эфиопии и Иране!»

Третьего февраля я прилетел по делам в Калькутту. Сойдя с самолета, купил в киоске аэропорта газету «Хиндустан стандарт», развернул и прочел:

«Паника начинает граничить с истерикой! Поезда уходят полупустыми. Авиационные перевозки в аэропорту Дум-Дум сократились на пятнадцать процентов. Автобусы и трамваи практически пусты. Нам непрерывно звонят в редакцию и спрашивают: «Не началась ли катастрофа?» Богатые люди арендуют палатки на площади Майдан в ожидании землетрясения… В городе Музаффарпур — беспрецедентная паника: люди ставят палатки на открытых местах, все лавки закрыты с третьего по пятое февраля. Назначено безостановочное семидесятидвухчасовое моление… В Дели царит нервное напряжение, зажжены сотни священных огней как в старом, так и в новом городе, все храмы набиты битком, на базаре отмечено резкое сокращение покупок, оптовая продажа овощей прекращена на три дня. В Дарджилинге люди бросили работу на чайных плантациях, даже чиновники отказываются работать с третьего по пятое февраля, люди спят под открытым небом, страшась землетрясения, хотя земля покрыта снегом. В Мадрасе тысячи рыбаков все бросили и ушли в горы, опасаясь появления гигантской приливной волны, во всех храмах организовано круглосуточное чтение священных книг…»

Над Калькуттой в синем небе сияло яркое солнце. Улицы были заполнены по-южному пестрой толпой. Мы быстро убедились, что сообщения «Хиндустан стандарт» явно страдали преувеличением. На широкой зеленой площади Майдан я не увидел никаких палаток, и всем чертям назло там проходил массовый предвыборный митинг коммунистов. В саду губернаторского дворца происходили спортивные соревнования школьниц. Мы побывали в знаменитом статистическом институте Махалонобиа — этот маститый индийский ученый, один из выдающихся теоретиков и практиков народного хозяйства, показал нам, как работают его ученики и соратники, посвятившие себя подъему экономики своей страны. В доме Рабиндраната Тагора нас тепло приняли организаторы и руководители школы классической музыки, пения, танца и драмы, созданной по завету этого великого деятеля Индии. На всех этажах звучали молодые голоса учащихся, шла напряженная, повседневная учеба.

И все-таки кое-кто поддавался искусно организованной кампании запугивания зловещим «взаимодействием планет». Я убедился в этом, посетив затерянный в лабиринте тесных улочек старой части города храм секты джайнов, — члены этой смиреннейшей секты, между прочим, свято выполняют обет не обижать никого и ничего живого — они не вправе убить даже комара, и наиболее фанатичные последователи этой веры носят на лице марлевую повязку, чтобы — не приведи бог! — не проглотить случайно какую-нибудь мошку.

Красивый, разукрашенный тончайшей мозаикой и окруженный многими статуями храм стоял в небольшом красивом саду. В зеленой воде пруда люди совершали омовение. Из храма доносился звон цимбал, слышалось мелодичное пение. Сняв обувь, я поднялся к храму по мраморным ступеням и увидел густую толпу женщин, мужчин и детей. Сидя на каменном полу вокруг священников, читавших по очереди молитвы, они ритмично покачивались в такт музыке и подпевали им. Их лица были худы, глаза воспалены, губы запеклись — видимо, они молились не первый час, а быть может, и не первый день.

Проезжая по городу, я видел там и сям огромные полосатые шатры, превращенные в импровизированные храмы. Отовсюду слышался звон литавр, звучали песнопения, в воздухе плавал дым благовонных курений, в священных кострах с треском сгорали зерна риса. Священники в гирляндах, сплетенных из цветочных лепестков, неутомимо вели ритуальные церемонии. Высокий, худой старик, о котором говорили, что ему уже исполнилось сто пятьдесят лет, брызгал в огонь каплями своей крови из надрезанной руки — нам сказали, что он делает это ежедневно, стремясь умилостивить гневную богиню Кали…

Страх перед приблизившимся вплотную светопреставлением тем временем охватывал одну азиатскую страну за другой — буржуазные телеграфные агентства, разносившие сенсации по всей земле с быстротой молнии, делали свое дело. Вечерние газеты сообщили, что третьего февраля массовые моления о спасении душ охватили Непал, Цейлон, Сингапур, Малайю, Новую Гвинею. В Бангкоке предприимчивые коммерсанты начали бойкую торговлю «камнями из космоса», которые якобы способны спасти того, кто их приобретет, от дурного влияния сочетания восьми планет. Индонезийское радио непрерывно передавало призывы — не верить астрологам, предсказывающим конец света. Из Бразилии пришло сообщение, что там, на берегу Амазонки, еще с лета обосновались двадцать американцев, заблаговременно пронюхавших о грядущем конце света, — они считали почему-то, что именно там удастся спастись от гибели. Одним словом, хорошо смазанная и пригнанная машина по производству сенсаций работала на полный ход…

Премьер-министр Неру в этот день счел нужным снова обратиться к народу со словами успокоения. Выступая с речью в Тарвене, близ Аллахабада, он сказал третьего февраля: «Говорили, что сегодня что-то должно было случиться. Но пока что, как вы видите, ничего не происходит. Я думаю так: чему быть, того не миновать. Не надо бояться. Вы не должны бросать работу и сидеть дома из страха, пока произойдет сочетание планет. Смотрите на меня — я продолжаю свою работу, и ничто на меня не влияет. Поступайте и вы так же!»

Критический момент, обещанный магами, наступил в 17 часов 35 минут третьего февраля: Луна вошла в созвездие Козерога, и теперь сочетание планет Аста-Граха-Кута было полным. Напряжение у тех людей, которые несмотря ни на что продолжали верить магам, достигло наивысшей точки: они ждали гибели мира с минуты на минуту. Утром на следующий день я прочел в воскресном выпуске газеты «Амрита базар патрика»:

«В Дели многие удивлены, что они еще живы. Светит солнце, небо остается голубым, но люди говорят: «Подождем до вечера пятого февраля. Что-то еще произойдет».

Газеты сообщали, что в Дели моления организованы уже более чем в ста местах. Нервная обстановка царила также в Раджастане, Пенджабе и других провинциях. Агентство Франс Пресс, живописуя детали, сообщало: «Довольны только хозяева страховых компаний — многие люди в эти дни приобрели страховые полисы, не задумываясь о том, кому пойдут деньги, если действительно произойдет светопреставление».

Предприимчивые репортеры атаковали в этот день советского космонавта Гагарина, находившегося в Каире. Его спросили, что он думает о дурном влиянии сочетания восьми небесных тел на земные дела и не боится ли конца света. Юрий Гагарин улыбнулся, с искренним сожалением взглянул на запыхавшихся ловцов сенсаций и сказал: «Я, конечно, не верю, что понедельник 5 февраля будет гибельным днем, — судьбу человечества решают не звезды, а народы. Нам с вами надо думать не о светопреставлении, а о том, как сделать всех людей счастливыми, безбедными и как сохранить мир на Земле». Этот ответ был напечатан во всех индийских газетах. И все же нашлось немало таких людей, которые до самого конца ждали неизбежной гибели, предполагая, что планеты окажут свое пагубное воздействие на землю в последний день сочетания — пятого февраля.

Обстоятельства сложились так, что именно в этот день я пролетал, возвращаясь из Калькутты в Дели, через знаменитый священный город Бенарес, где ежегодно справляются четыреста религиозных праздников и фестивалей. Как же можно было упустить возможность познакомиться с этим поразительным городом, о котором так много написано и рассказано, да еще в такой любопытный момент? И я решил остановиться в Бенаресе хотя бы на несколько часов.

Надо сказать, что в эти дни Бенарес, покровительствуемый грозным и справедливым богом Шивой, словно магнит, притягивал к себе со всех концов Индии богомольных людей. Многие верили, что этот город, где хранится изображенная на нынешнем гербе Индии капитель колонны с тремя львами времен царя Ашоки, город, где, по преданию, начинал свои проповеди Будда и где находятся самые почитаемые хиндуистские храмы, неуязвим для каких бы то ни было потрясений. Священники говорили, что за три тысячи лет своего существования Бенарес ни разу не подвергался землетрясениям, — его всегда хранили боги, и что человеку, которому посчастливится умереть в Бенаресе и быть сожженным на берегу великой святой реки Ганга, гарантировано место в раю. Вот почему в эти дни сюда устремились сотни тысяч паломников всех верований — и буддистов, и хиндуистов, и джайнов, и даже христиан — предусмотрительные английские колонизаторы не преминули в годы своего господства построить здесь и свой грандиозный храм; правда, он пришел в упадок с тех пор, как индийское правительство отказалось его субсидировать.

Дорога от аэродрома к Бенаресу пролегала по неописуемо красивой местности — зеленели поля, высились статные пальмы. Но сама дорога оставляла горестное впечатление: к священному городу без конца тянулись — то на повозках, то на колясках рикш, то на верблюдах, то пешком — усталые, обессилевшие люди. У железнодорожного переезда наш автомобиль поравнялся с высокой арбой, на которой сидели пятеро грустных женщин и стариков. Сзади был заботливо приторочен какой-то длинный узкий сверток, запеленутый в ткани. «Везут хоронить, — лаконично сказал мне шофер. — Сейчас многих жгут там. Больше, чем обычно. Говорят, из-за сочетания звезд мрут люди».

Не доезжая до города, мы свернули к грандиозному буддийскому храму Сарнат, который стоит на том самом месте, где, по преданию, 2500 лет назад Будда встретился с пятью ранее покинувшими его учениками и впервые начал проповедовать свое учение. Вокруг возвышающейся среди археологических раскопок древней гигантской ступы Дхамех, воздвигнутой около пятисотого года нашей эры, бродили, бормоча слова молитвы и позванивая колокольчиками, последователи Будды. Храм также был полон молящимися. Песнопения верующих доносились и из расположенного неподалеку большого храма джайнов.

Но то, что довелось мне увидеть полчаса спустя в самом Бенаресе, превзошло всякие ожидания, и, чтобы описать это, трудно даже найти слова. Наша машина с трудом протискивалась по узким улочкам, забитым людьми. Звенели какие-то звоночки, глухо стучали барабаны, пели цимбалы. В воздухе плавали голубоватые облака пахучих курений. У входов в храмы толпились тысячи верующих с цветами в руках, терпеливо ожидавших очереди к священнослужителю, который заученным механическим жестом брал цветы, ополаскивал их в святой воде и возвращал, как божий дар, людям.

У входа в тысячи лавчонок стояли неутомимые зазывалы, на все лады воспевавшие свой товар — предметы для ритуальных обрядов, сувениры, золототканые бенаресские ткани и вышивки, шелка, изделия из кости. Двигались какие-то религиозные процессии. Вдруг посреди улицы можно было увидеть, как темнокожий, совершенно нагой человек с белым, красным или желтым знаком своей касты на лбу совершенно немыслимым образом выворачивал свои руки и ноги и застывал на тротуаре, как приснившийся в кошмаре живой узел, то ли на одной ноге, то ли на одной руке, — это йог, чья непостижимая гимнастика представляет собою часть его философии и религии. Важно шествовали седовласые длиннобородые брамины в белых и красных одеяниях с ослепительно начищенными медными сосудами для святой воды. Тянули руку за подаянием прокаженные. Хромые и слепые, припадочные, покрытые язвами и струпьями люди шли, ползли, бессильно лежали на тысячелетних каменных ступенях, спускавшихся с крутой горы к зеленоватой воде широкого многоводного Ганга. Многим из них не хватило сил, чтобы добраться до реки, но им уже было все равно, они были спокойны: им посчастливится умереть в Бенаресе, значит, они попадут на небо.

Мы доехали до огромного двухэтажного моста, пересекающего Ганг, — по одному этажу идут поезда, по второму — машины, — там пересели на катер, чтобы увидеть с реки величественную панораму древнего Бенареса, выстроившегося вдоль огромной излучины реки на протяжении четырех миль. На солнце сверкали высокие купола древних дворцов и хиндуистских храмов, перемежающихся с тонкими, словно иглы, минаретами мечетей. Беспокойный Ганг в период разлива поднимает свои воды на несколько метров. Поэтому каменные стены древних зданий, стоящих на косогоре, строились с расчетом на максимальный уровень реки. Они возвышаются над Гангом, словно гигантские крепости. Но самое впечатляющее зрелище — это знаменитые каменные лестницы Бенареса, спускающиеся с самого верха крутого берега до реки. По этим лестницам ежедневно сходят к Гангу для свершения омовений в воде священной реки сотни тысяч пилигримов, и особенно много их было именно в этот день, пятого февраля, когда ожидался конец света.

Вдоль берега двигались десятки лодок. На каменных лестницах были укреплены многие сотни высоких бамбуковых шестов с разноцветными флагами. Это священнослужители, свершавшие свои обряды над водой, давали знак верующим о себе. Они сидели или стояли под огромными цветными зонтами. Толпа медленно, с паузами, двигалась к воде непрерывным потоком, люди были прижаты друг к другу так, что им, видимо, трудно было дышать, и все были вместе — старые и молодые, больные, здоровые и умирающие, старики и дети. Когда толпа выносила их к самому краю воды, они, одетые, входили в реку и начинали сосредоточенно свершать обряд омовения. Меня почему-то поразила удивительная деловитость многих из этих пилигримов — они доставали мыло и мылись по-настоящему, со вкусом, как в бане. Потом, умиротворенные, аккуратно расчесывали волосы, выжимали облипавшую тело одежду, и толпа продолжала свой круговорот, повернув кверху, туда, где звенела и гремела священная музыка храмов. Не знаю, было ли это случайным совпадением, но на древней стене над Гангом я увидел начертанную огромными буквами рекламу мыла «502», изготовляемого концерном Тата.

В двух местах у самой воды дымились костры, на которых жгли тех, кто уже сподобился помереть на святой земле. Меня вежливо предупредили, что это зрелище фотографировать не следует, но если бы сие и было дозволено — рука не поднялась бы… Дюжие хмурые служители из секты неприкасаемых, работаюшие кочегарами у этих костров, действовали деловито и организованно. Сначала они вымачивали туго спеленатый тканями труп в воде Ганга, потом водружали его на костер из сухих чурок, обкладывали поленьями, зажигали соломку под костром, и к небу вздымался дымок. Звучала музыка, слышались заунывные песнопения, рыдания, если было кому оплакивать ушедшего в лучший мир. Потом костер угасал, и пепел высыпали все в те же священные воды Ганга, в которых совершали свои омовения единоверцы усопшего.

Так было здесь и сто, и тысячу, и три тысячи лет назад. На нас глядела с древних каменных куполов, изъеденных дождями и ветром, старая темная и безысходная Индия, доведенная до отчаянного состояния двухсотлетним колониальным господством англичан. Было отчего загрустить, и Бенарес навсегда остался бы в моей памяти вот таким, как я его сейчас описал, если бы мои догадливые индийские спутники не отвезли меня, оглушенного, ослепленного и задушенного дымом костров, сразу же с берегов Ганга в зеленые сады Бенаресского университета. Да, университета! Здесь, в этом древнейшем городе, средоточии всего старого и отсталого, на огромной территории уже были возведены окруженные садами и парками современнейшие здания высшей школы, куда съезжается молодежь со всей Индии и даже из-за границы, чтобы приобщиться к науке.

Здесь жизнь шла своим чередом, жизнь второй половины XX века, — люди учились, работали в лабораториях, обдумывали современные проблемы мироздания, и никого тут не волновало зловредное влияние какого-то сочетания восьми небесных тел. Тысячи индийских юношей и девушек, заканчивая свой рабочий день, любовались темнеющим небосводом, на котором сверкали мириады звезд, и мечтали о тех временах, когда туда, в безбрежную даль, поднимутся, наконец, и их соотечественники в фантастических доспехах космонавтов.

Новую Индию можно было видеть не только в университетских корпусах Бенареса, но и повсюду — и на стройках крупных государственных заводов, и в научных лабораториях, и у атомных реакторов, и на образцовых государственных сельскохозяйственных фермах.

За какие-нибудь десять лет правительство Неру, несмотря на саботаж крайне правых элементов, провело ряд крупных мероприятий по ликвидации феодальной отсталости страны. В результате осуществления двух пятилетних планов в Индии уже были построены три крупных металлургических завода, в том числе Бхилайский металлургический комбинат, сооруженный с помощью Советского Союза; крупный локомотивностроительный завод в Читтараджане, станкостроительный и авиационный заводы в Бангалоре, химический комбинат в Синдрии и три комплексных гидроузла — Бхакра-Нангальский, Хиракутский и Дамадарский; с помощью Советского Союза в Индии строились завод тяжелого машиностроения в Ранчи, крупная электростанция в Нивели.

Во время трех поездок в Индию мне довелось побывать на большинстве из этих новостроек, и я должен сказать, что они действительно были хорошим фундаментом строительства новой Индии.

…Вот так и закончилась история о несостоявшемся светопреставлении. Закончилась большим позором для ее организаторов. А эпилог ее я прочел уже в Москве: телеграфные агентства сообщили, что вопреки всем ухищрениям тех, кто пытался запугать и сбить с толку избирателей, выборы прошли успешно для прогрессивных сил Индии. Партии реакции потерпели оглушительный разгром, и сам основатель крайне правой партии «Сватантра» Раджагопалагария был вынужден печально заявить:

— Я признаю — это полное поражение…

Вот так-то складываются дела в сегодняшней Индии!

Апрель 1962 года

НА САМОМ ДАЛЬНЕМ ВОСТОКЕ

Я не раз бывал в Японии. Хорошо знаком с Токио и Хиросимой, бывал в Фукуоке, в Нагасаки, в Киото, Наре, Кагосиме и других городах. Знаком со многими японскими деятелями, принадлежащими к самым различным политическим направлениям. Участвовал в японских конгрессах. И все же я бы не взял на себя смелость вынести твердое и безоговорочное суждение об этой стране — уж слишком сложны и противоречивы ее политика, ее экономика, ее быт и нравы.

Вот почему я предпочитаю отдать на суд читателей лишь свои заметки о трех встречах на Японских островах, происшедших в апреле одна тысяча девятьсот шестьдесят второго года, — это были встречи с очень интересными — но сколь разными! — людьми. Послушайте, что говорят сами японцы, какими думами делятся они с гостем, приехавшим из Советского Союза, что желают по своей охоте ему сообщить…

В Токио мне довелось познакомиться с почтенным деятелем, который много лет считал, что он прекрасно разбирается в опасных мыслях и отлично понимает, что такое хорошо и что такое плохо: еще в двадцатых годах японская тайная полиция доверила ему ответственный пост начальника специальной службы контроля над предосудительными мыслями. Был он уже тогда человеком в летах, и худо приходилось тому, чьи идеи шли вразрез с его убеждениями. Но вот прошло сорок с лишним лет, и некоторые бывшие коллеги этого деятеля начали задаваться тревожным вопросом: уж не заразился ли он сам, упаси бог, опасными мыслями? В своей газете — одной из самых крупнейших в Японии — он публикует полностью некоторые советские внешнеполитические документы. Оказал прямое содействие гастролям в Японии балета Большого театра, ансамбля народного танца СССР, концертам Ойстраха, Оборина. Охотно и любезно принимает гостей из Советского Союза…

Как все это понимать? Нет ли тут противоречия с прежней деятельностью контролера над опасными мыслями? Признаться, эти вопросы возникли и у меня, когда я получил любезное приглашение пожаловать на завтрак к владельцу газетного концерна «Иомиури» и телевизионной корпорации «Нихон тереби».

Поднявшись на восьмой этаж новехонького здания, мы прошли в просторный кабинет, отделанный редчайшими сортами дерева и мрамора, с шелковым потолком, артистически вышитым лучшими мастерицами древней японской столицы Киото. У подножия занимавшей всю стену акварели с изображением Фудзиямы стоял в группе людей бодрый и крепкий бритоголовый человек в роговых очках, в сером европейском костюме.

— Сёрики, — представился он. — Мацутаро Сёрики. А это мои друзья — Юсаи Такахаси, мой вице-президент, — нам молча поклонился невысокий сухонький старичок, — Фумио Кодзима, мой главный редактор, — так же молча поклонился плотный мужчина с черными усиками на неподвижном лице, — и Тору Хаякава, мой бывший корреспондент в Москве, — худощавый человек с блокнотом столь же молчаливо склонил голову. И сразу же наш хозяин заговорил о своем кабинете, где каждой вещи, как и каждому человеку, было отведено точно определенное место и назначение. Его сотрудники не раскрывали рта, — он сам говорил все, что надлежало сказать.

Мацутаро Сёрики объяснил нам, что акварель с изображением Фудзиямы является уникальной — в Японии было изготовлено всего два уникальных листа бумаги таких огромных размеров, и вот на одном из них художник Йокояма написал эту картину. Ослепительно белая краска, которой написана снежная вершина священной горы, была привезена из Китая. Вот эти роскошные доспехи самурая, выставленные в центре кабинета, — его одежда, шлем, меч и сапоги — принадлежали знаменитому Гоэмону Исикава, который бросил вызов самому Хидэйоси, — «он был вроде вашего Стеньки Разина». А эта старинная ширма во всю стену с такими прекрасными иероглифами — о, это же исключительно драгоценная вещь: здесь рукой самого Фу Шаня, прославленного китайского каллиграфа, написаны изречения философа двенадцатого века Чжу Си, утверждавшего, что вещи имеют свои законы и что разум человека способен понять эти законы. Но самое интересное даже не в этом. Интересно другое: эта ширма имеет непосредственное отношение к установлению японо-советских дипломатических отношений…

— Но певчую птицу, кажется, не кормят рассказами, — ведь так говорят в России? — И гостеприимный хозяин усаживает всех за стол, уставленный изящнейшей посудой, в которой томятся изысканные японские яства. На каждом приборе лежит веточка цветущей японской вишни, а рядом в красивой морской раковине кипит божественный ароматный суп, подогреваемый на пылающей соли.

Так что же хотел нам рассказать господин Сёрики? Оказывается, это очень длинная и действительно интересная история. И началась она еще до того, как наш хозяин стал контролером над опасными мыслями. И даже до русской революции. Видите ли, в Японии издавна существовало течение в пользу сотрудничества с Россией. Покойный Ито Хиробуми, который был в начале века видным государственным деятелем, говорил своим соотечественникам: «Не обольщайтесь тем, что вы победили русских в 1905 году. Вы увидите, — пройдет немного времени, и эта огромная страна станет великой державой, и нам с ней придется иметь дело. Пусть лучше это будет хорошее дело, чем худое». Были и другие: опьяненные победой, они мечтали о японской колонии на материке до Урала…

Господин Сёрики отлично помнит, как в 1909 году Ито отправился в Россию с миссией доброй воли. Туда он не доехал: в Харбине его убили. Однако то, что было начато Ито Хиробуми, продолжил его друг, член тайного совета граф Симпэй Гото, на руках у которого он умер в Харбине. Это был ловкий и хитрый политик, высокообразованный деятель, знаток древней китайской философии. Его учеником и продолжателем и считает себя Мацутаро Сёрики.

Ну, а старинная ширма с китайскими иероглифами — какое отношение она имеет ко всему этому? Погодите, сейчас все станет ясно… Когда в 1917 году в России победили новые идеи, руководящие круги Японии решили, что это — опасные идеи, и господин Сёрики в числе других был призван принять все необходимые меры к тому, чтобы оградить от них свою страну. Казалось бы, делу, за которое боролись Ито Хиробуми и Симпэй Гото, суждено было заглохнуть в архивах. Но граф Гото был упрям. И хотя газеты писали, что дела в России идут все хуже и что дни правительства Ленина сочтены, он им не верил. Его гораздо больше интересовали рассказы возвращавшихся из Восточной Сибири раненых и обмороженных офицеров о том, с каким фанатичным упорством и стойкостью сражаются русские партизаны, перед которыми не в состоянии выстоять даже императорская армия.

И вот когда в Китай поехал первый советский посланник Иоффе, Симпэй Гото поспешил пригласить его к себе в Токио как личного гостя, обещая показать ему вот эти самые каллиграфические письмена, запечатлевшие мудрость старого китайского философа. Многие в правительстве сочли затею графа дерзкой и опасной, но в конце концов было решено: пусть советский посланник приедет — надо же в конце концов своими глазами увидеть живого большевика.

И посланник Москвы приехал. Сёрики отлично помнит, какое негодование вызвал в тайной полиции приезд этого красного дипломата, не поленившегося пуститься в дальний путь, чтобы поглядеть на какие-то старинные иероглифы. Вероятно, и самому контролеру над опасными мыслями было тогда не по себе, но, во всяком случае, сейчас он говорит, что уже в то время полностью поддерживал решение графа Гото. Больше того, Сёрики, по его словам, публично одобрил эту идею, за что и навлек на себя громы и молнии полицейского Олимпа. А тем временем советский посол деловито беседовал о чем-то с членом императорского тайного совета на графской вилле, рассеянно поглядывая вот на эти самые письмена Фу Шаня, которые сейчас перед нами; рассуждали они, надо полагать, не только о философских постулатах Чжу Си. Так был проложен первый, пусть еще шаткий, но уже реальный мостик между Токио и Москвой.

Правда, жест Симпэя вызвал бурные события: люди, продолжавшие мечтать о японской колонии до Урала, разгромили графскую виллу и пытались убить его. Но жизнь уже брала свое — вскоре начались переговоры об установлении дипломатических отношений с Советской Россией, и некоторое время спустя в Токио появилось советское посольство, а в Москве — японское. На память обо всем, что произошло, граф Гото и подарил своему ученику Сёрики эту старинную ширму с письменами Фу Шаня.

Сёрики думал, что в жизни можно совместить то, что многим его коллегам казалось несовместимым: борьбу с опасными мыслями в Японии и хорошие отношения с Советской Россией, куда, как считали в тайной полиции, переместился центр этих опасных мыслей. И он, разделяя идеи графа Гото, по-прежнему ревностно и педантично охотился за крамолой. Кстати, и сам граф был причастен к этой охоте: ведь он был министром внутренних дел.

В истории современной Японии памятны трагические «события в Камэидо» — так назывался один из районов Токио. Эти события разразились в страшные дни землетрясения 1923 года, когда японская столица вдруг превратилась в груду камней и пепла. В течение нескольких дней город горел. Повсюду лежали тысячи изуродованных трупов — их не успевали хоронить. Народ был объят ужасом и тревогой за будущее. И вот именно этот, и без того трагический, момент был почему-то избран для зверской расправы с руководителями быстро развивавшегося в стране рабочего движения: третьего сентября полиция схватила группу деятелей профсоюза рабочих Мотосумиёси во главе с Еситора Каваи и бросила в полицейский застенок Камэидо, где уже находилось более семисот пятидесяти заключенных, а на рассвете пятого сентября руководители профсоюза были зарублены саблями и проткнуты штыками на бывшем полицейском плацу. Они умерли со словами «Да здравствует революция!».

Полиция сделала все, чтобы снять с себя ответственность за события в Камэидо. В архивах сохранился доклад Сёрики, в котором сказано: «Третьего ночью число арестованных, пострадавших от бедствий, составило в участке Камэидо более 750 человек. Поскольку их невозможно было усмирить (?), полицейское управление запросило в помощь себе воинские части. Когда с помощью солдат удалось вытащить арестованных из камер, они снова подняли шум, стали громко петь революционные песни… Так как не было никакой возможности усмирить их, солдаты воинской части четвертого ночью убили штыками 10 рабочих и 4 членов отряда «самозащиты». Но сами полицейские не участвовали в убийстве».

Сёрики счел нужным подчеркнуть, что начальник полицейского участка Комори, рапортуя начальнику полицейского управления десятого сентября о случившемся, плакал. И от себя Сёрики добавил: «Я, присутствуя при этом, невольно тоже прослезился».

Таким образом, полиция заявила о своей непричастности к событиям в Камэидо и даже плакала, выражая свое сожаление по поводу того, что свершилось. Военное командование не плакало — лить слезы военным не пристало. Просто член юридического отдела гвардейской кавалерийской дивизии, отличившейся в Камэидо, заявил корреспондентам: «В условиях военного положения у воинской части не было иных подходящих мер, кроме тех, к которым они прибегли, и я считаю, что эти меры были неизбежны. И если каждый случай передавать на рассмотрение военного трибунала, то армия не сможет действовать».

Эта точка зрения была принята органами правосудия, и «дело Камэидо» оставили без последствий. О нем напоминают ныне лишь страницы газет, выходивших в 1923 году, да чудом сохранившиеся фотографии, на которых изображены исколотые штыками и изрубленные саблями кавалеристов трупы зачинателей революционного движения в Японии…

Трудно сказать, повлияла ли бойня в Камэидо на нервы господина Сёрики, или само начальство решило, что все же благоразумнее передать контроль за опасными мыслями кому-либо другому, кто не заигрывает с идеей нормализации японо-советских отношений, но факт остается фактом: вскоре после этих событий Сёрики пришлось уйти с полицейской службы. Вот тогда-то граф Гото и устроил его в газету «Иомиури», превратившуюся с тех пор в целую империю прессы.

Если сложить воедино тиражи всех изданий «Иомиури», то получится солидная цифра: семь миллионов. Именно таким тиражом Сёрики и отпечатал недавно советский внешнеполитический документ о борьбе за запрещение испытаний ядерного оружия. «Я не красный и я не белый, — говорит он, широко улыбаясь и покачивая своей круглой бритой головой, — я руководствуюсь высшим принципом буддизма: радовать окружающих и тем доставлять радость себе. Поэтому я стремлюсь радовать своих читателей и телезрителей, и их радость радует меня».

Буддийские принципы не мешают, конечно, «Иомиури» время от времени публиковать такие же точно антисоветские изделия дурно пахнущей американской газетной кухни, какие печатают его коллеги из других буржуазных газет. Но справедливость требует признать, что газеты и телевизионные станции, принадлежащие бывшему контролеру над опасными мыслями, уделяют этой стряпне меньше места, чем другие, и помещают немного больше объективной информации о Советском Союзе, нежели другие органы японской печати.

Мацутаро Сёрики откровенно сказал нам, что он обижен на американцев, и объяснил почему: в 1945 году генерал Макартур нарушил принцин справедливости, когда посадил его в тюрьму, а коллег Сёрики — хозяев «Асахи» и «Майнити» — оставил на свободе. Он понимает, что американский главнокомандующий был вправе арестовать его, — вероятно, если бы генерал Араки высадился в США как победитель, он точно так же, а может быть, и еще суровее обошелся бы с мистером Сульцбергером, хозяином «Нью-Йорк таймс». Но он, во всяком случае, не обошел бы при этом миссис Рид, тогдашнюю хозяйку «Нью-Йорк геральд трибюн», и мистера Херста, владельца «Нью-Йорк джорнэл америкэн». «Почему же Макартур метнул свои громы и молнии только в издателя «Иомиури»? Несправедливо!» — негодует Сёрики.

Сидеть в тюрьме у американцев бывшему контролеру над опасными мыслями было вдвойне обидно, поскольку он и другие столь же высокопоставленные заключенные были вынуждены разместиться в тех самых камерах, откуда только что вышли на свободу коммунисты, носители злокозненных идей.

С тех пор прошло уже много лет, но нашему собеседнику трудно забыть все то, что он пережил за относительно недолгое время, проведенное им в тюрьме по указу Макартура. И сейчас, рассеянно выбирая фрукты в серебряной корзинке, он снова и снова раздраженно корит американского генерала, который, по его мнению, хозяйничал в Японии, ничего не понимая в ее делах.

На восьмом десятке лет уже невозможно круто менять свой убеждения, и я глубоко уверен, что те опасные мысли, против которых мой собеседник столь упорно боролся сорок лет назад, остаются в его глазах греховными. Но как река подмывает самый тяжелый камень, так и сама жизнь мало-помалу подталкивала его мышление в ином направлении, и действия генерала Макартура, надо полагать, сыграли в этом отношении свою роль. Вот почему состоялась и наша встреча под сенью старинных письмен китайского каллиграфа…

После обеда наш гостеприимный хозяин пригласил нас посетить его собственную часовню, стоящую на плоской крыше дома, где разбит очаровательный японский сад с крохотными озерками, карликовыми соснами, цветущими куртинами. В этом саду весело возились ребятишки, пока их матери были заняты покупками в универмаге, занимающем нижние этажи. В часовне с пьедестала глядел на нас, улыбаясь, божок Миокен, приносящий, согласно поверью, удачу в делах.

Сёрики любезно предложил мне воспользоваться услугами своего оракула — он ответит на любой интересующий меня вопрос. Я достал из глиняного сосуда палочку с номером, и служительница часовни быстро вручила мне соответствующее номеру пророчество, отпечатанное типографским способом. Оно было составлено в обычном для прорицателей туманном стиле, — оракул информировал меня, что «когда гора заслоняет луну, то небо на востоке закрывается», что «если в одном месте становится хорошо, то в другом делается плохо», что «производство должно быть дешевым» и что «перед путешествием не надо нервничать».

Оракул дал мне ряд полезных советов: «Не делай торговлю счастьем и источником больших доходов», «Считай болезнь легче, чем она тебе кажется», «Разводи шелковичного червя, это выгодно и принесет тебе счастье». И наконец — пророчество в ответ на тот вопрос, который, как предполагалось, я должен был мысленно задать оракулу: «Ваше желание сбудется, но придется немного подождать».

Поскольку мой вопрос, обращенный к оракулу, как об этом нетрудно было догадаться, относился к перспективам развития советско-японских культурных связей, я выразил признательность Сёрики за благожелательный подход, проявленный его божком, хотя он и был чрезмерно осторожен в отношении сроков исполнения желания. Не учился ли Миокен в школе дипломатов? Сёрики весело рассмеялся: все придет в свое время… Говорят, что чем древнее страна, тем медленнее течет там время, но оно все же течет, ибо остановиться не в состоянии. Поэтому в конечном счете решение оракула, принадлежащего Сёрики, меня удовлетворило.

Я не хочу ни приукрашивать, ни чернить своего любезного собеседника — описал его здесь таким, каким увидел, — пусть не подумает читатель, что перед ним самоотверженный друг Советского Союза и наш единомышленник либо, наоборот, что это коварный деятель старого закала, маскирующий под внешней любезностью какие-то агрессивные замыслы. В правящих кругах Японии есть и те и другие. Но есть и третьи: вот такие, как господин Сёрики, и их, пожалуй, становится все больше.

Наш хозяин, бесспорно, не изменил своего отношения к опасным мыслям за эти сорок лет, но он и те, кто с ним согласны, еще более отчетливо, чем Ито Хиробуми и Симпэй Гото, понимают, что, нравятся ли им западные соседи или нет, а с ними придется вести дела, причем эти дела могут быть выгодными, ведь до материка рукой подать, — торговать с соседями выгоднее и удобнее, чем с заокеанскими купцами, не так ли? Современные последователи Ито Хиробуми, понятно, не хотят ускорять развитие событий, но в то же время им ясно, что сопротивляться их движению было бы бесполезно и бессмысленно. Не потому ли оракул Сёрики столь вежливо обещал мне: «Ваше желание сбудется, но придется немного подождать». Что ж, мы никуда не торопимся. Мы можем ждать. Мы только говорим: учтите, что общение между народами всегда взаимно выгодно, и кто уклоняется от его развития, тот в первую очередь и теряет от этого.

На прощание мы принимаем участие в церемонии чаепития, устраиваемой обычно в честь желанных гостей. Эта церемония свершается в японских семьях на протяжении многих веков, и каждое движение, каждый жест тщательно отработаны.

Нас вводят в светлый чайный домик, стоящий здесь же, на крыше дома. На полу лежат четыре циновки. У входа мы снимаем обувь, и каждый садится на отведенном ему месте, — садится на пятки, опираясь коленями на специальные подушечки. Сидим углом — старший гость помещен у своеобразного алтаря в углублении стены, где висит каллиграфически написанное изречение и стоит изящно подобранный букет цветов.

Посредине комнаты сидит девушка, одетая в нарядное кимоно. Артистическими жестами, доведенными до совершенства — этому учатся несколько лет! — она вымывает бамбуковой кисточкой чашки, потом заваривает в них крутой пенистый зеленый чай и передает чашку за чашкой двум своим подружкам, которые подносят их с низкими поклонами гостям и хозяевам. Чашку надо держать обеими руками и медленно, с чувством потягивать этот ароматный освежающий напиток.

Наш хозяин — живое воплощение любезности и доброты. Всем своим видом он показывает благорасположение к гостям. Конечно, это радушие имеет свои лимиты. Но, ей-богу же, граф Гото был глубоко прав, когда он пригласил советского посланника к себе в гости, чтобы совместно с ним полюбоваться каллиграфией Фу Шаня и воздать должное философу Чжу Си. Жизнь потихоньку идет вперед, и граф уже тогда отлично понимал, что в мире не найдется ни одной стены, которая могла бы преградить ей путь. А если это так, то лучший выход — не спорить с новым, но и не потворствовать ему; не обострять с ним отношения, но и ни в коем случае не захлопывать дверь. И пусть все идет, как шло до сих пор…

Самолет прилетел в город Осака поздно вечером. Советских людей, прибывших на съезд общества «Япония — СССР», встретили с обычным радушием: объятия, приветствия, букеты цветов, дружественный разговор… Когда мы уже садились в машину, в приспущенное окно вдруг просунулась чья-то маленькая рука, и на колени нам упали какие-то коробки, аккуратно упакованные в пеструю бумагу и обвязанные ленточками.

В гостинице я открыл коробку. В ней лежали еще теплые пирожки с аппетитной поджаристой корочкой, а к ним была приложена визитная карточка, на которой было отпечатано с одной стороны по-японски, а с другой по-русски: «Русский вкус! Русские пирожки и блюда! Мацуо Кокадо, президент акционерного общества «Парнас». Япония, Осака, Кита-ку, Ватая‑Чо, 20. Телефон (344)0068».

Утром за чаем я спросил друзей, кто такой Мацуо Кокадо и как объяснить его подарки? На их лицах засветились теплые улыбки. Как? Я до сих пор не знаком с делом о пирожках? Но ведь это интереснейшая история!

Бог мой, можно ли было предполагать, что обыкновенный русский пирожок, такой румяный, вкусный, тающий во рту, надолго отравит аппетит довольно большой группе людей, у которых решительно портится настроение при одном слове «русский»? И какая кутерьма вдруг поднимется вокруг этого, поистине экстраординарного дела о пирожках!..

Чтобы разобраться в перипетиях этого дела, надо было обязательно встретиться с самим Мацуо Кокадо. За этим дело не стало: президент акционерной компании «Парнас» является активным членом общества «Япония — СССР», и он сам заехал за нами на своей автомашине. Этот невысокий, плечистый человек выглядел значительно моложе своих тридцати восьми лет.

Узнав о том, что мы интересуемся делом о пирожках, он грустно улыбнулся: это очень долгая история, она тянется уже четыре года. Акционерную компанию «Парнас», то есть его, Мацуо Кокадо, хотят задушить люди, затеявшие процесс, официальная цель которого — осудить эту фирму за гастрономический плагиат. Ведь Кокадо объявил еще в 1956 году, будто пирожки — это русское блюдо, хотя некий Томито родом из Маньчжурии заявляет, что пирожки выдумал он и что даже название кулинарного произведения изобретено и запатентовано лично им, — это не русское, а японское блюдо! И Томито требует, чтобы Кокадо платил ему, как изобретателю, изрядный процент с каждого испеченного пирожка.

Разбирательство в патентной службе тянется уже четыре с половиной года, и ему нет ни конца ни края. О подлинной подоплеке этого процесса, конечно, никто вслух не говорит, но она ясна всем: те, кто его затеял, хотят разорить хозяина «Парнаса» за то, что он имел неосторожность избрать девизом слова «русский вкус», — ведь это же явная красная пропаганда! Но Кокадо упорствует на своем. Он мужественно судится и вот уже несколько лет содержит трех адвокатов, отстаивающих его дело.

Дело о пирожках меня заинтересовывало все больше: в нем было что-то весьма характерное для общественных нравов Японии 1962 года. И когда мы, воспользовавшись любезным приглашением упрямого осакского пирожника, никак не желающего отказываться от избранного им опасного девиза, поехали с ним в воскресенье посмотреть древние храмы и парки Киото и Нара, нам представился случай узнать эту удивительную историю во всех подробностях.

Это было увлекательное путешествие в далекое прошлое Японии: город Киото построили еще в восьмом веке, а Нара и того раньше — в седьмом.

Киото нам показывали активисты местного отделения общества «Япония — СССР». Здесь сохранились древние храмы и дворцы, сохранились с незапамятных времен узкие улочки затейливых двухэтажных домиков под черепичными крышами — такие, какими они были сотни лет тому назад. У входа в них висят бумажные фонари. Торговые эмблемы извещают путников, что это — чайные домики, в которых гостеприимные гейши угостят вас чаем, сыграют вам старинную мелодию, станцуют древний танец, — все это, разумеется, при условии, что вы заплатите хозяйке. И здесь же рядом — в тесном, залитом асфальтом дворе у длинного ряда окошечек касс — неописуемое кипение ультрасовременных страстей: это тотализатор, где вы можете поставить ставку на любую лошадь, какая сегодня будет бежать по любому ипподрому Японии.

В самом Киото скачек нет, да это и не важно: тех, кто сюда приходит, конные соревнования интересуют не как вид спорта, а как средство заработать деньги. У касс толпятся сотни людей — молодежь и старики, женщины из квартала гейш и студенты из университета. У каждого в руках — справочник бегов. Радиорепродуктор непрерывно извергает какие-то хриплые, отрывистые звуки: голос диктора кому-то приносит счастье, но подавляющему большинству — лишь горечь разочарования и сожаление о потерянной денежной ставке…

Кокадо с интересом оглядывается по сторонам, как бы взвешивая солидность этого предприятия. Потом вздыхает и легонько трогает меня за рукав: лучше пойти посмотреть храмы… Пользоваться услугами тотализатора для умножения своего капитала он пока не рискует. Мы осматриваем знаменитый замок сёгуна Нидзио с его поющими полами, предупреждавшими всемогущего властелина о приближении опасных наемных убийц; дворец императора; самую большую в Японии пагоду; синтоистский храм Хейан, перед которым стоят два сухих дерева, ветви их сплошь усеяны бумажными бантиками — это верующие повязывают свои бантики из бумаги, чтобы сбылось заветное желание; храм, в котором высятся многие сотни статуй Будды, в нем перед центральной статуей высотой тридцать три метра постоянно курятся ароматичные палочки благовоний и лежат принесенные в жертву плоды — яблоки, апельсины, букеты цветов, а всего здесь опять-таки тридцать три алтаря…

Но Киото — это, конечно, не только древние дворцы и храмы. Мы видели и его просторные новые кварталы, его предприятия, его большие современные магазины и деловые дома. Мы видели и огромный университет Киото, один из лучших в Японии. Хотелось разглядеть все это поближе, познакомиться со всем этим получше, но что поделаешь, если в твоем распоряжении считанные часы. И мы невольно ограничиваемся лишь беглым туристским обзором города, которому было бы не грех посвятить и неделю и месяц.

Все, что мы видим, нам очень интересно, но еще интереснее та толпа, которая нас все время окружает. Японцы необычайно охочи до путешествий, и людей вокруг нас так много, что поневоле начинает казаться, что вся Япония съехалась сегодня в Киото. Но немного погодя, когда мы перебрались в Нара, нам стало казаться, будто вся Япония съехалась туда. Потом в воскресный день в Токио повторилось то же ощущение. Утром, направляясь в Киото, мы встречали многие десятки огромных автобусов, мчавшихся в Осака, — это жители Киото отправлялись туда на экскурсию, а впереди и позади нас десятки таких же огромных автобусов везли жителей Осака в Киото.

Все делается по ранее составленному расписанию, быстро, четко, организованно, никто не теряет ни минуты времени зря. Выгружаясь из автобуса, стайки экскурсантов, предводительствуемые девушками-гидами, одетыми в форму, напоминающую одежду авиационных стюардесс, деловито направляются к намеченным заранее объектам. Девушка-гид взмахивает флажком — группа собирается вокруг нее, выслушивает объяснения. Новый взмах флажка — группа замирает на ступенях храма: коллективная фотография. Еще взмах флажка — пробежка по парку. Последний взмах — посадка, и автобус катит дальше.

И кого здесь только нет! Почтенные бабушки с внучатами, школьницы в форменных платьицах с матросскими воротничками, студенты в черных мундирчиках и фуражках, солидные семьи городских служащих, паломники, приехавшие откуда-то издалека поклониться древним храмам, с белыми повязками на головах, испещренными иероглифами… У многих — собственные фотоаппараты, которыми они щелкают направо и налево, реже — киноаппараты. Многие сосредоточенно ведут записи. Право же, это чудесный обычай — каждый свободный день посвящать знакомству со своей страной…

В Нара нас с Кокадо также ждала группа друзей во главе с энергичнейшей супругой видного деятеля Осакской текстильной компании госпожой Морита, которая посвящает все свое время и всю энергию работе в обществе «Япония — СССР». Кокадо знакомит нас и с другими активистами общества. Один из них отлично говорит по-русски — это доцент университета Тенри, его зовут Отани Фукаси. Друзья рассказывают нам, что здесь, в Нара, уже девяносто членов общества, они регулярно собираются, читают русские книги, смотрят советские фильмы, не упускают возможности повстречаться с кем бы то ни было из советских людей, заглядывающих сюда. В блокноте у Морита я вижу длинный список знакомых имен — москвичи зачастили в эти края!..

Мне вручают путеводитель по Нара, отлично отпечатанный на русском языке. О, это целая история! Оказывается, путеводитель был задуман, составлен и отпечатан студентами университета Тенри в своей собственной типографии. Там восемьдесят человек учат русский язык, и вот — конкретный результат их учебы. Сочинили путеводитель студенты — члены общества «Волга». Отпечатали они его тиражом в 1200 экземпляров, — думают, что на первое время хватит…

Нара не менее интересна, чем Киото. Здесь сохранились не только древние храмы и дворцы, но и чудесные средневековые парки, в которых пасутся ручные олени. Мы посетили огромный храм Февраля, окруженный широким балконом Исполнения желаний: если вы хотите, чтобы вам было хорошо, возьмите сто бамбуковых палочек, на каждой из которых надпись: «Мир в семье», «Укрепление здоровья», «Удовлетворение сокровенного желания», — и обойдите сто раз храм по этой балюстраде, всякий раз бросая по одной бамбучине в ящик. Полюбовались храмом Марта. Посетили древнейший в мире ансамбль деревянных строений — буддийский монастырь Хорюдзи, сооруженный, как нас уверяли, чуть ли не в седьмом веке, — его строили полтораста тысяч крепостных под руководством лучших мастеров, выписанных из Китая, Персии и Индии. Подивились на «плохого бога» Биндзуру Сондзя, грубо вырубленного топором из дерева детину, сидящего у входа в храм. (Нам объяснили, что этого «плохого бога» запрещается впускать в храм, а вот поди ж ты — бонзы уговаривают верующих прикосновением к нему излечивать свои болячки.) Покормили оленей в парке… Одним словом, провели день, как полагается классическим туристам, и, довольные, покатили обратно в Осака, имея в виду на обратном пути — дорога долгая, времени свободного много — разузнать во всех подробностях историю удивительного процесса, который на протяжении вот уже нескольких лет ведет наш уважаемый спутник господин Кокадо. И вот пошла у нас в автомашине неторопливая приятельская беседа…

Говорят, что птица вьет гнездо, а человек обставляет жилье по своему характеру. Вероятно, это определение относится и к автомобилю господина Кокадо, в котором мы совершали это небольшое путешествие. На крыле машины развевался и хлопал по ветру красный флажок, на котором была изображена эмблема акционерного общества «Парнас» — крохотный мальчуган в широкополой синей шляпе под веточкой ландышей и иероглифы «Русский вкус». Внутри автомобиля царила хирургическая чистота, и он был оборудован с чисто японской любовью к уюту: кружевные занавесочки, изящные вазочки с букетами цветов на стенах, мягкие, вышитые шелком подушечки под локтями, хрустящие от крахмала чехлы, мелодично играющая модель первого советского спутника, книги по кулинарии — чего тут только не было! И сам хозяин восседал рядом с нами торжественно и чинно, положив свои маленькие твердые руки на расставленные колени и любуясь всем этим.

Мацуо Кокадо гордился содеянным им. Он чем-то напоминал мне некоторых героев Золя, начавших свою коммерческую карьеру с нуля и шедших напролом к поставленной ими цели: во что бы то ни стало разбогатеть, стать хозяином, сделать побольше денег, а с этими деньгами нажить еще больший капитал! Сын крестьянина из деревушки под Кобэ, он с детства жил в нищете: земли мало, семья большая — трое братьев, две сестренки… Два старших брата осели на отцовском клочке земли, а Мацуо и его младшему брату при всем желании не удалось бы уместиться на этом крохотном поле, больше похожем на приусадебный огород. Что же делать?..

Молодой Мацус мучительно размышлял над этим проклятым вопросом, пока служил на войне санитаром. Большие проблемы войны и мира его тогда волновали мало. Он думал о другом: как выжить и как жить дальше, — что будет потом, после демобилизации? Возвращаться в деревню невозможно. Найти работу в городе наверняка будет трудно.

Война кончилась, и солдат разбитой императорской армии выбросили из казарм на улицу. После долгих мытарств Мацуо нашел свой путь начал печь и продавать с лотка под пышной маркой «Кондитерская «Парнас» пирожные для американских солдат в их экстравагантном вкусе: малиновые, синие, зеленые. Американцы покупали, хотя и без большого энтузиазма, но японцы этот товар не брали. Торговлишка давала возможность прожить, не умирая с голоду, однако не больше того…

И вдруг в голове у смекалистого крестьянского сына блеснула здравая мысль: надо идти в ногу с веком! Что сейчас самое популярное в Японии? Все то, что идет из России: русские песни, русские артисты, русские спутники. Как завоевать сердце и желудок покупателя? С русской маркой! Так родилось добавление к названию акционерного общества «Парнас», которое пока что олицетворял один Мацуо — он же кондитер и он же продавец, — «Русский вкус».

Но мало было придумать удачное название. Следовало добиться, чтобы «Русский вкус» стал действительно русским, — только тогда дело пойдет! И наш делец стал завсегдатаем причалов, к которым изредка приходили советские суда. Он заводил знакомства с корабельными поварами и расспрашивал их, как и из чего надо готовить русские пирожные, русские кексы, русские блюда. Мало-помалу дело пошло. Теперь Мацуо Кокадо уже имел небольшой ресторан, в котором посетителям предлагалось меню, отпечатанное на русском и японском языках. В нем фигурировали необычайные для Японии блюда: «Сыр и черный хлеб», «Раки жареные», «Кета на вертеле»; «Пилаф», «Седло» и таинственная «Шемга». Пошел в ход и «русский кекс». В каждую коробочку с кексом аккуратный кондитер вкладывал свою визитную карточку и аккуратно отпечатанное по-русски и по-японски письмецо: «Кондитерская «Парнас». Московские пирожные и кексы. Понравился ли вам Русский кекс? Искусно созданный особый вкус русского кекса — это символ Москвы, древней русской столицы и родины шоколада. Кондитер «Парнаса» овладел мастерством изготовления пирожных и кексов, учитывая также вкус японцев. Попробуйте настоящие русские пирожные, и вы полюбите московский вкус. Ваш М. Кокадо».

Публика повалила валом в «Парнас» — «Русский вкус» быстро входил в моду. Накопив денег и подучив малость русский язык, Мацуо поехал в Москву на Всемирный фестиваль молодежи. Там он свел знакомство с поварами ресторана «Арагви» и был допущен в святая святых — на кухню, где его научили готовить шашлык. Потом Мацуо добрался до кондитерской фабрики «Большевик». Теперь он уже не только теоретически, но и на практике начал представлять себе, что это за штука — русский вкус.

И туг его озарило поразительное открытие: пирожки! Да-да, именно русские пирожки принесут ему и славу, и достаток, и благодарность соотечественников! Ведь это поразительная вещь. Пирожки можно подавать к обеду в ресторане, к кофе и к чаю в кафе, ими можно торговать в универмагах, — каждый охотно заморит пирожком червячка между двумя покупками; наконец, пирожки пойдут с лотков на улицах, — всюду, всюду можно торговать пирожками. Да здравствуют пирожки!

Сказано — сделано. И пирожки действительно начали быстро завоевывать Японию. Мацуо и его брат работали день и ночь, выпекая этот удивительно ходкий товар. Деньги оборачивались с невиданной быстротой: утром ты вложил их в приобретение муки и фарша, а вечером они вернулись в кассу с прибавочной стоимостью. Да-да, теперь была и прибавочная стоимость, потому что акционерное общество «Парнас — Русский вкус» уже имело наемных рабочих. Хозяин фирмы зажил такой обеспеченной жизнью, о которой еще совсем недавно он не смел и мечтать. Его пятнадцатилетний сын Хисаси учится в школе, вслед за папой старательно овладевает русским языком — мечтает поехать в Советский Союз изучать науки, связанные с освоением космоса. Учится в школе и дочь Акеми.

Уже десять миллионов японцев познакомились с товаром Мацуо Кокадо. Пирожки выпекали теперь уже семьдесят пирожников, их продавали пятьдесят продавцов. С 1956 года оборот фирмы вырос в 9,1 раза. Не довольствуясь этим, рачительный Мацуо разработал свой пятилетний план, имея в виду увеличить продажу пирожков еще в несколько раз. В семи универмагах он устроил показ изготовления пирожков с продажей их на месте. Его товар рекламировался по телевидению. Одним словом, дела крестьянского сына из Кобо стремительно шли в гору. Как вдруг…

Как вдруг чье-то бдительное око узрело в коммерческих деяниях акционерной компании «Парнас — Русский вкус» злокозненное, преступное начало. Деятельность Мацуо Кокадо казалась тем более предосудительной, что он, непрестанно охотясь за русскими кулинарными идеями, продолжал якшаться с советскими людьми. Больше того, Кокадо вступил в члены общества «Япония — СССР» и даже — о ужас! — стал членом правления отделения этого общества в городе Осака наряду с другими коммерсантами и промышленниками, заинтересованными в хороших деловых отношениях с Советским Союзом…

Вот тут-то и появился на горизонте никому не ведомый Хадзуо Томита, грозно потрясавший патентом на производство пирожков. В этом документе, оформленном по всем правилам токийским патентным управлением, было сказано, что он, Хадзуо Томита, изобрел кулинарное блюдо под названием «пиросики» (в японском языке нет звука «ж», и в слове «пирожки» он звучит «си»; как увидит читатель в дальнейшем, это обстоятельство играет немаловажную роль в удивительном деле о пирожках). Оные пиросики делаются так: берется небольшой кусок теста, раскатывается, начиняется фаршем — растительным или мясным, а затем печется либо жарится. Это оригинальное изобретение Хадзуо Томита является чисто национальным, японским, и всякая подделка карается законом. Если кто-либо желает печь пиросики, тот должен платить Томита за право пользования его изобретением. Поскольку же Кокадо нарушил патентные правила и осмелился без спросу использовать чужое изобретение, он должен понести ответственность по всей строгости закона…

Так началось это удивительное разбирательство. Адвокаты, выступавшие от имени Томита, популярно разъясняли, что утверждение, будто пиросики — русское блюдо, ложно от начала до конца. Правда, в России есть кулинарное блюдо, именуемое «пирог». Склонные к сентиментальности русские любят употреблять ласкательную форму речи и поэтому иногда говорят, если пирог им нравится: «Какой замечательный пирожок!» или «Какие чудесные пирожки!» Но в действительности это совсем не то, что изобрел Томита, — русские пекут большие квадратные, круглые или овальные кулинарные изделия, которые приходится резать на куски перед едой. А вот Томита изобрел совершенно иное блюдо, его пиросики портативны, миниатюрны, удобны.

Были вызваны многие свидетели. Шеф-повар советского посольства, которого адвокаты защиты пригласили в качестве эксперта, привел неопровержимые доказательства того, что русские едали пирожки еще во времена Ивана Грозного, когда какие-либо связи России с Японией отсутствовали. Они, конечно, ели и пироги, но пирожок пирогу не помеха; это блюдо поистине универсально и на протяжении нескольких столетий пользуется неизменной популярностью у русских, да и не только у русских, но и у белоруссов, украинцев, грузин, армян и многих других. Они пекли и пекут пирожки, не спрашивая дозволения у Хадзуо Томита.

Был вызван в качестве свидетеля тогдашний корреспондент «Правды» в Токио Игорь Латышев. Ему предъявили запись склонения слов «пиросёк», «пиросики». Латышев улыбнулся: он припомнил, как некий человек, сообщив, что он изучает русский язык, прислал ему этот листок с просьбой проверить склонение и, если есть ошибки, исправить их. Корреспондент поправил «пиросёк» на «пирожок», а «пиросики» на «пирожки» и вернул листок адресату. Теперь этот листок фигурировал в деле в пользу Томита: японские эксперты использовали его как подтверждение того, что «пиросики» чисто японское изобретение, а «пирожки» — это совсем другое дело. Это ласкательная форма слова «пирог» во множественном числе…

Корреспондент «Правды», однако, авторитетно разъяснил, что ого бабушка, не имевшая чести быть знакомой с господином Томита, пекла отличные пирожки, которые были гордостью семейного стола, и нет никаких оснований сомневаться в том, что это блюдо отвечает русскому вкусу.

Наконец, Патентному управлению адвокатами Кокадо была предъявлена заверенная у нотариуса выписка из 33‑го тома Большой Советской Энциклопедии о пирожковом автомате (страница 78), из которой следовало, что эта «машина для автоматического формирования и обжаривания пирожков» применяется в Советском Союзе, причем в автомат «поступают готовое тесто и начинка — тесто через тестопитатель, а фарш — через фаршепитатель и дозатор», а «отделение пирожков друг от друга происходит на стыке соседних лотков».

Кокадо подтвердил, что он в Москве видел сам эти автоматы в действии, — они жарили до пяти тысяч пирожков в час.

Свыше шестисот свидетелей, выступивших в поддержку Кокадо, подтвердили, что они видели в России пирожки и даже ели их и что правовая сила патента, выданного Томита, более чем сомнительна. С таким же успехом он мог бы заявить, что изобрел, к примеру, вареный рис или рыбную похлебку. Но процесс все длится и длится. Уже четвертый год Кокадо живет в тревоге: не сегодня-завтра его могут объявить преступником, укравшим чужое изобретение, и заставить оплатить все издержки по этому длиннейшему процессу — это его разорило бы.

Вот почему наш друг так мрачно глядит вдаль, покачиваясь на мягком сиденье своего автомобиля, пока его личный шофер в белых перчатках мчит нас по отличному шоссе. Слева и справа высятся леса новостроек, прокладываются новые автомобильные магистрали, крестьяне копошатся на своих крохотных полях. Жизнь идет своим чередом.

Вдруг наш спутник оживляется, усаживается поудобнее и начинает пронзительно насвистывать «Подмосковные вечера». Потом, оборвав мелодию, он поворачивается ко мне и говорит:

— А вы знаете, что мне пришло в голову? В конце концов этот процесс — замечательная реклама для моих пирожков. Ведь еще недавно их покупали только в районе Кобэ и Осака, а сейчас я получаю заказы даже из Хакодатэ. Только что я придумал одну интересную штучку — бумажную упаковку, сберегающую тепло в течение нескольких часов. Вы приходите в магазин, и вам подают легкую коробочку с эмблемой нашей фирмы и иероглифами «Парнас — Русский вкус». Вы несете ее домой, открываете за обеденным столом — и на тарелке у вас горячие румяные пирожки, а? Неплохо?.. И еще: сейчас я решил выпустить новую серию пирожных: «Спутник № 1», «Спутник № 2», «Спутник № 3» и так далее — вплоть до космических кораблей «Восток № 1», «Восток № 2». Каждое пирожное — в изящной упаковочке с соответствующим изображением. Уверен, что дело пойдет! Дети обязательно заставят своих пап и мам покупать именно такие пирожные…

Нет, Кокадо не намерен сдаваться. Он борется против Томита и тех, кто толкнул этого «изобретателя» против акционерной компании «Парнас» только потому, что им не нравится русский вкус. И он уверен, что в конце концов выиграет свое дело о пирожках.

А я слушаю и думаю о своем: вот как будто и мелкая история, но сколько в ней поучительного! Интересно и то, как быстро распространяется за рубеж вкус ко всему, что исходит из нашей страны. Знаменательно и другое: если хочет делец на чем-то заработать, самый верный путь к этому — воспользоваться модой на русский вкус. А разве не любопытно то, что даже популярность русских пирожков бросает кого-то из противников русского вкуса в дрожь и трепет и побуждает их затеять это невероятное разбирательство с целью удушения фирмы «Парнас»?..

…В перерыве вечернего заседания на съезд общества «Япония — СССР» была доставлена опытная партия пирожков в специальной теплонепроницаемой упаковке — акционерное общество «Парнас — Русский вкус» бесплатно угощало делегатов. В зале плавал приятный аромат, хорошо поджаренные, еще горяченькие пирожки аппетитно похрустывали у всех на зубах. Довольный, сияющий Мацуо Кокадо расхаживал между рядами и с благодарностью принимал комплименты. Он опять хорошо рассчитал: назавтра наверняка число его клиентов увеличится.

Она стоит на высоком, узком, похожем на снаряд постаменте посреди города. Худенькая, длинноногая, угловатая, как все девочки ее возраста. Вытянутыми над головой руками она бережно держит журавлика — таких журавликов любят свертывать из бумаги дети всех стран.

Но в этом городе бумажный журавлик не забава. Нет. Судьбе было угодно сделать эту детскую игрушку большим и важным символом. Символом борьбы за жизнь. И сейчас под ногами у этой девочки покачиваются на ветру сотни гирлянд, связанных из крошечных бумажных журавликов, голубых, алых, золотых — всех цветов. А рядом на флагштоке трепещет на ветру трехцветный флаг — зелено-бело-красный и иероглифы на нем: «Общество журавликов».

Вероятно, читатели знают в общих чертах трагическую историю этой девочки, — кстати, кинорежиссер Марк Донской искусно вплел ее хватающую за душу историю в ткань только что законченного им антивоенного фильма. Это Садако Сасаки, девочка из Хиросимы, медленно и безжалостно умерщвленная американской атомной бомбой, — ей было только два годика, когда бомба упала на город, ей исполнилось двенадцать лет, когда ее увезли на кладбище. А журавлик?.. Журавль, по японскому поверью, приносит людям счастье, и японские дети, узнав о том, что девочка из Хиросимы попала в беду, начали делать и посылать ей тысячи маленьких бумажных птиц, и сама она вместе с другими обреченными больными Госпиталя Атомного Взрыва с утра до вечера мастерила их. Это давало какую-то тень надежды, помогало переносить страдания.

В мире чудес не бывает, и 25 октября 1955 года Садако угасла, промучившись на койке госпиталя долгих семь месяцев. Но вера в то, что можно все-таки сделать так, что детей не будут больше казнить бомбы, живет в упрямых головенках миллионов ребят, которые так трогательно пытались спасти девочку из Хиросимы. И вот — памятник, сооруженный на деньги, собранные с великим трудом детьми Японии, и флаг организации «Общества журавликов»…

Мне уже давно хотелось разузнать детали этой истории. Хватит ли времени?.. Но девочка с журавликом присутствует здесь всюду, о ней вспоминает буквально каждый, и уже в первый вечер я услышал ее имя.

Мы пришли на собрание членов общества «Япония — СССР». Обсуждался вопрос об установлении дружественных связей Хиросимы с Волгоградом. Обсуждение проходило очень оживленно. Представитель Комитета защиты мира расспрашивал меня, как установить контакт с волгоградскими борцами за мир; служащий железной дороги, организовавший кружок художественного чтения, просил прислать ему материалы о работе Дворца культуры Волгоградского тракторного завода, — он слыхал, что там очень хорошо организована самодеятельность; студентка университета Умэко Ямасито, организовавшая кружок по изучению СССР, рассказала, что она и ее подруги собираются в середине апреля открыть выставку, посвященную Советскому Союзу, и просила прислать фотографии Волгограда; депутат городского собрания врач Ионизава предложил организовать переписку между медиками Хиросимы и Волгограда…

В сторонке сидела группа школьников — мальчики в своих аккуратных форменных черных костюмчиках, девочки в синих платьицах с матросскими воротниками. Они внимательно прислушивались к тому, что говорили взрослые. Потом один мальчуган встал, взял стоявший рядом с ним чемодан, подошел к нашему столу и выложил на стол огромную груду гирлянд, сплетенных из бумажных журавликов.

— Вот, — сказал он, — передайте это школьникам Волгограда. Пусть эти журавлики напомнят им о Садако… И скажите им, что мы очень хотим с ними переписываться…

Он степенно поклонился, вернулся на место и сел. Все присутствовавшие зааплодировали. Когда же собрание закончилось, ребята подошли к нам, и началась долгая беседа. Это были члены того самого «Общества журавликов», чей флаг я видел днем у памятника невинной жертве атомной бомбы. Их не было на свете в тот день, когда свирепый американский «маленький мальчик» смертельно ранил двухлетнюю Садако. Но каждый из них знает в деталях все то, что свершилось в то проклятое утро. У многих погибли родственники. Некоторые из них, родившиеся уже гораздо позднее, унаследовали все же вошедшую в кровь их отцов и матерей страшную атомную отраву — они чахлы, бледны, болезненны. Но тем сильнее их неукротимое желание сделать все, на что только способны их слабые детские руки, чтобы трагедия 6 августа 1945 года никогда больше не повторилась…

Жители Хиросимы рассказали нам трагическую историю Садако во всех деталях.

В тот ужасный день, когда Хиросима погрузилась в вихрь пламени и раскаленной атомной пыли, этой девочке повезло: хотя домик, на полу которого она ползала, играя с погремушкой, находился всего в тысяча восьмистах метрах от центра взрыва, она не получила даже царапины. Ее вытащили из дымящихся развалин и унесли подальше от этого кромешного ада. Но когда Садако стала подрастать, родные с тревогой увидели, что у нее что-то неладно: девочка была бледна, она быстро уставала, о чем-то всегда грустила. Врачи проверили кровь — все было нормально. Пожимали плечами: «Психологический аффект!» И вдруг неумолимая болезнь, гнездившаяся где-то глубоко в крови, дала о себе знать. Диагноз был привычный: белокровие…

Девочку привезли в госпиталь Красного креста, которым бессменно, с того самого момента, когда взорвалась бомба, руководит врач Сигето — до минуты взрыва он был заместителем директора, но его начальник был сражен, и он его заменил.

И вот Сигето передо мной. Это сильный и волевой, полный энергии, хотя уже седеющий человек с умными черными глазами, поблескивающими за очками. Он достает историю болезни Садако, перечитывает ее и тихо говорит:

— Мы сделали все, что могли. Но от этой болезни пока нет спасения. Вот уже семнадцать лет мы ищем решения… Иногда кажется, что к нему мы уже близки, но потом оказывается, что все надо начинать с нуля.

В момент взрыва Сигето находился у вокзала — стоял в хвосте очереди на трамвай, чтобы поехать на работу в госпиталь. Одна женщина, увидев у него в руке чемоданчик, сказала: «Вы, наверное, врач, спешите к больным… Я уступлю вам очередь». Сигето покачал головой — он подождет. В этот момент вспыхнуло нестерпимое пламя, грянул гром, поднялась черная буря, и все люди, стоявшие впереди, сгорели. Сигето уцелел — его прикрыло от раскаленных тепловых лучей солидное кирпичное здание вокзала. Он тут же начал оказывать помощь пострадавшим и проработал до ночи. В госпиталь добраться было невозможно — он находился по ту сторону эпицентра взрыва и был отсечен стеной огня. Назавтра все же Сигето добрел туда, причем сам не подозревая об этом, пересек зону смерти, отравленную радиацией. Здание госпиталя было разрушено, большинство врачей, санитаров и больных убито. Но среди руин слышались стоны — многие еще жили, и надо было помогать им.

— Я проработал, не выходя из развалин, шесть недель, — говорит доктор. — Тогда мы еще не знали, что вокруг нас все дышит атомной радиацией — и руины, и земля, и наши пациенты, получившие чудовищную порцию атомных лучей и умиравшие у нас на руках. Я догадался о том, что произошло, только позднее, когда увидел, что все запасы рентгеновской пленки засвечены, хотя они и находились в надежно закрытых кассетах. Подумал: как быть? Уйти?.. Нельзя, врачебная этика не позволяет. И я остался… Точный медицинский расчет показывал, что я должен неизбежно умереть. Но вот я жив и здоров, а бедная Садако мертва, как и десятки тысяч других, кто находился дальше меня от центра взрыва…

Доктор Сигето поставил диагноз Садако в феврале 1955 года — понял, что девочка обречена, ей осталось жить не более полугода. Но он упорно возился с нею, стремясь вырвать для нее у судьбы хотя бы лишний месяц, неделю, день. Он понимал, что в таких случаях важнейшую роль играет моральный фактор, — вот почему в госпитале воскресили старинную легенду о том, что если человек сделает тысячу бумажных журавликов, то это принесет ему счастье. И все больные, медленно угасавшие на своих койках, терпеливо свертывали из бумажных листков слабеющими руками маленьких птичек.

Сигето говорил своей маленькой пациентке, поглаживая ее по голове: «Главное, надо не сдаваться. Борись за жизнь, и она не уйдет от тебя. Ты знаешь, после того проклятого взрыва американцы сбросили на Японию миллионы листовок, в которых было сказано, что в Хиросиме семьдесят пять лет ничего не будет расти… Какой-то грубый человек рассказал об этом моим больным, и сразу воцарилось отчаяние. Люди стали быстро умирать. Тогда я объявил: «Это неправда! Вот, смотрите: я сейчас посажу редиску, и она вырастет. Подождите немного, и я вас ею угощу». Я сам себе не верил, но виду не подавал. И люди приободрились. Каждое утро они подползали к грядке и смотрели. И что же? Редиска взошла! Да, да, взошла, выросла, созрела, и я угощал ею больных. Они не сдались. И смертность сократилась…»

Садако внимательно глядела на врача. Ее слабые пальцы ускоряли движение — сегодня она сделает еще двадцать, еще тридцать, еще пятьдесят журавликов…

Об этом написали в газетах. И на Госпиталь Атомного Взрыва хлынула лавина ребячьих писем и посылок со всей Японии, отовсюду дети слали тысячи журавликов, картинок, писали письма с самыми лучшими пожеланиями девочке из Хиросимы. Многие приходили и приезжали в гости к ней. Рассказывали удивительные новости: «Ты знаешь, Садако, сейчас вся Япония начала бороться за то, чтобы атомные бомбы никогда больше не убивали детей».

А в стране действительно в эти дни происходили удивительные события. Профессор из Токио Каору Ясуи, который в кругу друзей любил добродушно шутить, что он родился в день овцы, а его жена и дочь — в день тигра и что это ставит его дома в неравные условия, вдруг сказал, что в действительности у него львиная душа: Ясуи смело начал в своем районе, потом в городе, потом по всей стране кампанию за запрещение атомного оружия. Его поддержали влиятельнейшие люди: президент Академии наук Ямада, знаменитейший физик, лауреат Нобелевской премии Юкава. Десятки тысяч людей шли от дома к дому, стучась в каждую дверь: «Подпишитесь под требованием о запрещении атомного и водородного оружия!»

В одной лишь префектуре Хиросимы, где жило около двух миллионов человек, подписались под петицией 1 013 472 человека. Листы с подписями были переплетены в восемьдесят четыре тома — они весили сто двадцать пять килограммов. Эти тома были посланы в штаб-квартиру ООН с требованием немедленно добиться соглашения о запрещении атомных и водородных бомб. Всего в Японии было собрано свыше тридцати трех миллионов подписей. И немалую роль в этом играли дети, помогавшие родителям распространять петицию.

И еще: до этого дети посылали своих журавликов только Садако, а теперь во многих городах решили делать тысячи и десятки тысяч маленьких бумажных птичек, превратившихся в символ решимости отстоять мир и жизнь, и послать их в подарок Всемирной конференции против атомной и водородной бомбы.

— Да, да, ты знаешь, Садако, — скоро у нас в Хиросиме откроется Всемирная конференция! — говорили неподвижно лежавшей на своем ложе девочке ее подружки. — Слышишь, Садако! У нас будет Всемирная конференция, и там народы запретят эти проклятые бомбы. Вот увидишь! Мы туда пойдем со своими журавликами. Хорошо бы и тебе пойти с нами, но ты пока лежи, лежи… А мы отнесем делегатам и твоих журавликов…

Садако молча кивала головой. В ее глазах то зажигались, то гасли живые искорки, — она, как учил доктор Сигето, отчаянно боролась за жизнь, давая каждый вечер себе зарок: дожить до утра, сделать еще сто журавликов, дождаться этой самой Всемирной конференции, куда пойдут ее подружки. Счастливые! Они могут бегать, прыгать, играть в мячик… Садако вздыхала и снова бралась за свои цветные бумажки.

Всемирная конференция открылась шестого августа 1955 года, когда Садако было уже совсем плохо. Врачи колебались: стоит ли допускать к ней подруг? Доктор Сигето твердо сказал: стоит! Если двери палаты будут наглухо захлопнуты, ее слабый огонек погаснет совсем. И девочки забегали к ней по-прежнему: «Слушай, Садако, что сегодня было! Из Токио пришел поезд с делегатами, и на каждом вагоне написано: «Мир!» А с острова Сикоку делегаты приплыли на рыбацких кораблях, и это называлось «Флот мира». Мы каждому делегату надевали на шею ожерелья из бумажных журавликов. Как они нас благодарят! И все передают тебе привет…»

Свыше пяти тысяч делегатов присутствовало на этой конференции, и было среди них пятьдесят два гостя из четырнадцати иностранных государств. Все они громко требовали объявления атомного оружия вне закона, и как часто звучало в прениях имя Садако Сасаки, маленькой девочки из Хиросимы, которая в эти часы вела свою последнюю битву за жизнь в Госпитале Атомного Взрыва!

Доктор Сигето никогда не занимался политикой. Но многое, наверное, можно было прочесть в его воспаленных глазах, когда он проводил последние бессонные ночи у изголовья своей маленькой пациентки, силы которой иссякали. Садако уже не могла подняться, чтобы предстать перед делегатами конгресса. Но другие жертвы атомного взрыва, которые еще держались на ногах, пришли туда. Делегаты и гости с волнением глядели на их изуродованные лица. Эти люди старились прежде времени, у них не было сил, чтобы работать, и они были обречены на одиночество — люди, пострадавшие от атомной бомбы, отказывались жениться и выходить замуж, так как боялись, что у них вместо детей родятся чудовищные уроды.

Вспоминая об этом, доктор закрывает лицо руками и глухо говорит мне:

— К нашему стыду, наука до сих пор не может сказать ничего вразумительного и по этому поводу. Пока мы располагаем лишь отрывочными данными эпизодических обследований. Например: комиссия по подсчету потерь в результате атомной бомбардировки обследовала сто тридцать детей, родившихся от матерей, которые в момент взрыва находились в радиусе два и две десятых километра и более от центра этого взрыва. Было установлено, что тридцать четыре из этих ста тридцати детей в конце тысяча девятьсот пятьдесят четвертого года болели микроцефалитом в результате позднего развития мозга. Периметр головы у этих детей в среднем был меньше, чем при обычных отклонениях такого рода. И это все, чем мы располагаем… Нет, мы слишком поздно начали исследовательскую работу и слишком медленно ее развертываем…

Да, исследования начаты с опозданием и ведутся пока без должного размаха. Правда, американцы создали специальную службу для изучения последствий атомного взрыва, но ее деятельность носит слишком специфический характер, — можно думать, что она скорее поставлена на службу военным, чем мирным целям. А японский Госпиталь Атомного Взрыва, которым руководит Сигето, к сожалению, пока располагает лишь скромными возможностями. Да и построен он сравнительно недавно — на пожертвования самих японцев.

Упущены годы — еще десять лет тому назад в Хиросиме не был толком поставлен даже элементарный учет заболеваний и смертности. И только тогда, когда в Хиросиме вдруг резко увеличилась смертность от рака и белокровия, всем гражданам, которые были в момент взрыва в городе, выдали особые медицинские книжки, и все они, даже те, кто 6 августа 1945 года находился еще в чреве матери, были взяты под наблюдение. С 1957 года было введено бесплатное лечение для жертв атомной бомбы. А до этого? До этого лечили только тех, у кого были деньги…

Сейчас в госпитале у Сигето лежат сто четыре человека. Кроме того, ежедневно обращается за помощью примерно полтораста человек. Они все — кандидаты на больничную койку… А потом? Что ждет их потом?

Вот одна история из тысяч. Девушка, которой 6 августа 1945 года был 21 год, находилась в то злосчастное утро в полутора километрах от центра взрыва. Тогда она была лишь обожжена. Но вот прошло двенадцать лет, и в ноябре 1957 года она начала жаловаться на боль в животе. Начались рвоты. В марте 1958 года был поставлен диагноз: рак желудка. Ее оперировали, но операция была бесполезна, — оказалось, что все ее внутренние органы подверглись разложению в результате замедленного действия радиации. Через 29 дней больная скончалась. В заключении о ее смерти написано: «Установлены аномальные симптомы в печени, поджелудочной железе, почках, слизистой оболочке, щитовидной железе, надпочечной железе, в яичниках, в костном мозгу и во всех тканях тела».

Мы прошли по палатам. На кроватях лежали бледные, высохшие мужчины и женщины, — жизнь медленно угасала в их телах, и только глаза горели неизбывной болью и обидой. А руки почти бесшумно двигались: люди без конца мастерили бумажных журавликов и делали гирлянды из них. Эти гирлянды школьники собирали и уносили к памятнику Садако, чтобы потом разослать во все города мира, как напоминание о том, что Хиросима ждет и требует запрещения атомного оружия.

Пора было уезжать — до отхода поезда оставалось меньше часа. Мы распрощались с доктором Сигето и его пациентами. В горле стоял горький комок… И вдруг на вокзале мы увидели наших юных знакомых — «друзей журавликов», которые накануне вечером приходили на собрание членов общества «Япония — СССР», чтобы передать привет детям Волгограда. Я взглянул на их трогательные мордашки, и на душе как-то сразу потеплело. Мальчики в черных костюмчиках и девочки в синих платьицах с матросскими воротниками протягивали нам целые вороха бумажных журавликов: «Передайте это волгоградским школьникам. И пусть они нам чаще пишут…» А черноглазая Ёко Акимото, тронув меня за рукав, сказала:

— От меня особый привет Басе Александровой. Мы только что получили от нее вот это…

И она показала письмецо, пришедшее из такого далекого-далекого Волгограда. Юная волжанка Бася писала Ёко Акимото и ее подругам: «Мы никогда не забудем о страданиях детей Хиросимы, о страшной судьбе дорогой Садако. Шестого августа прошлого года в память о детях, погибших в Хиросиме, мы, пионеры, сделали тысячи маленьких бумажных журавликов. Дорогие подруги! Помните, что мы всегда с вами. И давайте вместе бороться за мир, за запрещение атомной и водородной бомбы…»

— Значит, у вас тоже есть общество журавликов, — с признательностью сказала Ёко.

— И еще вот это возьмите, — перебил ее Еситака Нии. Он сунул мне несколько пакетиков с цветочными семенами. — Эти семена прислали нам дети города Гонолулу, с которым породнен Хиросима. Помните Пирл-Харбор? Ну вот, это было там, на Гавайских островах… Пусть Бася и ее подруги посадят эти цветы…

Я крепко обнял этих славных ребят из Хиросимы. Они были поистине трогательны в своей упорной и настойчивой вере в журавлика, которого держит в своих руках, высоко поднятых над Хиросимой, девочка по имени Садако Сасаки. Те сотни тысяч бумажных птиц, которые день и ночь на протяжении долгих месяцев мастерили для нее дети Японии, не помогли продлить ей жизнь. Но чудесная древняя легенда, которая возродилась в Хиросиме и так прочно вошла в современную жизнь, делает свое большое дело — она согревает миллионы сердец уверенностью в том, что люди в конце концов одолеют чудовище, которое лишило жизни девочку Садако.

Сентябрь 1962 года

ДУНАЙСКИЕ ВОЛНЫ

Вот уже месяц живу на Дунае. Ходил с чехословацкими пограничниками на катере против течения до самого Девина — крутой скалы, увенчанной руинами стародавнего замка, — там лежит западный предел их водной границы. Толковал с бородатыми рыбаками из древнего поселения россиян Вилкова, прозванного дунайской Венецией, — город стоит на двухстах каналах. Видел самую удивительную железную дорогу в мире: медленно идущие по берегу паровозы-бурлаки тащат, пыхтя и напрягаясь, караваны барж, плывущих по узкому Сисскому каналу, где упругое и яростное течение — скорость восемнадцать километров в час! — преграждает путь буксирам. Любовался первоклассными глубоководными портами Румынии в Галаце и Браиле, где над морскими кораблями, вошедшими в Дунай, полощутся на ветру флаги многих наций. Бродил по оживленным причалам Будапешта, Белграда, болгарского порта Русе. Осматривал стоящие на стапелях верфей в Комарно остовы многих строящихся кораблей, — на каких только реках и морях не встретишь нынче теплоходов с чехословацкой фабричной маркой!..

Эта могучая река-труженик, протянувшаяся на 2850 километров по землям восьми держав Европы и принимающая в свои широкие объятия тридцать четыре судоходных притока, как бы самой природой предназначена к тому, чтобы служить вечным мирным посредником между народами. Но сколько трагедий видели ее древние берега, сколько крови пролито под стенами высящихся на прибрежных скалах угрюмых крепостей, как часто врывались на придунайские просторы армии завоевателей, сметавшие все на своем пути и рвавшие коммуникации своих врагов. И разве кажущееся ныне романтическим имя одного из красивейших участков Дуная — Железные ворота — не произошло от железной цепи, которой турецкий султан преградил когда-то доступ на реку иноземцам?

Новая глава в истории этого огромного района Европы — в бассейне Дуная и его притоков живут и трудятся семьдесят миллионов человек! — открылась в середине XX века, когда здесь были разгромлены и уничтожены полчища Гитлера, а заодно ликвидированы служившие ему отвратительные диктаторские режимы, которые угнетали народы придунайских стран. Старый строй уцелел лишь в Западной Германии и Австрии, прикрытый железным занавесом американских, английских вооруженных сил…

О том, что происходило в этих местах в памятные дни 1944–1945 годов, напоминают величественные памятники сотням тысяч людей, которые не вернулись с поля боя, — они отдали свою жизнь за то, чтобы народам этих стран жилось лучше, свободнее, достойнее. В Будапеште я поднимался на высокую гору Геллерт, к подножию величественной фигуры скорбной женщины с пальмовой ветвью в поднятых над головой руках — это памятник тем, кто погиб в борьбе за освобождение венгерской столицы. В Братиславе меня взволновало посещение огромного военного кладбища на самой высокой горе над городом; бронзовые советские воины глядят оттуда своими вечно открытыми очами далеко за Дунай. И там же, в узкой средневековой улочке, я вдруг увидел неожиданную табличку: «Улица Пугачева. Названа так в благодарность Емельяну Пугачеву, советскому человеку, командиру партизанского отряда в Восточной Словакии, который в 1944 году пал геройской смертью в бою за свободу и счастье нашего народа…»

Кто он был, этот солдат или офицер, по требованию военного времени скрывший свое подлинное имя за таким удивительным псевдонимом? Теперь этого уже никто не узнает. Но память о хорошем советском человеке живет, она увековечена. Так же как и память о безвестном советском танкисте, чей прах лежит на солдатском кладбище в Белграде, под гранитным надгробием с простой и наивной, но берущей за сердце надписью «Мишка-танкист», — видать, веселый и компанейский был этот парень, полюбившийся белградцам в дни уличных боев в столице, а вот фамилию его спросить не успели…

Эти безымянные герои остались навечно среди тех, кого они освобождали, и теперь молодые люди, которые еще лежали в колыбелях в 1944 году, приходят к ним на свидание, как к живым. Военное кладбище в Белграде — какое-то необыкновенное, засаженное березками, обильно украшенное цветниками и напоминающее густо разросшийся сад, совсем непохожее на обитель смерти и — хочется даже сказать — уютное — оказалось нынче в окружении высоких, созданных из бетона, алюминия и стекла новехоньких жилых домов, и по вечерам молодые матери катают по его хрустящим гравием дорожкам коляски с младенцами, а дети учатся читать, разбирая по складам надписи: «Иван Александрович Стражев, полковник…», «Саша, неизвестный боец…», «Виктор Ильич Заваруха, майор…» А в городе Плевене в память о советских людях, погибших в боях за освобождение Болгарии, на самой главной площади поставлен памятник безымянному молодому советскому автоматчику, и молодежь города ласково прозвала этого бронзового парня Алешей. Так и говорят друг другу: «Встретимся вечером у Алеши»; «Приходи к шести часам к Алеше, — буду ждать…»

Тихо и плавно журчат дунайские волны — то голубые в пору низкой воды под ясным синим небом, то темно-коричневые в дни половодья, то белесые в жаркий полдень, то отливающие лиловым и фиолетовым цветом в час заката, то иссиня-черные в позднее ночное время. Приветливо колышутся вершины высоких дерев, словно кланяясь вслед нашему щегольскому и стремительному белоснежному «Дунаю», который уверенно ведет к Измаилу бывалый капитан Аркадий Болотин.

Теплоход то и дело подает свой громкий голос, приветствуя старых знакомых. Вот прошел вверх по течению теплоход «Кронштадт», лучший буксир советского Дунайского пароходства — его ведет экипаж коммунистического труда, три года назад завоевавший это почетное звание. Раньше команда «Кронштадта» насчитывала двадцать восемь человек. Сейчас на нем плавают только четырнадцать моряков, и семеро из них заочно учатся в технических школах; управление этим могучим кораблем — его мощность 1800 лошадиных сил! — полностью автоматизировано, машиной командуют с мостика; мотористов нет, и машинное отделение пусто, оно — под замком. Пробежал стройный румынский теплоход «Ольтеница»: повез пассажиров в Вену. Медленно движется с низовьев к Линцу караван барж-рудовозов под австрийскими флагами. Навстречу им спускается караван судов из Западной Германии. Река оживленна, словно городская улица.

А это что?.. У причала невзрачная старая баржа под трехцветным французским флагом. Читаю название: «Алжир». Капитан Болотин улыбается: остаток былого величия французской империи, которая владычествовала когда-то даже здесь, на Дунае… Слово «Алжир» говорит капитану многое — в 1938 году его спасли алжирские рыбаки, когда фашистские разбойники торпедировали близ Гибралтара пароход «Тимирязев», на котором он плавал вторым помощником капитана. Аркадий Болотин на всю жизнь запомнил встречу с мужественными алжирцами. Тогда они были бесправными рабами колониальной империи. Теперь Алжир независимая держава. Но вот — поди ж ты! — плавает еще по Дунаю французская баржа с именем страны, которая уже не принадлежит Франции.

Я гляжу на трехцветный флаг над чужой баржей и вспоминаю другое: Белград, жаркая осень 1948 года, Дунайская конференция и запальчивые речи вечно обиженного месье Адриена Тьери, дергающегося, нервного сэра Чарльза Пика и хмурого мистера Кавендиша Кэннона в защиту «приобретенных прав» Франции, Англии и США на Дунае. То было трудное послевоенное время. Дунайские просторы опустели: сотни судов были угнаны в пределы американской оккупационной зоны, другие лежали на дне реки, мосты рухнули, фарватеры лишились навигационной обстановки. И обозреватель «Дейли телеграф» Стид, предаваясь лирическим воспоминаниям о том, как в былые времена он со своими приятелями танцевал и пил рислинг на палубах австрийских пароходов, уверял, что без «просвещенной помощи» Запада судоходства на Дунае не восстановить.

Но уже тогда в одном лишь Будапештском порту останавливалось свыше восьмисот судов в месяц — они плавали под венгерским, чехословацким, югославским, румынским, болгарским, советским флагами. Впервые в истории хозяевами Дуная становились придунайские страны. А мсье Адриен Тьери, сэр Чарльз Пик и мистер Кавендиш Кэннон никак не хотели с этим примириться. Они требовали воскресить старый рабский режим, установленный неравноправными соглашениями, когда в нижнем течении Дуная, например, западные державы создали «Европейскую дунайскую комиссию». Комиссия эта была своего рода государством в государстве: она имела нормативные и судебные полномочия, свой флаг, дипломатические привилегии, право взимания налогов, и власть ее подкреплялась присутствием заморских крейсеров…

Помнится, как мистер Кэннон, нервничая, кричал, что Соединенные Штаты должны принять участие в управлении Дунаем, поскольку они, видите ли, намерены использовать эту реку для осуществления «плана Маршалла», этого пресловутого «плана европейского восстановления», а сэр Чарльз Пик и мсье Тьери заявляли, что западным державам мало свободы пароходства по Дунаю, которую великодушно предлагали им придунайские страны, ибо им требуется еще «свобода торговли» и право «создавать на реке агентства», вплоть до создания «свободных портов и зон»…

Делегаты Советского Союза, Украины, Болгарии, Румынии, Югославии, Венгрии, Чехословакии вежливо и терпеливо слушали эти нервные речи и снова и снова тактично разъясняли своим западным партнерам элементарные вещи: что старые рабские порядки канули в вечность и никогда не будут воскрешены, тем более что западные державы, заключив сепаратные соглашения с Гитлером в 1938 и 1939 годах, передав управление рекой в ведение гитлеровской Германии и ее союзников, похоронили прежние договоры о Дунае, что свобода судоходства отнюдь не означает свободы вмешательства в дела прибрежных стран; что придунайские государства уж как-нибудь сами наведут порядок на своей реке, без «просвещенной помощи» США и их союзников.

Долгих двадцать дней продолжалась эта конференция. Когда же, наконец, восемнадцатого августа 1948 года ее участники собрались в Большом зале Коларчева университета на подписание конвенции о режиме судоходства по Дунаю и заняли свои места за широким подковообразным столом, места у трех флажков остались пустыми: мсье Тьери, сэр Чарльз и мистер Кэннон, — которых даже английская газета «Манчестер гардиан» иронически сравнивала с прогоревшими акционерами, все еще надеющимися получить хотя бы по шесть пенсов за акцию, стоившую фунт стерлингов, — отказались скрепить своими подписями документ, в котором было записано:

«Навигация на реке Дунай должна быть свободной и открытой для граждан, торговых судов и товаров всех государств на основе равенства в отношении торговых и навигационных сборов и условий торгового пароходства».

Тем самым США, Англия и Франция сами исключили себя из числа участников новой конвенции, и парижская газета «Франс-суар» меланхолично написала: «Отныне Дунай будет в руках придунайских стран. Дунайский матч, продолжающийся почти целое столетие, заканчивается победой Востока над Западом…

С тех пор прошло без малого полтора десятилетия. Те, кто пророчили Дунаю самое черное будущее, уверяя, что «неопытные» придунайские страны никогда не сумеют восстановить и развить без помощи Запада судоходство на этой огромной и трудной для плавания реке, сейчас сконфуженно молчат, — им нечего сказать. Американского звездного флага не увидишь на дунайских просторах, как, впрочем, его не было видно и в былые времена: к великому неудобству для мистера Кэннона, кораблей под флагом США на Дунае статистика не отмечала ни в 1914, ни в 1923, ни в последующих годах. Что касается Англии, то на ее долю до войны приходилось 0,3 процента тоннажа кораблей на Дунае, а Франция располагала 4,6 процента. Теперь немногие ветхие баржи, которые еще плавают здесь под трехцветным французским флагом, пребывают в аренде у прибрежных стран, а английских суденышек что-то совсем не видать.

Зато хозяева Дуная в эти годы времени не теряли. В солидном особняке на одной из зеленых улиц Будапешта, где сейчас работает Дунайская комиссия, координирующая судоходство на реке, меня вооружили целой грудой статистических справочников и таблиц, красноречиво свидетельствующих о том, как много сделали эти страны, вступив в деловое сотрудничество. Только за последние десять лет грузооборот на Дунае утроился и достиг 23 миллионов 117 тысяч тонн по перевозкам и 41 миллиона 663 тысяч тонн по грузообороту дунайских портов. Это более чем в полтора раза превышает показатели 1950 года, а довоенные нормы оставлены так далеко позади, что теперь о них вспоминают лишь со снисходительной улыбкой, как о периоде детства.

Каждая придунайская страна обладает теперь своим пароходством, причем иные из них имеют только речное, а иные — смешанное: их суда смело выходят из устья Дуная и продолжают свой путь по морям и проливам, достигая берегов Африки. Их ведут опытные судоводители, прошедшие путь от матросского кубрика до капитанского мостика. Я встречался со многими из них, какие это замечательные люди! Жизнь любого — готовый сюжет для книги…

В тихом зеленом Измаиле поставлен на мертвый якорь корпус приземистого широкого судна; он служит теперь причалом для быстрокрылых «ракет», стремительно скользящих по Дунаю. Знаете ли вы, чем было это судно? То легендарный монитор «Железняков», прошедший поистине великий боевой путь: он начал войну здесь, на Дунае, потом громил гитлеровцев у берегов Крыма, потом воевал на Дону, прикрывая отход войск к берегам Волги, потом — в Азовском море и на реке Кубань, потом в Новороссийске, а кончил он войну в наступательном походе опять же здесь, на Дунае. Артиллерийская башня его стоит ныне у порога музея Суворова, а корпус боевого корабля продолжает уже мирную, гражданскую службу, как и его командир Анатолий Кузнецов, с которым я познакомился здесь же, в межрейсовом доме отдыха моряков.

Рано поседевший ровесник Октября, кавалер многих орденов и медалей, прошедший в буквальном смысле слова огонь и воду на своем тяжком боевом пути, он служит теперь лоцманом и проводит суда по сложной системе речных рукавов из Черного моря к Галацу и Браиле. Войну Кузнецов начал в 4 часа 10 минут 22 июня 1941 года здесь, в Измаиле, сокрушив немецкую батарею, внезапно открывшую огонь с румынского берега по городу, а кончил тут же в час дня 9 мая 1945 года салютом из пистолета. Держится он необычайно скромно: «Ну что ж тут такого? Воевал, как все…» На слова скуп, говорит точным, военным языком. Но сколько волнующих событий скрыто за каждой фразой!

— …Когда отошли с Дона, воевали на реке Кубань. Мелко там, течение быстрое, монитору трудно. Но дело свое делали. Конечно, маскировались зеленью, под берегом. От авиации. Вели бой против танков и пехоты. Даже прямой наводкой. Весь боезапас израсходовали, осталось двадцать снарядов. А тут немцы взяли Темрюк — путь к морю отрезали. Вроде выхода больше нет. Нашли узкую протоку в соседний лиман. Сели на мель. А немцы нас заметили. Огонь. Мы получили приказ: затопить и подорвать корабль. А нам его жалко. Под огнем, по пояс в воде заносим вперед якорь, потом выбираем его брашпилем и так ползем по дну. А последними снарядами немецкую батарею подавили. Вышли через лиман в Керченский пролив, — там опять мы под перекрестным огнем. Тамань еще наша, а Темрюк у немцев. У нас винт надломлен, руль согнут. Шторм. В трюме вода… У мыса Пекло нас выбросило на берег. Тогда рулевой Громов схватил трос, проплыл с ним к полузатопленной в проливе землечерпалке, зацепил его там, и мы опять брашпилем стали работать, — так с берега и сползли. Пробоины заделали. Воду откачали. Наш инженер-механик Павлин с помощью инженер-механика Мунеева — он сейчас контр-адмирал в отставке — в деревенской кузнице изготовил новый деревянный руль с железной оковкой. Поставили. Ночью под огнем прошли. Еле ползли, скорость была — два узла. Один снаряд попал нам под башню, но на наше счастье — с головным взрывателем, сразу взорвался. А если б пробил палубу, весь корабль разнесло бы… В общем, много было всякого. Что ж теперь вспоминать? Теперь у меня работа мирная.

Сколько еще таких нерассказанных, незаписанных историй оставила нам война! И как важно было бы собрать и опубликовать их все в назидание подрастающим поколениям, не помнящим и не знающим всего этого.

А в Будапеште меня познакомили со старым венгерским капитаном Лайошем Панцелом — он сорок лет плавал по Дунаю, и его жизнь тоже готовый сюжет для книги. Это он в дни кромешного ада боев за Будапешт в 1944 году первым вышел навстречу солдатам Советской Армии, показал им путь к переправе, сел на весла в лодку и под пулями перевозил их через Дунай, — других плавучих средств не было, все суда лежали на дне реки. В 1945 году старый Лайош привел первый восстановленный пароход под венгерским флагом в Измаил. Сейчас он — начальник отдела в Венгерском пароходстве, где работают пять тысяч речников… Впрочем, почему речников? Ведь в составе Венгерского пароходства уже девять морских судов, и они плавают из Будапешта в Грецию, Турцию, Сирию, Египет. Грузооборот свой венгры уже увеличили более чем вдвое против довоенного!

В Братиславе мы долго толковали с руководителями чехословацкого пароходства. Веселый плечистый молодой инженер Ганусик со знанием дела прочел мне целую лекцию о состоянии и перспективах своего большого хозяйства. А кто он? Сын рабочего, пришел в 1945 году восемнадцатилетним парнем на пароход «Фатра» и нанялся матросом. Потом стал машинистом. Затем механиком. Учился без отрыва от производства — закончил экономический институт. Теперь — заместитель начальника пароходства по эксплуатации. Мечтает по примеру советского теплохода «Кронштадт», на котором недавно побывал, на всех судах автоматизировать машинную часть — «чтобы корабли были как самолеты: мотор под пломбой, а управление из кабины». Чехословацкое пароходство в 1961 году перевезло в три с лишним раза больше грузов, чем в 1937, а ведь 1961 — это был трудный, неблагоприятный год, когда из-за низкой воды многие корабли в течение нескольких недель не могли проходить через Железные ворота…

Судоверфь в Комарно мне показывали два молодых инженера — сын учителя Штефан Янек и сын рабочего Эмиль Кеглер. Оба учились у нас — в городе Горьком, в институте инженеров водного транспорта. Как это часто бывает, уехали туда холостяками, а вернулись женатыми: Янеку пришлась по сердцу Лида Сладковская, а Кеглеру Светлана Лебедева — обе из Дзержинска. Молодые семьи обосновались здесь, на Дунае, но как-то так само собой получилось, что у них теперь как бы две родины: мужья — граждане Чехословакии, жены — советские гражданки, и летом все четверо ездят в отпуск в гости к родителям жен, а потом возвращаются в Комарно. Штефан и Эмиль по-настоящему счастливы — интересная работа, огромные творческие возможности, дружные семьи.

Там же, в Горьком, учились и многие другие кораблестроители Комарно. Верфь целиком в руках молодежи, и работает молодежь так, что профессорам Горьковского института не приходится краснеть за своих воспитанников. По рекам Советского Союза плавают построенные в Комарно четырнадцать трехпалубных теплоходов-красавцев типа «Октябрьская революция», тридцать шесть дизель-электроходов типа «Россия», сто четыре буксирных теплохода типа «Семен Дежнев», и сейчас по советскому заказу здесь сооружают грузовые теплоходы и теплоходы-рефрижераторы. А сколько судов, построенных кораблестроителями Комарно, плавает под флагами других стран!

В Белграде работники Югославского пароходства Винго Сталио и Добровойе Йованович тоже поведали много любопытного. Югославское пароходство все увеличивает объем своих перевозок. Со стапелей Белградской верфи сходят новые речные и морские суда, оборудованные радарами и эхолотами. Природа уделила на долю Югославии большой и нелегкий участок Дуная: на протяжении трехсот километров река протекает по внутренним районам страны и еще двести километров — вдоль границы с Румынией. В верхней части течения это широкая равнинная магистраль с пойменными террасами, изрезанными второстепенными рукавами; здесь часты изменчивые отмели, плесы. Ниже по течению — там, где Дунай прорывается через отроги Карпат и Балкан, — это необузданная порожистая река, причиняющая судоводителям много хлопот: у Железных ворот я видел две тяжелые баржи, севшие недавно на острые камни, и было не много надежд на то, чтобы быстро стянуть их оттуда, тем более что уровень воды стремительно падал…

Вот так и складывается жизнь на Дунае в наши дни — придунайские страны без всякой «просвещенной помощи» Запада сумели сами разобраться в своих делах и навести порядок на реке. Молодые парни, которые работали матросами и мотористами в тот день, когда мсье Тьери, сэр Чарльз Пик и мистер Кэннон хлопнули дверью Коларчева университета в Белграде, теперь стали капитанами, инженерами, начальниками пароходства и, право же, отлично справляются со своим делом!

До войны на Дунае действовало до шестнадцати различных таможенных и полицейских регламентов, осмотры и проверки производились на каждой границе, пошлина взималась в восьми видах валюты. Советским кораблям доступ на Дунай был наглухо закрыт, да и вообще советскому человеку было нелегко проникнуть на его берега. В книге Михаила Кольцова «19 городов», вышедшей в свет в 1932 году, я читаю о его путешествии на Дунай: «Сведущие люди дали мне перед отъездом вполне точную и исчерпывающую справку: если вас поймают в Югославии, вас посадят в тюрьму, и вы будете сидеть, пока не умрете. Если вас поймают в Венгрии, вас посадят в тюрьму и в тюрьме убьют. Если же вас поймают в Болгарии или в Румынии, вас убьют по дороге в тюрьму». Кольцов все же совершил свое путешествие, но… с паспортом чужого государства. Нельзя без волнения читать его путевые заметки:

«По откосу над Дунаем кружатся кривые, слепые, облупленные улички. Из них уныло подвывает самая нищая в мире балканская нищета. Это не вопиющая скорбь высоких каменных клеток Нью-Йорка и Берлина, не тысячелетний рационализированный голод китайских кули. Это просто ничего. Высохшая кучка коровьего помета, треснувшая стенка глиняной лачуги, пустая каменная миска, комок грязного сыру, лоскутья серой рубахи, сучковатые струпья на истертых босых ногах. У балканской нищеты нет пределов, рамок ухудшений, улучшений. У нее нет даже исторических зарубок: все одно и то же, во времена турецкого ига и сейчас…»

Как писал тогда Кольцов, капиталистические державы всегда пристально следили за никогда не заживающими, вечно воспаленными, всегда возобновляемыми кровавыми рубцами границ между крохотными народами и племенами; в величественных кабинетах на Даунинг-стрит, в дипломатическом дворце на Орсейской набережной в Париже, на лощеном паркете римских министерств все взвешивали, хитрили, вели сложные интриги вокруг «балканского человека». Балканы были вечным пороховым погребом Европы. И жили на крыше этого погреба нищие, неграмотные, обездоленные люди.

Кольцову удалось побывать на подпольном собрании коммунистов Сараева, — рабочие тайно читали и обсуждали работу Ленина «Удержат ли большевики государственную власть».

Это был 1927 год. Большевики держали власть уже десять лет, и рабочие Сараева, узнав, что их гость из Москвы, два часа расспрашивали его, как же это удалось сделать. «Было уже совсем поздно, когда начал спадать всклокоченный пламень вопросов и расспросов, — вспоминал Кольцов. — За стеной буянил офицер. Трактирные попрошайки пели для него под зурну сначала королевский гимн «Бога молим за Карагеоргиевичей», потом плясовую «Кажи, Лено, кого волишь». Слушатели начали осторожно расходиться. Юноша с книжкой долго провожал меня через черную балканскую мглу».

Целая эпоха легла между этой черной балканской ночью и сегодняшним ясным балканским днем. Дело социализма восторжествовало и здесь. На берега Дуная пришла умная, серьезная, интересная жизнь. Люди этих стран теперь вместе с нами строят новое общество. И дети их, естественно, живут мечтами нашего века.

В Братиславе я видел любопытнейшую выставку детских рисунков. И что же? Целая стенка была занята изображениями полетов в космос. Десятилетнему Аоену Витко нравилось изображать людей в состоянии невесомости. Его ровесница Алена Шмотякова изобразила, как среди огнедышащих вулканов на неведомой планете при свете белых, зеленых, желтых и красных звезд космонавты провожают в обратный путь на Землю космический корабль «СССР». Девятилетний Петер Нахалко и одиннадцатилетняя Мария Кларова изобразили приключения звездолетчиков на Луне.

И даже трехлетний малыш, которого я заприметил у витрины игрушечного магазина в Будапеште, когда он, уцепившись за модную юбку своей молодой матери, с восхищением разглядывал куклу в шлеме, сидевшую в игрушечной ракете, вдруг громко воскликнул со знанием дела: «Гагарин!..»

Границы придунайских стран, которые были тридцать пять лет назад незаживающими, вечно воспаленными, кровавыми рубцами, теперь не разделяют, а соединяют народы. Русские и болгары, румыны и венгры, чехи, словаки, югославы запросто ездят друг к другу, как к добрым соседям. Но широкая дорога Дуная доступна не только гражданам социалистических стран. Нет, хозяева этой великой реки обеспечили подлинно свободную и открытую для граждан и торговых судов всех государств навигацию, как это и было записано в Дунайской конвенции 1948 года, под которой отказались подписаться представители США, Англии и Франции. Директор аппарата Дунайской комиссии Мартин Русу рассказывал мне в Будапеште, что в наше время опыт организации международного судоходства на Дунае славится во всем мире, и не случайно сюда все чаще приезжают поучиться многие заморские гости.

Год тому назад в США и Канаде под покровительством ООН проводился семинар по развитию и администрации международных речных бассейнов. И вот там с огромным вниманием был воспринят доклад об опыте Дунайской комиссии. Свыше ста специалистов, съехавшихся со всего мира, почерпнули в нем много полезного для себя. Они говорили: вот опыт, убедительно показывающий возможность и необходимость мирного сотрудничества стран, независимо от их политического строя. Ведь это факт, что суда под флагами Австрии и Западной Германии пользуются водами Дуная наравне в судами стран социализма — грузы под пломбами следуют транзитом без всякой задержки на всем пути от Измаила до Регенсбурга.

Ежегодно руководители всех без исключения дунайских пароходств собираются на совещания, чтобы обсудить и решить текущие проблемы; в сентябре 1962 года очередное совещание состоялось в Одессе. Разработаны перспективные планы развития судоходства. Утвержден план основных работ по улучшению условий навигации, — на первом этапе (до 1965 года) предусмотрено, в частности, обеспечение минимальных глубин фарватера от устья до Регенсбурга в два метра. А впереди еще более грандиозные планы: дальнейшее углубление фарватера, соединение Дуная с Рейном и Одером, включение его в общеевропейскую систему речных путей.

…Тихо плещут дунайские волны. Роняют в глубокие воды реки первые золотые лепестки прибрежные леса. Тянет с севера холодком, по ночам стелются над рекой густые пепельные туманы, накрывающие, словно тяжелое одеяло, иссиня-черную воду. Но корабли идут и идут, перекликаясь басистыми голосами, обшаривая горизонт чувствительными невидимыми пальцами радаров, — им нипочем ни мрак, ни туман!

Дунай усердно работает, перенося на своей могучей спине донецкий уголь и криворожскую руду, румынскую нефть и австрийский металл, болгарские овощи и западногерманские станки, чехословацкие машины и югославскую мебель, — чего только нет в объемистых трюмах сотен грузовых теплоходов и барж, день и ночь плывущих по реке!

Да, жизнь горько посмеялась над незадачливыми политиканами из Вашингтона, Лондона и Парижа, которые 18 августа 1948 года отказались поставить свои подписи под Дунайской конвенцией в тайной надежде, что без них все рухнет. Ну что ж, да будет это им уроком. И пусть пример мирного сосуществования и сотрудничества, преподанный придунайскими странами, будет повторен и умножен на иных, не менее обширных и важных просторах нашей планеты.

Ноябрь 1962 года

У ПОСЛЕДНЕЙ ЧЕРТЫ

В бурные, насыщенные острейшими политическими событиями октябрьские и ноябрьские дни одна тысяча девятьсот шестьдесят второго года, когда мир висел буквально на волоске, мне довелось побывать по обе стороны Атлантики — в Соединенных Штатах и Франции. Было весьма любопытно и поучительно наблюдать, как реагируют люди этих, столь разных, стран на то, что происходит в мире: в критические минуты всегда отскакивает ненужная шелуха и обнажается истинная натура человека, его душевный строй, его подлинные, а не наигранные черты. Так же и с обществом. И, наблюдая за тем, что происходило в эти дни на разных берегах океана, я нередко ловил себя на мысли о том, что нахожусь среди героев пьесы Пиранделло «У каждого своя правда»…

Когда мы летели на Запад, все было тихо, и иногда можно было подумать, что атлантическая цивилизация — это не миф, а реальность, освященная четырнадцатью годами существования военного, экономического, политического и духовного союза. Один из моих коллег, вновь передумывая на свой манер древний миф о похищении Европы, написал как-то, что эту классическую красавицу увез на своей широкой спине рогатый бык из Бонна. Я все же склонен думать, что виновник сего преступного покушения — американский бизон. Во всяком случае, в двадцатых числах октября одна тысяча девятьсот шестьдесят второго года стороннему наблюдателю показалось бы, что по обе стороны океана течет одна и та же жизнь, господствуют те же заботы, те же интересы, проповедуются те же духовные ценности, если их только можно назвать ценностями.

В самом модном и изысканном театре Нью-Йорка «Феникс», куда принято приглашать иностранных гостей, нам показали пьесу Артура Копитса с длинным и вполне отвечающим ее содержанию названием: «Папа, бедный папа, мамочка повесила тебя в шкафу и мне так жаль тебя!» (героиня этой пьесы повсюду возит за собой труп удавленного ею мужа, и он вываливается из шкафа прямо на кровать гостиничного номера, на которой ее сын душит свою подругу). В Париже шел «Концерт для Деревянной головы с оркестром» — некий Жак Перро выстукивал молоточком по своему прочному черепу «Погребальный танец» в сопровождении рояля, ксилофона, контрабаса и скрипок, поясняя слушателям: «В сухую погоду мне удается взять три с половиной октавы, а в сырую — только одну». Нью-йоркские экономисты задумчиво разглядывали колеблющиеся и неуклонно сползающие вниз графики промышленного производства и занятости, а в Париже генеральный докладчик сената по бюджету седовласый экономист Марсель Пелленк угрюмо анализировал далеко не блестящие итоги последних четырех лет экономического развития Франции.

И в США и во Франции шла предвыборная кампания. В Нью-Йорке улыбающийся до ушей миллионер республиканец с шумом и гамом вел войну против улыбающегося до ушей миллионера демократа, прибегая к таким эксцентричным и некрасивым приемам, что французская журналистка Мишель Мансо писала: «Кто не видел никогда американской избирательной кампании, тот никогда не узнает, как низко может опуститься человек, чтобы подняться к власти». В Париже кипели настоящие политические страсти.

Группа советских общественных деятелей во главе с академиком Евгением Константиновичем Федоровым прилетела за океан, чтобы встретиться с американскими коллегами. Из Нью-Йорка мы вместе с ними выехали на автобусе в тихий маленький городок Эндовер, лежащий в дальнем углу штата Массачузетс. Там, по соседству с домиком писательницы Бичер-Стоу, в старой средней школе, где бывал еще Джордж Вашингтон в годы борьбы за независимость североамериканских колоний Великобритании, мы и начали свою дискуссию на темы, в равной мере волнующие как нас, так и американцев, да и всех людей на Земле: как преодолеть угрозу войны, как обеспечить соблюдение мирового порядка, как укрепить мир.

Это была уже третья встреча такого рода — первая состоялась в Соединенных Штатах несколько лет тому назад, вторая была у нас в Крыму, и вот теперь — Эндовер. Нас многое еще разъединяло, но были и такие вопросы, в которых наши взгляды совпадали. Здесь собрались самые разные люди: ученые, писатели, банкиры, журналисты, адвокаты, профессора; в один из дней к нам приехал небезызвестный банкир Дэвид Рокфеллер — обычно он занимается бизнесом, пока его братья делают политику, но и ему политика не чужда. Естественно, что поиски общих точек зрения в такой аудитории были не простым делом, но все же дискуссии помогали участникам встречи лучше понять позиции друг друга.

Наши собеседники удовлетворенно говорили: очень хорошо, что мы встретились в такое удачное время — все спокойно, нет той напряженной обстановки, которая так сильно мешала подобным встречам в прошлом… И вдруг рано утром 22 октября, когда мы допивали кофе, собираясь на очередное заседание, один из американцев быстрыми шагами подошел к нашему столику и показал только что полученный номер «Нью-Йорк геральд трибюн» с жирным заголовком через всю первую полосу: «Что-то варится на кухне столицы». Ниже я прочитал: «Все указывает на то, что готовятся какие-то действия против Кубы».

Что бы это могло означать? Наш коллега пожал плечами: ничего не понять… Говорят, буквально на днях работники госдепартамента рекомендовали редакторам газет не шуметь насчет Кубы. Все поняли это как указание на то, что предстоит спокойный период. И вот… Впрочем, быть может, это просто проявление злой воли со стороны редактора «Нью-Йорк геральд трибюн»? Ведь это газета республиканцев, она всегда рада затеять какую-нибудь морально-политическую диверсию, чтобы насолить демократам!

Нет, пожалуй, дело обстоит гораздо серьезнее. Недаром президент внезапно прервал предвыборную поездку и внезапно вернулся в Вашингтон; недаром в часы уик-энда, когда в американской столице обычно хоть шаром покати, в Белом доме, в госдепартаменте и Пентагоне шла напряженная работа и даже ночью огни горели во всех окнах. Да, действительно, «что-то варится на кухне столицы»…

И вот уже новости хлынули, как водопад. Каждый час приходили газеты с заголовками один крупнее другого. По радио сообщали о переброске американских войск в Гуантанамо, с выходе американских кораблей к берегам Кубы, о сосредоточении американской авиации во Флориде. Мы спросили американских коллег, что все это значит. Они растерянно разводили руками: «Вечером выступит президент, он все разъяснит».

Теперь уже всему миру известно, что сказал и что сделал в тот вечер президент Кеннеди. Воспользовавшись в качестве предлога тем фактом, что Советский Союз оказал Кубе существенную помощь вооружением перед лицом готовившейся против нее интервенции, о которой американская печать писала открыто, он отдал приказ о блокаде Кубы и привел в боевую готовность все вооруженные силы США во всем мире, включая Западный Берлин, выступил с угрозой по адресу Кубы и Советского Союза, и человечество оказалось на грани третьей мировой войны.

Здравомыслящих людей Соединенных Штатов уже давно беспокоило безудержное скольжение их страны к этой грани. Нам вспомнилось, как на пути в США в самолете мы прочли в журнале «Сатердэй ивнинг пост» отрывки из только что вышедшего, но уже ставшего самым популярным произведением года романа «У последней черты». Его написали два профессора — Юджин Бардик и Харвэй Уилер. В романе рассказывалось о том, что может произойти, если выйдет из строя ничтожная деталь электронного аппарата, поддерживающего связь с американскими ядерными бомбардировщиками, которые патрулируют у «последней черты» на подступах к Советскому Союзу: они могут устремиться вперед, и возникнет война в силу случайности. Сойдя с самолета в Нью-Йорке, мы прочли в газете авторитетное разъяснение представителя Пентагона, что этого не может быть. Но прошло лишь несколько дней и ошеломленная Америка услышала из уст своего президента, что «это может быть» и притом не в силу случайности, а по заранее обдуманному плану.

Перед участниками встречи в Эндовере встал неизбежный вопрос: как быть дальше? Продолжать свои дискуссии или же молча разъехаться в разные стороны? Казалось бы, напрашивалось второе решение — что уж тут разговаривать, когда «последняя черта» вот-вот будет перейдена. И все же восторжествовало другое решение.

«Я спрашиваю американских коллег, кто за то, чтобы продолжать работу?» — спросил бледный от волнения председательствующий Норман Казинс, редактор журнала «Сатердэй ревью», открывая чрезвычайное ночное заседание. Все американцы подняли руки. «Кто из советских коллег за то, чтобы продолжать работу?» И мы все также подняли руки. Дискуссии продолжались, и, естественно, теперь центром их были возможные пути урегулирования кризиса в Карибском море. Конечно, дискуссии эти не могли оказать реального влияния на ход грозных событий, за которыми в те дни следил весь мир, затаив дыхание. Но было нечто символическое в том, что именно в эту пору группа советских людей и группа американцев продолжают свой неофициальный разговор и каждый по-своему, каждый со своих позиций ищет решения общей задачи: как сохранить мир, как остановить опасное скольжение к войне.

И еще одно поучительное обстоятельство: именно в эти дни нас, советских участников встречи, особенно радушно принимали в своих домах американцы. По вечерам мы бывали в гостях у преподавателей Эндоверской школы, заходили в общежития школьников, ездили в гости к профессорам расположенного неподалеку Гарвардского университета и повсюду слышали: «Как хорошо все-таки, что даже в эти сумасшедшие дни наши контакты не прерываются… Не уезжайте, господа! Пока советские люди находятся здесь, а американцы в Советском Союзе, еще не все потеряно…»

Эти люди не хотели войны так же, как и мы, и они хотели верить, что худшего удастся избежать, что хотя бы в последнюю минуту катастрофа будет предотвращена. Вера в миролюбие Советского Союза продолжала жить, невзирая на то, что в эти дни антисоветская пропаганда достигла еще небывалых размеров, и американские газеты, радио, телевидение целиком были мобилизованы на решение самой подлой задачи, какая когда-либо им поручалась: они должны были оглушить американцев, ввергнуть их в водоворот шовинизма, заставить их забыть, какому колоссальному риску подвергаются они. Газеты вопили: «Вторжение на Кубу неизбежно».

Улыбающимся до ушей кандидатам американской избирательной кампании пришлось потесниться на экранах телевизоров, уступив место генералам и репортерам, живописующим детали поспешно подготовлявшегося вторжения на Кубу. Правда, и это обстоятельство укладывалось в рамки избирательной кампании: оно должно было пойти на руку демократической партии, стремившейся привлечь избирателей на свою сторону демонстрацией твердолобой жестокости. Но в ход были пущены такие силы, которые могли вот-вот выйти из-под контроля и навлечь на весь мир нечто такое, перед чем кошмарные видения Апокалипсиса показались бы райской забавой. Верно, конечно, что в Соединенных Штатах отнюдь не чувствовалось единодушия и готовности очертя голову броситься в термоядерный омут. Я чувствовал это не только в Эндовере. Уже после того, как наши встречи закончились и мы по любезному приглашению ваших хозяев совершили поездку в Вашингтон, я видел, как в холодную осеннюю ночь мимо Белого дома шли и шли группы продрогших, но полных решимости выполнить свой гражданский долг до конца людей, прибывших из самых разных углов Америки. Они несли плакаты «Нет войне!», «Мы хотим спасти наших детей!», «Кубу — кубинцам!» и раздавали встречным людям листовки с призывом действовать во имя спасения мира. Правда, там же, перед Белым домом, я видел молодчиков зверского вида с палками через плечо, на которых болтались сфабрикованные какой-то предприимчивой фирмой бумажные черепа с лаконичной надписью на лбу: «Куба». Они тоже несли плакаты: «Джон, вторгайся!», «Пора демонтировать Кастро!», «Расправимся с коммунистами!»

Там же, в Вашингтоне, один из пытающихся трезво мыслить американских обозревателей долго уговаривал меня понять особенности американской психики. «Поймите, — говорил он, — мы страдаем комплексом ближней опасности. Нам в конце концов чихать на то, что происходит где-то за океанами. Но когда очаг коммунизма возникает в девяноста милях от нашего побережья, американца охватывает нервное возбуждение. Это, вероятно, идет еще от наших дедов, которым приходилось бороться против индейцев и против диких зверей, атаковавших их первые фермы. Я лично понимаю, что все это предрассудки. Но многие мои соотечественники не могут примириться с самой мыслью о том, что где-то рядом находится страна, пусть маленькая, где господствует враждебный их привычному образу жизни режим. Вот откуда эта реакция, которая, признаться, немного коробит и меня самого».

Иногда говорят: понять — это значит простить. Но дела в Соединенных Штатах в эти недели зашли так далеко, что прощать их было бы безумием, близким к самоубийству. Тем более что, вопреки заверениям моего знакомого из Вашингтона, организаторам антикубинской авантюры было далеко не «чихать» на то, что происходит «где-то за океанами». Не случайно, видимо, в разгар этих событий хорошо посвященный в секреты богов обозреватель «Нью-Йорк таймс» Сай Сульцбергер уверенно и хладнокровно писал, что это — лишь первый шаг к всеобщему наступлению на коммунизм. И глубоко ошибся бы тот, кто подумал бы, что истерия, охватившая, подобно лесному пожару, Соединенные Штаты в тот октябрьский вечер 1962 года, когда президент провозгласил блокаду Кубы, представляла собой лишь своего рода спектакль, имевший целью как-то повлиять на результаты выборов в Соединенных Штатах. Нет, дело обстояло значительно серьезнее, и не зря в эти дни американские газеты словно соревновались друг с другом, выискивая среди американцев самых воинственных головорезов и предоставляя им трибуну для наиболее безответственных высказываний.

Договорился же лихой делец из Бостона Тони Снелл, только что вернувшийся из Африки, до такого утверждения: «Я с восхищением выслушал президента… Я только что приехал из Катанги, где люди ООН делают все, что в их силах, чтобы превратить Катангу в место гибели коммунизма. Я рад, что президент Кеннеди поставил Америку в этом смысле на первое место».

В эти дни в США открыто проповедовался крестовый поход против инакомыслящих. Крестовый поход любой ценой!

Организаторы блокады Кубы шли к этому, проигрывая одну карту за другой. Провалилась попытка свергнуть законное правительство Кубы руками наемников — они были разгромлены за сутки и сброшены в Залив свиней. Провалилась попытка организовать интервенцию на Кубу силами латиноамериканских стран — они отказались поднять руку на братский народ. Провалилась попытка задушить кубинский народ петлей голода — союзники США отказались прекратить рейсы своих торговых судов на Кубу. Теперь решили пустить в ход последнюю карту: военную интервенцию Соединенных Штатов.

В эти памятные октябрьские дни мир был буквально на волоске от войны, и мы вдвоем с обозревателем «Правды» Виктором Маевским писали из Эндовера, подводя итог тому, что видели и пережили там:

«Сейчас, когда пишутся эти строки, смятенная Америка ждет, что произойдет в ближайший час, ближайшие сутки, ближайшую неделю. На экране телевизора все время мелькают заснятые с воздуха фотографии мирных советских торговых кораблей, идущих к Кубе. Утомленные дикторы прерывающимися от волнения голосами повторяют: «Они подойдут через двадцать пять часов… Они подойдут через двадцать два часа…» Что тогда произойдет?

А тем временем безудержным потоком льется по всем каналам радио, телевидения, печати мутный поток рекламы. Нефтяные, компании, самолетостроительные и ракетные корпорации, страховые общества наперебой возвещают о своих успехах и призывают поддерживать правительство. И все же, как это ни неожиданно на первый взгляд, на бирже царит отнюдь не радостное настроение. Больше того, «Нью-Йорк таймс» пишет: «Кризисные настроения сотрясают Уолл-стрит. Как только стало известно о выступлении Кеннеди, на бирже продажа акций внезапно усилилась, причем от них избавились главным образом мелкие держатели».

«Недавно я приобрел акции двух компаний. И вот за два часа потерял восемьсот долларов, — заявил Тед Уокер, главный инженер компании «Америкэн президент лайн», — меня загнали в угол». Понял ли он, что сейчас речь идет о судьбах народов, о судьбах мира? От ответов на этот вопрос в немалой степени зависит, удастся ли здравомыслящим людям Америки остановить безумцев из Пентагона у последней черты…»

Остановить безумцев удалось. Восторжествовал разум. О том, как развивались события на протяжении той памятной октябрьской недели, было много написано в газетах, они у всех в памяти, и вряд ли сейчас все это следует повторять. Мне хотелось бы напомнить здесь лишь о некоторых поучительных деталях, которые мы наблюдали своими глазами в то время за океаном, а потом в Западной Европе, где союзники Соединенных Штатов проводили ночи без сна, понимая, что в любой момент они могут превратиться из свидетелей трагических событий в их непосредственных участников.

Виктор Маевский, который, так же как и редактор отдела передовых статей «Нью-Йорк таймс» Окс, был вынужден досрочно покинуть Эндовер и уехать в Нью-Йорк (каждый со своих позиций, они информировали свои редакции о развитии грозных событий), рассказывал мне потом:

— Интереснее всего было наблюдать, как воспринималось развитие событий участниками Генеральной Ассамблеи ООН. В кулуарах всегда толпились люди у телетайпов, отстукивавших новости, передаваемые телеграфными агентствами. Каждый раз, когда телетайпы отстукивали «Вашингтон», все как-то напрягались и заранее хмурились: ждали новых тревожных известий. И не ошибались. «Продолжается концентрация американских вооруженных сил на подступах к Кубе», «Мобилизованы резервисты авиации», «Разработаны планы строительства новых бомбоубежищ», «Сенаторы требуют срочного вторжения», «Американские военные суда задерживают корабли, идущие на Кубу» — вот о чем сообщалось из Вашингтона. Когда же на телетайпных лентах появлялось слово «Москва», люди облегченно переводили дух, у них воскресала надежда, и они опять-таки не ошибались: спокойно и деловито Советский Союз предлагал новые шаги для ликвидации кризиса…

Советское правительство в первые же дни кризиса твердо поставило на свое место тех, кто рассчитывал, что называется, нахрапом, с наскока захватить Кубу и восстановить там те порядки, какие существовали, когда на острове хозяйничал американский сатрап Батиста. В тоже время Советское правительство ясно показало, что оно готово к поискам такого решения, какое смягчило бы остроту кризиса и позволило бы восстановить мир и спокойствие в районе Карибского моря. Главным при этом было предотвратить агрессию против Кубы.

Пущенная на полный ход американская машина пропаганды неизбежности войны испытывала все большие затруднения. Положение для нее усложнялось тем, что со всех концов мира шли известия о бурных протестах против действий Соединенных Штатов. Сквозь зубы, где-то на последних страницах, в дебрях реклам, газеты вынуждены были сообщать о том, что происходит в Лондоне и Токио, в Праге, в латиноамериканских городах, — там шли бурные демонстрации протеста.

И все же «бешеные» шли напролом. Не успели американцы утром в субботу 28 октября выслушать по радио сообщения о новых важных предложениях Советского правительства, открывающих путь к мирному урегулированию кубинского кризиса, как снова завыли фурии. Воскресный номер «Нью-Йорк таймс» вышел под огромным заголовком: «Соединенные Штаты отклоняют советские предложения», а «Нью-Йорк геральд трибюн» истерически заявила: «Следующий шаг — ультиматум». Газеты писали, ссылаясь на анонимные источники: вторжение на Кубу — дело не недель, а дней или скорее даже часов. И только на тридцатой (!) странице «Нью-Йорк таймс» было напечатано послание Кеннеди, в котором говорилось, что если оружие, которое правительство Соединенных Штатов считает «наступательным», будет демонтировано и вывезено с Кубы, то США обязуются дать «гарантии против вторжения на Кубу». Причем другие нации Западного полушария, заявил президент, были бы готовы поступить таким же образом.

Этот шаг открыл путь к мирному урегулированию острой ситуации, сложившейся вокруг Кубы. Как помнит читатель, на основе предложения, внесенного Кеннеди в тот день, было выработано компромиссное соглашение, обеспечившее сохранение мира. Оно застигло врасплох службу психологической войны, раздувавшую военную истерию. И уже после того, как было достигнуто соглашение о прекращении блокады и об отказе США и их союзников от вторжения на Кубу, — соглашение, отвратившее атомное удушье от нашей планеты, — американские еженедельники вышли с устрашающими обложками. «Большая развязка?» — вопрошал в номере от 5 ноября журнал «Юнайтед Стейтс нью энд рипорт». «Развязка. Цена свободы всегда высока», — утвердительно заявил «Ньюсуик» в тот же день. «Развязка на Кубе», — в свою очередь сулил «Тайм». «Наполненная опасностями неделя, — гласила надпись на обложке «Лайф».

Так сработала сила инерции — журналы невольно выдали тайные замыслы тех, кто рассчитывал на совершенно иной исход описанных здесь событий: явно имелось в виду, что все эти журналы — а они ведь печатаются заранее! — попадут в руки читателей, когда уже начнется война…

Так обстояло дело по ту сторону океана. Теперь о том, как воспринимались октябрьские события на восточном берегу Атлантики. Здесь все выглядело иначе, — беседуя с различными деятелями, я снова и снова вспоминал героев Пиранделло. Вот уж действительно — каждому свое! И если даже в Соединенных Штатах многие люди, учуяв, что у самого их дома тлеет шнур термоядерной войны, начали проявлять тревогу, то что говорить о Западной Европе? Ведь она дважды на протяжении жизни одного поколения испытала, что это такое — мировая война!

В Париже и Лондоне, в Бонне и Риме люди с участившимся сердцебиением прислушивались к новостям, доходившим из США. Обозреватель газеты «Монд» Андре Фонтэн, который в былые времена пуще всего боялся быть заподозренным в нарушении атлантической солидарности, теперь раздраженно писал: «Верно то, что Соединенные Штаты заставили Организацию американских государств почти единогласно одобрить свои решения и сами обратились в Совет Безопасности: Тем не менее остается фактом, что, ссылаясь на избитые доводы, справедливость которых ничто не мешало опротестовать, они действовали односторонне, пренебрегая Уставом Объединенных Наций… Невозможно понять, во имя какого принципа Вашингтон запрещает Гаване выбирать средства своей защиты, тогда как на территории Турции находятся американские базы, угрожающие СССР».

Я привез в Москву целый ворох газетных вырезок с такими высказываниями. Они убедительно показывают, до какой степени была поставлена под вопрос атлантическая солидарность в эти дни в Европе. Пуще всего по эту сторону океана встревожились тем, что американцы, затевая свою опасную авантюру, даже не сочли нужным проконсультироваться со своими союзниками или хотя бы предупредить их о том, что им предстоит пережить. А ведь на их территории находились американские атомные базы, на которые неминуемо обрушился бы ответный удар, начни только Пентагон термоядерную войну.

И сейчас, когда эта угроза уже отвращена, многие политические и общественные деятели Западной Европы всерьез задумываются над тем, какую же страшную угрозу навлекает на их страны участие в НАТО. Обстановка в эти тихие зимние дни и впрямь располагает к плодотворному раздумью. Пушки молчат, и небо по обе стороны Атлантики чисто. Парижане медленно прогуливаются по бульварам, разглядывая витрины магазинов, вдыхают свежий морозный воздух. Они переговариваются о подготовке к встрече Нового года, гадают о том, каким будет новый бюджет, обсуждают свои текущие дела.

На садовой скамейке в Люксембургском парке я подбираю забытый кем-то номер еженедельной газеты «Нуво кандид». Крупный заголовок гласит: «Скандальная Жанна д’Арк на Бродвее» — и фото: некая Джулия Проуз в полуголом виде пляшет твист на костре и поет: «Ах, дым ест мне глаза». Газета сердито огрызается: «Как реагировали бы американцы, если бы мы заставили Авраама Линкольна плясать в «Фоли-Бержер» или окружили Бенджамина Франклина танцовщицами из кабаре «Новая Ева»… Ну, это уже пошли истории из текущих отношений милых союзников по НАТО. Додумался же недавно американский журнал «Тайм» до того, что опубликовал на обложке портрет вожака фашиствующих банд ОАС Салана, смертной казни которого требовал де Голль, — властям пришлось конфисковать этот номер. Такт — штука дефицитная за океаном.

А серьезные французские обозреватели тем временем думают о будущем. Раздумывая об уроках всего того, что произошло в эти трудные недели вокруг Кубы, и о новых перспективах, газета «Монд» высказывается за превращение Западной Европы в безатомную зону. Она ссылается на то, что подобные идеи распространяются все шире, — достаточно прочесть внесенное Бразилией предложение, направленное на превращение всей Латинской Америки и Африки в безатомную зону. В Швеции рекомендуют, чтобы все страны, не имеющие ядерного оружия, обязались не приобретать его. И «Монд» предлагает со своей стороны превратить древний европейский континент в зону, где применение ядерного оружия было бы исключено.

Ну что ж, над этими вопросами стоит поразмыслить в нынешние холодные и ясные тихие дни, располагающие к спокойному раздумью после бурного урагана, пронесшегося над Атлантикой и потрясшего оба берега океана. И мне невольно вспоминается любопытная вывеска, которую мы увидели в одном небольшом городке штата Коннектикут, возвращаясь из Эндовера в Нью-Йорк; местный мэр — большой шутник, он распорядился прибить на воротах городского кладбища табличку с лаконичной надписью: «Не торопитесь: мы подождем».

Право же, следовало бы организовать экскурсию в этот город для воинственных генералов Пентагона и поддерживающих их конгрессменов!

Январь 1963 года

ТЕПЛОЕ ТЕЧЕНИЕ

Это здесь, у ворот шумной и жаркой Гаваны, рождается Великое Теплое Течение по имени Гольфстрим. Ослепительно синяя морская река глубиной в семьсот метров и шириной в семьдесят пять километров прорывается сквозь Флоридский пролив на север, к нашему Мурманскому берегу и еще дальше, до самых ледовитых морей Советской Арктики, неся и им свое неимоверное тепло. И как было не вспомнить об этом в тот волнующий час второго января одна тысяча девятьсот шестьдесят третьего года, когда на площади Хосе Марти отгремели грохот и лязганье стали, умолк беспощадный рокот танковых и самолетных двигателей, стих тысячеголосый оркестр, в течение двух с лишним часов аккомпанировавший параду войск республики, и на широкое, опустевшее на миг пространство вдруг хлынул живой, бурлящий, веселый миллионный поток!

У подножия огромного мраморного монумента, воздвигнутого в память о благородном человеке, отдавшем свою жизнь за освобождение Кубы от испанского владычества, колыхалось горячее человеческое море, реяли флаги. Люди поднимали на плечи своих кудрявых черноволосых детей, били в ладоши, пели. Люди видели на трибуне рядом со своими руководителями советского маршала с двумя Золотыми Звездами на груди — это был Крылов; видели молодого улыбающегося советского летчика со значком космонавта — это был Попович; в их ушах еще звенело эхо от полета над Гаваной острокрылых МИГов, они только что проводили восхищенными взглядами нескончаемые колонны танков и ведомые могучими тягачами серебристые крылатые ракеты «земля — воздух». И когда Фидель Кастро взволнованно сказал: «Именно страны социалистического лагеря обеспечили нас всем этим вооружением», — по площади загремели аплодисменты и отовсюду послышалось: «Спасибо Советскому Союзу!» В этот жаркий январский день люди поистине наслаждались миром, который удалось отстоять ценой таких напряженных усилий в дни недавнего кризиса в Карибском море, и они полным голосом говорили о своих чувствах.

Советская делегация летела почти без перерыва полтора суток сложным, извилистым путем, чтобы попасть из Москвы в Гавану на встречу с кубинцами, отмечавшими двойной праздник: Новый год и четвертую годовщину победы народной революции. Руководителям НАТО очень не хотелось, чтобы советские гости — и особенно космонавт Попович! — попали сюда вовремя. Вот почему специальному самолету, с которым направлялась в Гавану советская делегация, был прегражден путь. Кое-кто думал: не полетит космонавт обычным рейсом с пересадками. А он взял да и полетел вместе со всеми. Только в одном попытались досадить ему напоследок канадские власти: придрались к тому, что у него справка о прививке оспы была непривычной для них формы и возопили — так нельзя лететь через Ньюфаундленд! Ну что же, наш космонавт принял в аэропорту Гандер еще одну дозу противооспенной вакцины. Через несколько часов он, позабыв об этом последнем, весьма своеобразном, барьере на пути к Кубе, уже усердно работал: раздавал молодым кубинцам автографы, терпеливо отвечал на вопросы корреспондентов, делал снимки на память своим звездным братьям.

Да и все члены делегации сразу же были захвачены праздничным водоворотом — сколько было встреч, бесед, разговоров… Кубинцы в этом году принимали великое множество гостей — прибыло около пятидесяти делегаций из разных краев. Всех их встречали радушно, но особенно пылко и радостно принимали, конечно, гостей из социалистических стран. Наверное, так было и раньше. И все же нынче в Гаване царило особое, право же, небывалое настроение. Ведь на этот раз праздники были озарены ярким отсветом грозных дней октября 1962 года, когда вокруг этого острова завязался сложный переплет событий. Силы мира выиграли здесь важнейшую битву, значение которой для будущего поистине неоценимо.

По утрам к нам, на двадцатый этаж отеля «Ривьера», доносился плеск океана, слышались веселые голоса ребятишек, купавшихся в изумрудной воде бассейна, куда раньше доступ был открыт только богатым американским туристам. По волнам Мексиканского залива сновали катера с отдыхающими рабочими Гаваны, горизонт был чист от чужих кораблей. На набережной, где раньше красовались рекламы американских фирм, горели неоновые надписи: «Родина или смерть», «Мы победим». Поблизости от главной улицы города сверкала устремленная к темнеющему вечернему небу огненная ракета — так было оформлена в честь праздника телевизионная вышка. Кубинцы улыбались: «Наш привет Поповичу». На улицах стояли елки — искусственные, конечно, — где уж взять настоящую возле экватора! Но какой же это Новый год без елки? И вот на улице Гальяно Союз молодых коммунистов затеял традиционный праздник под разлапистым деревом с «ветками» из зеленых лент. Главное, чтоб было весело…

Но, празднуя, люди здесь не забывали о том, что завтра они снова вернутся на работу. Ведь теперь, когда мир был отвоеван, им предстояло с удвоенной энергией взяться за дело — социализм не провозглашается, он строится. И словно в напоминание об этом газеты опубликовали в канун Нового года важную статью президента республики Дортикоса о новых задачах, стоящих перед кубинской революцией в 1963 году. Президент писал, что в стране уже свершились великие революционные преобразования: социалистический сектор на Кубе производит девять десятых всей промышленной продукции, вся банковская система, вся внешняя торговля, весь транспорт — в руках народа, быстрыми темпами преобразуется сельское хозяйство. С 1958 по 1962 год общий рост экономики на Кубе составил тридцать процентов. Совсем неплохо для первых четырех лет революции. Но ведь это только начало! И президент выдвинул пять важнейших задач, которые должны быть решены в 1963 году: улучшение методов планирования; совершенствование организации; упорядочение норм выработки и зарплаты; повышение рентабельности предприятий; подготовка технических кадров.

Но кубинцам предстоит не только строить. Обстановка вынуждает их зорко следить за подступами к берегам своего острова. Не далее как накануне праздника в американском городе Майами, совсем рядом с Кубой, было учинено неприличное шутовское действо: освобожденные из плена гуманным решением правительства Фиделя Кастро участники прошлогоднего вторжения в приморском районе Плайя Хирон устроили воинственную демонстрацию и снова кричали: «Война, война!»

А Гавана все это слышала и видела. Слышали и видели это ее друзья. Вот почему военный парад и демонстрация второго января убедительно показали всем, кого это касается, что Куба не останется беззащитной. И вот почему гости из Москвы, приглашенные на празднование четвертой годовщины победы революции, везде и всюду явственно ощущали великое теплое течение, исходящее из самой глубины человеческих сердец, — и в Гаване, и в народном имении «Революция», и в том же районе Плайя Хирон, где были в течение семидесяти двух часов разгромлены вторгшиеся на Кубу нанятые американцами «черви», как их презрительно здесь зовут, и в университете Лас Вильяс, и в древнем городе Сантьяго — повсюду, повсюду!

Можно написать целую книгу обо всем этом, и можно вложить пережитое в одно слово. Вот оно, это слово: братство. Да, самое настоящее, человеческое, не напоказ, не для газетных заголовков, а вот так — для себя, для души и сердца, непередаваемое и невыразимо дорогое ощущение: здесь, среди этих людей, ты чувствуешь себя как в семье, как у себя дома, и для них ты — свой человек. И, пожалуй, наиболее пронзительным было это ощущение, когда мы побывали в одной из школ, находящихся в единственном в своем роде и поистине удивительном городке «Сиудад либертад», что означает «Крепость свободы».

Четыре года назад это было самое ненавистное место на Кубе: здесь жил диктатор Батиста, здесь находился его генеральный штаб, и здесь же в роскошных зданиях, больше похожих на виллы, чем на военные корпуса, жили наемные солдаты. Революция вышвырнула Батисту вместе с его наемниками и отдала весь этот городок детям — сейчас здесь учится уже двенадцать тысяч мальчиков и девочек, а скоро их будет двадцать тысяч.

И вот мы в школе номер восемь имени покойного героя революции — народного учителя Рубена Браво. Пионеры с бело-голубыми галстуками, в алых беретиках преподносят руководителю нашей делегации академику Петру Николаевичу Федосееву огромный букет цветов, и нас буквально растаскивают по классам, где рядом с кубинскими висят советские флаги, где развешаны карты Кубы и СССР, где бережно сберегаются письма от советских детей, где ребята сочиняют целые монографии о далеком Урале и Якутии. И двенадцатилетняя Ивонна популярно объясняет нам: «Раньше мы думали, что вы все блондины и что Советский Союз — это только Россия. А теперь мы знаем, что у вас, кроме России, есть еще четырнадцать республик и что ваша страна такая большая, что пока в одной стороне ночь, в другой уже день. Мы очень любим вашу страну, которая служит всем примером и во всем помогает нам». Потом она вдруг грустно добавляет: «Вот только мне жаль, что у вас реки все время закрыты льдом». Академик Федосеев, улыбаясь, поясняет: «Ну, они все-таки не все время подо льдом», и Ивонна сразу веселеет.

Ребята поют нам по-испански «Подмосковные вечера», расспрашивают о полетах советских людей в космос, рассказывают, кто кем хочет стать, — шестилетний Рудольф Кордова, конечно же, тоже намерен избрать карьеру космонавта! — просят передать советским ребятам свои самодельные игрушки, и невольно в памяти стирается мысль о том, что мы находимся на земле, которая когда-то казалась людям краем света, — ведь именно Кубу открыл Колумб, наивно думая, что он попал в Индию на исходе своего неимоверно долгого героического плавания.

«Это наш лагерь, это есть и всегда будет наша семья», — воскликнул второго января Фидель Кастро, подчеркивая, что Куба намерена жить «в рамках социалистического лагеря, в великой социалистической семье». Вот почему учителя в крепости разума «Сиудад либертад» с малых лет прививают своим воспитанникам любовь и уважение к первой в мире социалистической державе. И тепло этого живого человеческого Гольфстрима идет к советским берегам неудержимым потоком.

Ошибочна — больше того, бессмысленна! — всякая попытка нарушить силой закономерное развитие исторического процесса и повернуть его вспять. Конечно, американским монополиям, привыкшим чувствовать себя на Кубе хозяевами, обидно, что эта «изумрудная ящерица», как с любовью назвал ее кубинский поэт Николас Гильен, выскользнула у них из рук. Ну и что же? Жизнь много раз показывала за последние полвека, что нет на свете такой силы, которая могла бы заставить народы, вкусившие сладость свободы, вернуться в ржавую клетку рабства!

Вероятно, корреспонденты американской прессы, работающие на Кубе, понимают это, но в силу каких-то обстоятельств у них отнимается язык, когда надо публично сказать правду. Вспоминается пресс-конференция советской делегации перед отлетом из Гаваны. Было весело, шумно. Десятки вопросов, интересный, содержательный разговор. И только представители американской печати сидят молча, понуро, с грустными физиономиями. Куда девалась их обычная прыть? Ведь у себя дома они привыкли действовать весьма напористо, изобретая десятки кляузных вопросов и вопросиков гостям из социалистических стран! Нет, здесь, на свободной территории Америки, они чувствовали себя весьма неуютно. И мы сами порекомендовали им воспроизвести на страницах своей прессы хотя бы три факта, которые помогли американскому читателю понять, почему всякие расчеты на то, что кубинцы вдруг соскучатся по капитализму и призовут американских варягов, иллюзорны и тщетны.

Факт № 1. На Кубе до революции было двадцать три процента неграмотных, и лишь половина детей училась в школах. Было девять тысяч безработных учителей. Сейчас неграмотность ликвидирована. В школах учатся один миллион двести тысяч детей. Десятки тысяч рабочих и крестьян получают государственные стипендии и учатся на курсах — они станут специалистами. В университетах открыты рабочие факультеты. Можно совмещать учебу с работой — учиться по вечерам. Теперь только одна беда: не хватает учителей и профессоров. Ну что ж, сегодня их мало, завтра будет больше. Главное то, что Куба становится самой просвещенной страной Латинской Америки. Кому же захочется уйти от света во мрак черной ночи?

Факт № 2. Когда мы осматривали крупнейший сахарный завод имени Камило Сьенфуэгоса, построенный когда-то американским шоколадным королем Хершей, а позже перекупленный сахарным королем Лобо, что значит по-испански Волк, один бойкий на язык рабочий в форме ополченца, с револьвером у пояса, весело сказал нам: «У этого волка не осталось на Кубе ни шерстинки». Некоторые специалисты вслед за Лобо сбежали с Кубы. Ну что ж, рабочие, взявшие завод в свои руки, научились им управлять и делают это неплохо. «Мы учились у вашего Максима, который был слесарем, а после революции стал управлять банком, мы видали это в кино», — сказал нам рабочий, вспомнивший увиденный им советский фильм. И теперь завод дает в полтора раза больше сахара, чем до революции. Кому же захочется вернуть промышленность капиталистам и снова стать эксплуатируемым рабом?

Факт № 3. В районе Лос Пинос мы посетили новенький поселок, где живут крестьяне, работающие в народном имении. Они жили и работали батраками на этой земле еще до революции. Но вот сыну диктатора Батисты вздумалось для забавы завести ферму. Крестьян согнали с земли, а их дома разрушили. Они ушли в болота, построили там хижины из тростника с земляным полом и страшно бедствовали. Революция сделала их хозяевами своей судьбы, и вот сияющая от радости Магдальена Гонсалес показывает нам новый дом, сообщает, что ее муж сейчас обеспечен работой, что живут они безбедно и что обе их дочери, Арасели и Ападелия, и сын Роландо учатся в школе. В доме горит электрический свет, играет радио, на стене красуется почетный диплом, выданный за трудовые успехи Гонсалесу. С чисто кубинской пылкостью диплом назван «Поцелуй родины». Кому же захочется отказаться от всего этого, вернуть землю помещику и снова стать нищим батраком?..

Американские журналисты выслушали нас молча, с каменными физиономиями, ничего не записывая. И только корреспондентка журнала «Лук» ехидно спросила, не может ли получиться так, что Куба пойдет по иному пути строительства социализма, нежели Советский Союз? Ей было популярно разъяснено, что пути строительства социализма могут быть разными, что их избирает каждый народ в зависимости от своих национальных условий — видимо, и трудящиеся США найдут свой путь, когда совершат революцию, — но цель у всех одна; построение социализма, который неизбежно приходит на смену капитализму, как день приходит на смену ночи. Мы порекомендовали этой любознательной американке, коль скоро ее так интересуют перспективы строительства социализма, изучить работы Ленина, заявления Совещаний коммунистических партий и Программу КПСС. Она побагровела, но промолчала.

В один из вечеров мы побывали на организационном собрании партийной ячейки завода пористого бетона в предместье Гаваны. Это очень интересное предприятие, выпускающее замечательный строительный материал: он необычайно легок, прочен и пластичен — его можно резать пилой. Из плит, изготовленных таким путем, сооружаются и небоскребы, и легкие крестьянские хижины. Завод полностью механизирован, и на нем работают всего сто двадцать девять рабочих. Так вот, здесь создавалась ячейка Единой партии социалистической революции. Из двадцати шести «образцовых рабочих», чьи кандидатуры были выдвинуты общим собранием, после длительной и многократной проверки организационная комиссия отобрала для вступления в партию четырнадцать, а двенадцать пока останутся кандидатами.

На собрании царила торжественная, приподнятая атмосфера. И в то же время шел острый деловой разговор. Выяснилось, что уже сейчас из четырнадцати четверо должны будут уйти с завода в порядке выдвижения: Кармона уже избран руководителем районного профсоюзного комитета, Эстевец уходит на курсы руководящих административных кадров, а Систаче и Анхело станут партийными работниками. Директор завода Леопольдо д’Эспаус, бывший аптекарь, громко протестует: он не согласен — это же отличные рабочие, они уйдут, с кем же план выполнять? Пусть эти ребята останутся на заводе! Представители районного руководства его урезонивают: нельзя на все смотреть только со своей колокольни, трудовой народ берет в свои руки управление всем государством, — значит, надо послать лучших, наиболее толковых рабочих на руководящую деятельность, а из молодежи подготовить новые кадры!

Я слушаю этот горячий спор и думаю о том, как рабочий сахарного завода вспоминал историю Максима, рабочего парня с Путиловского завода, которого революция назначила управлять банком. Вот передо мной кубинский Максим — плечистый, смуглый Анхело в зеленой куртке ополченца, со смущенной улыбкой слушающий спор о своей судьбе. Он отличный дозификатор, обеспечивает высокое качество пористого бетона, и вроде бы его действительно некем заменить. Но партия требует, чтобы он пошел на руководящую работу. Значит, надо идти, хотя это непривычно и, по правде сказать, немного боязно…

Так с низов выдвигаются новые кадры, которые завтра станут к рулю государства. Мы по своему собственному опыту двадцатых годов помним — непростое, сложное это дело, и немало еще трудностей придется преодолеть нашим кубинским друзьям, пока вставший на месте разбитой вдребезги государственной машины диктатора Батисты новый механизм управления начнет работать, что называется, без сучка и без задоринки. Тем более что и партия, призванная стать руководящей силой новой Кубы, пока что находится лишь в процессе формирования.

1963 год кубинские товарищи назвали годом организации. Они рассказывали нам, что пока еще многое у них не упорядочено, многое находится в хаотичном состоянии, не хватает точности в работе, проверки исполнения, страдают планирование, учет, распределение. Жить приходится по карточной системе. Но не будем забывать: только что начался всего лишь пятый год революции. И в каких условиях приходится жить Кубе! Один из кубинских деятелей с улыбкой сказал нам: «Конечно, мы предпочли бы отодвинуть наш остров хотя бы на тысячу километров от Флориды, но это пока не в нашей власти». Кубе приходится по-прежнему сохранять высокую революционную бдительность — ее чудесные пляжи изрезаны зигзагами окопов, вооруженные силы республики находятся в боевой готовности, и каждый кубинец готов в любую минуту занять свое место в строю.

И все-таки Куба строится, Куба собирает и перерабатывает сахарный тростник — в эти дни объявлен массовый поход добровольцев на рубку тростника. Куба развивает новые отрасли промышленности и сельского хозяйства, Куба учится, Куба создает свою новую, социалистическую культуру, Куба уже видит на горизонте контуры своего яркого будущего. И вполне понятен тот огромный, всепоглощающий интерес, который здесь проявляется буквально ко всему, чем мы живем и дышим в Советском Союзе, начиная с успехов передовиков производства и кончая новинками литературы и искусства.

Далека Гавана от Москвы, но могучее течение душ и сердец, подобное Гольфстриму, доносит до нас теплое дыхание самого молодого брата великой семьи, о которой сказал второго января Фидель Кастро.

Октябрь 1965 года

МОРЕ СРЕДИ ЗЕМЕЛЬ

Долгих три недели плаваем мы по этому поразительному морю, самому синему на свете, такому теплому и удивительно прозрачному, — его дно видится на глубине до пятидесяти метров. Наша белоснежная «Литва» плавно скользит по этим тихим водам. Жаркое солнце радует пассажиров и больше всего молодых металлургов Норильска и геологов Заполярья, где сейчас уже совсем темно и холодно. Они с утра до вечера пропадают на верхней палубе, плещутся в бассейне и загорают.

Наш маршрут сложен и извилист: Констанца — Стамбул — остров Кипр — Бейрут — Александрия — Мальта — Алжир — Неаполь (оттуда поездка в Рим на автобусах) — Помпея — Сиракузы — Пирей (оттуда поездка в Афины и на Пелопонесс) — Стамбул — Одесса. Сколько встреч, впечатлений, душевных переживаний!

Триста советских людей путешествуют по Средиземному морю — самых разных и по возрасту и по призванию, собравшихся со всех концов страны. Вот не спеша прогуливается по палубе всем известный академик Александр Иванович Опарин. Устроившись за столом, врач из Пятигорска Елена Владимировна Шухова, специалист по лечению детского паралича, усердно записывает что-то в своем дорожном дневнике. Рядом виноделы из Молдавии шумно обсуждают новый способ посадки винограда, с которым они познакомились в Италии, сравнивая его с тем, что они видели во Франции.

Здесь и педагоги, и рабочие, и инженеры. Одни отправились за границу впервые, другие уже успели кое-где побывать. Неутомимый архитектор Михаил Александрович Эйнгорн, к примеру, в прошлом году совершил труднейший альпийский поход по горам Тянь-Шаня, до этого съездил на Шпицберген, побывал в странах Скандинавии, а сейчас вот спешит заснять столь важные для его профессии великие монументы древности. Но всех в равной мере увлекает и волнует эта интереснейшая затея: своими глазами повидать знаменитое Море Среди Земель, как зозут его с древнейших времен, самим походить по этим землям, которым было суждено стать колыбелью античной цивилизации.

Больше всех волнуются историки, географы и архитекторы; для них это не просто туристская поездка и интересный отдых, — щелкая фотоаппаратами и жужжа кинокамерами, они спешат собрать неоценимый материал для своей работы. И поскольку пребывание в каждой из восьми стран, лежащих на нашем пути, весьма ограничено во времени, каждый стремится извлечь максимум полезного из всякой минутки. Преподавательница из Астрахани Любовь Алексеевна Коростелева ухитрилась добыть в Сиракузах, ныряя на дно моря, самую настоящую морскую губку и морскую звезду, и все ей бурно аплодировали.

О памятниках античности, которые нам довелось повидать на этом дальнем пути, написано и рассказано за минувшие тысячелетия столько, что, казалось бы, явственно представляешь себе каждую трещинку на камне. Все же, когда перед тобой предстают, к примеру, на голом серо-желтом каменистом холме в безлюдном уголке Пелопонесса знаменитые львиные ворота Микен, где в прошлом веке ученый Шлиман открыл потрясающий клад неизвестной до той поры древнейшей культуры, которая восходила к легендарным временам Гомера, тебя буквально ошеломляет все то, что открывается твоему взору: и эти гигантские циклопические сооружения, и эта торжественная ширь гористого пейзажа, и голубая стена Ионического моря вдали.

С волнением осматривали мы памятники древности, возвышающиеся в неимоверно шумном, кипучем Стамбуле; и знаменитую Айя Софию, которая когда-то была православным храмом византийских императоров, потом стала мечетью, а сейчас превратилась в музей; и несравненную, красивейшую в мире Голубую мечеть; и ставшие ныне музеями дворцы турецких султанов, — сколько событий произошло на этих холмах у Босфора, сколько цивилизаций сменило друг друга!

А величественные руины римского форума, по каменным мостовым которого мы ступали с невольным трепетом, вспоминая памятные с далеких школьных лет красочные картины истории? А пирамиды, высящиеся на окраине Кипра, и древний сфинкс, лицо которого гордо хранит шрам от ядра, пущенного артиллеристами Наполеона? От интервентов, горделиво маршировавших перед пирамидами, давным-давно не осталось ни пылинки, а сфинкс по-прежнему обозревает грозными очами своими широкие просторы, которые он видел тысячи лет тому назад и будет видеть еще тысячи лет вперед.

А легендарная могила величайшего ученого древности Архимеда в Сиракузах? Как было не вспомнить величие духа этого человека, который перед лицом неминуемой смерти, когда римские легионеры, вторгшиеся в его город, занесли над его головой мечи, сказал им с великолепным презрением и неистребимой верой в будущее науки: «Только не трогайте мои чертежи…»

Но как ни увлекательно наше путешествие в глубь веков, как ни манит к себе, скажем, древнейший в мире город Библос в Ливане, где сохранились бок о бок руины многих и притом столь разных и непримиримых цивилизаций, каждая из которых свирепо истребляла все, созданное ее предшественниками; как ни поражает нас знаменитое Ухо Дионисия — высеченный в скалах у Сиракуз и действительно похожий на человечье ухо гигантский грот, где эхо достигает такой силы, что шорох разорванного у входа бумажного листа отдается из его глубины пушечным выстрелом; как ни потрясают нас фрески Микеланджело и Рафаэля в Ватикане — всегда и всюду властно напоминает о себе сегодняшний день Моря Среди Земель.

Разные народы живут на его берегах, и по-разному складывалась их судьба. Вырастали и рушились империи, вторгались новые и новые завоеватели, люди метались из края в край в поисках спасения и нигде не могли обрести покоя. Лишь к середине шестидесятых годов XX века завершился долгий и невыразимо тяжкий процесс борьбы народов Южного Средиземноморья за свою политическую свободу, а битва за окончательное экономическое освобождение все еще продолжается. К слову сказать, пассажирам «Литвы» было очень приятно воочию убедиться, какую весомую помощь оказывает этим народам наша страна. Мы все время обгоняли тяжело нагруженные советские торговые корабли, шедшие в порты Северной Африки. В Александрии увидели целый лес таких знакомых по московскому пейзажу строительных кранов. В Каире и в Алжире встречали наших специалистов. И уж, конечно, всюду слышалось магическое слово «Асуан».

Видели мы и картины совершенно иного жанра. В лазурном заливе у Неаполя грузно покачивались угрюмые громады боевых кораблей шестого американского флота, в трюмах которых отлеживаются ядерные бомбы, — Пентагон до сих пор использует этот порт, как свою главную базу, и правительство Италии с участием «социалиста» Ненни боится раскрыть рот, чтобы напомнить гостям, что им, как говорится, пора бы и честь знать, пора бы увести шестой флот восвояси и вывезти отсюда свои ядерные бомбы…

В Бейруте, в Каире, в Афинах мы говорили с участниками движения сторонников мира. И всюду наши собеседники теплым словом вспоминали недавнюю Алжирскую конференцию за превращение Средиземного моря в безъядерную зону. В этой конференции участвовала и советская делегация. Принятые в Алжире решения произвели большое впечатление повсюду и способствовали расширению борьбы за мир. Сейчас наши друзья по движению высказываются за новую встречу такого рода: пора подвести итог работы, проделанной после конференции в Алжире, и подумать о том, что делать дальше. Нельзя больше терпеть на Средиземном море присутствия ядерных сил НАТО!

Теплым словом повсюду вспоминали Всемирный конгресс сторонников мира, прошедший минувшим летом в Хельсинки. На этом конгрессе побывали многие из наших собеседников. Они говорили мне, что их воодушевило то единогласие, с которым были приняты решения конгресса в итоге откровенных, нелицеприятных и глубоко принципиальных дискуссий. Сейчас деятели движения в арабских странах раздумывают над тем, как подготовить и провести региональную встречу сторонников мира этих стран.

По-прежнему большую озабоченность повсюду вызывает положение на Кипре. Наших туристов немало поразили рассуждения гида кипрской туристской фирмы — дряхлеющей дамы родом из Екатеринослава, но говорившей с сильным американским акцентом. Сообщив, что осмотреть «замок Отелло» нам не удастся, так как «он находится на земле турецкой общины и туда никого не пускают войска Объединенных Штатов», она добавила:

— Объединенные Штаты взяли, слава богу, порядок на острове, и теперь тут есть молчание. Но вчера террористы зажгли баки компании «Шелл»…

«Объединенные Штаты» на языке этой дамы означали «Организация Объединенных Наций». Действительно, мы видели повсюду патрули солдат в голубых касках и баррикады из бочек и мешков с песком, перегораживавшие улицы. Но даже беглого взгляда было достаточно, чтобы убедиться в том, что присутствие «Объединенных Штатов» отнюдь не обеспечило наведения порядка. Нам рассказывали, что реакционная агентура США усилила свои опасные интриги, цель которых — ликвидация национальной независимости Кипра и превращение его в военную базу НАТО.

Тем горячее были наши встречи с киприотами в обществе дружбы «Кипр — СССР». Они приходили на теплоход, потом нас принимали в культурном центре общества. Просили передать советскому народу благодарность за помощь Кипру в борьбе за сохранение и укрепление независимости острова. Необычайно теплой была и встреча советских туристов с президентом республики Макариосом, который пригласил нас всех в свою резиденцию…

Запомнилась встреча с национальным героем греческого народа Манолисом Глезосом — это он совершил в дни гитлеровской оккупации безумно смелый поступок: вскарабкался на каменный портик Парфенона, сорвал осквернявший его фашистский флаг со свастикой и заменил его национальным флагом. Этот подвиг воодушевил народ на борьбу с оккупантами. Глезоса бросили в тюрьму, хотели расстрелять, но он чудом остался в живых. После разгрома гитлеровцев его чествовали, но скоро он снова оказался в тюрьме — на этот раз за борьбу против фашизма в собственной стране, реставрированного с помощью английских и американских покровителей реакции.

Греческие патриоты продолжали свою освободительную борьбу. Они добились некоторой демократизации режима, и вот Манолис Глезос опять на свободе. Он радушно принимает меня в редакции газеты, которой сейчас руководит. Он черноволос, в его живых карих глазах сверкают теплые искорки, когда он рассказывает о борьбе своих соотечественников против ига, наложенного на Грецию Атлантическим блоком.

Глезос считает, что политическая обстановка в стране сейчас складывается благоприятно, влияние демократических сил растет. На ближайших выборах они могут добиться большой победы. Он просит передать сердечный привет своим московским друзьям и особенно коллегам из редакции «Правды»[6].

Велико Море Среди Земель, иной раз от порта к порту нам доводилось плыть по двое суток. Очень, очень пестра картина политической и экономической жизни на его берегах. И хотя в наш век техника сократила расстояния, воочию убеждаешься, как много еще нужно сделать для того, чтобы люди Средиземноморья и смыкающегося с ним Черноморья лучше узнали друг друга. Нас буквально атаковали повсюду расспросами о Советской стране, требовали дать хоть какую-нибудь книжечку, хоть какую-нибудь фотографию.

Опять вспоминаются Сиракузы. Наш пароход стоял там всего один день — с утра до одиннадцати часов вечера. И все это время у борта «Литвы» шел большой, стихийно возникший митинг. Разбившись на две группы, люди толковали между собой на удивительной смеси всех языков и наречий.

Один пожилой человек на ломаном английском языке объяснил мне, что он бывший летчик, одиннадцать месяцев провел в 1942 году на Восточном фронте. Его заставляли бомбить Сталинград, но он сбрасывал бомбы на пустое место. А вот сейчас он коммунист и борется, чтобы войны больше не было, потому что знает хорошо, что такое агрессия и фашизм. Он изобразил на пальцах, что у него семеро детей; засучив штанину, показал на ноге следы четырех ранений, сказал с отвращением: «Муссолини!» — плюнул в сторону и в заключение крепко, порывисто пожал руку всем окружавшим его советским людям: «Сиракузы — Москва! Дружба!»

Потом была долгая беседа с бухгалтером, который привел к теплоходу всех своих четырех сыновей. Старший из них окончил химический институт, но до сих пор не работал по специальности, выступал в роли переводчика — он говорил немного по-английски и по-французски. Вопросов было столько, что получился целый вечер вопросов и ответов. Вначале бухгалтер с некоторой настороженностью спросил: верно ли, что все триста туристов — лауреаты Ленинской премии и коммунисты, — ведь в газетах писали, что других из Советского Союза не выпускают! Но под конец он прямо-таки расцвел, и в глазах у него затеплилось доверие.

Бухгалтер повел нас в близлежащее кафе, заказал по чашечке крепкого черного кофе и долго, со всеми подробностями, рассказывал нам о своей жизни, о семье, о Сиракузах, потом начал расспрашивать нас о Советском Союзе, о международном положении. В глазах у него горели огоньки, убедительно свидетельствовавшие о живейшем интересе к советским людям, которых он видел впервые в жизни.

А вечером наши друзья из Сиракуз устроили для нас в изумительно красивом парке среди фантастических скал, покрытых роскошной субтропической растительностью, интересный концерт самодеятельности. Звучали высокие чистые голоса певцов, — нигде в мире не поют так красиво, как в Италии, — лихо плясали одетые в национальные костюмы черноглазые и черноволосые юноши и девушки, нам показывали забавные комические сценки, — вечер удался на славу.

Старик бухгалтер всюду сопровождал нас. Когда же «Литва» наконец подала свой басистый голос, напоминая об отходе, он вместе со всеми запел дребезжащим тенорком «Подмосковные вечера» — этой песней нас встречали и провожали повсюду.

И таких бесед — сотни!

Так увлекательная туристская поездка по лазурному Морю Среди Земель подчас оборачивалась иной стороной, сближая нас не только с глубокой древностью, но и со жгучей актуальностью сегодняшнего дня. И я не покривлю душой, если скажу, что именно эта сторона путешествия оставила самое сильное впечатление у его участников.

В шуточной пародийной песенке участников нашей туристской поездки, сочиненной веселым инженером из Череповца П. И. Пандером, говорится о том, что на пыльных камнях трех континентов «останутся наши следы». Но, право же, эти следы останутся не только на пыльных руинах древности. Они сохранятся в сердцах многих и многих людей, встретившихся с советскими неугомонными туристами, у которых находится время для всего — и для знакомства с памятниками древности, и для вдумчивого взгляда на чужую, непривычную нам жизнь, и для беседы по душам с теми, кто хочет узнать, как живем и чего хотим мы.

Октябрь 1964 года

КАМЕННОЕ ГНЕЗДО

Сто семьдесят тысячелетий глядит на нас с этих обрывистых, ноздреватых, изъеденных солеными ветрами и избитых морской волной, источенных и расстрелянных серовато-желтых скал, — да, сто семьдесят тысячелетий. Ученые думают, что это удивительное каменное гнездо, лежащее в самом центре Средиземного моря, — последний осколок одной из горных цепей, связывавших некогда землю, называемую сейчас Европой, с землей, которую теперь зовут Африкой. Говорят, что тогда и море еще сюда не ворвалось, — существовала лишь цепь пресных озер. Наверное, они были очень красивы, но любоваться ими было некому: человек еще не родился.

Людям достался от тех дальних, туманных времен лишь вот этот шершавый обломок древней каменной гряды, именуемый нынче Мальтой. И все же они успели натворить здесь столько всяких удивительных дел, что сейчас, когда эти угрюмые камни вдруг предстают перед нами в сиреневой дымке позднего осеннего рассвета, сердце невольно вздрагивает, и в голове проносятся вихрем неизгладимые воспоминания о том, что ты читал когда-то в старинных книгах.

Сколько себя помнит Мальта, она всегда жила под грохот боя. Сначала сюда вторглись финикияне. Потом их одолели древние греки. Греков разгромили воины Карфагена. Карфагенян сменили римляне. Римлян изгнали вандалы. Вандалов — готы. Готов — византийцы. Византийцев — арабы. Арабов — норманы. Так шло столетие за столетием, пока здесь не воцарился на несколько веков знаменитый бродячий орден рыцарей Иоанна Иерусалимского, чьи интересы так внезапно и причудливо переплелись в конце концов с интересами русских царей.

Вы помните портрет императора Павла, в мантии великого магистра Мальтийского ордена, висящий в Зимнем дворце? Он мечтал опереться на этот остров в своей борьбе против Франции. Но вышло иначе: Павла зарезали, а Мальту захватил Наполеон. Но и он не удержал острова — его перехватили англичане, помнившие завет адмирала Нельсона: «Будь я флагманом флота, сопровождающего армию, предназначенную для вторжения в Сицилию, я бы сказал генералу: если можете, то завладейте Мальтой… Мальта лежит на прямом пути в Сицилию».

Ну, а сейчас Мальта и прилегающие к ней еще более крохотные островки Гозо и Комино именуются независимым государством Мальта. Живущие здесь 330 000 мальтийцев приобрели юридическую независимость в 1964 году, и теперь их правительство рассылает по всему свету отпечатанные все же в Лондоне туристские проспекты:

«Посетите наш остров! Это чарующий уголок. Здесь родился Ганнибал, здесь Улисс задержался на семь лет, очарованный богиней Калипсо, здесь цивилизация расцветала задолго до того, как мир узнал о существовании Европы. Здесь чудесные пляжи, дешевые отели, веселые праздники. Здесь вы купите прекрасные сувениры…»

Наш теплоход, лавируя в глубокой гавани, которую обступают со всех сторон древние и современные военные крепости, медленно подходит к причалу. Скалы испещрены бойницами, словно крутой речной берег — норами, в которых кроются гнезда стрижей. Слева и справа не только туристские лайнеры, но и серо-синие угрюмые военные корабли.

И вдруг с этого неприветливого берега доносится звон гитар и пение аккордеона. Четверо молодых людей в полосатых чулках, старинных костюмах и мягких, свисающих набок колпаках встречают теплоход песнями «Подмосковные вечера» и «О, эти черные глаза». Две девушки в национальной одежде машут букетами цветов. Это туристская фирма «Мифсуд и сыновья» не щадит затрат ради встречи первых в истории Мальты советских туристов.

Влажный теплый ветер доносит на палубу запахи смоленых канатов, тмина и роз, — недаром еще во времена древнего мира этот остров славился своими цветами, хотя садоводство здесь было и остается дьявольски трудным делом: землю нужно было везти на эти камни из Сицилии.

Лирическая встреча настраивает на мирный лад. Может быть, Мальта нынче и впрямь уже не крепость и не грозная военная база, а лишь музей старинных военно-инженерных увражей — образцов укреплений всех эпох и стилей: за последнюю тысячу лет, как уверяют нас некоторые? А образцов этих здесь тьма-тьмущая, — недаром французский военно-политический публицист Рено Пиньон еще до первой мировой войны, в 1907 году, писал: «На всем острове нет такого места, пригодного для десантных операций, которое не защищалось бы огнем береговых батарей, нет такого прилегающего морского участка, который, освещенный мощными прожекторами, не простреливался бы крупной дальнобойной артиллерией».

Так было еще шесть десятилетий тому назад. А вы представляете себе, что здесь было сооружено с тех пор? Ведь Мальта активно участвовала в двух мировых войнах и потом столь же активно готовилась к третьей. Тот же Пиньон пророчил ей на вечные времена весьма своеобразную карьеру: «Мальта, — писал он, — это прекрасная девушка, которая, не имея возможности прожить одна, отдается триумфатору или, скорее, пленница, которую победитель находит среди боевых трофеев. Гибралтар и Мальта — «ключи Средиземноморья», будут принадлежать завтра, как сегодня и вчера, как и в седую древность, властителям морей».

За эти шесть десятилетий изменилось многое, и «прекрасная пленница» сумела дать увесистый пинок незваным «триумфаторам» и приобрести хотя бы юридическую независимость. Но что означают вот эти разноцветные флаги, которые ветер треплет над великолепным дворцом там, на берегу? Если не ошибаюсь, это знаменитая «Флориана» — одно из лучших творений прославленного архитектора Паоло Флориани. Сумеем ли мы осмотреть этот дворец?

— Видите ли, — говорит, внезапно смущаясь, наш гид (он не профессионал, как сам пояснил нам, — просто работает конторщиком на английской военно-морской базе, а в туристской фирме лишь подрабатывает в свободные дни), — видите ли, там находится одно учреждение: средиземноморской штаб морского командования НАТО. Но мы вам покажем много других красивых дворцов, музеев и соборов…

И мы отправляемся в путь. О, конечно, фирма держит свое слово — нам показывают много красивых дворцов, музеев и соборов. И хотя, как на беду, над Мальтой вдруг разверзаются хляби небесные, гремит гром и по крыше нашего старенького подслеповатого автобуса, сооруженного в Лондоне еще в 1957 году, яростно стучит сердитый дождь, мы старательно выполняем все свои туристские обязанности, знакомясь с одной древностью за другой.

Все интересно здесь:

И древняя столица острова Мдина со своими крепостными стенами, виллой римского патриция и дворцом, в котором живут последние представители угасающего рыцарского рода Ингаунец — две сестры, бездетные глубокие старухи;

И открытые совсем недавно (крестьянин рыл колодезь и провалился) катакомбы, протянувшиеся под землей на километры, — в них хоронили своих покойников первые христиане, — нас уверяют, что жителей Мальты обратил в христианство сам апостол Павел, потерпевший кораблекрушение и спасенный хитрым господом богом у берега этого острова, очевидно, со специальным назначением — окрестить туземцев;

И деревенская свадьба — жених в черном сюртуке и невеста под белым покрывалом бегут из церкви под проливным дождем к старинному фиакру с кожаным козырьком и сверкающими медными фонарями;

И разукрашенный от пола до потолка старинный собор святого Иоанна Иерусалимского, где под тяжелыми каменными плитами спят вечным сном четыреста пятьдесят мальтийских рыцарей…

Здесь, в соборе Иоанна, один наш любознательный паренек спросил гида: а что это за ржавые ключи привязаны к серебряной загородке алтаря? В глазах гида мелькнула веселая искорка. Он неопределенно усмехнулся, задумавшись: сказать или не сказать? Все же сказал, — интересная, оказывается, история у этих ключей.

Случился однажды на Мальте трудный год — не хватало хлеба. Вассалы и рабы роптали. Надо было добыть продовольствие. Но как? Рыцари рассудили просто: отправились во имя господа в очередной набег против мусульманских нехристей, забрали у них столько продовольствия, сколько требовалось, да еще и лишку прихватили, город спалили, а ключи от него привезли и благоговейно подарили храму в знак благодарности господу богу за содействие в грабеже.

Потом, когда остров захватил Наполеон, он примерно в том же духе обошелся с этими благочестивыми рыцарями. Ему нужно было золото и серебро на содержание своей египетской экспедиции, и он обчистил Мальтийский орден, как липку. Не обошел Бонапарт своим вниманием и этот собор, — отсюда было изъято великое множество драгоценностей, в свое время захваченных рыцарями у «неверных». Уцелели лишь одна серебряная люстра да вот эта алтарная загородка — за них Наполеон взял с граждан Мальты двойную стоимость, когда они попросили оставить храму хоть что-нибудь.

Но наибольшее впечатление произвел на нас, конечно, дворец мальтийских рыцарей, — штаб-квартира великих магистров ордена, владычествовавших на Мальте. Строить дворец начал еще Евстафий дель Монте, племянник папы Юлия III, в 1569 году, а закончен он был в восемнадцатом веке. Здесь в оружейной палате рыцари хранили свои доспехи; здесь, в огромной столовой, они пировали, предавались «чувственным утехам», как писал летописец, и слушали менестрелей; здесь, в своей капелле, замаливали тяжкие грехи; здесь в тронном зале, великие магистры принимали иностранных послов.

Рыцари ордена святого Иоанна Иерусалимского пришли на Мальту битыми, — их разгромили на острове Родос турецкие янычары, и император «Священной римской империи» Карл V дал им прибежище на Мальте с тем, чтобы они защищали подступы к империи от турок и африканских корсаров. Этот орден был создан еще в 1118 году в пору разбойничьих походов, именовавшихся крестовыми, — шайки бродячих рыцарей под предлогом спасения гроба господня устремились на юг, захватывая все, что плохо лежало.

Под стягом ордена «Иоаннитов» объединилось восемь таких больших шаек — и вот перед нами стяги с гербами этих восьми «языков», как почему-то звали их. Надписи на стягах гласят: «Кастилия», «Португалия», «Арагон», «Овернь», «Прованс», «Франция», «Италия», «Германия». В орден шли отчаянные и бесстрашные головорезы. И когда 18 мая 1565 года прибывшая на двухстах кораблях капудан-паши Пиаля турецкая тридцатитысячная армия сераскира Мустафы высадилась на Мальте, иоанниты под командованием великого магистра француза Жана Ла-Валетты храбро преградили им путь, хотя силы были далеко не равными: под стягом Ла-Валетты встали лишь семьсот рыцарей и семь с половиной тысяч солдат.

Это была одна из кровопролитнейших битв шестнадцатого века — кровь лилась почти пять месяцев; погибло двести сорок рыцарей и пять тысяч их солдат; турки же потеряли двадцать тысяч человек и вынуждены были сесть на корабли и удалиться прочь. В память об этой достопамятной битве и великом магистре Ла-Валетте и был построен город, названный его именем. Сегодня Ла-Валетта — столица Мальты, и мы в ней гостим.

Мы вспомнили всю эту драматическую историю, разглядывая во Дворце мальтийских рыцарей картины, изображающие памятную битву 1565 года, — они были написаны по рассказам участников и очевидцев тридцать пять лет спустя Маттео Перецом д’Алеччио, и уже в ту далекую пору репродукции с них, сделанные веницианцем Лючини и размноженные с помощью печатного станка, широко распространились в Европе.

А в соседнем зале нас ждал сюрприз: мы увидели отличную работу русского художника Левицкого — это был портрет Екатерины II, преподнесенный ею в подарок правителям Мальты, когда русский императорский двор снова и снова пытался укрепить свои позиции на этом острове, засылая сюда посла за послом.

И, наконец, самый интересный зал: «Ковровая палата», сплошь увешанная поистине бесценными средневековыми парижскими гобеленами, прекрасно сохранившими всю свежесть и глубину своих красок, — на них изображены полуфантастические пейзажи Индии и Африки, какими их представляли себе в ту далекую пору в Европе. В этом зале, вот за этими пятьюдесятью деревянными пюпитрами, устраивал когда-то свои заседания совет ордена, а ныне заседает парламент государства Мальта. Впрочем, под этой же крышей, в этом же доме продолжает жить губернатор ее величества королевы Великобритании. И наш гид оказался в очень трудном положении, когда советские туристы, забыв на минуту о волшебных красках гобеленов, атаковали его расспросами, зачем нужен этот губернатор и причем тут английская королева, если Мальта провозглашена независимым государством и даже принята в ООН…

Но что мог сказать нам наш гид, конторщик британской военной базы на Мальте? Ответ на свои вопросы мы получили позднее, когда преследовавший нас весь день ливень, наконец, немного угомонился, и мы, простившись с гидом и с удовольствием обнаружив, что у нас есть целых два часа «свободного времени», высыпали на главную улицу Ла-Валетты, именуемую по старой памяти Кингс-уэй, что значит Королевская дорога. Туристы начали медленно бродить по городу, приглядываясь к мальтийцам, которые в свою очередь с любопытством и не без дружественной заинтересованности приглядывались к нам.

Слово за слово завязывались беседы, начинались взаимные расспросы. Меня, помнится, заинтересовала витрина книжного магазина — я искал литературу о Мальте.

Стоявший на пороге хозяин магазина, черноволосый, с усиками мальтиец средних лет в вельветовой курточке с кожаными подлокотниками, внимательно следил за мной, держа трубку в зубах, — покупатели книг здесь, как я заметил, редки. Узнав, что я из Советского Союза, он, позабыв о коммерции, решительно заявил, что магазин закрывается, запер дверь, и мы, перейдя через дорогу, очутились в маленьком, весьма своеобразном, мальтийском кафе, похожем на старинный постоялый двор: вдоль длинного стола стояли крепко сколоченные, массивные деревянные скамьи, на которых теснились, словно добрые соседи, посетители.

О нашей беседе в этом кафе очень трудно рассказать по порядку — то был какой-то поразительный фейерверк взаимных вопросов и ответов, причем и спрашивали и отвечали все сразу. Вы только представьте себе на минутку ситуацию: мы впервые в жизни на Мальте и хотим все о ней узнать, а мальтийцы в первый раз видят советских людей и желают понять, какие мы. Ведь выходящие на острове газеты — две, публикуемые на английском языке, — «Таймс оф Мальта», «Мальта ньюз» и одна, издаваемая на мальтийском, — «Лихен ис Севва» — не балуют своих читателей новостями о Советском Союзе, книг наших здесь не продают, а последний советский фильм мальтийцы видели в 1953 году, хотя на острове ни много ни мало пятьдесят три кинематографа. Правда, не так давно каким-то путем попал сюда из ГДР фильм «Русское чудо», но таможня тут же конфисковала его, и мальтийцам он не достался.

И вот нас атакуют вопросами со всех сторон: «Неужели в Москве лечат бесплатно?», «А правда ли, что в Советском Союзе женщины получают столько же, сколько мужчины?», «Мне говорили, что у вас каждый может поступить в университет, если только он выдержит экзамен, и ему не придется платить за учебу… Это верно?» Мы тоже спрашиваем, спрашиваем, спрашиваем…

В мою записную книжку ложатся отрывистые строчки: на текстильной фабрике рабочим-мужчинам платят 2 фунта 12 шиллингов в неделю, а женщинам за такую же работу — 1 фунт 10 шиллингов… Рабочая неделя — 48 часов… На острове 9000 безработных (каждый десятый!)… Ежегодно 10 000 мальтийцев эмигрируют в Англию, Канаду, в страны Америки. На следующей неделе 128 человек улетает в Австралию… Есть обязательное пятилетнее образование: с 7 до 14 лет (было введено в 1947 году, когда у власти были лейбористы)… В 1961 году фирма «Рамблер» построила автосборочный завод, а в 1962 году его уже закрыли: нет сбыта автомобилей!.. Строительство отелей для туристов взяли в свои руки иностранные компании… Правительство разрабатывает проект создания вольного порта (торговля без пошлин). Порт будут строить американцы в Марса Шлок — строительство обойдется в 30 миллионов фунтов стерлингов…

Все это, конечно, очень интересно. Но где-то внутри гложет червяк: ведь такие вещи случаются в любой капиталистической стране. А ведь мы же на Мальте, черт возьми, в этом знаменитом каменном гнезде, на скалах рыцарей святого Иоанна Иерусалимского. Неужели же Мальта и впрямь стала таким заурядным, сугубо штатским закоулком Средиземноморья, где все обстоит точно так же, как в любом курортном уголке вроде Ниццы или Сорренто? Неужели здесь нет иных, отвечающих специфике этого острова, проблем?

Я пытаюсь растолковать своим расшумевшимся собеседникам, что меня интересует. Они сначала недоумевают, потом сидящий рядом со мной плечистый докер молча передает мне лежащий на столе номер газеты, прикрепленный для удобства посетителей кафе к лакированной палочке, и тычет пальцем в крупный аншлаг:

— Соглашение НАТО — Мальта. Безопасность острова будет обеспечена.

Он внимательно следит за мной, попыхивая шкиперской трубочкой. В заметке сообщается, что достигнута договоренность об установлении «новых отношений» между Мальтой и НАТО. Официально Мальта в блок не вступает, нет, но «подтверждается, что все члены НАТО заинтересованы в безопасности Мальты», и по сему «всякий раз, когда, по мнению правительства Мальты, возникнет угроза ее территориальной целостности, политической независимости или безопасности, между правительством Мальты и НАТО будут иметь место консультации». В знак этой договоренности и поднят над «Флорианой», где находится штаб-квартира НАТО на Средиземном море, мальтийский флаг.

— Это еще не все, — говорит хозяин книжной лавки, который привел меня в кафе. — Существует двусторонний договор между нашим правительством и британскими властями. По этому договору мы отдали им за пятьдесят миллионов фунтов стерлингов в неограниченное пользование порт, аэродромы, базы, и они теперь хозяйничают тут, как это делали мальтийские рыцари, когда они явились к нам с Родоса…

Докер выглядывает в окно:

— Хотите полюбоваться? Вот они…

По лужам тяжело ступают, разбрызгивая воду, американские военные полицейские в белых касках. Оказывается, на Мальте высаживается 3‑й батальон 2-й дивизии американской пехоты. И, подумайте только, с какой благородной целью! Он, видите ли, решил принять участие в праздновании очередной годовщины Мальты. Правда, эта годовщина была уже давно отпразднована. Но что за дело до этого американскому командованию? Ему нужно дать своим парням поразмяться, и будет нетрудно убедить городские власти Ла-Валетты устроить праздник повторно.

А на другой стороне улицы — британские солдаты, поглядывающие исподлобья на заокеанских гостей.

— Это новенькие, — объясняет докер. — Тут у нас стояли солдаты Королевского полка герцога Эдинбургского, так те прошли огонь и воду. Они отсюда и в Ливийскую пустыню летали на ученья, и в Сардинию, и в Сицилию, и в Турцию — всюду участвовали в маневрах. Даже до границ республики Чад добирались. А в феврале прошлого года их возили самолетами на Кипр, они там пытались наводить английский порядок, но что-то у них не вышло. Ну вот, а сейчас тех солдат увезли в Англию, и они теперь будут продолжать свою службу в Западной Германии. А на смену им прислали вот этих, зелененьких, но они, наверное, долго здесь не задержатся, — сейчас английскую солдатню все чаще увозят отсюда в Аден, там у них необъявленная война с арабами. Туда же ушел отсюда и авианосец «Игл»…

Я слушаю своих собеседников, и сразу же «штатские» представления о «государстве Мальта» съеживаются, вянут и куда-то отлетают, как листья каштана, что раскинул свои ветви над соседним сквером. О, конечно, я уверен, что если бы вот такие люди, с какими мы сейчас толкуем, действительно решали судьбы своего крохотного архипелага, то они действительно дали бы мирное направление его жизни. И туристов бы привечали, и отели строили бы; может быть, даже свободный порт открыли для всех, желающих торговать без пошлин. А может быть, стали бы добывать нефть, — геологи уверяют, что ее много здесь, вокруг острова, под неглубоким морским дном. Или начали бы строить торговые корабли — ведь здесь тысячелетние традиции кораблестроения…

Но пока что это каменное гнездо остается средоточием зловещих пиратов, и в гнезде этом лежат бомбы, неизмеримо опаснее тех, какими пользовался великий магистр Ла-Валетта, сражавшийся с янычарами. Это — ядерные бомбы. Уже не раз вполне официально говорилось, что именно здесь, в сумрачных подземельях Мальты, хозяева НАТО прячут свои атомные и водородные боеголовки.

Мальтийцы знают, чем это грозит им. И их не радует, а злит то, что над массивным величественным зданием «Флорианы» рядом с флагом НАТО вдруг вывесили и мальтийский флаг, — это просто оскорбляет и возмущает их. И не случайно премьер-министр, склонившийся перед требованием своих могущественных «атлантических» шефов об установлении «особых отношений» между НАТО и Мальтой, не только отказался разрешить парламенту провести обсуждение этого соглашения, но даже уклонился от ответа на вопросы депутатов, пытавшихся уточнить, какие обязанности оно накладывает на мальтийцев.

— Ответ на ваши вопросы содержится в тексте самого соглашения, — упрямо повторял он, не желая входить в детали.

И это еще больше усилило тревогу и сумятицу в душах мальтийцев, которые понимают, что вовсе неспроста корабли и войска НАТО всерьез и надолго обживаются в старом каменном гнезде, которое во все времена использовалось не для мира — для войны. А как хороша была бы мирная жизнь здесь, ну хотя бы в самой Ла-Валетте, о которой еще Вальтер Скотт написал: «Город великолепный, как мечта…»

Мы долго стояли у красивой каменной аркады над шестидесятиметровым обрывом, прощаясь с городом. Впереди, слева и справа теснились могучие, поистине циклопические бастионы, зубчатые башни, чернели таинственные пещеры, шумели зеленые сады, красовались действительно великолепные, как мечта, замки, сооруженные мальтийскими и итальянскими архитекторами в XVII и XVIII веках. А внизу синело море, притихшее и ставшее таким послушным, таким ручным и немного напуганным среди этих серо-желтых громад. Оно протиснулось сюда длинной, извилистой сиреневой полоской, образовав Большую гавань, и сразу же воду придавили тяжелые и неуклюжие утюги чужих военных кораблей.

Четверть века тому назад здесь все гремело и содрогалось. Гитлеровцы яростно бомбили Мальту, — с 10 июня 1940 года до середины января 1942 года они совершили на нее тысячу триста налетов. Лишь за пять дней, в конце декабря 1941 — начале января 1942, сирены воздушной тревоги выли здесь триста раз. Но так крепко и солидно строили свои сооружения средневековые архитекторы, что фашистские бомбы лишь оцарапали Ла-Валетту, — они были бессильны изуродовать ее.

И все же мальтийцы сыты по горло войной. В сороковые годы они знали, во имя чего рискуют жизнью: это была оборона от страшного фашистского зверя, бросившегося на мирных людей. А какую роль готовят Мальте сегодня? Почему она должна рисковать самой жизнью, самим существованием своим, втягиваясь в подготовку агрессии против стран, которые ничего худого ей не хотят?

Нет, хватит с нее военной карьеры!..

Наш теплоход покидал Большую гавань ночью. Снова шел дождь, и золотые искры фонарей разбрасывали свои блики по мокрому черному асфальту бесконечно длинной набережной. Пешеходов не было. Но по берегу мчались параллельно нашему курсу десятки автомобилей с ослепительно-белыми фарами. И каждые пятьдесят метров они круто тормозили, лихо разворачивались и дружно мигали нам фарами — точка — тире, точка — тире… Так проводили они нас до самого последнего мокрого камня Мальты, туда, где дальше ходу уже не было, где был лишь черный ночной прибой с белой пеной, крепко просоленный ветер да печально мигающий огонек маяка.

Наш теплоход уходил к берегам Алжира, посылая мальтийцам из своих репродукторов последние отзвуки все тех же «Подмосковных вечеров», и, вглядываясь в темноту, я представлял себе, как стоят сейчас там, на скользких от дождя ноздреватых камнях вышедшие из автомобилей люди в промокших плащах, прислушиваются к этим затихающим звукам и думают, думают долгую думу о трудных судьбах своего тысячелетнего каменного гнезда.

* * *

В июне 1971 года и в этом каменном гнезде произошли кое-какие перемены: уставшие от чужеземного насилья мальтийцы отказали в доверии консервативному правительству Борга Оливье и проголосовали за кандидатов лейбористской партии. Новое правительство Доминика Минтоффа объявило «персоной нон грата» командующего военно-морскими силами НАТО в Южной зоне итальянского адмирала Биринделли и выслала его. Шестому флоту США был закрыт доступ в гавань Мальты. Штаб НАТО эвакуировался.

Однако Великобритания сохранила свои военные базы на острове, хотя и согласилась платить за них дороже, чем раньше.

Апрель 1965 года

ВСТРЕЧИ ВО ВЬЕТНАМЕ

Весну одна тысяча девятьсот шестьдесят пятого года я встретил в Индокитае вдвоем с корреспондентом «Правды» в Ханое Виктором Шараповым. Это была тревожная пора, когда американская авиация начала свою «необъявленную воздушную войну» против Демократической Республики Вьетнам. Сейчас, когда я перелистываю страницы своей записной книжки, разбирая неровные строки записей, часто сделанных на ходу, в темноте, в ушах снова и до боли звенит противный рев пикирующих «фантомов», грохот разрывающихся бомб, слышится торопливый стук зениток и ровный гул заводских станков, у которых продолжали трудиться, невзирая ни на что, храбрые вьетнамские рабочие. О том, что мы пережили, можно рассказывать без конца. Но теперь мне хочется поделиться с читателями впечатлениями от двух наиболее запомнившихся встреч — с крестьянами небольшого селения близ города Тханьхоа, и с рабочими города Винь.

Синяя-синяя тропическая лунная ночь. Мы сидим на бровке глубокого окопа, вырытого расчетом крупнокалиберного зенитного пулемета, и ведем долгий разговор с участниками группы самообороны деревни Намнган. Речь идет о войне, о жизни и смерти, о том, как вот эти славные деревенские парни и девушки стояли и выстояли под огнем.

Статная девушка Нгуен Тхи Ханг, командир группы самообороны, не выглядит воинственно. У нее нежный овал лица, на губах блуждает застенчивая улыбка, коса до пояса. Ни дать ни взять этакая вьетнамская Джоконда.

Не похожа на солдата и махонькая проворная Нго Тхи Туэн — ей недавно исполнилось девятнадцать лет, но больше пятнадцати ей никак не дашь. Туэн прославилась тем, что в разгар боя таскала на себе сразу по два ящика зенитных снарядов (их общий вес 98 килограммов).

— А сколько вы весите сами? — неосторожно спросили мы.

Туэн вспыхнула:

— Сорок два. Ну и что? У вьетнамской девушки плечи крепкие.

И, задетая за живое, тут же потребовала, чтобы парни принесли безмен и мешки. Туэн не успокоилась, пока на глазах у всех не был уложен в корзины и взвешен центнер камней. И она, подняв эту невероятную для девушки тяжелую ношу, понесла ее, довольная, по шоссе, шагая своим легким шагом и лишь чуть-чуть пошатываясь.

А уж что сказать о шустрых, остроглазых сестрах Кук и Май из семьи Ле…

Они напомнили нам своей повадкой чутких, пугливых белочек, которым не терпится разузнать все на свете и в то же время боязно. Одной из них семнадцать лет, другой — шестнадцать. Обе учатся в девятом классе средней школы. И знаете, что они сотворили? В разгар боя, когда все вокруг гремело и пылало, увязались вслед за пожарниками, которые под огнем переправлялись через реку в селение, где надо было во что бы то ни стало погасить пожар, угрожавший небольшому складу бензина: если бы он вспыхнул и взорвался, неминуемо погибли бы десятки женщин и детей, укрывавшихся в соседнем убежище.

И началось…

— Обычно, когда принесешь домой два ведра воды, то сразу чувствуешь усталость, а тут хоть бы что, — с искренним удивлением говорит Кук, — бегали мы тогда без счета за двести метров, только пыль из-под подошв летела!..

А сверху бомбы. Ракеты. И пламя со всех сторон. Погасили один дом — загорелся другой… Смуглые маленькие девчонки вместе с пожарниками рубили топорами горящие крыши, растаскивали стены, разбрасывали руками обжигающую пламенем солому, чтобы преградить путь огню к бакам с бензином. А те, кто постарше, вели огонь по самолетам, стараясь отпугнуть их, заставить подняться с бреющего полета повыше, туда, где их ждал прицельный огонь точных зенитных устройств.

Ну вот, пожар в конце концов погасили, авиацию Макнамары отогнали, и закопченные девочки Кук и Май, спросив, который час, заглянули на минутку в свою соломенную хижину, обняли 60‑летнюю мать — «Все в порядке, мамочка!» — и, как были в почерневшей от пожара одежде, побежали в школу. (Теперь по случаю непрерывных американских налетов дети учатся здесь по ночам.) Мы просим читателей запомнить именно эту деталь: после всей этой адской истории, подробного описания хватило бы на целый рассказ, девочек Кук и Май потянуло именно в школу!

Подлинная сущность души каждого человека обнаруживается в дни военных испытаний — мы с вами знаем это по себе. И вот, раздумывая над смыслом происходящего сейчас в этой стране, мы непрестанно задаем себе один и тот же вопрос: в чем же источник той небывалой силы, которую народ Вьетнама противопоставляет наступлению механических чудовищ Пентагона? Сознание правоты своего дела? Бесспорно. Решимость защищать свои социалистические завоевания? Конечно. Правильно осознанное чувство национальной гордости? И это верно. Но если все это попытаться обозначить одним словом, то, нам думается, что слово это воспитание, которому коммунисты придают огромное значение.

Могучая сила Вьетнама — его учительский корпус, сформировавшийся в годы великого Сопротивления французским колонизаторам: он обучал детей в джунглях, создавал в подполье целую сеть учебных заведений, вплоть до высших.

Благодаря усилиям прежде всего этих людей, за какие-нибудь двадцать лет (включая годы освободительной войны) коренным образом изменилось мировоззрение миллионов людей, населяющих эту страну, неизмеримо расширились их кругозор и интересы, повысился интеллектуальный уровень нации.

Пусть внешне вьетнамская деревня почти не изменилась. Пусть ее школы еще работают под соломенной кровлей, а ученики готовят уроки при свете керосиновых светильников. Пусть у детей еще бедна одежда и многим приходится бегать босиком. Пусть! Но посмотрите, как резко меняется их духовная жизнь и какие захватывающие дух перспективы открываются на будущее.

Вернемся ну хотя бы к той же молодой крестьянке Ханг, напомнившей нам обликом своим Джоконду. Кто она? Чем живет, о чем мечтает? Кто ее близкие? Отец и мать — крестьяне. В прошлом были неграмотны (до освобождения страны из тысячи жителей этой деревни лишь семеро были грамотны — помещики и кулаки), сейчас они читают и пишут. Старший брат Ханг, Нгуен Ван Сан, уже два года учится в Советском Союзе — он будет лесоустроителем. Младший брат — в девятом классе местной сельской школы. Сама Ханг в свое время не имела возможности учиться дальше пятого класса: надо было помочь родителям и братьям, и она взялась за рукоятку сохи. Обладающая незаурядной силой, девушка слывет одним из лучших пахарей в кооперативе. Но приглядитесь, насколько широк ее духовный мир. Она любит стихи. «О любви, — уточняет она, и лицо ее заливает румянец, — и еще о людях, у которых можно научиться хорошему».

Знает ли Ханг кого-либо из советских писателей? Да, знает многих: она завсегдатай местной библиотеки. Нас нисколько не удивило, когда Ханг сказала, что ее любимый герой — Павел Корчагин: книги Николая Островского очень популярны во Вьетнаме. Но когда она заметила, что ей полюбились герои «Тихого Дона», у нас, признаться, где-то внутри шевельнулся червячок сомнения. «Тихий Дон»? Такое многоплановое произведение, такие сложные характеры людей, чья жизнь столь далека от жизни народов тропических стран…

Но вот представьте себе: наша вьетнамская Джоконда вдруг говорит, с величайшим трудом справляясь с произношением крайне сложного для вьетнамца имени героя «Тихого Дона»:

— Меня очень взволновала судьба Гли-го-лий Пан-теле-витш…

Она помолчала и добавила:

— Пожалуйста, передайте писателю Шо-Ло-Хов спасибо и скажите: мы ждем, что он напишет новый роман — о том, как советские люди победили фашизм. Нам очень нужна такая книга. Она поможет нам воевать…

Вы слышите, Михаил Александрович, в своей далекой отсюда Вешенской? Ваша вьетнамская читательница, крестьянка, которая в эти дни воюет с американскими агрессорами, черпает свое вдохновение из ваших книг и ждет их, как солдат ждет боеприпасов!..

Быть может, кто-нибудь скажет, что история Ханг, так сказать, не типична? Что это — редкое исключение? Нет. Вдумайтесь хотя бы в такие факты. В той же деревне Намгнан из 1200 жителей — 400 детей, и все они учатся в школе второй ступени (по-нашему, в семилетке). Многие из тех, кто ее окончил, посещают школу третьей ступени (по-нашему, 8—10 классы). Среди них и уже знакомые нам сестры Кук и Май. А из тех, кто оканчивает и эту школу, лучшие отправляются дальше — либо во вьетнамские, либо в зарубежные университеты и институты.

Крестьянка Нго Тхи Ньо, участница отряда самообороны деревни, с гордостью сообщила нам, что, пока она тут воюет с американцами, ее муж Нгуен Суан Тхао вот уже три года учится в Советском Союзе и скоро приедет домой на побывку. В Германской Демократической Республике учится еще один крестьянин из этой деревни, Хуанг Ван Нгьем. Через два года он вернется домой инженером.

И сколько таких историй можно было бы еще рассказать! В Тханьхоа мы совершенно случайно познакомились с бабушкой Там. Пока в небе грохотали американские самолеты, она преспокойно сидела на корточках у клумбы перед входом в нашу гостиницу и деловито выщипывала сорные травы.

— Меня зовут Лэ Тхи Там, — представилась она. — Возраст? Ну что же, это не тайна — 55 лет. Работаю садовницей здесь, в этом отеле, восьмой год. Живу тут же рядом. Вон моя хижина…

Так знаете ли вы, что представляет собой нынче второе поколение семьи Лэ Тхи Там, взращенное этой скромной морщинистой женщиной в темной кофте? Слушайте. Ее 24‑летний сын Во Ким Лон вот уже третий год учится в советском институте, вернется оттуда специалистом. Недавно он прислал письмо: скоро приедет на каникулы. Второй сын работает геологом на северо-западе страны. Он окончил специальное училище в Ханое. Дочь учится в педагогическом институте в городе Винь. Район Виня американцы бомбят с утра до вечера, но институт назло им продолжает работать. Дочка пишет: «Мама, не беспокойся. У нас очень хорошие убежища…»

И это семья рядовой работницы. Мы так и не закончили беседу с ней: осторожно ступая босыми ступнями по горячему гравию, бабушка Там поспешила на кухню — надо было помочь готовить обед. И пусть этой пожилой женщине все еще живется нелегко, — она счастлива: ведь все ее дети — все! — будут жить совсем новой жизнью, о которой ни она, ни ее муж (оба они активные участники освободительной войны) не могли и мечтать в 40‑х годах, когда они были молоды (муж бабушки Там — член партии с 1943 года).

Перед отъездом из Тханьхоа мы встретились с учителями, которые воспитывали поколение, проходящее сейчас решающее испытание в боях. Мы привели здесь в пример лишь вьетнамских девушек, ибо то, что нам рассказали о них, особенно разительно, но не менее интересные страницы можно было бы, к примеру, посвятить здешнему десятикласснику Лыонг Ба Ню, который в памятный день 3 апреля прибежал на зенитную батарею и вызвался добровольно подносить снаряды. Он проработал без отдыха 48 часов подряд, пока не упал, сраженный горячим стальным осколком. Сейчас Ню медленно выздоравливает.

Так вот, эти учителя, скромные пожилые люди в таких же грубых коричневых рубахах, какие носят их ученики, обстоятельно, во всех деталях обрисовали поистине величественную картину преобразования умов народа. В сущности говоря, воспитание и является тем «секретным оружием», с помощью которого люди Демократической Республики Вьетнам, успешно разят интервентов, проявляя поистине великолепное пренебрежение к своим лишениям, страданиям и бедам.

Откуда молодая крестьянка Ханг узнала о героях «Тихого Дона» и почему она так близко к сердцу приняла их судьбы? Ее познакомила с ними школа, в которой она сейчас продолжает учиться по вечерам. Учителя провели недавно обсуждение творчества Михаила Шолохова на собрании тех, кто интересуется советской литературой. Они раздобыли и показали фильмы «Тихий Дон» и «Поднятая целина».

Откуда наши юные друзья так хорошо знакомы с «Войной и миром» Л. Толстого, «Матерью» М. Горького и другими классическими произведениями, у героев которых они учатся жить? Их опять-таки познакомила с ними школа!

При всей загруженности учащихся многими важными и неотложными делами (надо копать окопы и траншеи, помогать старшим убирать рис, готовиться к самообороне) учителя выкраивают время и для того, чтобы школьники успели выучить наизусть «Песню о Буревестнике» М. Горького и поэму В. Маяковского «Владимир Ильич Ленин». Здесь ученики знакомятся и с классической прозой Лу Синя, и с романтическими поэмами Виктора Гюго, и с Александром Пушкиным, и с Чарльзом Диккенсом.

А историки прививают школьникам любовь и уважение к героям Октября 1917 года, которые открыли путь к освобождению всего человечества, знакомят их с историей революционного движения во всем мире и, конечно же, прежде всего во Вьетнаме.

И еще одно немаловажное обстоятельство: вьетнамские учителя учат своих воспитанников не только словом, но и личным примером. Они вместе с ними выходят на поля, чтобы помочь крестьянам быстрее убрать рис, который сейчас так нужен народу и его армии; вместе с ними вступают в отряды самообороны.

Так выглядит на практике один из важнейших рычагов великого механизма воспитания народа. Решение этой сложнейшей задачи — воспитания сознательных борцов-революционеров было начато вьетнамскими коммунистами еще в годы борьбы против Французских колонизаторов, и теперь оно получило новое развитие. Да, именно в воспитании масс — «секретное оружие» Вьетнама, которое делает эту страну неуязвимой…

По прямой от Тханьхоа до Виня всего 140 километров. В мирное время в Винь можно было добраться из Тханьхоа за несколько часов, но теперь поездка в этот город растягивается на целую ночь — добираться туда приходится по обходным проселкам, ухабистым, пыльным и тряским.

Мы выехали еще засветло. Первая остановка у переправы Геп. Пожалуй, сейчас во Вьетнаме нет человека, который бы не слыхал о ней. Американская авиация неоднократно бомбила Геп, как и дорогу № 1, по которой мы только что приехали. На обочинах мы видели сожженные американскими летчиками грузовики, легковые автомашины, автобусы, — американцы часто бомбят и обстреливают автобусные остановки, придорожные поселки.

Перед нами — широкое водное пространство. Вода здесь соленая: в часы прилива близкое отсюда море устремляется вверх по реке. Вот и сейчас в воде видны белые куполочки проплывающих медуз. Вода искрится, фосфоресцирует. Можно нагнуться, зачерпнуть в ладони воду, и тогда с рук начинают падать светящиеся струйки.

Моста здесь нет, и мы переправляемся на пароме. Паромщик нервничает: прилетят американцы или не прилетят? Не прилетели… Переправа уже позади. Машина мчится по шоссе. Наши спутники Май-первый и Май-второй, не отрываясь, смотрят в небо, не появится ли самолет. А небо удивительно чистое, залитое лунным светом. Едем с погашенными фарами.

Снова остановка. Это мост через реку с поэтическим названием «Желтый цветок». По обе стороны его нет ни одного строения, ни одного дома: все снесено бомбардировками.

Судя по всему, мост недавно бомбили. Его фермы искорежены, настил разбит, еле держится. Мы осторожно перебираемся через реку.

— Видите там, внизу, ямы? Раньше это был поселок, — поясняет сопровождающий нас капитан Банг.

Да, мы видим и воронки, и груды битого кирпича, и развороченный берег реки.

За рекой нас встречает милицейский патруль на мотоцикле. Дальше придется ехать проселками. Патруль укажет нам дорогу… Езда мучительно долгая и трудная. В тропической мгле не видно ни зги. Часто приходится останавливаться — мы пропускаем большие колонны грузовиков. Движение здесь осуществляется только ночью…

Наконец, въезжаем в Винь. Долго открываем ворота тихой одноэтажной гостиницы. В рукомойниках — о, счастье! — есть вода. А потом валимся на кровати, укрытые марлевыми пологами от москитов.

Утром нас будит (в который уже раз за время поездки) сигнал воздушной тревоги: два американских самолета на огромной скорости проносятся над городом. Включаем транзистор. Американская радиостанция опять сообщает, что самолеты США «прекратили» налеты на ДРВ. А чьи же это самолеты только что пронеслись над нашей головой?

Днем идем осматривать город. За невысокой оградой посреди огромной поляны стоит двухэтажное здание Музея Советов провинций Нгеан и Хатинь. В зале — красные знамена с нашитыми на них изображениями серпа и молота. Под этими знаменами в 1930 году рабочие Виня впервые вышли на первомайскую демонстрацию, а потом под такими же стягами поднялись на борьбу крестьяне провинции Нгеан. Здесь были созданы первые Советы, всколыхнувшие всю страну.

Документы музея рассказывают о рабочем и крестьянском движении. 12 сентября 1930 года у небольшого поселка Тхайлао самолеты французских колонизаторов обстреляли и сбросили бомбы на крестьян, вышедших на демонстрацию протеста против феодального гнета и ига чужеземных захватчиков. Сейчас эти же самые места подвергаются налетам американской авиации.

На столике листок бумаги. На нем выписка из решения VII конгресса Коммунистического Интернационала: «Коммунистическую партию Индокитая, являющуюся до сих пор секцией Коммунистической партии Франции, считать самостоятельной секцией Коммунистического Интернационала».

Улицы города чисто подметены. Сквозь раскрытые окна и двери видно, как в мастерских трудятся швеи, ткачи, сапожники. Заходим в магазин. На прилавках стоит посуда, лежат предметы домашнего обихода. Здесь же — чехословацкий и китайские радиоприемники, венгерские электротовары, вьетнамские и советские велосипеды, швейные машины «Тула». У стены стоят новенькие чешские мотоциклы «Ява».

Мы останавливаемся возле небольшого дома с широкими окнами. За стеклом витрины — модные мужские сорочки и легкие летние ситцевые платья. Это ателье. В комнате над швейными машинами склонились девушки. Многолюдно и в соседнем ателье фотографа. Вот пришла целая семья: мать, худенькая пожилая женщина в традиционном вьетнамском длинном платье, и трое сыновей. Один из них, парень лет двадцати, в форме бойца Народной армии. Пока он поправляет у зеркала форму, мать не сводит с него добрых, ласковых глаз…

Какое это звучное и певучее имя — Винь! Словно птица подала голос в джунглях, либо пуля пропела в горячем воздухе. Винь… Много ли раньше вы знали об этом городе, имя которого ныне то и дело мелькает в военных сводках беспокойной весны 1965 года?

Если вы захотите разыскать его на карте Вьетнама, опустите палец пониже девятнадцатой параллели. Там, в тесной горловине у самого моря, в устье широкой реки Лам, что значит «Синяя», вы заметите точку, которая так много говорит сердцу каждого вьетнамца.

Запомните: с тех пор как в августе 1945 года Вьетнам стал свободным, над провинцией Нгеан — а Винь ее главный город — ни разу не опускался алый, с большой золотой звездой вьетнамский флаг.

А ведь были чертовски трудные годы: колонизаторы снова ворвались тогда в Сайгон, они вновь захватили Хайфон, Ханой и многие другие города только что освободившегося Вьетнама. Но сюда, в центральную часть страны, в провинции Тханьхоа, Нгеан, Хатинь, даже отпетые эсэсовцы, продавшие свою шкуру французскому иностранному легиону, не смели сунуться. На протяжении всей войны Сопротивления тут действовали законы народной власти, готовили кадры специалистов институты. Все это как бы само собой разумелось: разве могло быть иначе на земле, которая еще в тридцатом году стала родиной первых Советов Индокитая?

Но вот Виню совсем в другой ситуации вновь довелось стать городом-солдатом: вооруженные силы далекой отсюда страны — Соединенных Штатов Америки — атаковали его без предупреждения в памятный день 5 августа 1964 года, и с той поры — вот уж девять месяцев! — он живет по-военному.

Только в апреле провинция Нгеан пережила двести военных тревог; на нее было совершено 1906 групповых авиационных налетов. Бомбы и ракеты сыплются с неба в любое время дня и ночи. Летчики Макнамары не утруждают себя выбором цели, для них годится любая: казармы или жилой дом, мост или школа, база или завод, буйвол на рисовом поле или грузовик на шоссе. Лишь бы быстрее освободиться от груза бомб и удрать: ведь с каждым днем, по мере того как Вьетнам наращивает свою современную противовоздушную оборону, вторжения в его воздушное пространство становятся все более опасными.

Ну, а как живет Винь? Что ж, он полностью доверяет своим неутомимым защитникам, прикрывающим его огненным щитом. Да и сам город активно участвует в обороне. Когда вражеский бомбардировщик вдруг врывается в воздушное пространство Виня (а это бывает иногда до десяти раз в день!), навстречу ему из траншей, с крыш, из любых укрытий устремляются струи горячего металла. Стреляют не только артиллеристы. Стреляют ополченцы и бойцы отрядов самообороны. А те, что не стреляют? Те, у кого нет в руках оружия, помогают своим товарищам. Город живет и работает все в том же размеренном темпе. Послышалось тревожное пение сирены, застучали зенитки — люди точными движениями останавливают станки, деловито закрывают магазины и парикмахерские, покидают учреждения и уходят по извилистым ходам сообщения в надежные, выложенные кирпичом убежища. Женщины несут свое вязанье, портные — недошитые рубашки, парикмахер — бритву и зеркальце. После отбоя все быстро возвращаются к своим делам.

Вечером мы пошли в кино. Огромный, недавно выстроенный зал кинотеатра был переполнен. Показывали новый вьетнамский фильм «Молодой солдат». Вдруг сквозь распахнутые настежь в черную тропическую ночь двери блеснул на какую-то тысячную долю секунды ослепительный свет. В тот же миг разом загрохотали зенитки. Экран погас, и люди быстро, но без всякой излишней спешки направились в убежище. Наш сосед деловито пояснил:

— Это американский разведчик. Дает с борта сверхсильный световой импульс и фотографирует. Сейчас зенитчики его прогонят…

Прошло полчаса. Отбой. Зрители вернулись в зал. Говорят, иногда случаются за вечер три-четыре таких вынужденных антракта. Если тревога затягивается, билеты объявляются действительными назавтра. Кинотеатр всегда полон.

А как обстоит дело на предприятиях?

В поисках ответа на этот вопрос мы отправились на маслодельный завод, построенный в 1959 году с помощью ГДР. Нас радушно встретил директор товарищ Нго Май, седой коренастый человек с выдубленным солнцем морщинистым лицом. Только мы уселись за стол, только началась беседа о том, как коллектив завода ухитряется в условиях почти непрерывных воздушных тревог выполнять план, как нам тут же представился случай увидеть эту сложную реальность своими глазами.

Вот это утро, проведенное нами с рабочими завода, минута за минутой, час за часом. Быть может, наши заметки, сделанные по горячим следам событий, помогут читателю зримо предоставить себе атмосферу Виня.

7 часов 30 минут. Директор заканчивает свое приветствие:

— Советский народ, КПСС, Советское правительство оказывают активную поддержку, искреннюю помощь Вьетнаму. Это воодушевляет рабочих. Люди трудятся, не считаясь со временем: поскольку тревоги вызывают перебои в работе, приходится оставаться допоздна, чтобы выполнить план. Во время тревог у основных агрегатов остаются дежурные, а остальные с винтовками в руках занимают боевые позиции. У кого оружия нет, те идут в убежища…

И тут же, совсем как в кино, не успел директор закончить фразу, раздался сигнал тревоги, и мы увидели в окно, как по длинным, глубоким ходам сообщения быстрым шагом идут рабочие в пробковых шлемах, накрытых маскировочной сеткой. Мы присоединяемся к ним и выходим на боевые рубежи — отлично оборудованные огневые позиции над крутым берегом реки Лам.

7 часов 35 минут. Самолетов пока не видно. Наблюдатели следят за горизонтом в бинокли. Мы знакомимся с бойцами самообороны — рабочими Ха Куи Банг и Нгуен Ван Чунг (они дежурят у крупнокалиберного пулемета), с двадцатилетней Нгуен Тхи Нгуэт, прижавшейся щекой к ложу карабина, с Фам Ван Ты, Тао Зун Ши и другими. Удобно устроившись в своих индивидуальных окопчиках, они готовы открыть огонь, когда это будет необходимо.

7 часов 40 минут. Резкий шум самолетов над облаками.

7 часов 45 минут. Отбой. Рабочие начинают покидать окопы.

7 часов 47 минут. Новая тревога. Теперь шум самолетов сразу с двух сторон. Рабочие снова занимают свои рубежи. Капитан Конг Банг, наш спутник, глядя на изумительный пейзаж, открывающийся за рекой, такой мирный и величественный — гряда синих гор над зеленой равниной, — вдруг говорит:

— А вы знаете, по ту сторону реки родина нашего великого поэта Нгуен Зу. Шестнадцатого сентября по решению Всемирного Совета Мира во всех странах будет отмечаться его двухсотлетие…

8 часов. Тревога продолжается. Но сейчас самолетов не видно и не слышно. Вдали слышится канонада зенитной артиллерии. На зеленом откосе двое молодых рабочих. Винтовки лежат рядом. Один из парней трогает палочкой ветку молодой мимозы. Она моментально съеживается. «У вас в Советском Союзе такие есть?» — «Есть, но только на юге…» — «Значит, все-таки есть и у вас?» — Ребята довольны.

8 часов 10 минут. На белом фоне облаков вдруг становятся отчетливо видны вытянутые черные силуэты двух F‑105. Когда-то мы с таким же чувством встречали на фронте появление «мессеров». Вот только мощь их несоизмерима. До американских самолетов километра четыре, они идут на небольшой высоте, со снижением, вдоль реки, со стороны моря. Ополченцы вздыхают: «Для нашего оружия далеко». Но тут же в небе рядом с американскими самолетами вспыхивают разрывы снарядов зенитной артиллерии. И вдруг все звуки покрывает донесшийся, наконец, рев реактивных самолетов — ведь это сверхзвуковые машины…

Через полчаса все наконец стихло, и мы можем вернуться в скромный кабинет директора, где нас ждет уже остывший чай. Товарищ Нго Май скупыми, точными фразами продолжает свой рассказ о заводе, его людях, о том, что план, несмотря на «новую ситуацию», выполняется и перевыполняется, что производимое заводом из арахиса высококачественное масло идет на экспорт в разные страны, в том числе в Китай, ГДР и Советский Союз.

Потом мы просим директора хотя бы коротко рассказать о себе. И тут оказывается, что этот тихий, скромный, неразговорчивый человек — из тех, кому при жизни следовало бы ставить памятники. Он — один из самых первых коммунистов Вьетнама. Нго Май вступил в Коммунистическую партию Индокитая еще в 1930 году — тогда он был молодым крестьянином одной из здешних деревень.

А уже через год Нго Май был схвачен полицией и брошен за решетку. Его приговорили «за подрывные действия» к двенадцати годам заключения в одной из самых мрачных тюрем Индокитая, Бан Ме Тхуат, и там судьба свела его с интересными людьми, многие из которых занимают теперь весьма ответственные посты в республике.

— Было тяжеловато, — отрывисто говорит директор. — На работу нас водили в кандалах, на ночь надевали, словно на собак, стальные ошейники и приковывали их к ногам, чтобы мы не могли разогнуться. Но партийная работа продолжалась и в тюрьме, Я, например, там, в сороковых годах, изучал программу Вьетмина, тайно переданную нам с воли. Мы боролись с тюремщиками. Правда, они увеличили мне за строптивость срок заключения еще на десять лет. Но колонизаторы уже не были всесильны: в 1944 году подъем народной борьбы во Вьетнаме и там, во Франции, вынудил их освободить нас досрочно…

Как же дальше сложилась судьба этого интереснейшего человека? Выйдя за ворота тюрьмы, он сразу смешался с толпой, и полиция потеряла его след. Назавтра Май уже работал в подпольном комитете Вьетмина. Шла вовсю подготовка к революции. Затем после августовской победы 1945 года — уже легальная руководящая работа. В годы освободительной борьбы партия поручила Нго Маю производство оружия. Кончилась война — он вместе со всеми занялся мирным строительством. Вот построил этот завод и стал его директором.

Май рассказывает обо всем этом, как о самых будничных делах: что тут особенного? И только мимоходом удается узнать, например, как упорно и скрупулезно следит он за тем, чтобы ни в коем случае, ни чем и ни в чем не выделяться из общей массы, хотя его заслуги и возраст, казалось бы, дают ему право на некоторые преимущества.

Мы узнали, например, что его сорокачетырехлетняя жена трудится тут же на заводе рядовой работницей. Что четверо их детей находятся в эвакуации, и что он не имел возможности даже навестить их. Эта скромность, присущая настоящим революционерам, свойственна многим деятелям, с которыми мы познакомились в городе Винь. И вот, думается, что это коммунистическое умение слиться с массами, жить их жизнью, тревожиться их тревогами, радоваться их радостями, и обеспечивает успех того большого и важного дела, которое уже обеспечил город-солдат по имени Винь: он доказал, что можно успешно работать в любых условиях, даже в пороховом дыму непрерывных бомбардировок…

На рисоочистительном заводе, которым руководит директор Фам Ты, нас тоже застала тревога. С территории завода, засаженной кокосовыми пальмами, апельсиновыми и лимонными деревьями, магнолиями и мимозами, мы вышли по ходу сообщения в укрытие. Этот ход сообщения был упрятан от чужого глаза под роскошной зеленой ботвой удивительных вьетнамских овощей, похожих на гигантские огурцы, — они достигают метра длины и двадцати сантиметров толщины.

В небе гудели самолеты, рвались зенитные снаряды. За этим поединком наблюдали с земли бойцы заводского отряда самообороны, которые, как и на маслодельном заводе, быстро заняли свои позиции. Их гордостью были две зенитных пушечки 20-миллиметрового калибра. На своих постах стояли командиры расчетов Нгуен Тхе Кы и Нгуен Тхань Бинь, получившие специальную боевую подготовку на трехмесячных курсах. Им очень хотелось показать нам свое военное искусство, но и на этот раз самолеты прошли в стороне, за пределами зоны действительного огня, и команды «Огонь!» бойцы самообороны так и не получили. Но их товарищи, стоявшие с зенитным пулеметом в другом месте, ближе к пролетавшим самолетам, выпустили по ним несколько очередей.

А завод работал и сегодня, как работал вчера и как будет работать завтра. Когда тревога кончилась, директор Фам Ты пригласил нас к себе и угостил прохладным соком из кокосовых орехов, выращенных тут же, на территории завода. Он рассказал нам, что план первого квартала был выполнен на 105,8 процента и даже план апреля, когда налеты были особенно часты, — на 103 процента. Недаром коллектив завода еще в 1961 году был награжден орденом Труда.

А виньская автобаза? Вот уж действительно предприятие героев! Только тот, кому довелось в трудные военные годы поколесить по фронтовым дорогам, может в полной мере оценить то, что делают сейчас шоферы Виня.

— Кровеносные артерии Вьетнама работают нормально, значит, мы делаем свое дело так, как надо, — сказал нам худенький, ловкий водитель грузовика Ле Тхе Нго, ухитряющийся перевозить по узким, извилистым дорогам без света на своем грузовике с двумя прицепами по 11 тонн груза за один рейс.

У Нго есть своя тактика. Зажег янки над дорогой осветительную ракету — ни в коем случае не останавливайся: обязательно разобьет. Мчись во весь опор дальше, пока не спрячешь машину под каким-нибудь деревом у обочины дороги! И враг его ни разу не настиг…

Так выглядит сегодня фронтовая жизнь в городе Винь. Вот уж поистине звонкое название, звучащее словно выстрел из винчестера, словно полет пули, рассекающей воздух.

И можно было по-человечески понять нашего друга капитана Банга, когда он вдруг вошел в нашу комнату, встал у порога и, тщетно пытаясь сохранить спокойствие, сказал побелевшими от злости губами:

— Слыхали? Западное радио передало, будто из-за этих подлых налетов Винь стал мертвым городом. Будто это не город уже, а всего лишь пустыня. Как вам это нравится?

Нам это, конечно, решительно не понравилось, и мы обещали рассказать советским читателям, как в действительности живет Винь.

Апрель 1966 года

НА КРАЮ СВЕТА

Полвитка вокруг планеты в один конец, полвитка — в обратную сторону, — до Австралии и далеко, и близко. Ревут ненасытные турбореакторы могучего самолета, вспыхивают и гаснут малиновые зори в фиолетовом небе, — двое суток полета, и ты уже там. Дорожных впечатлений, в сущности, никаких: едва-едва успеваешь перелистывать газеты, которые в каждом аэропорту меняют заботливые стюардессы, — английские, швейцарские, итальянские, пакистанские, индийские, сингапурские. Да и газеты эти, в сущности, немногим отличаются одна от другой: те же новости, те же заботы, те же тревоги. И главная из них — Вьетнам, Вьетнам, Вьетнам…

Вот и здесь, на самом краю света, только и разговоров, что о Вьетнаме, хотя страна эта лежит далеко отсюда — по ту сторону экватора, и звезды тут светят другие, и люди живут совсем иные, и в то время, как здесь наступила уже золотая осень, на Индокитайском полуострове лишь началось тропическое лето. Но вот, пока мы ожидаем проверки паспортов в аэропорту Дарвин, я разворачиваю очередную, — уже австралийскую! — газету и читаю на первой странице скорбную заметку: «Жертва № 206. Число австралийских жертв во Вьетнаме вчера возросло до 206: убито 35, ранено 171. Двести шестая жертва — солдат Ричард Лав, 19 лет из Маунт Хауфорн, Западная Австралия».

Я никогда не был на этом континенте, но с австралийцами знаком еще с достопамятного 1921 года, — довелось тогда ехать с Дальнего Востока через Сибирь в одной теплушке с рослыми, веселыми парнями в ладных куртках из чертовой кожи и крепких крестьянских башмаках; группа фермеров прибыла из Австралии, чтобы помочь сибирским крестьянам создать первые сельскохозяйственные коммуны. То были воспитанники русского большевика Артема, издававшего в Брисбэне свою газету, — его знали в Австралии под партийной кличкой «Том». С той поры у меня сохранилось на всю жизнь представление об австралийцах как о трудолюбивых, жизнерадостных, очень простых в обращении, радушных и отнюдь не воинственных людях.

Теперь, сорок пять лет спустя, я увидел своими глазами огромную и весьма своеобразную страну, о которой мне когда-то с таким энтузиазмом рассказывали на ломаном русском языке те веселые парни. Представьте себе гигантский континент размером с Соединенные Штаты, большую часть которого занимают раскаленные пустыни, и на нем — немногим больше одиннадцати миллионов человек, — это потомки ссыльных, вывезенных сюда английскими властителями с тех пор, как капитан Кук поднял здесь в апреле 1770 года британский флаг, и эмигранты из многих европейских стран. И подумайте о том, каких нечеловеческих усилий стоило им сделать этот негостеприимный, сухой, каменистый и пыльный континент процветающей страной.

Одних лишь овец австралийцы развели свыше ста семидесяти миллионов — нынче они производят примерно третью часть всей шерсти мира, и девять десятых ее идет на экспорт. Я помню необычайно веселый, праздничный вечер, устроенный в австралийской столице Канберре в честь участников сессии Совета Межпарламентского союза, — мы приехали туда ради этой сессии. В холле великолепного современного отеля в деревянной загородке на соломе стояли, глядя своими кроткими глазами на гостей, два очаровательных снежно-белых барашка — это были потомки ввезенного сюда в 1797 году первого испанского мериноса. Нам рассказали на вечере, что только за последние двадцать лет производство шерсти в Австралии выросло на восемьдесят процентов, — овцы дают пять миллионов кип тончайшего руна в год, и один лишь экспорт шерсти приносит Австралии восемьсот миллионов долларов в год.

Работы здесь хватает для всех. Жить бы австралийцам да жить, да добро наживать, как говорится в идиллических сказках. Но вот мечется в бреду на жесткой койке военного госпиталя девятнадцатилетний Ричард Лав. Горькими слезами заливается получившая похоронную повестку госпожа Филипс — ее муж, младший офицер, убит пулей там же, в далеком Вьетнаме. «Я знаю, что я одна из многих, которым пришлось получить такую весть, — прерывисто говорит она обступившим ее репортерам. — И даже тогда, когда все это закончится и наступит мир, ничего уже нельзя будет изменить… газеты пишут, что военные, подобно моему Тому, ушли добровольцами на войну во Вьетнам… Это неправда. Он не хотел идти, но они послали его»…

Он не хотел идти, но они послали его! Как много раз на протяжении короткой, но изобиловавшей трагическими потрясениями истории Австралии безутешные вдовы повторяли эти горькие слова… Я был в огромном военном музее Канберры, где бережно сохраняются реликвии многих войн, в которых участвовали люди этого далекого континента. Подвигами своих сыновей, отдавших жизни в борьбе против германских фашистов, угрожавших всему человечеству, и японских захватчиков, вероломно напавших на Австралию в 1942 году, австралийцы справедливо гордятся. Как раз в день нашего приезда у стен этого военного музея проходил парад ветеранов знаменитой 9‑й австралийской дивизии, — ее солдаты, воевавшие в Ливийской пустыне, лихо прозвали себя «Крысами Тобрука». Пять тысяч жителей Канберры с уважением глядели на то, как мимо них в церемониальном марше проходили поседевшие люди в штатском, с военными медалями на груди, — в живых осталось всего восемьсот «Крыс Тобрука», — их товарищи спят вечным сном в песках Северной Африки, — они честно выполнили свой военный долг.

Но что сказать о тех, кто умер в 1885 году в пустыне Судана, когда австралийцев послали туда помогать английской колониальной армии завоевывать эту страну? И за что отдали свою жизнь те австралийцы, которых английское правительство посылало в Южную Африку подавлять буров в 1899–1902 годах? А те, которых в 1900–1901 годах угнали на кровавое усмирение боксерского восстания в Китае?

Могут возразить: но тогда Австралия еще не была независимой, она сама была сначала колонией, потом полуколонией, и английские хозяева делали с австралийскими солдатами все, что хотели. Ну что ж, в какой-то мере это верно, хотя уже с 1900 года в рамках Британской империи существовал Австралийский союз со своим парламентом. И при всех условиях, — что делают сегодня австралийские солдаты за океаном — во Вьетнаме? Ради чего погибают там? Их посылает туда собственное, австралийское правительство. И если первый батальон, погрязший в рисовых болотах Вьетнама, был укомплектован добровольцами, то нынче туда посылают уже призывников, не спрашивая их, хотят они умирать за чужое, американское, дело или не хотят.

Вот почему в эти дни Австралия охвачена тревогой, смятением, негодованием. Правительство уже не осмеливается повторять американскую выдумку, будто Соединенные Штаты и их союзники вторглись во Вьетнам, чтобы выполнить какие-то мифические обязательства перед «законным правительством» Сайгона, — банкротство марионеточного режима в эти дни стало очевидным для всех. Поэтому в Канберре пустили вход более «реалистическое» объяснение: Австралия вынуждена посылать своих солдат за экватор, чтобы оказывать военную помощь США, как своему военному союзнику независимо от того, справедливую или несправедливую войну они ведут. В благодарность за эту безоговорочную помощь американские войска придут-де на помощь Австралии, если на нее нападут азиаты.

— Поглядите на карту, — говорят эти новоявленные «реалисты», — у нас очень много земли и очень мало людей. Австралия остается «белым» континентом. А у азиатов очень много людей и мало земли. Рано или поздно они позарятся на наш континент, и, если американцы нас не защитят, азиатский водопад низвергнется на Австралию и затопит ее. Пусть лучше сейчас погибнут несколько тысяч наших солдат, зато в будущем мы спасем миллионы…

Но и эта, насквозь расистская, мотивировка участия Австралии в «грязной войне» встречает растущий отпор. А в столице Австралийского союза Канберре, таком малолюдном и обычно тихом городке, и в Сиднее, этом крупнейшем городе, насчитывающем 2 300 000 жителей, мы видели в эти дни демонстрации, участники которых требовали немедленного отзыва австралийских войск из Вьетнама. Такие же демонстрации проходили и в других городах — Брисбэне, Мельбурне, Перте, Аделаиде.

По примеру молодых американцев, отказывающихся воевать во Вьетнаме, некоторые молодые австралийцы начали публично сжигать свои призывные документы. Когда в Брисбэне полицейские схватили на улице одного из таких ребят и швырнули его, словно тюк шерсти, в тюремный автобус, прозванный «Черной Марией», он хладнокровно достал зажигалку, снова зажег свой недогоревший документ, и арестованные вместе с ним юноши запели песню «Мы победим».

В Сиднее недавно вызвали в суд двух юношей, спаливших призывные повестки, — Уэйна Хэйслен и Робена Джеффри Мельброза. Перед зданием суда собралась толпа сочувствующих этим смелым парням, и студент университета Падди Доусон тут же сжег свой собственный военный документ: «Пусть судят, всех нас!» Ребята подняли плакаты: «Что преступно — сжигать призывные повестки или жечь живых вьетнамцев?», «Лучше сжечь военный билет, чем вьетнамского ребенка!» Судья подумал-подумал и сказал, что он откладывает слушание дела. Хэйсли и Мельброз вышли на улицу, и толпа встретила их громовой овацией.

Трое молодых австралийцев сожгли свои военные документы перед домом, в котором живет премьер-министр Австралии Холт. Еще один сделал то же самое перед домом министра труда Бари, который грозил страшными карами тем, кто будет протестовать таким образом против «грязной войны».

Тогда правительство решило ответить протестующей молодежи демонстрацией силы. Оно назначило на двадцать первое апреля военный марш тысячи трехсот солдат и офицеров, отправляемых во Вьетнам, по улицам Сиднея.

— Ах, так? — сказали юноши города. — Ну что ж, первыми проведем свой марш мы!..

И вечером пятнадцатого апреля в течение долгих двух часов три тысячи демонстрантов шли по улицам Сиднея к военному порту, откуда отправляют солдат во Вьетнам.

У ворот порта полиция преградила путь молодежи. Секретарь комитета действия против войны во Вьетнаме Бог Гулд вскарабкался на крышу склада и произнес оттуда речь. Две женщины — Анн Микаэлис и Элизабет Морроу приковали себя цепями к воротам, заявляя, что никакая сила не помешает им протестовать против «грязной войны». Полиция бросилась в атаку. Начались аресты. Демонстранты опять запели: «Мы победим». Вся Австралия следила по телевидению за этой схваткой….

Помнится, я встретился в кулуарах парламента с лидером лейбористов Колуэллом. Этой партии принадлежат 52 из 124 мест в парламенте и 27 из 60 в сенате. Он только что вернулся из Мельбурна, где выступал по радио с речью против агрессии во Вьетнаме. «Я адресовал Холту несколько теплых слов», — сказал мне, улыбаясь, Колуэлл. Вечером я прочел эти «теплые слова» в газете. Вот они:

— Подлинная причина решения правительства послать больше войск заключается в том, что австралийским промышленникам предоставляется больше заказов на производство вооружений для войны во Вьетнаме. Таким образом, ради прибылей промышленников правительство продает жизнь еще двух тысяч австралийцев, которых бросают во вьетнамские болота… Я считаю политику нашего правительства во Вьетнаме столь позорно неправильной и столь отвратительно бесчестной, что ее следует заклеймить…

Через несколько дней Колуэлл повторил эту оценку действий правительства, выступая в Тасмании, и заявил, что если лейбористская партия на следующих выборах победит, то первым, что сделает новое правительство, будет немедленный отзыв австралийских солдат и офицеров из Вьетнама.

А как остро выступают сейчас в Австралии и многие деятели церкви! В Сиднее на митинге с участием тысячи семисот человек глава центральной миссии методистской церкви Ален Уокер сказал: «Скоро мы прочтем заголовок в газете: «Первый призывник убит во Вьетнаме». (Как я уже упоминал, до сих пор формально во Вьетнам посылали лишь добровольцев, теперь же, за отсутствием желающих туда, шлют демобилизованных. — Ю. Ж.) Этот заголовок покроет позором тех, кто посылает туда воевать молодежь, вступающую в армию по призыву… Это дикая, несправедливая, жестокая и ненужная война. Если бы я был в призывном возрасте, я предпочел бы сесть в тюрьму, нежели участвовать в такой войне». Против решения правительства о посылке призывников во Вьетнам выступили в эти дни архиепископ города Перта Апплетон, бывший епископ города Армидал Мойес, глава Кэмденского теологического колледжа Гаррет и многие другие.

Правительство Австралии упорствует на своем — отправка войск продолжается, и вылетевший в Сайгон премьер-министр Холт демонстративно заверил там идущего ко дну «маршала» Ки в своей солидарности и поддержке, — естественно, что накал этой борьбы усиливается. Эхо ее властно врывалось в здание парламента, где мы, участники сессии совета Межпарламентского союза, вели острую, горячую дискуссию все на ту же тему — о борьбе против американской агрессии во Вьетнаме. И не случайно, видимо, в ходе этой дискуссии австралийская делегация раскололась: участвовавший в дискуссии представитель правящей партии поддержал агрессоров, а представитель оппозиции лейборист Юрен выступил с их осуждением…

Гул канонады, стоны жертв, обожженных напалмом, грохот рвущихся бомб широко разносятся из Вьетнама по всему миру. Вот почему и здесь, на самом краю света, совесть людей бунтует. И хотя все еще велико число людей пассивных — «наш коттедж, мол, с краю», — хотя немало еще и таких, что готовы поверить в распространяемый бессовестными людьми миф, будто во Вьетнаме австралийские солдаты защищают свой собственный континент от коммунизма, — беспокойная совесть Австралии все громче говорит этой войне свое «нет»…

Мы покидали Сидней теплым осенним утром. Солнце играло в тысячах зеркальных окон его небоскребов, и золотые тополя стояли, словно в почетном карауле, и по синим волнам прибоя стремительно скользили, стоя на плоских досках, виртуозы этого удивительного водного спорта. Потом была необычайно длинная летняя ночь — она началась в Сингапуре и кончилась лишь в Тегеране, — ведь мы летели на запад, убегая от солнца. Потом под крылом показался весенний Рим, и вскоре мы любовались сиреневыми гроздьями глициний, оплетающими двухтысячелетние камни вечного города, и светло-зеленой травой, пробивающейся сквозь расселины мостовых древнего форума.

Девять часов полета отделяют Рим от Сиднея. Но стоило нам выйти из машины и разглядеть у газетного киоска заголовки газет, как мы прочли все то же тревожное слово: «Вьетнам». В Риме, как и в Австралии, как в Бомбее, — как всюду в мире, — люди напряженно думают о том, что происходит сейчас в этой израненной стране и как пособить ее мужественному народу.

* * *

Лишь в тысяча девятьсот семьдесят втором году, когда эта книга уже печаталась, из Канберры пришла телеграмма о том, что правительство Австралии вывело, наконец, свои войска из Индокитая. Длительная борьба австралийского народа за прекращение участия в постыдной американской авантюре увенчалась успехом.

Но тех молодых парней, которые ни за что, ни про что были убиты на этой чуждой интересам Австралии и постыдной «грязной войне», уже не воскресить!

Октябрь 1968 года

ФАКЕЛЫ И СТАЛЬ

Помнится, еще в одна тысяча девятьсот пятьдесят пятом году несчастный случай привел меня в Абадан — над пыльной горячей аравийской пустыней вдруг захлебнулся мотор старенького «дугласа», принадлежавшего шведской авиакомпании, и мы, его пассажиры, летевшие из Каира в Дели, неожиданно оказались в этом угрюмом городке, задыхающемся от горячей сырости и нефтяных испарений. И застряли там на двое суток.

Пытаясь как-то умиротворить своих недовольных клиентов, растерянные шведы возили нас по Абадану и его окрестностям, и в память врезалось: гигантские, сверкающие сталью и алюминием ультрасовременные нефтеперегонные заводы, принадлежащие чужеземцам, и неподалеку оттуда — скорбная фигура босой женщины в ветхом черном платье, черпавшей грязную воду из широкой реки, образованной слиянием легендарных Тигра и Евфрата. Старая женщина наполнила этой мутной водой свой измятый медный кувшин, поставила его на голову и понесла, пошатываясь, к неописуемо жалкой, слепленной из глины хижине, стоявшей среди финиковых пальм. А ведь когда-то считалось, что здесь, близ Тигра и Евфрата, был рай…

Мы возвращались в город молча, подавленные увиденным. Уже смеркалось. В сиреневом небе явственно обозначились розовато-желтые языки пламени, — они беззвучно пылали вокруг нас круглые сутки, словно живое напоминание, что рай стал адом для людей. «Что это? — спросила по-английски одна молодая туристка из Копенгагена. — Такие красивые факелы…» — «Это горят наши деньги, мисс, — откликнулся вдруг шофер, молодой рослый иранец с черными, как смоль, усами. — Компания использует для переработки только нефть, а газ сжигается». — «Господа, не будем говорить о политике», — встревоженно сказал представитель авиакомпании, и опять все замолчали.

Я вспомнил об этом одиннадцать лет спустя. Проведя долгий день в сверкающем ослепительной желто-голубой мозаикой древних мечетей Исфагане, налюбовавшись вдоволь его знаменитыми дрожащими минаретами, золотым базаром, фресками дворца сорока колонн и чудесными средневековыми мостами, мы пошли напоследок прогуляться по улице, укрытой зелеными шатрами мощных платанов, и вдруг услыхали русскую речь. Навстречу нам в живописной иранской толпе шли веселые, загорелые русые парни в ковбойках и оживленно толковали о газопроводе, который вот уже скоро пройдет через весь Иран, с самого юга до самого севера, и внесет такие огромные изменения в жизнь этой страны, что об этом бы не статьи писать, а стихи складывать.

Мы разговорились. Перед нами были советские геодезисты, заканчивавшие здесь, в сорока двух километрах к западу от Исфагана, изучение площадки, на которой через несколько лет поднимутся корпуса «иранского Бхилаи» — металлургического завода, — то будет советская уплата за иранский газ.

Так осуществляется одна из крупнейших международных экономических сделок нашего времени: газ, доселе бессмысленно сжигавшийся на протяжении полувека, пойдет из Ирана в СССР, а из СССР в Иран придут эшелоны с самым современным оборудованием для металлургического и других заводов.

Одиннадцать лет тому назад, когда чужеземцы считали себя полновластными хозяевами в Абадане и окрестных краях и когда даже робкое упоминание о том, что сжигание газа в факелах равносильно сжиганию иранской казны, расценивалось как опасный политический разговор, такое решение показалось бы немыслимым. Но времена меняются, и экономическая целесообразность берет свое.

Взаимовыгодное сотрудничество развивается. У вас есть под рукою географическая карта? Взгляните на нее!..

Начнем с севера, — с того, что происходит на реке Аракс, бегущей вдоль советско-иранской границы, — ее вода и ее энергия в равной мере нужны и нам, и иранцам, но тысячи лет они расходовались зря: граница же! Нынче все будет по-другому. СССР и Иран совместными усилиями соорудят на Араксе два гидроузла, построят электростанции, отведут воду влево и вправо, оросят ею обширнейшие поля. Стройка уже начинается. Советские изыскатели свободно переходят на иранскую территорию, иранские — на советскую. Как добрые соседи…

Взглянем на карту правее: Каспий. В сохранении и развитии его богатств заинтересованы обе страны — ведь хозяйничаем на этом море мы вместе с иранцами. Мы поможем соседям создать в Реште осетровый рыборазводный завод, — он вступит в строй в ближайшие годы; а пока что в Харькове уже учатся молодые иранцы — они станут специалистами и будут работать в рыбной промышленности Ирана. Наши специалисты помогут осуществить мелиорацию Пехлевийского залива. Туда перебрасывают сейчас прожорливых мальков белого амура, которые жадно поедают не в меру разросшиеся там водоросли…

Поглядим, что там на карте к югу от Каспия. В хлебных районах Ирана Советский Союз окажет помощь в строительстве одиннадцати новых элеваторов, каждый из которых будет способен хранить в своих бетонных закромах тысячи тонн зерна. Чертежи уже готовы. Иранские специалисты едут в Советский Союз, чтобы на месте поглядеть новейшие сооружения этого типа.

Все это — еще по первому советско-иранскому экономическому соглашению, подписанному в июле 1963 года. Но сейчас открываются неизмеримо более широкие перспективы сотрудничества, — не случайно наши коллеги из Иранского парламента называют историческим тот день, когда сенат и меджлис единодушно утвердили ставшее ныне в Тегеране знаменитым соглашение от 13 января 1966 года. Называется оно сухо и деловито: Соглашение о поставках природного газа из Ирана в СССР и машин и оборудования из СССР в Иран. Но какое огромное и поистине далеко идущее экономическое сотрудничество кроется за этими скупыми словами!

Воротилы чужеземного нефтяного консорциума окаменели, когда им сказали в Тегеране: послушайте, господа, вы уже полвека сжигаете наш газ и не платите за него ни копейки. Будьте добры, платите за него, а если нет, — мы найдем на него покупателя в другом месте!

Платить за свои факелы консорциум отказался. Ну что ж теперь эти факелы погаснут, — газ пойдет по трубам в Советский Союз. По соглашению, за пятнадцать лет, с 1970 по 1985 год, Иран поставит сто сорок миллиардов кубометров газа и получит за это машины для своей тяжелой и легкой промышленности, энергосиловое, горношахтное, горнообогатительное, железнорудное и другое оборудование.

Здесь, в Исфагане, в самом центре Ирана, вырастет металлургический завод с полным циклом производства, который будет оборудован по последнему слову советской техники, — его проектирует Гипромез. Металлургический завод — давняя мечта Ирана. Его несколько раз принимались строить в различных районах страны с помощью германских и американских фирм, да всякий раз бросали, — то место оказывалось неподходящим, то средств не хватало. Теперь, когда можно будет платить газом, который до сих пор сгорал бесполезно, все трудности отпали. Нам же, в Советском Закавказье — да и не только там, — иранский газ будет очень кстати. Тем более что иранцы сами построят газопровод до самой советской границы — от нас потребуются только компрессоры, и за них Иран заплатит также газом.

А в городе Эрак с нашей помощью будет строиться завод тяжелого машиностроения. Пока что в этом городке с семидесятитысячным населением ткут лишь ковры, а через несколько лет там вырастет иранский Уралмаш — завод заводов. Он будет сооружать мосты, краны, оборудование для металлургического завода в Исфагане. Один из цехов займется сельскохозяйственным машиностроением — Ирану нужны плуги, сеялки, культиваторы, бороны, — не возить же все это из-за границы!

Дальше — больше. Опытный советский геолог Ауслендер со своими товарищами ищет сейчас в Иране уголь. Похоже на то, что иранский Донбасс возникнет близ городка Йезд. Условия для работы там трудные: пустыня, пески и камень. Но уголь найден отличнейший, — он легко коксуется.

Вот что получилось, когда Тегеран нашел в себе силу и мужество одним ударом нарушить монополию международных связей, самочинно установленную некоторыми западными державами, записавшимися в покровители этой страны! Сейчас, между прочим, этим покровителям приходится сбавлять тон: сколько лет они разглагольствовали, будто осуществляют превеликое благо, отдавая Ирану половину барышей, получаемых от продажи нефти, добытой из его недр! А нынче найдены новые месторождения, над которыми консорциум уже не властен, и Иран заключает соглашения об их эксплуатации с другими иностранными комиссиями, в частности французскими, которые соглашаются отдавать хозяевам страны уже не половину, а три четверти и больше дохода, — и все-таки это будет для них выгодно. Нетрудно представить себе, как же наживались заморские благодетели прежде, когда они оставляли Ирану лишь какие-то гроши, подчистую выгребая его богатства!

Смелое решение начать далеко идущее экономическое сотрудничество с северным соседом было принято в Тегеране не вдруг. Там долго раздумывали, приглядывались, прикидывали так и этак. С одной стороны, все как будто бы говорило за то, что давно пора вернуться к традиционным деловым связям с северным соседом, граница с которым пролегла на тысячи километров. Старшее поколение не забыло о том, как Ленин, покончив со старорежимными порядками, разорвал неравноправные русско-персидские договора, аннулировал долги Персии царскому правительству, отдал ей капиталы и имущество русского учетно-ссудного банка, действовавшего на территории страны, наладил новые межгосударственные отношения. Оно не забыло о советской помощи Ирану в развитии промышленности и торговли. Не забыло о знаменитых Нижегородских ярмарках, где находили отличный сбыт иранские товары, о сотрудничестве в использовании рыбных богатств Каспия, о том, как в тридцатых годах русские строили в Иране отличные элеваторы и мельницы, — они и до сих пор высятся повсюду, словно могучие крепости, и работают превосходно. Выдержали все землетрясения!

С другой стороны, обосновавшиеся в Иране в послевоенные годы бесчисленные советники из тех стран, где заходит солнце, и прежде всего — заокеанские, все время шипели и сердито шептали: «Осторожно! Одумайтесь! Неужели вы не видите, с кем имеете дело? Ведь это большевики! Они вас съедят живьем! Единственное спасение ваше — это щит наших военных блоков! Отгородитесь от красных дьяволов! Не водитесь с ними! Мы вам поможем сами!»

На юге Ирана по-прежнему тревожно пылали факелы, и старые босые женщины черпали мутную воду, от которой болели и умирали дети. Мощные танкеры увозили на запад лучшую в мире нефть, добытую за гроши, консорциум богател все больше, а Иран, получавший лишь половину доходов от принадлежащих ему богатств, едва сводил концы с концами. Все яснее становилось, что любезные заокеанские советники, столь щедро обещавшие свою помощь, в действительности интересуются лишь тем, как бы умножить свои собственные барыши да превратить Иран в военный плацдарм на подступах к границам его северного соседа.

В Тегеране все чаще стали поглядывать на восток — соседний Афганистан, отказавшийся от участия в каких бы то ни было блоках, жил в мире и дружбе с Советским Союзом и не испытывал от этого тревог и неприятностей. Напротив, он воспользовался в полной мере огромными преимуществами такой политики. Шах Ирана дважды посетил Советский Союз. Съездил в восточно-европейские социалистические страны. Никаких ужасов, о которых твердили заморские советники, там не было. Напротив, шах увидел там много интересного, поучительного. С этими странами можно было сотрудничать в деловом духе…

И вот тысяча девятьсот шестьдесят шестой год. Тегеран, мраморный дворец сената. Мы сидим в кругу убеленных сединами государственных деятелей, которые превосходно говорят по-русски. Некоторые из них до революции учились в Петербурге, жили и работали в Тифлисе, в Баку. На протяжении долгих лет эти люди доказывали, что с русскими можно и нужно сохранять и развивать добрые отношения, как это было при Ленине, когда Персия одной из самых первых стран признала Новую Россию. Их слушали, но прислушивались к ним не всегда.

Сегодня — иначе. Хотя Иран оставляет неизменными свои связи с Западом, хотя консорциум сохраняет свой контроль над львиной долей нефтяных богатств страны — время односторонней ориентации кончилось, и первые результаты налицо…

Не будем преувеличивать первых сдвигов в жизни этой древней страны — здесь еще очень многое сохраняется таким, каким было и сто, и тысячу лет назад. Но тем интереснее и увлекательнее знакомство с Ираном, — такой сложной и подчас противоречивой державой, ведущей отсчет своих дней со времен грозных монархов Кира и Камбиза, Дария и Ксеркса.

Ранним утром, в половине пятого, нас будит муэдзин. С ближайшего минарета он спешит сообщить, что нет бога, кроме бога, и что только Магомет — пророк его. И сразу же в соседнем гараже начинают фыркать и откашливаться могучие грузовики. За зеркальным стеклом широкого окна отеля в розовато-перламутровом небе голубеют стройные силуэты небоскребов, сооруженных из стали, бетона, алюминия и пластмассы. Из-за угла доносится жалобный, какой-то скрежещущий крик осла, который тащит на себе тяжелые вьюки, набитые спелыми дынями. Пробежали веселой стайкой черноволосые девчонки в форменных платьицах с портфелями для книг. Не спеша прошагал пожилой дяденька в фетровой шапочке, с мешком за плечами, протяжно распевая свое: «Ста-арые вещи покупаю». Другой бородач несет измятый самовар: «Паяю, чиню, — будет, как новое». Он отскочил на узкий тротуар, уступая дорогу «бюику» модели 1967 года, за рулем которого сидит свежевыбритый господин в современном костюме.

Глядишь на все это и невольно ловишь себя на мысли: где ты, в каком краю, в каком столетии?..

«Свет вечерний шафранного края, тихо розы бегут по полям», — писал когда-то Есенин, мечтавший о Персии, но так и не добравшийся до нее. Жаль, конечно, но розы здесь по полям не бегут, — их выращивают лишь в немногих садах люди, у которых вдосталь воды, а она ценится так дорого. «Золото холодное луны, запах олеандра и левкоя. Хорошо бродить среди покоя голубой и ласковой страны…» Нет, и запаха левкоев я не учуял, да и страна пока еще не стала ни голубой, ни ласковой.

С той поры, когда держава эта держала в страхе и трепете всю Западную Азию и Египет, Эфиопию и Элладу, прошли века и тысячелетия; над выжженными беспощадным солнцем плоскогорьями Ирана обжигающей бурей пронеслись полки Александра Македонского и римские легионы, конница сельджуков и грозные полчища монгольских завоевателей, войска Тимура и армии арабов. На долгие столетия исчезали, как бы теряясь в песках, иранская культура, язык, государственность; рушились в прах столицы; погибали поля; умирали целые племена, — и вдруг вновь, словно былинка в сухом поле, прорезалось свое, национальное, родное, и опять оживала пленительная гортанная речь фарси, звенели звучные строфы Фирдоуси и терпкие строки Хаяма; мудрые астрономы следили за тихим движением звезд, и терпеливый крестьянин, словно неутомимый крот, прокладывал под окаменевшей землей на десятки километров путь прохладной воде от предгорий в сухую степь.

Долгая и трудная история научила этот народ несравненному терпению и упорству, и сегодня, две с половиной тысячи лет спустя после завоеваний Кира, двадцать четыре миллиона людей, населяющих эти выжженные плоскогорья, горы и котловины, изобилующие руинами древности, упрямо продолжают трудный поиск своей судьбы. И как ни тяжко это осознать, им приходится, в сущности, еще раз начинать все с самого начала: превратности злой судьбы оставили Ирану очень и очень немногое от того, что было свершено отцами и праотцами.

Летишь над страной, и жутковато становится на душе: лишь изредка увидишь зеленое пятнышко — куда ни глянь, морщинистые голые горы, серо-рыжие каменные осыпи, зловеще растрескавшиеся долины. Из пятидесяти миллионов гектаров пригодной к обработке земли используется лишь двенадцать, а из этих двенадцати ежегодно шесть остается под паром. Ирану приходится ввозить из-за границы даже хлеб и рис. Неслыханными богатствами наделила природа недра этой страны — в ее подземных кладовых плещут огромные маслянистые моря великолепной нефти, недвижно лежат богатые залежи каменного угля, железа, серы, марганца, свинца, цинка, золота, серебра, урана. Но из всех этих богатств пока по-настоящему используются только нефть — по ее добыче Иран занимает нынче второе место на Ближнем и Среднем Востоке после Кувейта, да и то на долю хозяев нефти приходится, как я уже упоминал выше, лишь половина дохода, а остальные отнимает ненасытный международный нефтяной консорциум — главным образом американцы и англичане.

Труден, подчас мучителен бывает поиск новой судьбы, и каждая страна должна пробиваться к ней сама, — никто ее не облагодетельствует со стороны. По-моему, это начинают понимать в Иране, и очень-очень важно спокойно и беспристрастно с хорошим соседским благожелательством приглядеться к тем глубинным процессам, которые там происходят в последние три-четыре года.

Во-первых, здесь, как мне представляется, поняли, что для того, чтобы открыть двери в завтрашний день, надо расквитаться с днем вчерашним. Ведь это горький, реальный факт: во вторую половину двадцатого века иранская деревня вступила такой, какой она была тысячу лет назад. Крестьянство, составляющее три четверти населения страны, оставалось в прямой зависимости у феодалов и зачастую получало лишь одну пятую плодов своего труда. По старому средневековому правилу подсчитывались пять элементов сельскохозяйственного производства: земля, вода, семена, орудия труда и сам труд; и поскольку крестьянин, как правило, мог предложить лишь свой труд, а все остальное принадлежало барину, он получал только пятую долю выращенного им урожая. Феодалы часто даже не знали, где находится их земля. Они жили где-нибудь во Франции или в Италии, и их управляющие посылали туда доходы, выколоченные из мужиков. Помнится, я видел в пятидесятых годах в Монте-Карло, как эти холеные господа проигрывали в какие-нибудь пять минут в рулетку то, что зарабатывали за год их безымянные рабы в далеком пыльном Иране.

Нынче этим порядкам приходит конец, — наступила аграрная реформа. О, конечно же, о ней можно много спорить, можноо ее всячески критиковать: зачем правительство платит помещикам выкуп за землю, зачем крестьян обязывают возмещать государству стоимость земли, которую они обрабатывают с незапамятных времен; как пойдет дальнейшее развитие деревни — ведь бедняки будут разоряться все сильнее, а рядом с ними возникнет кулачество, и так далее. И все-таки не будем упускать из виду главное: то, что происходит сейчас в Иране, — это разгром феодального землепользования, а значит, это шаг вперед по пути общественного развития. И еще: вот вам цифры — в 1963–1964 году Иран произвел 2 468 140 тонн пшеницы, в 1965–1966 году — 3 600 000. И это в условиях ужасающей технической бедности (на тысячу гектаров — один трактор!) и агротехнической безграмотности. Стало быть, новое прокладывает все же себе путь?

Люди, занятые проведением аграрной реформы, несут на себе тяжкое бремя — они знают, почем фунт лиха, хотя рассказывают об этом скупо и неохотно. С одним из них, Амине Мадани, руководителем сельскохозяйственного управления Тегеранской провинции, мы ездили в Казвинское губернаторство поглядеть, как проводится реформа. Высокий, стройный, с седыми висками, он отдал двадцать три года работе в сельском хозяйстве и только теперь начинает ощущать кое-какие результаты своего труда.

— Конечно, было очень трудно, — лаконично замечает наш спутник. — В эти три года я спал по три часа в сутки, семью свою совсем не видел. Если бы сам шах, его мать и брат не продали первыми свои земли, ничего сделать не удалось бы. Помещики очень цепко держались за землю. И церковь тоже. Вот, поседел на этом деле! — он скупо улыбнулся…

Деревни в районе Казвина выглядят и сегодня так, как они выглядели в средние века: глинобитные, зубчатые стены, сторожевые башни по углам. Внутри селения — путаница узеньких улочек. Жилища, похожие на пещеры. Ни деревца, ни травинки… Хакали, Машалдар, Камалабад — все селения похожи друг на друга, словно срисованные с древней гравюры. Но уже появились школы, в них учится до сорока процентов детей. Есть первые кооперативы. Нам с гордостью показали первый пункт искусственного осеменения — будет породистый скот. За стеной селения, на горячей голой земле, усеянной серой галькой, стучит дизель: это работает насос, качающий воду из-под земли, — четыреста кубометров драгоценной влаги в час! От будки с насосом бежит веселая холодная искусственная речка к полям, и женщины в длинных черных накидках тут же стирают в воде только что вытканные ковры. Знаменитые персидские ковры…

Нищета еще крепко держит крестьянина за горло. Когда мы заехали в местное управление аграрной реформы, нашего спутника обступила толпа взволнованных просителей со скомканными бумажками в руках, — то были какие-то прошения, написанные для них пока еще редкими местными грамотеями. Они на что-то жаловались, о чем-то молили. Пройдет еще много времени, пока все образуется. И как образуется? Да и образуется ли? И все же пока самое главное — почин: рухнуло тысячелетнее феодальное заклятие, висевшее над землей. А дальше уже жизнь пойдет своим чередом…

Стало быть, аграрная реформа — это во-первых. А во-вторых — это еще одно новое и пока небывалое на Среднем Востоке дело: реформа в области образования и здравоохранения. Работать и жить по-новому Иран сможет лишь тогда, когда люди, выйдя из феодальных пещер, сумеют приобщиться к нормальной жизни XX века. А это удастся лишь в том случае, если народ станет грамотным и будет здоровым.

Как же быть, что делать? В невозможно тяжких условиях этой страны выход был лишь один: объявить священную войну невежеству и грязи. И шах Ирана Мохаммед Реза Пахлеви был совершенно прав, когда 13 октября 1962 года написал вот эти мужественные и суровые слова:

«Позор стране, которая долгое время была колыбелью познаний, — мириться с таким положением, когда восемьдесят процентов ее молодежи лишены привилегии быть грамотными! Поэтому я провозглашаю священную борьбу против дьявольского невежества, за распространение грамотности во всех городах и селениях Ирана».

Задача эта решается по-военному. Молодежь, окончившую среднюю школу, призывают в армию. Там ее четыре месяца учат всему, чему полагается учить солдат, а вдобавок — методике преподавания. Потом этих молодых людей, в звании сержантов, вооружают книгами, тетрадками и карандашами и шлют в дальние деревни, где сотни лет никто и никого не учил грамоте. Там они вместе с крестьянами строят школы и начинают учить детей читать и писать, а по вечерам обучают взрослых. Создаются библиотеки, организуется физическое воспитание молодежи. Людям прививаются элементарные навыки санитарии, оказывается первая помощь.

Я беседовал с двумя работниками Корпуса образования, — Амир Эмади, юноша из Тегерана, учит детей в селе Хойаман — у него двадцать восемь школьников, парень из Кермава Киван Эбраими обучает в Валедабаде сто шестьдесят два человека, — уж больно много там ребят, и все были безграмотные. «Трудно?» — «Еще бы! Но как интересно…» — «Не жалуетесь?» — «Солдату это не пристало…» — «Что будете делать, когда отслужите свой срок?» — «Поступим в университет. Хотим стать настоящими учителями…»

Настоящими!.. Но они уже сейчас — настоящие: надо побывать в иранской деревне, надо увидеть ее во всей нынешней неприглядности, чтобы оценить в полной мере эту решимость. А ведь восемьдесят процентов (восемьдесят!) сержантов Корпуса образования решили поступить так же точно. И еще несколько цифр: силами Корпуса образования обучено читать и писать уже сотни тысяч детей и взрослых; в одиннадцати тысячах деревень учатся в школах, созданных молодыми сержантами, свыше четырехсот тысяч мальчиков и девочек и около ста тридцати шести тысяч взрослых. Много это или мало? Мало, если вспомнить о том, что миллионам иранцев тетради и книги все еще недоступны. Очень много, если учесть, что Корпус образования, в сущности, только начинает свое существование…

А что представляет собой корпус здравоохранения? Представьте себе, что на всю эту огромную страну с двадцатичетырехмиллионным населением приходится всего пять тысяч врачей, причем каждый четвертый из них живет в Тегеране; на всю страну — двадцать тысяч больничных коек, из них три тысячи — опять же в Тегеране. Болезни, эпидемии, самые страшные язвы на протяжении веков свирепствовали в тысячах отдаленных селений, где никто никогда не видывал человека в белом халате.

Что же делать? Было решено пойти по тому же, военизированному пути: молодежь, получившая медицинское образование, по достижении призывного возраста, в обязательном порядке мобилизуется в армию; из нее формируются подвижные группы, и они в обязательном порядке посылаются в самые дальние в глухие места, где потребность в медицинской помощи особенно велика. Первые группы уехали в деревни в январе прошлого года. Уже к началу этого года они оказали помощь 1 270 045 больным, 3850 человек были взяты на лечение в созданные молодыми медиками больницы. Врачи и санитары из Корпуса здравоохранения приняли участие в строительстве 91 медпункта и аптек, вырыли 1471 колодец для питьевой воды — чем только не приходится заниматься медику в сержантских погонах!..

Есть еще третий корпус этой новой иранской армии, ведущей священную войну против темноты и невежества, — Корпус по развитию и благоустройству села. Туда мобилизуют главным образом людей, обладающих хотя бы элементарной агрономической подготовкой. Сержанты этого корпуса учат крестьян по-современному вести свое хозяйство, помогают сажать сады и леса, осваивать новые сельскохозяйственные машины…

Нет, не бегут еще розы по серым оголенным полям Ирана, и пока что далеко ему до превращения в голубую и ласковую страну, овеянную ароматами олеандр и левкоя, о чем мечтал поэт. Но поистине значителен и жизненно важен тот многотрудный поиск путей к новому, который начала, очнувшись после тяжелого тысячелетнего забытья, эта страна. И пусть впереди еще уйма трудностей, быть может, и ошибок и разочарований, пусть сознание недостаточной эффективности реформ оставляет привкус горечи у тех, кто хотел бы двигаться вперед быстрее, — пусть! Главное — это сознание того, что перемены в жизни начались. Что жить по-старому уже невозможно. Что у Ирана только один путь в XX веке — путь к современному образу жизни.

Поиск новых путей продолжается. И это — необратимый процесс…

Апрель 1967 года

СНОВА В НЬЮ-ЙОРКЕ

Сколько раз мне довелось побывать в Соединенных Штатах за эти годы? Около десяти… Но, пожалуй, весенняя поездка одна тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года запомнится крепче всего. Меня глубоко поразило непривычное зрелище, открывшееся на сей раз в этой стране, которая всегда выглядела такой самоуверенной и самодовольной. Эта Америка в час Вьетнама, Америка, глубоко расколотая и охваченная сомнениями.

О, конечно же, сильные мира сего все еще хорохорятся. Они по-прежнему пытаются утверждать, что им все нипочем и море по колено. Они все еще грозятся сокрушить, раздавить, смолоть в муку упорных вьетнамцев, продолжающих свое ожесточенное сопротивление агрессорам. Они даже имитируют бурное веселье, похожее на пир во время чумы, — победа, дескать, за углом, еще немного, и все будет в порядке. Но суровая правда жизни берет свое, и когда средний американец остается наедине с самим собой, его охватывает глухое и страшное чувство тревоги, усиливающееся все больше…

21 апреля 1967 года семьсот пятьдесят весельчаков плясали в шикарной нью-йоркской гостинице Хилтон. Пляс был озаглавлен так: «Бал миллиона долларов». Видите ли, организаторы бала великодушно пожелали собрать миллион долларов для благотворительного фонда по борьбе с раком. Правда, выручка от ужина — по сто долларов с носа — куда меньше, чем стоимость одного бомбового налета на ДРВ. Но зато как хорошо повеселились!

Там были все — и король майонеза Уолтер Пейн-младший, и всамделишный принц Паоло Боргезе с принцессой, и испанская генеральша Нина Монтьям, и барон фон Рот, облачившийся ради такого случая в костюм великого князя всея Руси Алексея. Каждый позаботился о том, как бы получше позабавиться. Но, пожалуй, всех перешиб богатый деньгами и лихими идеями Питер Брендон — на него глазели все. Еще бы! Веселый Брендон нарядился пиратом — ходил в сапогах, на его шляпе красовались череп и кости, один глаз был закрыт черной повязкой, а на плече у него сидел ученый попугай, способный говорить «папа», «Как вы поживаете?» и деловито сообщать вам номер телефона пирата.

Америка танцует… Одна американская газета умиленно показала нам в эти же дни поучительную фотографию. Стоит солдат морской пехоты на костылях. На обеих ногах у него гипсовые повязки, а перед ним извивается девица в короткой юбочке. И подпись гласит: «Танец по случаю выздоровления. Сержант морской пехоты Гари Летт с гипсовыми повязками на обеих ногах, опираясь на костыли, пляшет твист с Анной Марией Уэлс на балу пациентов вашингтонского госпиталя. Летт был ранен во Вьетнаме».

Америка танцует… А в это же время неуемная по части поисков сенсаций газета «Дейли ньюс» печатает еще один снимок — рыдающая американка обнимает сына в военной форме. Подпись, набранная жирным шрифтом, звучит бодро: «Ее мальчик вернулся домой». Но не спешите перевернуть страницу — прочтите, что напечатано дальше мелким шрифтом: «Миссис Эрл Джеймс со слезами на глазах обнимает вернувшегося домой в город Даллас своего сына, военного специалиста Робби Джеймса. Он воевал во Вьетнаме около года, как и его брат Кеннет, который там был убит. Теперь Робби привез тело погибшего брата домой». Понять безутешную мать нетрудно. Ведь Робби придется вернуться в этот ад.

Домой заглянул на несколько дней не только Робби из Далласа. Телевидение показало нам и его сайгонского хозяина генерала Уэстморленда. А он зачем явился сюда? Комментаторы не скупятся на лирические пояснения. «Старый кадет вернулся в Вест-Пойнт из Вьетнама, — читаем мы в газете. — Генерал Уильям Уэстморленд, в прошлом кадет военной академии США, а ныне командующий американскими вооруженными силами во Вьетнаме, прибыл вчера в Вест-Пойнт с визитом, продиктованным скорее сентиментальными чувствами, чем соображениями помпы и обстоятельствами».

Поди ж ты! В то время как военные дела Уэстморленда во Вьетнаме ухудшаются все больше, он бросает, что называется, и жареное и пареное и летит сломя голову через Тихий океан, чтобы предаться сентиментальным чувствам в старом добром Вест-Пойнте…

Нет, господа хорошие, давайте отбросим шутки в сторону и будем, как выражаются французы, называть кошку кошкой. Апрельские танцы одноглазого пирата на балу в отеле Хилтон и лирические излияния прессы по поводу паломничества генерала Уэстморленда в Вест-Пойнт никого не введут в заблуждение. Как ни стараются издатели американских газет (а только что окончившийся в Вашингтоне их конгресс показал, что семьдесят девять из ста трех издателей безоговорочно поддерживают американскую политику во Вьетнаме), им не удастся скрыть от народа правду: генерал Уэстморленд и его начальники готовят дальнейшее расширение войны. И можно понять по-человечески американцев — им не до танцев. Под крышами их домов поселилась тревога. Вот почему все больше людей здесь приходит к выводу, что дальше отмалчиваться нельзя — надо действовать.

Людей, стоящих у руля правления Соединенных Штатов, озадачило и встревожило то, что произошло в Нью-Йорке и Сан-Франциско пятнадцатого апреля. Полмиллиона участников демонстрации за прекращение войны! Такого в Америке не было никогда. И вот, как сообщает пресса, «в Белом доме продолжают внимательно изучать доклад, представленный по сему поводу президенту начальником сыскной полиции Гувером». Чиновники Белого дома немы, как рыбы, но люди, знающие американские политические нравы, без труда догадываются, куда гнет ведомство всемогущего Гувера. Достаточно познакомиться с фактами последних дней.

— Придравшись к тому, что группа подростков во время демонстрации сожгла американский флаг, реакционные члены конгресса внесли законопроект — впредь за «оскорбление флага» пять лет тюрьмы и десять тысяч долларов штрафа. По этому поводу газета «Нью-Йорк пост» справедливо написала, что продолжение и усиление войны во Вьетнаме — «гораздо большее оскорбление американского флага и самой страны», чем запальчивый жест, предпринятый нью-йоркскими подростками в пылу негодования.

— Десятого апреля арестован молодой научный сотрудник, резервист специальных войск Гери Рейдер. За что? За то, что он, участвуя в демонстрации, заявил вместе с десятками молодых людей об отказе ехать во Вьетнам и в подтверждение этой решимости сжег призывную повестку. Идет охота за остальными непокорными молодыми людьми. Черносотенная газета «Дейли ньюс» похвасталась, что она отдала в распоряжение сыскной полиции негативы всех снимков участников демонстрации, сделанных ее фоторепортерами.

— Начата в широких масштабах кампания запугивания. «Национальный командир» реакционнейшего Американского легиона Джон Девис заявил, что демонстрация пятнадцатого апреля была… делом рук коммунистов и потребовал срочного расследования: «Кто руководил и финансировал?»

— Усилились попытки расколоть антивоенное движение, о чем столь своевременно предупредил, выступая пятнадцатого апреля, один из организаторов демонстрации, знаменитый врач и общественный деятель Бенджамин Спок. Реакция направляет свой удар и против негритянского лидера Мартина Лютера Кинга[7]. Претендующий на пост кандидата в президенты губернатор Ромни, старательно заботившийся до сих пор о своей «либеральной» репутации, нынче раскрыл свои карты. Стремясь восстановить белых американцев против негритянского лидера, выступающего за мир во Вьетнаме, он заявил на днях, что «движение за гражданские права берут в свои руки люди, являющиеся сторонниками насилия». И все это лишь потому, что Кинг имел смелость заявить: борьба за гражданские права негров США и борьба за мир во Вьетнаме неразделимы!

— Такие реакционные организации, как Американский легион, заявивший о своем намерении организовать тринадцатого мая демонстрацию в поддержку войны, и «Дочери американской революции» вовсю разжигают военную истерию, используя язык погромщиков. Сочувствующая им печать охотно публикует вот этакие, к примеру, шедевры людоедской пропаганды: «Во Вьетнаме погибает двести американцев в неделю, — пишет некий Деннис Фарлей, — а нам говорят, что мы не должны проводить эскалацию войны из-за мирового общественного мнения. Я говорю: к черту мировое общественное мнение, и давайте сметем с лица земли Северный Вьетнам, если это спасет жизнь хотя бы одного американского солдата».

Вот какой чертополох растет в каменистой душе Америки, пока под звуки оркестров на апрельских нью-йоркских балах пляшут ряженые богачи!

Это видят и понимают те американцы, которые мужественно выступают против сил войны и реакции, хотя они и отдают себе отчет в том, чем эта активная деятельность им грозит. Обратимся опять-таки к фактам самых последних дней.

— Убирайтесь отсюда! Мы не пойдем на войну! — такими возгласами встретили и проводили в эти дни вербовщиков из корпуса морской пехоты студенты Колумбийского университета. Оставив лекции, тысячи студентов в течение трех часов бунтовали во дворе университета. Массовые антивоенные демонстрации студентов в Нью-Йорке продолжались три дня подряд.

— Почему они требуют, чтобы я надел форму и отправился за десять тысяч миль от дома бросать бомбы и стрелять в цветных людей во Вьетнаме, в то время как здесь с неграми обращаются как с собаками? — заявил популярный в США чемпион мира по боксу негр мусульманин Мухаммед Али (Кассиус Клей). — Я опозорил бы свою религию, свой народ и самого себя, если бы превратился в орудие порабощения людей, борющихся за справедливость, равенство и свободу!

Газеты сообщают, что Клея отдают за это заявление под суд и что ему грозит пятилетнее тюремное заключение. По этому поводу Клей сказал, что он готов пойти в тюрьму и что будет там продолжать свои тренировки. Специалисты говорят, что равного ему по силе боксера в мире нет.

— Я не поеду воевать во Вьетнам, — заявил кадровый офицер американской авиации тридцатитрехлетний капитан Нойд, которому за это также грозит тюрьма.

Вдумайтесь, товарищи. Все это факты лишь нескольких дней! Конечно, отсюда еще далеко до массового отказа американского народа воевать во Вьетнаме, но разве такие факты не говорят о многом?

И, наконец, еще одно весьма немаловажное обстоятельство. Чем дальше, тем явственнее ощущается расширение фронта этой борьбы, постепенно приобретающей общенациональные очертания. И хотя в ней участвует по-прежнему меньшинство американского народа, но в составе этого меньшинства представители всех слоев общества. Все они сходятся в понимании главного, основного: война во Вьетнаме противоречит коренным национальным интересам американского народа. Отсюда решимость бороться единым фронтом, не страшась обвинений в участии в «заговоре красных».

— Прекратить бомбардировки, начать переговоры! — заявил известный американский историк профессор Фредерик Шуман. — Не сделать этого — значит повести дело к еще большим ужасам и катастрофам в будущем.

— Война во Вьетнаме — трагическая ошибка, — сказал двадцать первого апреля, выступая в университете штата Мэриленд, видный деятель республиканской партии Гарольд Стассен. — Вьетнамцев не удастся поставить на колени.

Примечательный документ опубликовала двадцать третьего апреля газета «Нью-Йорк таймс». Это письмо жены известного миллиардера Сайруса Итона, участвовавшей в демонстрации в Нью-Йорке вместе с другими людьми своего круга, которых даже Голдуотеру не пришло бы в голову назвать коммунистами. Госпожа Итон охарактеризовала демонстрацию пятнадцатого апреля как «чрезвычайный успех» и подчеркнула, что было бы глубоким заблуждением изображать ее как сборище «красных», «розовых» или «битников».

Воодушевленные успехом организаторы и участники «весенней мобилизации» ставят вопрос о дальнейшем развитии борьбы. Все более широкую поддержку получает в стране идея вовлечь в антивоенное движение еще более широкие слои населения. Речь идет о новом этапе борьбы — начинается массовая кампания, которая будет названа «Вьетнамским летом».

Эту идею всемерно поддержали, выступая на пресс-конференции, доктор Бенджамин Спок и Мартин Лютер Кинг. Объявив о начале кампании, одним из первых шагов которой является создание десятитысячной армии «волонтеров мира», Кинг призвал к решительному усилению борьбы против войны во Вьетнаме. «Настало время, — сказал он, — когда молчание является предательством. Сегодня мы ведем одну из наиболее кровавых и жестоких войн в истории. Она отравляет душу нашей нации. Она изолировала нашу страну политически и морально».

Впереди новые, еще более острые и напряженные битвы за мир. В них будут участвовать, как это уже сейчас видно, все более широкие круги американской общественности. И в первых рядах борцов плечом к плечу с другими участниками антивоенного движения пойдут американские коммунисты.

— Вы уже знаете, — сказал мне двадцать четвертого апреля один из членов руководства Компартии США тов. Арнольд Джонсон, активно участвовавший в «Весенней мобилизации за мир», — что эта демонстрация явилась крупнейшей за всю историю антивоенного движения в США. Но есть в ней еще один примечательный аспект — впервые за двадцать лет мы, американские коммунисты, открыто вышли на демонстрацию своей колонной, под своим партийным знаменем. И что же? Публика аплодировала нам, и некоторые демонстративно присоединялись к нам. В ходе демонстрации был распространен удвоенный тираж газеты «Уоркер». Мы рассматриваем все это как определенное признание нью-йоркской прогрессивной общественностью заслуг нашей партии в борьбе за мир. Таким образом, барьер, воздвигнутый маккартизмом, рушится.

Арнольд Джонсон задумался, как бы перебирая в памяти события долгих трудных лет, и добавил:

— Наш генеральный секретарь товарищ Гэс Холл совершенно справедливо сказал в своем недавнем интервью газете «Уоркер», что эта массовая демонстрация не только ознаменовала собой численный рост сил, борющихся за мир, но и явилась качественным скачком в американском движении за мир…

Завсегдатаи апрельских балов все еще танцуют в Нью-Йорке. Им все еще весело — газеты заверили их, что они могут не беспокоиться о политике, пока по улицам американских городов маршируют лишь сотни тысяч людей, выступающих за мир.

Ну что ж, рано или поздно жизнь заставит их по-новому взглянуть на вещи!

Май 1967 года

ЧЕЛОВЕК, ЕГО МИР И НЕКОТОРЫЕ ХИТРОСТИ

В мае одна тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года судьба занесла меня в Канаду. Вместе с корреспондентом «Правды» Озеровым, давно уже работающим в этой стране, мы совершили путешествие на автомобиле из шумного американизированного Монреаля в тихую и патриархальную с виду столицу Канады Оттаву. Мне надолго запомнились живописные пейзажи этой страны, столь явственно напоминающие наши, российские, ее полноводные реки, ее густые леса, ее привольные поля. Но сейчас мне хочется говорить не об этом — вряд ли мои беглые впечатления добавили бы что-нибудь новое к тому, что уже сказано и пересказано теми, кто лучше меня знает Канаду. Хочется сказать о другом: о том, что мы видели на организованной в эти дни Всемирной выставке, многочисленные корпуса которой раскинулись на окраине Монреаля.

Ведь это и в самом деле интересная идея: каждые семь лет люди всей Земли проводят смотр своих достижений, устраивая международные выставки. Помнится, в Брюсселе в таком смотре участвовали сорок две страны, а нынче в Монреале уже шестьдесят две. Говорят, для того, чтобы лишь бегло оглядеть все сто пятьдесят павильонов нынешней выставки, потребовалось бы двадцать два рабочих дня, — таково обилие плодов изобретательного человеческого ума. Есть на что поглядеть. Есть о чем подумать. Есть чему поучиться друг у друга.

О Монреальской выставке уже много написано и рассказано: и о том, что одни лишь канадцы израсходовали несколько сот миллионов долларов на устройство выставки, соорудив, между прочим, посреди великой реки Лаврентия искусственный остров и расширив другой, — на них-то и размещены павильоны, — в воду было сброшено двадцать девять миллионов тонн камня и земли; и о том, что они ждут пятьдесят миллионов гостей, а среди них будут пятнадцать глав государств и восемь премьер-министров; и о том, что на территории выставки открыт всемирный «Музей музеев», в котором собрано двести самых великих шедевров искусства, доставленных со всех концов земного шара; и о том, что лучшие театры мира дадут здесь сто пятьдесят спектаклей, в которых примут участие двадцать пять тысяч артистов.

В советских газетах было уже много написано и рассказано и о национальных павильонах выставки, — поистине любопытен обширный и глубокий мир человека, — а ведь выставка так и называется: «Человек и его мир», — и те, кто следовали этому девизу, раскрыли перед миром не только сундуки с материальными богатствами, но и свою душу. Сотни тысяч людей приходят сюда ежедневно со своими билетами-книжечками, сделанными в виде паспортов, и в каждом павильоне им ставят по всем правилам визу. Так они как бы совершают кругосветное путешествие, глядя на нынешний пестрый и разнообразный свет и размышляя о нем.

И уже родились прозвища и клички для павильонов, одни — уважительные, другие — обидные. Наш, советский павильон, прозвали «Летящей крышей» — он и впрямь как бы парит над выставкой во всем своем великолепии, как символ нового мира, а американский — «мыльным пузырем», — это переливающееся на солнце гигантское шарообразное сооружение, в котором свободно уместился бы собор Парижской богоматери, и в самом деле похож на пузырь.

Ну что ж, пузырь так пузырь, беда не в этом, — в конце концов с чисто архитектурной точки зрения может быть интересен и такой дом-шар, — беда в том, что внутри-то пузыря — неимоверная духовная пустота. Кроме выставленных там космических аппаратов, привлекающих к себе публику, интересующуюся освоением заоблачных высей, смотреть здесь нечего.

Информационная служба правительства США, создававшая павильон, напихала туда всякую дребедень вроде коллекции американских шляп, кровати, на которой спала кинозвезда Дебби Рейнолдс в фильме «Невозможная Молли Браун», или гитары, на которой играл певец Элвис Пресли. Удручающее впечатление производят и выставленные здесь произведения «поп-арта». Чего стоит хотя бы картина Раушенберга под глубокомысленным названием «Зеленая рубашка»: перед вами огромный холст, к которому в беспорядке прикреплены сделанные из неоновых трубок изображения разных предметов — здесь действительно зеленая рубашка, пауки, детские кубики, женское лицо, две свиньи, медведь, галстук, несколько цифр и, в довершение ко всему, поставленный вертикально велосипед. Американская экспозиция — это всего лишь «пируэт внутри мыльного пузыря», зло написала французская газета «Фигаро».

Устроители американского павильона придумали еще одну приманку: они прислали сюда… тридцать солдат морской пехоты, — молодец к молодцу, румяные парни в черных мундирах с красными галунами, в синих брюках и белых фуражках, и у каждого на груди — по четыре сверкающих медали: ветераны войны во Вьетнаме!

Затея была такая: показать, какие бравые парни «защищают свободный мир». Но в душу человека не заглянешь, и когда мы разговорились с этими, лихими с виду, кавалерами медалей, то выяснилось, что участие во вьетнамской войне отнюдь не выглядит в их глазах как героическая борьба за правое дело. Вот что я записал в своем блокноте с их слов:

— Я провел там всего десять месяцев. Повезло: был ранен в ногу, и меня вывезли. Было это в районе дельты Меконга. Вернусь ли туда?.. Если пошлют, конечно, придется поехать и служить. Но личного желания не имею…

— Я отбыл свой срок на фронте, теперь дослуживаю, — осталось полтора года. Поеду ли опять туда?.. Надеюсь, нет! Что буду делать после службы в армии?.. У меня больших амбиций нет, кроме одной: я хочу выжить…

— Мне повезло больше всех: окончание срока службы на фронте почти совпало с окончанием срока пребывания в армии вообще. Здесь, на выставке, дослуживаю последние денечки. Что дальше? Попытаюсь поступить в школу бизнеса. Военная карьера меня не прельщает…

Таков американский павильон, его экспонаты и его люди.

Но все это, как говорится по-ученому, следствие объективных факторов: каков человек, таков и его мир, и тут уж ничего не попишешь. И как ни старались лучшие специалисты по рекламе так называемого западного образа жизни, например английские, приукрасить свой духовный товар, он не вызывает у зрителей большого энтузиазма. Я уже не говорю о вечно пустующем греческом павильоне, где злой иронией звучит выставленная напоказ цитата из Платона: «О, сколь приятным может стать человек, когда он умеет быть самим собой!»

А вот у дверей павильонов Советского Союза, Чехословакии, Кубы — постоянная очередь. Людей тянет сюда, словно магнитом. Они хотят взглянуть в глаза Новому Миру. И хотя в нашем павильоне, — может быть, по старинке, — больше внимания уделяется науке, технике, производству, чем частной жизни наших людей, которая, конечно, куда интереснее, чем жизнь людей капиталистического мира, замыкающихся в скорлупе своего дома, — посетители с величайшим любопытством набрасываются на все десять тысяч показанных нами экспонатов.

Но мне сегодня хочется поговорить не столько о тех противопоставлениях и сравнениях, которые вызывает у зрителя этот всесветный смотр, сколько о другом, — о том, что будит у вдумчивого посетителя мысли о больших, нерешенных еще проблемах современного общества.

Устроители выставки знали, понимали, предчувствовали: когда миллионы людей, вступив на острова Нотр-Дам и Святой Елены, начнут бродить среди павильонов, где лицом к лицу встанут два мира, у них возникнут глубокие и, может быть, тревожные для тех, кто вложил в эту затею многие сотни миллионов долларов, раздумья о путях общественного развития.

И вот были придуманы некоторые хитрости, призванные если не развеять эти раздумья о выборе правильного пути для человечества, то хотя бы направить их по наименее опасному пути. Так родилось несколько главных уловок, которые, словно хорошо скрытые пружины, если не прощупываются, то чувствуются под яркой, отлично отлакированной внешностью выставки.

Во-первых, было решено не уходить от острых вопросов современности, а ставить их первыми, пока такие вопросы не поставил зритель. И ставить ловко.

Вот вы входите в огромный павильон «Человек и его творчество». Вас встречает тревожный плакат: «Не уподобляемся ли мы неловкому ученику колдуна, который выпустил злого духа из бутылки?»

Перед вами проходит великолепно, образно показанный путь научно-технического прогресса — от первого водяного колеса до невероятно сложного, полностью автоматизированного агрегата с двадцатью инструментальными головками, который, повинуясь электронно-счетной машине, сам, без участия рук человека, изготовит любой сложнейший предмет с точностью до одной тысячной дюйма. Но… почему же этот прогресс не устранил бедности людей? Почему до сих пор большая часть человечества голодает и живет в нищете?

И, опережая раздумья зрителя, организаторы выставки подбрасывают ему хитро подогнанный ответ: «Есть люди богатые и есть люди бедные. Богатые имеют машины, а бедные их не имеют. Нищета порождает нищету, а богатство порождает богатство. Человек создал мир, в котором есть и богатые и бедные. Человек выбирает свои экономические цели, используя право голосования (!) и деньги (!). Как мы используем нашу мощь, — это зависит от нас самих».

Обратите внимание, как ловко балансируют философы этой выставки — а речь идет именно о ее философии! — на грани острых социальных проблем. Они не отрицают кричащих противоречий классового общества. Но тут же все сводится к некоему абстрактному «человеку», который сам в ответе за все свои беды. Они не отрицают, что в условиях этого общества, вопреки техническому прогрессу, «бедным людям» не стало жить легче. Но они исключают путь борьбы этих «бедных людей» за свои права.

«В мире есть около двух миллиардов людей всех возрастов, которые неграмотны и не обладают никакой квалификацией, — возвещает плакат, висящий рядом с потрясающим конвейером, на котором, опять-таки без прикосновения человеческой руки, происходит сборка цветных телевизоров. — В развивающихся странах не может быть достигнут подлинный прогресс, пока эта решающая проблема не будет урегулирована путем… образования и производственного обучения».

Видите, как все просто? Зачем бороться против неоколониализма? Возьмите в руки тетрадочку, карандашик и начните учиться грамоте. Вот и все! А пока что полюбуйтесь ну хотя бы на «постоялый двор Ямайки», — не правда ли, очаровательный павильон? И какой здесь чудесный ром! Этот «постоялый двор» заставляет канадца лишь мечтать о поездке в столь идиллическую солнечную страну, забыв о том, к примеру, что ямайский боксит, переработанный канадским электричеством в алюминий, приносит баснословные прибыли американским монополиям за счет Ямайки и Канады.

Во-вторых, было решено хитро использовать весьма популярную среди людей мысль о международном сотрудничестве.

В самом центре выставки стоит сверкающий алюминием и сталью причудливый павильон «Европейского экономического сообщества». Европа отсюда далеко, и потому организаторы этого павильона пошли на риск элементарного шулерства: труды людей, раскалывающих европейский континент, выданы за усилия по его объединению, полу-Европа выдает себя за всю Европу… «Шесть стран решили заложить фундамент самого тесного союза европейских народов», — гласит подпись под картой обрубленной полу-Европы.

Полюбуйтесь. У входа шесть огромных панно: философы — от Гераклита до Маркса; ученые — от Аристотеля до Жолио-Кюри; светила медицины — от Гиппократа до Павлова; писатели — от Гомера до Пушкина, Толстого и Достоевского; композиторы — от Баха до Мусоргского, ваятели и живописцы — от Фидия до Микеланджело и от Леонардо да Винчи до Сезанна. Глядите, господа, как богато «Европейское экономическое сообщество» талантами!

А под стеклом — документы о расколе Европы, жульнически преподнесенные, как хартия единения европейского континента: Римский договор о создании экономического сообщества шести западноевропейских государств, договор о создании «Европейского сообщества по углю и стали», договор о создании «Евратома».

И еще лозунги: «Никогда больше не должно быть войны!», «Жить вместе в мире!». Поглядит на них иной несведущий гость и умилится: какая же это миролюбивая затея. Ведь ему, за дальностью расстояния и лживостью газет, и невдомек, что создатели полу-Европы раскололи континент отнюдь не ради укрепления мира, а в значительной мере ради того, чтобы воскресить на новой основе старый план противопоставления империалистического запада европейского континента социалистическому востоку, и уж во всяком случае многим посетителям павильона невдомек, что с планом этим носился еще Гитлер, тоже выдававший себя за «объединителя Европы», — об этом, конечно, в экспозиции — ни полслова.

В-третьих, было решено обратить особое внимание на молодежь, но оставив без внимания волнующие ее острые социальные и политические проблемы. Ей подбрасывают подкрашенный в актуальные тона гнилой идеологический товар во многих местах — и в павильоне христианской религии, и в павильоне иудаизма, и в павильоне скаутизма, но, прежде всего, конечно, в молодежном павильоне.

Прямо у входа вам подсказывают: мы, дескать, здесь берем быка за рога. Глядите: вот гигантское фото улыбающегося молодого человека, рядом страшный пейзаж выжженной атомной бомбой Хиросимы, над этим знаменитая формула Эйнштейна. И дальше надписи:

— Каждый второй человек в мире — в возрасте от 15 до 30 лет.

— Взрослые (!) правят миром. Но их власть оспаривается. Молодежь — в оппозиции. И в парламенте мира взрослые уже в меньшинстве.

Итак, цель указана: пусть молодежь вообще бунтует против взрослых вообще! С нею заигрывают, ее гладят по головке.

— Молодежь страстна, — возвещает очередной плакат. — Она часто восстает…

И рядом фотография участников… контрреволюционной авантюры 1956 года в Венгрии. Тут же груда пистолетов, финских ножей, отмычек, рогаток — оружие американских молодых хулиганов и бандитов и их лозунг: «Сдохни!»

Молодежи свойственно бунтарство, — снова и снова назойливо повторяют организаторы этого павильона. Что к, пусть она бунтует, пока не повзрослеет. А потом? Вот что предлагается, как выход: огромный плакат с цитатой из речи президента Кеннеди: «Объединяйтесь! Нет такого, чего мы не могли бы не достигнуть». Объединяйтесь? Вокруг кого и ради чего? Авторы не договаривают своей мысли до конца. Молодо-зелено, — пусть пока молодежь порезвится, побьет стекла, пусть даже постреляет, — пройдет время, ее охомутают…

Такова широко распространенная на этой выставке мимикрия — стремление подстроиться под настроение зрителей, чтобы потом исподволь, изнутри изменить его в том направлении, какое выгодно тем, кто маскируется. В этом, если хотите, знамение времени: прошли те времена, когда его препохабие капитал, выдвинув вперед свое туго набитое брюхо с золотой цепочкой, откровенно хвастался своими порядками, как это было, например, в Брюсселе, где бельгийские колонизаторы рекламировали порядки, заведенные ими в Конго.

Нынче все сделано гораздо тоньше. Глянет иной неискушенный зритель и умилится: смотрите, какой либерализм, — самые горячие социальные темы затронули! Но под этой внешней оболочкой — старый идеологический товар. Нет, не такая уж это простая вещь — международные выставки. Это не только и, вернее, не столько всесветный смотр достижений человечества, сколько острая идеологическая битва.

Наш советский павильон всей своей сутью, всем содержанием своим участвует в этой битве. На хитрые ходы защитников старого мира он отвечает тысячами своих экспонатов: вот каким стал Советский Союз, эта подлинная Земля Людей, страна прогресса.

Глядите и учитесь!

Октябрь 1967 года

МЕРТВАЯ РУКА

Итак, снова Англия. Глухой, холодный, мокрый вечер. Мертвенно-белые лучи от фар нашего автобуса с трудом пробивают тугую пелену свирепого зимнего дождя. За нею скорее угадываются, чем видятся призрачные горы громадных столетних терриконов. Как солдаты на плацу, выстроились в бесконечную шеренгу утомительно похожие друг на друга темные островерхие, в одно-два слепых окошка, домики неведомых шахтерских поселков — один в один. Все словно вымерло.

Наш водитель, спокойный, даже немного флегматичный лондонец, на сей раз немного встревожен — ему никак не удается разыскать шахту, куда мы держим путь. Между прочим, у шахты совершенно неожиданное для русского уха название — Кум. Конечно, на древнем валлийском языке это слово имеет совсем иной смысл, нежели на русском. Но наша гидесса Нина Васильевна Мак-Кларедж, уверяющая всех, что она прямой потомок княжны Таракановой, не сильна в валлийском, и на вопрос, что это значит, лишь пожимает плечами. Мы умолкаем.

Мы — это советские обитатели британского двухосного ноева ковчега, уже целую неделю путешествующие по залитым водой извилистым и узким дорогам Южного Уэльса. Люди подобрались очень разные, но, как говорится, компанейские, — научные работники, журналисты, композитор, искусствовед, агроном и даже одна совсем молоденькая учительница из белорусской деревни, впервые выехавшая в столь дальнюю туристскую поездку; она и в Москве-то по пути в Англию оказалась в первый раз, и на самолете летела в первый раз в жизни. Чудесная это пора, когда все на свете совершаешь впервые…

Надсадно рычит мотор, жалобно позванивают под ударами шквального ветра стекла. Все песни перепеты, все истории рассказаны. Теперь уже каждый пассажир знает, например, что Нина Васильевна брала уроки танца у самой Кшесинской, приятельницы его величества Николая Второго, и сама была балериной, пока не вышла замуж за английского искусствоведа, а теперь вот работает гидом. Ну что ж, помолчим, пока наш водитель разыщет шахту с забавным названием Кум. А тем временем, откинувшись на спинку кресла, я перебираю в памяти, как цветные камешки, пестрые впечатления этих дней…

Лондон, залитый таким неожиданным для зимней поры солнцем. Его новые, американизированные кварталы с небоскребами, столь неожиданно врывающимися в чинный городской пейзаж викторианской эпохи. Сумасшедшая улочка модников Карнэби-стрит — в витринах кителя с накладными карманами из золотой парчи, бархатные кепки и дамские лакированные ботфорты. Старые знакомые: столетние вороны в крепости Тауэр, официально зачисленные на пожизненное довольствие лондонским Сити. Смена караула у Букингэмского дворца под веселый мотив Моцарта: «Мальчик резвый, веселый, кудрявый, — не пора ли мужчиною стать». Удивительный рынок старинных вещей и безделушек, заполненный волосатыми оборванными хиппи — они здесь поют, играют, подторговывают самодельными игрушками, а некий верзила, подняв в левой руке красную книжку, басит на весь базар: «А ну, кому идеи Мао Цзэ-дуна, пять пенсов за штуку…»

Все это — туристская экзотика. Она, как пыль, оседает в памяти. Куда ярче, интереснее встречи, беседы со старыми и новыми знакомыми — английскими журналистами, парламентариями, общественными деятелями. Ну, хотя бы вот этот разговор — с ветераном английской журналистики Филиппом Прайсом, которого беспокойная судьба занесла еще в 1915 году в Россию — он брал интервью у великого князя Николая Николаевича, у Гучкова, у Милюкова; потом была Февральская революция, и Прайс интервьюировал Керенского; потом грянул Октябрь, и он, как аккуратный корреспондент «Манчестер гардиан», давал отчет о заседании II съезда Советов, где выступал Ленин; встречался с Лениным, писал о Ленине; потом началась гражданская война, и Прайс опять и опять писал в свою газету обо всем, что видел… Обязательно надо будет подробно рассказать об этой встрече!..

После Лондона был поезд, который вез нас на крайний юго-запад страны, — этакий тихоходный, старомодный британский поезд. И опять неожиданное знакомство: молодая негритянская чета из Нигерии — он рабочий, она продавщица, по вечерам оба учатся. Он хочет стать кинорепортером, она счетоводом. Кончат учиться — вернутся в Лагос. А пока что жизнь несладкая. Вот сейчас, по случаю выходного дня, едут в какой-то дальний промышленный городок навестить своего младенца, отданного на воспитание в рабочую семью. С них за это берут там полтора фунта стерлингов в неделю — дешевле, чем в Лондоне. Своего ребенка папа и мама видят редко — железнодорожные билеты дороги.

Узнав, что мы из Москвы, наши спутники оживляются. К нам, конечно, тысяча вопросов. Завязывается долгий разговор о Советском Союзе, об Африке, о Вьетнаме, о судьбах мира. «Я люблю вашу страну, — вдруг говорит нигериец, — она хорошо помогает тем, кто отстаивает свою независимость». Тут же выясняется, что у него есть земляки в Москве — учатся в университете Лумумбы. А он туда не попал. Такая жалость…

И вот уже — Кардиф. И сразу же на вокзале новое интересное знакомство: нас встречает стройный подтянутый человек, в котором сразу же угадывается бывший военный, — это мистер Эрик Грин, инженер страховой компании, в прошлом моряк, водивший в годы войны корабли из Англии в Мурманск по морям, кишевшим гитлеровскими подводными лодками. С той поры он наш друг. И такой же друг — его жена, невысокая, поразительно подвижная и постоянно пребывающая в состоянии какого-то невероятного кипения энергии, неунывающая Юнис. Для всех остается тайной, как она ухитряется одновременно вести огромную общественную работу, участвовать во всех антивоенных демонстрациях, воспитывать четверых детей, выращивать цветы у своего домика и читать уйму книг, чтобы знать все на свете.

В Кардифе я был двадцать два года тому назад; 17 ноября 1945 года. Приезжал туда из Лондона, чтобы описать прогремевший тогда на всю матушку-Россию футбольный матч «Динамо» против одной из самых сильных в то время в Великобритании команд «Кардиф-сити», — наши футболисты выиграли его тогда с невероятным счетом 10:1. Об этом я уже рассказал читателям. Многое ли изменилось здесь за эти двадцать два года?

Мне вдруг вспомнилось, как в тот день мой сосед по трибуне — валлийский шахтер, отчаянный футбольный болельщик, держа в руках самодельный альбом с вырезанными из газет портретами наших игроков, то и дело просил меня указать, кто из них где на поле. А в перерыве между двумя таймами он охотно и подробно рассказывал о своей жизни, о том, как трудно быть шахтером в Уэльсе, — шахты старые, выработанные, пока доберешься до забоя — задохнешься, а там мокро, работать тяжело. Хозяева не хотят вкладывать капитал в реконструкцию, говорят, невыгодно. Многие шахты закрываются…

— Но, кажется, все это уже в прошлом, — вдруг перешел он на обнадеживающий тон. — Теперь, когда мы провалили на выборах консерваторов, дела пойдут лучше. Лейбористы обещали национализировать шахты. Они, конечно, воспользуются советским опытом, — ведь мы с вами союзники…

Увы, надежды валлийского шахтера не сбылись. Правда, лейбористское правительство Эттли действительно национализировало угольную промышленность. Но что это была за национализация! Хозяева получили за свои старые, никуда негодные шахты — это произошло два года спустя, в 1947 году — огромную компенсацию: четыреста миллионов фунтов стерлингов. А на новые капиталовложения средств уже не хватило. Правительство, видимо, не сумело, а может быть, и не захотело сделать свою угольную промышленность передовой. Во всяком случае, об использовании советского опыта не могло быть и речи. Лейбористское правительство быстро забыло о том, что Англия была союзницей СССР. Великобритания готовилась стать членом антисоветского военного блока…

С той поры не раз менялись правительства Великобритании — лейбористов сменили консерваторы, на смену консерваторам опять пришли лейбористы, — а положение Южного Уэльса, былой «черной жемчужины» британской короны, не только не улучшилось, но, напротив, ухудшилось. Невидимая мертвая рука все жестче и жестче сжимает горло этому краю.

Когда-то именно здесь, в Южном Уэльсе, билось сердце промышленной Англии. Именно здесь были сосредоточены ее сила и могущество. Век стали, пара и электричества беспощадно вытеснил из этих красивейших долин патриархальщину. Я помню поставленный в сороковые годы великолепный фильм Джона Форда «Как зелена была моя долина» — в нем с суровым и бескомпромиссным реализмом было показано вторжение промышленного капитализма в деревенский рай. Умирала зелень, погребенная под отвалами штыба. Дым и копоть застилали землю. Рушились и перестраивались семейные отношения. Люди погибали.

Но вот некогда богатые недра Южного Уэльса опустели; старые терриконы понемногу начинают зарастать травой; рудникам и металлургическим заводам оказывается все труднее выдерживать конкуренцию с зарубежными фирмами — средств на их модернизацию ни государство, ни частные компании не отпускают, и все вокруг начинает мертветь…

Вчера мы были в Свонси. Двести лет назад этот полуостров, глубоко врезавшийся в море, гремел на весь мир, — здесь зарождалось индустриальное могущество страны. Уже в четырнадцатом веке тут начали добывать каменный уголь, а в 1717 году Свонси стал металлургическим центром. Тут привыкли к слову «первый»: отсюда британские корабли увозили в самом начале восемнадцатого века первую английскую медь, — руду добывали рядом, в Корнуэлсе, а металл из нее выплавляли здесь; потом здесь же начали плавить первое английское олово; в тысяча семьсот девяностом году в Свонси соорудили первый маяк, а в тысяча восемьсот четвертом — построили первую железную дорогу длиною в пять километров, — между прочим, она просуществовала более полутораста лет, — еще в 1961 году ее забавные вагончики, теша туристов, бегали вокруг порта.

Свонси процветал и богател. Подумать только: здесь добывали не только олово, но и серебро, золото, кобальт, никель, цинк. В 1876 году начали плавить сталь. Когда медная руда в Корнуэлсе кончилась, ее начали привозить из Африки, — ведь рабский труд туземцев был так дешев, что высокие транспортные расходы окупались с лихвой.

Огненные печи пылали все жарче, и шахтеры едва поспевали снабжать их рудой, — в радиусе шестидесяти километров было выкопано пятьсот шестьдесят шахт. Серо-желтая отработанная порода наступала на зеленые долины и горы. Леса редели, исчезали совсем. Все меньше оставалось привольных лугов. Но рудники и заводы давали людям работу, и все реже вспоминали здесь, что когда-то, в самом начале восемнадцатого века в Свонси, представьте, был фешенебельный курорт лондонской знати. Сама мысль о том, что здесь, где круглые сутки полыхало пламя раскаленных печей и ядовитый голубой дым стелился по черной земле, когда-то можно было отдыхать, казалась людям смешной и нелепой.

И вдруг все это кончилось, — словно оборвалась туго натянутая струна, и настала тишина. Только построенный в 1921 году англо-иранской компанией нефтеперегонный завод поддерживает индустриальную жизнь в Свонси, — он перерабатывает восемь миллионов тонн нефти в год. Обрушились и заросли травой старинные горные выработки, — уцелели лишь немногие шахты. Еще действует машиностроительный завод — он построен на американские деньги. Сохранился заводик медного литья. А что делать людям? Чуть ли не каждый десятый здесь — безработный.

Тихо, очень тихо в Свонси. Группа друзей принимала нас в пустынном холодном кафе на берегу морского залива. Грохотал пенистый прибой, ветер расшвыривал по серому пляжу забытые шезлонги, в окна, не переставая, стучал надоедливый дождь. На дороге — ни одного автобуса, ни одной машины, — кому, кроме русских, придет в голову совершать туристские поездки в такую непогодь? Впрочем, солнце и летом в Южный Уэльс заглядывает редко.

— Не сезон, — глухо сказал, отставляя чашечку с кофе, Ричард Смэйл, секретарь общества. Он вслепую пошарил по столу, отыскивая пакет с сигаретами, — шальной удар теннисного мяча в лицо лишил его, великолепного спортсмена, зрения, и он никак не мог свыкнуться с внезапной переменой в своем существовании. — Не сезон, — повторил он. — Слишком тихо…

Мы помолчали. Притихший было ветер ударил снова по стеклам, и они жалобно застонали.

— Есть люди, — сказал Смэйл, — которые говорят, что Екклезиаст был прав, когда проповедовал: ветер возвращается на круги своя, — все в мире развивается по кругу — был Свонси морским курортом и быть ему курортом снова. Но куда деть город со стасемидесятитысячным населением, куда деть бесчисленные горняцкие поселки, чем занять людей? В 1720 году, когда Свонси был курортом, постоянное население здесь составляло всего пять тысяч человек, и всем хватало работы. А сейчас?..

— Деревья возвращаются на наши холмы, — откликнулся муниципальный инженер Джон Бизли. — Говорят, что Свонси хотят превратить в заповедник. Здесь можно будет создать национальный парк. Сохранились руины замка Анри Бомонда, — он был построен норманнами еще в 1099 году. Будут ездить сюда туристы. Когда дождь перестает, здесь не так уж неуютно…

— А что делать нашим рабочим? Куда им деваться?

Снова возникла долгая мучительная пауза. Опять возникло неотступно преследовавшее нас в эти дни ощущение, будто людям здесь не хватает воздуха, — невидимая мертвая рука душила их, сжимая все туже свои ледяные пальцы…

Наш водитель, кажется, разыскал-таки путь к шахте по имени Кум — острее стал чувствоваться специфический сладковато-горький душок, столь хорошо знакомый каждому, кому довелось побывать, скажем, в Донбассе или в любом другом горняцком краю. В сумерках чаще замелькали темно-серые шахтерские домишки. Еще один крутой поворот, и перед нами скромное невысокое здание, похожее на придорожный ресторанчик. Этот клуб, построенный на шиллинги, собранные шахтерами.

Шахтеры Южного Уэльса — общительный народ. Они любят вечерком после работы, отмыв у себя на кухне въедливую черную угольную пыль и переодевшись, собраться вместе, чтобы посудачить за кружкой пива, сыграть в кости, попеть старинные песни, потанцевать или поглядеть кинокартину. А сегодня к тому же — не частая оказия: встреча с советскими людьми. Поэтому в баре клуба, — наиболее оживленном его уголке, — не протолкнешься, заняты все столики, люди сидят вплотную друг к другу на скамьях вдоль стен, толпятся в проходах. Появление гостей встречается одобрительным гулом.

Какие все же крепкие и могучие эти парни, валлийские шахтеры! Широкоплечие, большерукие, они как будто бы не очень ловко чувствуют себя в своих праздничных черных костюмах, надетых по случаю выходного дня, — свитер был бы сподручнее: богатырские бицепсы, словно чугунные шары, перекатываются, раздувая рукава. Перед каждым — гигантская кружка, вмещающая добрых две пинты черного портера или эля. Мы сразу же попадаем в крепкие объятия этих богатырей, и вот уже пиво и перед нами. Начинается неизбежная долгая беседа на тему «у нас и у них», — людям всегда хочется разузнать получше, как живут по ту сторону границы, разделяющей разные миры.

Впрочем, мы сразу же обнаруживаем, что горняки шахты Кум кое-что знают о нашей стране. Они бывали у нас. Видите ли, жизнь устроена так, что пока у шахтера есть работа, ему не так уж плохо живется, — средний заработок 20 фунтов стерлингов и 6 шиллингов в неделю, и те, кто умеют жить скромно, могут себе позволить такую роскошь, как, например, поездка в Советский Союз. Но вот когда работы у тебя нет, тут уж твое дело — швах. В таком трудном положении оказались уже очень многие в окрестных поселках — шахты закрываются одна за другой. А вот Кум — тьфу-тьфу, чтобы не сглазить — пока еще процветает.

Шахта эта существует пятьдесят пять лет, но своих горных запасов она еще до конца не выработала. Здесь лучший в мире коксующийся уголь, а рядом его потребитель — металлургический завод. В работе — восемь пластов. Полторы тысячи шахтеров добывают три тысячи тонн угля в сутки, — как видите, производительность труда отличная, и шахта способна выдержать любую конкуренцию. А сейчас проводится реконструкция, и Кум станет давать шесть тысяч тонн угля в сутки. Таких благополучных шахт в Южном Уэльсе осталось уже немного, и горняки Кума с тревогой прислушиваются к идущим от соседей вестям о закрытии горных разработок, о массовых увольнениях рабочих, о росте безработицы повсюду.

Секретарь профсоюза Гаррисон, сам тоже шахтер, рассказывает мне, что в мае 1965 года на конференции шахтеров Южного Уэльса председатель этого союза Уильям Уайтхэд обнародовал страшные цифры: с 1947 года в Англии закрылось четыреста четыре шахты, и число горняков, работающих в этом краю, уменьшилось до шестидесяти девяти тысяч человек, — он заявил, что это самая низкая цифра за сто лет. А к августу 1967 года на работе осталось еще меньше шахтеров: всего пятьдесят семь тысяч.

Администрация утверждает, что у нее нет никакой возможности сохранить и эту численность горняков: потребление угля в Англии падает, на смену твердому топливу идет газ; с другой стороны, все усиливается механизация, и машина отбирает работу у человека. Говорят, надо уходить с шахт и искать другую работу. Легко сказать! А где ее найдешь, эту работу? Да если и найдешь, как освоишь новую специальность после того, как двадцать-тридцать лет привыкал к своему шахтерскому делу?

Особенно трудно приходится пожилым шахтерам. Под землей они — цари и боги, мастера своего дела. А у проходной какой-нибудь фабричонки, где приходится клянчить хоть какую-нибудь работу после того, как пришлось расстаться с шахтой, — это лишь жалкие пятидесятилетние старики, не имеющие никакой квалификации. Их нужно учить начиная с азов. А какой хозяин на это пойдет? Он предпочтет нанять молодого парня…

Правда, пятидесятипятилетнему шахтеру, который непрерывно проработал двадцать лет, получая за свой труд пятнадцать-двадцать фунтов стерлингов в неделю, и вдруг оказался без работы, выплатят выходное пособие — 405 фунтов. Но, скажите на милость, кто возьмет на работу пятидесятипятилетнего старика? В течение двенадцати месяцев он будет еще получать пособие по безработице: 7 фунтов 6 шиллингов в неделю. А потом, когда ему исполнится уже пятьдесят шесть лет? Ложись и помирай?..

Утопающий, как говорится, хватается и за соломинку. И вот старики начинают осаждать кабинеты врачей. Пока работали, они скрывали свои болезни, боясь увольнения. Теперь же каждый рад получить свидетельство о страшной шахтерской болезни — силикозе, которым поражены почти все они — уэльские шахты очень пыльные, а техника безопасности поставлена плохо. Справка о неизлечимой болезни дает право на повышение жалкого и недолговременного пособия на двадцать процентов. Ну что ж, хотя бы это…

И еще одно: предположим даже, что на твою долю выпадет нечто вроде счастливого билета в лотерее — для тебя найдется работа где-нибудь в Шотландии или в другом районе; легко ли будет расстаться с родным краем? О, речь идет, конечно, не о каких-то сентиментальных чувствах, о кровных родственных узах и прочем таком, хотя и это имеет значение для пожилого человека. Нет, наши собеседники имеют в виду куда более прозаические вещи. Видите ли, в былые времена, когда еще никто не мог себе представить, что за беда стрясется с Уэльсом, люди стали брать ипотечные займы для того, чтобы приобрести в собственность старенькие домики, в которых с незапамятных времен селила шахтеров горнорудная компания. Зачем это они делали? Уж очень хотелось отделаться от навязчивого чувства страха и неуверенности в завтрашнем дне: пока работаешь, все хорошо, а уволят тебя — убирайся вон из хозяйского дома.

Ну вот, худо ли, хорошо ли, но очень многие стали теми, кто на казенном языке именуются «owner-occupiers» — «собственниками, занимающими жилище» (ведь есть и другие, богатые собственники, которые в своих домах не живут, а сдают их в аренду). Они выплачивали заем в течение многих лет, многие и сейчас продолжают его выплачивать, — и «собственный дом», как громко именуется какая-нибудь дряхлая хижина, — это все, что приобрел шахтер за всю свою жизнь.

Так как же теперь поступить? Вы скажете, продать дом и уехать на все четыре стороны? А где вы найдете дурака, который захочет сейчас покупать эти домишки в умирающей провинции? Вот и остаются старики доживать свой век в опустевших поселках, утративших смысл существования. Пока что они проедают выходные пособия и пособия по безработице. А завтра? Авось господь бог смилуется и возьмет старцев на небо…

— Ну, вы зря впадаете в пессимизм, господа, — вдруг вмешивается в разговор заглянувший в бар по случаю приезда советских гостей представитель администрации, молодой, щеголевато одетый господинчик. — В конце концов нельзя же остановить технический прогресс. Реконверсия неизбежна. О стариках же должны заботиться дети. К тому же для нашей шахты Кум эта проблема носит чисто умозрительный характер — наш великолепный уголь идет нарасхват…

— Друзья, друзья, — вмешивается в разговор наша гидесса, потомок княгини Таракановой. — Ну что же это вы занялись такой серьезной материей? В зале уже танцуют. А вы знаете, как танцуют в Уэльсе?

О, в танцах ученица балерины Кшесинской знает толк!..

Мы на несколько минут выходим в зал. Там действительно шахтерская молодежь вовсю отплясывает и старинные, и новые танцы, — все подряд, вперемешку, пыль стоит столбом. Но нам все же хочется продолжить завязавшийся было разговор по душам, и мы вскоре возвращаемся в бар, где воздух стал еще более сизым от многих десятков табачных горняцких трубок.

Теперь речь идет уже не о Южном Уэльсе, а о нашей стране. Шахтеры рассказывают нам о том, как в 1964 году они приплыли к нам на теплоходе «Балтика», — ездили сразу четыреста рабочих. До чего же интересное было путешествие! Как много тогда узнали шахтеры об удивительной большевистской стране, о которой газеты пишут так много и все по-разному. А один из шахтеров Кума с какой-то делегацией еще в 1961 году добрался до самого Кузбасса и поглядел, как там добывают уголек…

Вдруг снова появляется служащий администрации. Его лицо светится: о, какой великолепный сюрприз приготовил он советским гостям! Знают ли они, что здесь, на шахте Кум, работает их земляк, да, да, настоящий земляк, мистер Костьютшок, — простите, у русских трудные имена… И вот уже к нам протискивается бочком улыбающийся дяденька в таком же, как у всех шахтеров, темном костюме, с цепочкой от часов поперек жилетки.

— Не-е, — говорит он, — я просто Костючок. Я ж с под Сарн. С под самой старой границы. Ах, боже ж мой, так вы, значит, правду с Москвы? Ну як же ж воно там?..

Чувствуется, что наш неожиданный собеседник действительно взволнован этой встречей, — он не видел советских людей, наверное, лет пятнадцать-двадцать. Но его что-то связывает, и он вдруг, не дожидаясь ответа на свое всеобъемлющее и, наверное, искреннее «як же ж воно там?», вдруг, мешая русские, украинские и английские слова, начинает барабанить, словно выученный урок, рассказ о том, как хорошо живется рабочему человеку в Великобритании. Служащий компании внимательно глядит на него. Шахтеры, сидящие рядом, прислушиваясь к отдельным английским словам, вылетающим изо рта у Костючка, догадываются, о чем идет речь, и тихо посмеиваются.

Костючок докладывает, что он, как справный бурильщик, «выколачивает», — он вспомнил это старое русское словечко, — двадцать два фунта стерлингов в неделю, да жена его, «английская баба», как он сказал, приносит домой шесть фунтов, — «она в магазине торгует», да дочка — юниор секрэтери, «ну, младшая секретарша по-вашему», зарабатывает пять фунтов. В общем, с голоду Костючок со своей «английской бабой» и английской дочкой, конечно, не умирает, он даже домик приобрел в рассрочку. Вот кара, конечно, нет, — «кар» — это по-ихнему «автомобиль», — на кар духу не хватает, но можно и без него прожить…

Слова у Костючка бодрые, солидные, как его цепочка от часов на животе, но в серых тусклых глазах у него светится какая-то неизбывная тоска, и этот контраст так силен, что я, может быть, не очень вежливо обрываю его заученный рассказ и попросту спрашиваю своего бывшего соотечественника, каким ветром его занесло в Южный Уэльс.

Костючок усаживается поудобнее и выкладывает свою автобиографию, которой хватило бы на добрую повесть: перед войной он приехал работать в Донбасс, стал шахтером, все вроде бы шло ладно, работал он на шахте 4‑бис, близ Ворошиловграда, но вот по молодости лет малость свихнулся, стал прогуливать, связался с нехорошими людьми, попал в тюрьму. Отсидел семь месяцев — выпустили, а тут война, мобилизация.

В это время генерал Андерс начал формировать свою польскую армию. Костючок знал польский язык, и его взяли туда. А Андерс, отказавшись воевать на Восточном фронте, увел армию за границу — сначала в Иран, потом еще дальше. Так наш Костючок попал в Африку, а оттуда в Италию. Там воевал…

Наступил мир — стала решаться судьба уцелевших солдат: куда ехать? В Советский Союз? Офицеры стращали: тем, кто служил у Андерса, там не жить. В Польшу? Говорили, что там все разрушено, к тому же у Костючка в Польше ни родных, ни знакомых. Андерс объявил: я сам еду в Англию, и всем, кто отправится со мной, будет гарантирована работа и приличная жизнь. А может быть, армия Андерса еще и придет из Англии в Польшу, как к себе домой…

— Это он думал, что Миколайчик там старый режим сделает. Не‑е, — певуче протянул Костючок. — Попервоначалу, в общем, было ничего, хотя ночью все наша Украина снилась. Нашел бабу, не‑е… Пошли дети рождаться… Работа нашлась, — я ж к шахтерскому делу был еще в Донбассе приучен… Думал так: подзаработаю деньжонок, возвернусь все-таки в Сарны, не‑е… Писал домой… Ответу не было. Потом отписали з сельсовету: никого из Костючков живых нету… И вот теперь Костючок вроде английский гражданин, не‑е…

Он горестно умолк, и всю его напускную бодрость, с которой он к нам подходил полчаса назад, словно ветром сдуло. Он сидел молча, понурый, глядел на дно опустевшей пивной кружки, словно забыв о том, где находится. Все ж таки по ночам ему, наверное, и теперь снится Украина.

— Друзья, друзья, — снова вмешалась неутомимая Нина Васильевна Мак-Кларедж, — ну что вы притихли? Давайте споем. Господа, наши советские гости никогда, наверное, не слыхали наших замечательных уэльских песен. Споемте, споемте, господа!..

Шахтеры не заставили себя уговаривать. Положив руки на плечи друг другу так, что образовалась длинная неразрывная цепь, они запели низкими бархатными голосами протяжный величавый гимн, покачиваясь то вправо, то влево. Мы не могли разобрать слов: шахтеры пели на древнем валлийском языке, но сердце подсказывало, что речь идет об их прекрасной зеленой стране, о трудной жизни рабочего человека, о величии его труда, о дружбе и солидарности пролетариев.

— Это наш рабочий гимн, — сказал мой сосед, — мы всегда его поем, когда собираемся вместе…

И долго еще звучали в тот вечер песни в прокуренном баре шахтерского клуба. Шахтеры пели свои песни, мы — свои, потом все вместе пели «Подмосковные вечера», — кто на свете их не знает? И даже оживившийся под конец Костючок начал подпевать, мешая английские слова с русскими, когда кто-то из наших вдруг запел довоенную песенку из фильма «Дети капитана Гранта».

Пришло время уезжать, и все высыпали под дождь на улицу. Развеселившиеся шахтеры протяжно басили, имитируя кондукторов: «Автобус Кум — Москва. Первая остановка Кардиф, далее везде»… «Автобус Кум — Ленинград. Первая остановка Кардиф, далее везде»… Шахта Кум, ярко освещенная электрическими огнями, шумела и грохотала. Здесь еще теплилась жизнь. Но все вокруг нее было погружено в чернильный мрак — мертвая рука неизлечимой экономической болезни уже задушила окрестные рудники, и темные, словно вымершие поселки, по которым мчался наш автобус, рассекая глубокие лужи, не подавали никаких признаков жизни…

Последний вечер в Кардифе… Опять льет надоедливый дождь. В тусклом свете фонарей блестят, сверкая, словно глыбы антрацита, мокрые камни древних стен замка. Сущее божье наказание — этот зимний ливень. Уже реки вышли из берегов. Уже эвакуированы из затопленных домов триста семей. Сегодня детей во многие школы возили на лодках.

Автобус держит курс к маленькому скромному домику в предместье Кардифа, где живут наши друзья Эрик и Юнис Грин, — это последняя встреча с ними. Мокнут под ледяным дождем яркие цветы на клумбах перед домом, по земле стелется густой желтоватый дымок, льющийся из кирпичной трубы, — Эрик уже разжег камин; какая же встреча в Англии обходится без камина?

На кухне хлопочет, вскрывая банки с пивом, капитан Принс, друг Грина, — семидесятивосьмилетний гигант, которого годы никак не берут. Постукивая в такт своей деревянной ногой, он мурлыкает могучим басом какую-то песенку, и даже от этого мурлыканья дрожат стекла в окнах. Капитан Принс, оставивший ногу на поле под Верденом в 1916 году, — председатель Кардифского отделения Британского легиона организации ветеранов, но нет, пожалуй, во всем Южном Уэльсе человека миролюбивее его.

Узнав, что руководитель нашей группы полковник в отставке Никитин, — такой же миролюбивый человек, как и он сам, — коллекционирует воинские знаки отличия, Принс приволок ему целую груду потемневших от времени орденов и медалей — за англо-бурскую войну, за войну в Бирме, за войны в Индии. Тех англичан, которые носили их, зря пролив кровь в этих дальних странах, давно уже нет в живых, и знаки эти — лишь немой укор тем, кто и в двадцатом веке хотел бы вести себя так, словно на дворе еще девятнадцатый…

Эрик и Юнис угощают гостей, кое-как разместившихся на старых креслицах, стульях, табуретках, а то и просто на полу, поближе к огню. Идет долгая оживленная беседа о том, что мы увидели и узнали за эти дни, о сложных международных делах нашего времени, о трудных проблемах Южного Уэльса. Отец Эрика, восьмидесятилетний, седой как лунь ветеран рабочего движения, — он и до сих пор ведет активную общественную жизнь, — рассказывает все новые и новые истории о том, как шахтеры борются за свои права. Он хорошо помнит великую забастовку 1926 года, когда русские рабочие пришли на помощь британским горнякам, вступившим в жестокое единоборство с хозяевами. С той поры и тянется ниточка дружбы между Южным Уэльсом и Советским Союзом…

Потом молодежь уходит в соседнюю комнату — там крутят на патефоне вперемешку советские и английские пластинки и идет пляс. К молодежи присоединяются капитан Принс и дедушка Грин. Они запевают дуэтом народные баллады — дедушка высоко тянет мотив своим старческим тенором, капитан наводняет домик громовыми раскатами своего офицерского баса.

Теперь они начинают учить нашу молодежь забавному танцу «Йоки-токи», — деревянная нога не мешает Принсу выделывать забавные коленца. «Йоки-токи» надо одновременно плясать и петь, добавляя после каждого куплета строчку из церковного песнопения «Глори, глори, аллилуйя». Вот уже где раздолье для капитана! Он самозабвенно горланит этот припев, словно команду на учебном плацу, завершая победоносным громовым криком «Йя!» и притопыванием деревянной ногой…

А мы с Эриком сидим вдвоем у камина и продолжаем нескончаемый разговор о судьбах Южного Уэльса, схваченного за горло мертвой рукой.

— Вот любопытный документ, — говорит мне Эрик, беря со стола брошюрку. — Это заявление председателя Национального совета по угледобывающей промышленности лорда Робинза, с которым он выступил после консультаций с министром по делам энергетики, — они состоялись в мае и в середине ноября 1967 года. Здесь некоторые цифры, — вам они будут интересны. В августе 1967 года в угольной промышленности оставалось 398 тысяч человек. Записали? Триста девяносто восемь. Ну вот, а к 1975 году будет всего 237 тысяч. Двести тридцать семь. Но и это еще не все. К 1980 году во всей угольной промышленности Англии останется каких-нибудь 65 тысяч рабочих. Только шестьдесят пять! Это значит, что уже в ближайшие восемь лет из каждых трех горняков двое станут безработными, а к 1980 году лишь один шахтер из семи все еще будет иметь работу. Что же касается Южного Уэльса, то наш край вообще превратится в промышленное кладбище. Уже через пять лет окажутся лишними тридцать тысяч из работающих ныне пятидесяти семи тысяч, а к 1980 году на работе останутся лишь девять тысяч.

Эрик потянулся к коробке с сигаретами и, нервно чиркнув спичкой, закурил. У меня перед глазами встали здоровые крепкие парни с шахты Кум, с которыми мы толковали накануне, и среди них человек с наигранной веселостью и пустыми пугливыми глазами — заблудившийся в чужих краях Костючок. Ему сейчас лет сорок пять. Какая же судьба ждет его в угасающем Южном Уэльсе?

— Доклад лорда Робинза вызвал большой шум, — продолжал Эрик. — Буквально через несколько дней правительство опубликовало Белую книгу по вопросам топливной политики. И представьте себе, официальный правительственный документ полностью подтвердил правильность расчетов, приведенных Робинзом. Так люди узнали правду о судьбе, которая ждет наш край.

Мы помолчали. Из-за стены донесся могучий рык капитана Принса:

— Глори, глори, аллилуй‑й-я‑а!..

— Капитан может довольствоваться своей скромной военной пенсией, — в конце концов много ли человеку нужно на исходе восьмого десятка? — сказал Эрик. — Но как быть тысячам шахтерских семей, которые вдруг окажутся на краю пропасти? Куда идти великолепным мастерам своего дела — квалифицированным машинистам врубовых машин, бурильщикам, горным мастерам, которые до сих пор жили безбедно, обзавелись домами, вырастили детей? Переучиваться на подметальщиков улиц, поступать в сторожа мертвых поселков?..

Страшная это вещь — смерть. Даже когда умирает один человек, его кончина действует угнетающе на окружающих. Но когда умирает целый край — это еще страшнее.

Ноябрь 1967 года

У КОММУНИСТОВ ЧИЛИ

Поздней осенью одна тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года я совершил путешествие еще в один далекий край земли: в Чили. Это была интереснейшая поездка — мне довелось встретиться с выдающимися политическими деятелями этой страны, побывать у рабочих, крестьян, познакомиться с их жизнью и борьбой.

Обо всем этом можно рассказывать очень долго. Но сейчас мне хочется познакомить читателей лишь с одной главой из чилийского дневника, который я вел день за днем. Это рассказ о поездке в знаменитый чилийский город на Тихом океане — Вальпараисо.

Меня умчал туда на «мерседесе» корреспондент «Правды» в Чили Виталий Боровский буквально накануне отлета на Родину. Времени оставалось в обрез, но, право, было бы грешно покинуть Чили, не побывав на самом дальнем краешке этой земли, откуда начинается великий водный простор, который тянется на многие тысячи километров — до самого Владивостока.

Был уже поздний вечер, когда мы прикатили в примыкающий к Вальпараисо фешенебельный курортный город Винья дель Мар. Он открылся нам с высокой горы, как огромное яркое скопление звезд, словно небо опрокинулось в океан, который тут же напомнил о своем существовании глухим сонным ворчанием, и соленый ветер плеснулся в окна машины.

Остановились мы в отеле «Алькасар», вполне современном и очень удобном, с уютным рестораном и гаражом. Отель поразил нас своей тишиной. Хотя в южном полушарии уже наступила чудесная летняя пора и курортный сезон начался, гости не спешили на берег океана. Мы прошлись по улицам: сверкали огни реклам, в витринах за хрустальными стеклами красовались заманчивые для туристов сувениры, купальные костюмы, дорогие, солидные вещи, цены на которые предусмотрительно не указывались. Из уютных ресторанов доносилась тихая музыка. Но всюду было пусто.

Чилийцы оставались дома наедине со своими мыслями, у их соседей — аргентинцев, бразильцев, колумбийцев, перуанцев — тоже хватало забот, и даже богатые янки, на которых главным образом и рассчитывали хозяева курорта, не спешили лететь на юг, хотя в США началась премерзкая зима. Вашингтонские лидеры настоятельно объясняли им, что вывозить за рубеж валюту ради развлечения непатриотично, когда доллары нужны для войны во Вьетнаме…

И вот настало чудесное летнее утро. Правда, календарь показывал второе декабря, но не забывайте, что в Чили декабрь — это эквивалент нашего июля. Царила тишина. Даже океан угомонился малость и этак лениво слизывал мелкую гальку с великолепного курортного пляжа. На песке лежали студенты с учебниками и зубрили книжную премудрость, готовясь к экзаменам в последнюю минуту, как это делается, увы, под всеми широтами: вскоре должны были начаться летние каникулы…

И вот мы уже едем в Вальпараисо — там нас ждут в комитете местной партийной организации. Несколько минут, и курорт со своими великолепными отелями-дворцами среди высоких пальм остался позади; мы уже едем по скромным улицам портового города — Винья дель Мар и Вальпараисо давно слились воедино, но по характеру своему они резко отличаются друг от друга: в Винья дель Мар люди отдыхают и развлекаются, в Вальпараисо работают, не разгибая спины.

В центре города — партийный комитет коммунистов Вальпараисо и примыкающих к нему местностей, — по-нашему, обком. Нас встречает седой коренастый человек с тонким лицом интеллигента и крепкими руками рабочего — это секретарь комитета Гаспар Диас, бывший горняк, добывавший селитру на севере, а ныне — партийный деятель. С ним его ближайшие сотрудники, которым коммунисты доверили руководить организацией.

Партийный комитет размещается в большом здании, занимая несколько этажей. Здесь рабочие комнаты, зал заседаний, библиотека. В кабинете, где нас принимают, гостеприимно накрыт стол для гостей: вокруг большого букета свежих, сверкающих каплями росы розовых гладиолусов — фрукты, бутерброды, чай…

Завязывается долгая дружеская беседа. Нас, конечно, интересует работа коммунистов Вальпараисо. Наши хозяева в свою очередь, естественно, хотят воспользоваться случаем, чтобы расширить свои знания о Советском Союзе, о том, как работают коммунисты в нашей стране. Мне доставляет глубокое удовольствие этот разговор с единомышленниками: какая глубокая эрудиция в вопросах практики и теории, какая уверенность в своих планах, какой оптимизм и в то же время какая трезвость в оценках реальной действительности Чили!

Коммунисты сумели создать в Вальпараисо боевую организацию. Опора ее — рабочие. Они живут здесь трудно, очень трудно. И путь суровой борьбы, на который зовет их коммунистическая партия, не пугает их — ведь им действительно нечего терять, кроме своих цепей. Я наглядно убедился в этом, когда мы с товарищем Диасом направились в один из бесчисленных рабочих поселков, прилепившихся на скалистых горах, встающих над городом.

Поселок, в который мы прибыли, называется Валле Верде (Зеленая долина); здесь находится одна из первичных организаций, в ней двадцать пять человек, и руководит ею типографский рабочий Серхио Валенсуэла.

Тут, наверху, совсем иной мир, нежели у моря. Даже невозможно себе представить, что где-то рядом оживленный, шумный город с многоэтажными домами, парками, грохочущими портовыми кранами в доках, многофигурными помпезными памятниками — этим наследием претенциозного XIX века, фонтанами, торопливой пестрой толпой. Тут — вечная тишина, захватывающий дух простор, упругий ветер с океана, от которого перехватывает дыхание, величественные сосновые рощи, синие Анды слева, такой же синий океан справа, ослепительное солнце. Право же, природа готовила эти места для санаториев, для домов отдыха, наконец, для загородных парков, где человек мог бы медленно, не спеша прогуливаться над этим вечным покоем, любуясь неимоверной силой природы и раздумывая о своих делах.

Но вышло по-иному. Именно здесь, среди этих просторов, словно оскорбляя их своим убогим видом, разрослись, как грибы, жалкие поселки — их так и называют: «грибные»; и самое имя поселения, куда мы забрались — «Зеленая долина», — звучит, как укор тем, кто завел рабочий люд в эти места, где жить бы да радоваться, и заставил его тут страдать.

Перед нами — жалкий сарайчик, еще страшнее тех, что я видел в деревне Пальмелья и в пригородах Сантьяго: стены из подгнивших, черных от ветхости досок, вместо кровли — ржавые листы старого железа, дыры, заменяющие окна, кое-как затянуты целлофаном. Навстречу нам с веселым лаем бросается ласковый рыжий пес — удивительно много собак в Чили! Из домика высыпает куча ребятишек, — сколько их тут, не счесть. За ними выходят хозяин и хозяйка.

Мы знакомимся. Это бывший шофер грузовика, а ныне грузчик, пятидесятилетний коммунист Карлос Лопес, седой, с усиками невысокий человек, и его тридцатипятилетняя жена, тоже коммунистка Елена Гаррадо, — на вид ей, умученной материнскими и домашними заботами, дашь гораздо больше. Узнав, кто и откуда мы, хозяева радостно приглашают нас в свое жилье, — вероятно, гости из Советского Союза впервые появляются в этом доме.

Я оглядываюсь по сторонам. Сени, которые используются, как столовая. Две крохотные комнатки. В одной из них — двухэтажные нары. В другой — столик, стулья. На стене успеваю заметить фотографии хозяина и хозяйки, сделанные, вероятно, в день свадьбы, тогда Елене исполнилось пятнадцать лет. Какая же она была красивая: большие выразительные глаза, в которых прячутся озорные бесенята, улыбчивый мягкий рот, красивые уши с кокетливыми серьгами, ямочки на щеках, — да, изрядно помяла тебя, дорогая Елена, жизнь за минувшее с той поры двадцатилетие.

А вот и хозяин, сфотографированный в ту пору, когда ему едва исполнилось тридцать лет — бравый водитель грузовой машины в аккуратно выглаженном праздничном костюме, серьезный, полный сознания ответственности за начинающуюся семейную жизнь. Елена тогда работала прислугой у чиновника в Вальпараисо, а что за жизнь в прислугах? Теперь они должны были зажить по-другому…

Успеваю заметить на полочке старенький радиоприемник и пачку газет, — как ни бедно живется Карлосу с его большой семьей, но он не отстает от жизни, слушает последние известия по радио, читает новости в газетах. Да, кстати, не только сам читает, но и распространяет коммунистическую газету «Эль Сигло». По воскресеньям коммунисты продают здесь двести восемьдесят экземпляров. Маловато, конечно, на такой большой поселок, но ведь сейчас люди привыкли беречь каждый сентессимо[8], — и так живут впроголодь. Поэтому руководитель первичной организации Серхио Валенсуэла устраивает читки «Эль Сигло», проводит беседы о политике, и Карлос ему помогает.

Давно ли Карлос и Елена живут в этом поселке? Какова их семья? Сколько, наконец, человек умещается в этом доме-сарайчике? И что тут творится зимой?.. Хозяева охотно отвечают на все вопросы.

В «Зеленой долине» они недавно, какой-нибудь год. Переехали сюда из другого «грибного поселка» — домишко, в котором они жили, разрушился окончательно: одну «комнату» разметала буря, другая рассыпалась впрах от землетрясения. Купили вот это жилье, слава богу, в рассрочку — предстоит выплатить пятьсот эскудо, да еще нужны средства на ремонт — все и здесь валится. А где взять деньги, — их едва хватает на еду, впрочем, о деньгах чуточку позже…

Семья? Семья, как у всех, большая. Во-первых, девять детей. Марии, старшей, уже девятнадцать лет, — Елена родила ее, когда ей самой едва исполнилось шестнадцать. Мария работает в булочной продавщицей, — с шести утра до часу дня и с двух до восьми вечера. Продает хлеб, — слава богу, считать научилась в школе, окончила шесть классов. Заработок? Ох, и не говорите, — каких-нибудь 120 эскудо в месяц, и это за тринадцатичасовой рабочий день!

Вместе с Марией в этой булочной работает продавщицей вторая дочь — Энрикета, ей семнадцать лет. Работает так же, как и старшая, а получает еще меньше — 100 эскудо в месяц, — возраст, говорят, недостаточный, чтобы получать сто двадцать. Ну, эта учится ночами на модистку, может быть, станет платья шить, будет зарабатывать больше.

Третья дочь — Патрисия, ей шестнадцать стукнуло. Учится у парикмахера стричь и завивать, пока не приносит домой ни копейки.

Четвертая — Селинда. Этой одиннадцать лет. Четвертый год ходит в школу.

Пятым родился мальчик. Наконец-то мальчик! Его назвали Аурелио. Сейчас ему восемь лет. Второй год ходит в школу.

Шестой была опять девочка Элиана. Она на годик моложе Аурелио. Первый год ходит в школу.

Седьмая — Ирма, ей три годика, вот она, бегает по двору.

Восьмой — Карлос. Это второй сын. Как и Аурелио, надежда семьи. Он посапывает сейчас в кровати.

А рядом с Карлосом — девятый: Эрнето. Этому всего шесть месяцев.

Кажется, однако, что и это еще не конец. Смущенно улыбаясь, Елена говорит: «Похоже на то, что этой зимой у нас будет опять прибавление семейства». Так уж повелось в Чили: семьи здесь очень большие.

Итак, пока что муж, жена и девятеро детей — итого одиннадцать. Это все? Нет, это еще не все. Видите ли, всего под этой крышей четырнадцать человек. Кто еще? Во-первых, отец жены. Ему уже шестьдесят девять лет, но он все же понемножку подрабатывает — грузит фрукты там, внизу, на базаре. Еще племянник жены Херардо, ему девятнадцать лет.

— Сестре было трудно его воспитывать, — говорит Елена, — Ну мы его и взяли к себе. Где двенадцать прокормятся, там найдется кусок хлеба и для тринадцатого…

Херардо сегодня дома. Оказывается, его недавно призвали в армию, и он отбывает службу здесь же, в Вальпараисо. По воскресеньям солдат отпускают домой, и вот он здесь.

А четырнадцатый кто? Квартирант…

Итак, четырнадцать человек в крохотном сарайчике, на двухэтажных нарах вповалку. Так теплее — ведь зимою здесь, должно быть, страшновато: со страшной силой дует холодный ветер, хлещет ледяной дождь, а стекол в окнах нет и печка отсутствует. Обед Елена готовит во дворе над костром среди кирпичей.

— Как же вы согреваетесь?

— А у нас жаровня. Вот она…

Елена приносит старую ржавую жаровню:

— Вот только уголь дороговат. А нам каждое сентессимо считать приходится.

Да, в этом доме привыкли считать каждое сентессимо. Сколько душевных и физических сил нужно матери этого большого и шумного семейства, Елене, чтобы вот так, на протяжении десятилетий трепетать, раздумывая о том, удастся ли сегодня накормить детей?

— Видите ли, — тихо говорит Карлос, — когда я работал шофером на грузовике, было немного легче. Все-таки заработок был постоянный. Но в этом месяце истек срок действия моих шоферских прав — они действительны пять лет. А чтобы получить новые, надо заплатить сбор — сто эскудо. Для нас в нынешнем положении — это большие деньги. Мы их не нашли, и вот пока я работаю грузчиком на машине. Теперь как повезет: найдется сегодня работа, хорошо; нет — клади зубы на полку…

Я гляжу на этого немолодого уже человека с седой головой, в изорванном свитере и зримо представляю себе, как нелегко ему каждое утро, оспаривая работу у более молодых товарищей, уговаривать каких-то лавочников, чтобы погрузку товаров на грузовик доверили ему, а не другим: у него такая большая семья, а работник-то он в сущности один, — что там принесут девчонки из булочной?

— Живем просто, — говорит Елена. — Что он сегодня к вечеру заработает, то я завтра утром потрачу на базаре. А иногда бывает и так: того, что он зарабатывает утром, хватит на обед, а то, что заработает после обеда, я потрачу на ужин…

Вот так и живет эта семья. Так, очевидно, живут и многие другие, если не все, в этой «Зеленой долине». И сама жизнь толкает их к борьбе за то, чтобы это поистине тяжкое, недостойное человека существование изменилось к лучшему. Вот почему и Карлос и Елена, сколько себя помнят, активно участвуют в деятельности коммунистической партии Чили. Карлос начал участвовать в революционной деятельности еще подростком. «Мне было четырнадцать лет, когда мы дрались с фашистами, — говорит он. — В начале тридцатых годов в Чили под влиянием «идей», занесенных из Германии, начал развиваться нацизм. Ну, коммунисты, конечно, давали ему отпор, и мы, мальчишки из рабочих семей, были с ними». Подрос Карлос — сам стал коммунистом. В партии он уже тридцать лет. Елена тоже всю свою сознательную жизнь в партии. Ну, и обе старших девчонки, конечно, в комсомоле.

Карлос активно работает в партийной организации поселка. Елена ведет работу среди женщин. Это очень трудное дело: «Центром матерей» в Валле Верде завладели христианские демократы. Домохозяйки — женщины темные, многие из них верят в бога, слепо слушаются попов. «Надо много сил и энергии, чтобы пробудить у них пролетарское сознание».

А я слушаю Елену и поражаюсь: откуда находит силы, энергию и время эта невысокая, усталая женщина, на руках у которой огромная семья, в том числе совсем еще маленькие дети? Как велика должна быть преданность и верность партийному делу, чтобы в этих тяжелейших условиях вести активную политическую работу, воевать с попами, убеждать темных домохозяек!

Но больше всего поразил меня спокойный и деловой рассказ Карлоса о том, как он участвовал в забастовке 23 ноября. Да, этот человек, являющийся основным кормильцем семьи, человек, суточного заработка которого едва хватает на то, чтобы его жена, ее отец и девять детей не умерли с голоду, бастовал в тот день и уговаривал бастовать других.

— А как же могло быть иначе? — сказал он мне. — Все бастовали, значит, и мы должны были бастовать. И не только это — надо было помешать штрейкбрехерам сорвать стачку. И мы сделали все, что было необходимо…

Сделали все, что было необходимо! Я слушал его и мысленно представлял себе тот день, такой богатый событиями, борьбой, столкновениями. И еще видел, как возвращается домой усталый, голодный, осунувшийся Карлос и как встречает его не зажигавшая в тот день костра, чтобы сварить обед, Елена. Конечно, она не могла упрекнуть его за то, что он не принес в тот день домой ни единого сентессимо в кармане. Конечно, она, коммунистка, одобрила поступок своего мужа, коммуниста. Но каково было слышать тихие голоса детей: «Мама, почему у нас сегодня нет хлеба?..»

Этот долгий декабрьский летний день, столь богатый впечатлениями, близился к концу, когда мы, спустившись с крутой горы, распрощались с Диасом и его друзьями на берегу океана, у статуи апостола Петра с ключами от рая в руках, слывущего покровителем рыбаков. В небольшой бухточке покачивались на волнах рыбачьи лодки, сохли растянутые на шестах сети, бронзовые от загара ребятишки ныряли в воду.

Надо было решать, как теперь поступить. До отлета нашего самолета в Москву оставалось совсем немного времени — мы должны были явиться на аэродром рано утром, а сейчас находились в ста сорока километрах от Сантьяго. Перспектива ночного путешествия по извилистым горным дорогам не радовала Виталия Боровского, — он предпочел бы немедленно повернуть на восток.

Но у нас предстояла встреча еще с одним чилийским коммунистом, и каким! С Пабло Неруда, величайшим современным поэтом Латинской Америки, выдающимся деятелем всемирного движения сторонников мира и активнейшим участником острой политической борьбы в Чили. Он живет неподалеку от Вальпараисо, в поселке Исла Негра, что значит по-русски Черный Остров.

Мы неоднократно встречались с Пабло Неруда и раньше — в Москве и в других столицах мира, куда его приводили борьба за мир и литературные дела. А совсем недавно, когда я был в городе Чильян, где проходил съезд социалистической партии Чили, мне сообщили, что Неруда находится совсем неподалеку, в тихом городке Парраль: там было организовано большое национальное торжество — Пабло Неруде присваивалось звание почетного гражданина этого городка — здесь он родился в семье скромного чилийского железнодорожника и провел свое детство.

И вот, улучив свободный час, я умчался в Парраль. Парадная церемония уже окончилась, и на поляне у деревянных мостков, окружающих амфитеатром круглую площадку для излюбленных в Чили соревнований кавалеристов, — родео, под огромным шатром шел шумный, в латиноамериканском стиле, обед в честь Неруды. На невысокой эстраде гремели гитары, пели певцы в нарядных национальных костюмах.

В центре необозримого пиршества сидел сам Пабло в темно-красной рубахе, как всегда, без галстука, в накинутой поверх широкой оливковой куртке. Простой английской булавкой была приколота только что врученная ему золотая медаль. Его округлое загорелое лицо освещала широкая добрая улыбка. Он был похож на традиционного индейского доброго божка. Чувствовалось, что ему очень приятно все это — и возвращение в родной город, по пыльным улицам которого он когда-то, быть может, бегал босиком, и внимание земляков, и этот теплый солнечный день, и предстоящее родео…

Слева от Неруды сидели его дядя, единственный из оставшихся в живых родственников в Паррале, и сам алькальд города, справа — его жена, неутомимая спутница во всех поездках, ведь Пабло — такой непоседа…

Поэт, узнав о том, что приехали гости из Советского Союза, подозвал нас к себе поближе, усадил за стол, попросил хозяев принести еды и вина. Гремела музыка, пели певцы, кто-то плясал, выстукивая каблуками трель на эстраде, а Пабло невозмутимо, словно это происходило не на красочном шумном празднике, а где-нибудь в тихом кабинете, вел разговор о Москве, о своих друзьях, расспрашивал, что нового в нашей литературе; какие проблемы сейчас решает секретариат Всемирного Совета Мира, активным и бессменным деятелем которого он является; просил передать привет Маргарите Алигер; рассказывал о латиноамериканских делах.

Вдруг к Пабло прорвались две гитаристки — пожилая и молодая, — осыпали его лепестками роз: «Позволь, дорогой Пабло, тебя приветствовать!» Зазвенели струны, полилась импровизированная песня: «Пабло, Пабло, наш большой национальный поэт; Пабло, Пабло, — он вернулся в наш родной город; Пабло, Пабло, — пусть он приезжает к нам почаще; Пабло, Пабло, — спасибо ему за то, что он такой хороший».

Поэт немного смущенно улыбнулся и развел руками, — все-таки трудновато вести разговор в такой обстановке. И вдруг сказал:

— Знаете, что? Приезжайте к нам в Исла Негра. Да-да, обязательно приезжайте. Что? Но ведь вы будете на обратном пути в Сантьяго. Ну так вот, от Сантьяго до Исла Негра ближе, чем от Москвы до Сантьяго. Когда вы там будете? Первого декабря? Отлично! А мы до этого времени смотаемся к Огненной земле и первого декабря вернемся домой. Я привезу с собой отличную рыбу, которую ловят только там, на дальнем юге, и за обедом мы продолжим сегодняшний разговор. Обещаете? До встречи!..

Я напоминаю Виталию об этом разговоре. Нарушить обещание было бы немыслимо — ведь Пабло Неруда собирался ради этой встречи приехать откуда-то с дальнего юга, чуть ли не с Огненной земли! Виталий пожимает плечами: это немыслимо, Огненная земля — такая даль. Наверняка Пабло не успел вернуться. Мы напрасно потеряем остающиеся часы светлого времени и упремся в запертые ворота пустой дачи. Все же решили рискнуть, и Боровский решительным жестом крутанул руль своего «мерседеса», поворачивая на юг.

Среди серых гранитных скал прятались янтарные уютные пляжи. К ним сбегали с гор белые, розовые, синие, зеленые домики самых причудливых форм, обращенные огромными зеркальными окнами к океану. Благоухали мириады пышных цветов. По усыпанным гравием дорожкам катили, сверкая лаком, дорогие автомобили. У причалов стояли богатые белоснежные яхты. Здесь проводили свои уик-энды люди, не привыкшие считать и пересчитывать каждый эскудо в своих кошельках. Контраст с тем, что мы видели там, наверху, в Валле Верде, был столь силен, что вся эта кричащая, вызывающая красота, призванная служить утехой лишь узкому кругу высшего чилийского света, как-то не радовала глаз. Наоборот, она злила: эх, взять бы за шиворот владельца такой богатой виллы да пихнуть его туда, в хижину Карлоса, а семье Карлоса отдать бы эту усадьбу! Уж тут сумели бы попросторнее разместиться все четырнадцать человек, теснящиеся сейчас под ржавой кровлей той хижины…

Мы долго кружим среди этих богатых приморских поселков, отыскивая путь на юг, — даже спросить дорогу не у кого, черт побери, никто здесь пешком не ходит, все в автомобилях. Потом вырываемся, наконец, на автостраду, ведущую в глубь материка, и уже оттуда, в час заката, добираемся к затерянному у моря крохотному поселочку Исла Негра, прилепившемуся у океана, напротив острова, который и в самом деле кажется черным. Отсюда и его название: Исла Негра — значит по-русски Черный Остров. Здесь нет такой бьющей в глаза роскоши, как на соседних курортах, и тот угол, куда еще много лет назад забрался Неруда, начав строить свой домик на литературные гонорары, кажется даже диковатым.

Перед нами был грубо сколоченный забор из необструганных слег, какие-то деревенские ворота и старый, позеленевший от влажных соленых ветров колокол над ними.

Мы остановились. Из-за забора доносилось сердитое ворчание океана — он был совсем рядом. Калитка со скрипом распахнулась, и нам открылось во всей своей суровости и привлекательности убежище поэта: его домик с прилегающей к нему длинной пристройкой, напоминающей корабль; кипарисы с широкими мохнатыми лапами; голубые и малиновые пятна цветов в зеленой траве; старый локомобиль, приглянувшийся поэту и купленный им по случаю; рулевое колесо с какого-то древнего парусника; две старинные статуи; якорь, как бы небрежно брошенный на камне; раскидистые злые агавы, словно страшная шевелюра медузы Горгоны; столик из распиленного вдоль толстого бревна. И над всем этим странным и причудливым миром неподвижных вещей господствует вечно живой, вечно меняющийся, вечно грохочущий у самых стен домика Неруды океан.

Измятое, большое, наверно, уставшее за день и потому злое солнце уже коснулось оранжевым краем своим синей океанской дали, и оттуда стремительно помчалась к нам по изменчивой, беспокойной, изрытой пенистыми волнами водяной пустыне какая-то раскаленная малиновая искра, и разом вспыхнуло, словно объятое пламенем, огромное зеркальное окно большой комнаты, где Неруда обычно принимает гостей…

Только теперь, охваченные открывшимся нам зрелищем, увидели мы, что вокруг нас весело прыгают две забавные рыжие собачонки чао-чао, а секретарь поэта, вероятно, не в первый раз, вежливо спрашивает, кто мы такие.

И вот уже нам навстречу спешит жена поэта, его верный друг и неутомимая спутница в непрерывных дальних странствиях Матильда, еще не успевшая переменить дорожного костюма — она в черных бархатных брюках. За ней выходит и сам Пабло в своей неизменной красной рубахе, — как будто мы только что расстались с ним в городке Парраль, где чествовали его как почетного гражданина.

Да, он действительно помнил о том, что назначил нам эту встречу. Сегодня рано утром Пабло и Матильда вылетели на реактивной «Каравелле» с дальнего юга, в Сантьяго пересели на автомобиль, и вот они дома. Останемся ли мы поужинать?.. Жаль, Пабло приволок-таки с юга отличную свежую рыбину… Может быть, рискнем? До утра еще много времени… Но уж если мы действительно боимся опоздать на «летучего голландца» компании КЛМ, который ждать нас не захочет, тогда Пабло нас отпустит без ужина, — так нам и надо, советские гости вечно торопятся!

Мы проходим по уютным комнатам и переходам дома поэта, действительно очень похожего на корабль. Кажется, в душе Пабло до сих пор живет угрызение совести по поводу того, что он пренебрег профессией моряка. Стоять бы ему на капитанском мостике брига или клиппера с подзорной трубой в руках и мчаться под парусами в неведомые дали…

Повсюду, куда ни глянь, старые мореходные карты. Целый простенок заняла удивительная коллекция: упрятанные в бутылках модели судов, созданные терпеливыми и ловкими руками отставных моряков. Огромный старинный глобус. И резные фигуры, украшавшие некогда носовую часть парусных кораблей. Они в каждом углу, их хватило бы на целый музей. Одна из них, самая любимая поэтом, изображает горделивую мужественную женщину, смело глядящую в дальние просторы.

Усевшись у камина, украшенного инкрустациями из морской гальки и ракушек, мы за чаем ведем долгий оживленный разговор о многих интереснейших вещах — от особенностей нынешней политической жизни в Латинской Америке до новинок советской литературы, от книги Маргариты Алигер о Чили до предстоящего присуждения международных Ленинских премий — ведь Пабло член жюри, ежегодно присуждающего эти премии, от ленинградской сессии президиума Всемирного Совета Мира — Пабло член президиума — до недавней всеобщей забастовки в Чили.

Этого человека интересует решительно все на свете, но больше всего, естественно, его занимают судьбы Чили и Латинской Америки в целом. Его убеждения всем известны: он коммунист и видит в будущем Латинскую Америку социалистической. Но будущее не придет самой собой, оно требует упорной, самоотверженной борьбы, сплочения широких народных масс, терпеливой, повседневной работы среди рабочих и крестьян. И Пабло справедливо гордится своей партией, партией подлинных революционеров, которые без излишнего словесного шума и треска ведут эту трудную, но благородную работу…

Минувшим летом мы встречались с Пабло на съезде советских писателей — он приехал в Москву, чтобы демонстративно подчеркнуть свою солидарность с литературой Горького и Алексея Толстого, Маяковского и Есенина. «Меня приглашали и на этот съезд и на празднование пятидесятилетия Октября, — говорит он. — Я прикинул: совершить два путешествия подряд за океан в такой короткий срок я не смог бы. Значит, надо было выбирать. Конечно, очень хотелось побывать на пятидесятилетии, — это крупнейшее историческое событие. Но, с другой стороны, если бы я не поехал на съезд писателей, кое-кто из ваших политических противников мог бы ложно это истолковать. «А, — сказали бы они, — смотрите, Пабло Неруда их бойкотирует!» И я решил ехать на съезд…»

Неруда говорит о том, как неистовствуют сейчас враги Советского Союза, всячески пытаясь изобразить дело так, будто у нас в стране осуществляются гонения на прогрессивно мыслящих писателей.

— Дело доходит до того, что ко мне сюда ночью врываются бесцеремонные репортеры с микрофонами и спрашивают: «Что вы думаете об этом деле?» — говорит Пабло. — Я отвечаю им: «Идите к черту!» И они передают эту фразу, записанную на пленку, по радио…

Снова и снова Пабло возвращается к советской литературе, вспоминает о своих московских друзьях и знакомых. Он говорит о потере большого друга — Ильи Григорьевича Эренбурга. Как многое ими совместно прожито и пережито, как многое ими вместе обдумано и переговорено и в Париже, и в Москве, и в Вене, и в Стокгольме, и в Сантьяго — всюду, где сводила их судьба, и на литературном, и на общественном поприще.

Эренбургу очень полюбилась страна Неруды, которую он посетил уже на склоне жизни, — она напомнила ему Францию, в которой он прожил много лет. С Пабло его связывали десятилетия товарищеских отношений, общность литературных интересов, совместное участие в борьбе за мир…

Разговор опять переходит на политические темы. Пабло Неруда активно участвует в партийной жизни, он в курсе всех важнейших политических событий не только Чили, но и всей Латинской Америки.

Небо уже потемнело, когда мы прощались с Пабло и Матильдой. До отлета нашего «летучего голландца» в Европу оставались считанные часы, а дорога до Сантьяго была дальняя. Пабло вышел к калитке нас проводить. Все усиливавшийся резкий, порывистый ветер с океана раскачивал позеленевший колокол, и он жалобно позвякивал. Его звон тонул в реве и свисте океана, огромные волны дробились о камни в трех шагах от дома поэта. Все дрожало. Казалось, происходит землетрясение. Я услышал спокойный, мягкий голос Пабло:

— Штормит… Ну что ж, это привычная для нас погода. Как в повседневной жизни, так и в политике. Между прочим, под эту музыку лучше работается…

Мы попрощались. Боровский нетерпеливо нажал на стартер, и наш «мерседес» с ревом устремился на восток. Мы мчались сквозь густой непроницаемый мрак. Глухая беспокойная ночь висела над бывшей «Долиной рая», с которой Россию познакомили сто лет назад ее неутомимые моряки, бросавшие якорь во время своих кругосветных переходов на парусных судах из Кронштадта во Владивосток. Я неотступно думал о судьбах этого ограбленного рая, о событиях, свидетелями которых мы были, о людях, с которыми нам довелось познакомиться в эти дни, таких интересных и разных.

Пылкий политический трибун Сальвадор Альенде и тихий упорный крестьянский вожак Хосе Кубильо из деревни Пальмелья; умный, спокойный руководящий деятель компартии Оскар Астудильо и улыбчивый интеллигентный рабочий медного рудника на горе Эль Теньенте Хосе Диас Саладиес, мечтавший стать агрономом и вынужденный подбивать железнодорожные шпалы, изучая на досуге историю цивилизации; пятидесятилетний грузчик из Вальпараисо Карлос Лопес, без колебаний оставляющий такую драгоценную для него работу в час всеобщей забастовки, и виднейший латиноамериканский поэт наших дней Пабло Неруда, который столь активно участвует в жизни и борьбе своего народа…

Какие великолепные, самобытные характеры, какой изумительный человеческий материал! О каждом из них можно было бы написать захватывающую книгу, и любой из них заслуживает это. И какая-то горчинка щемит в душе: опять жизнь пронесла мимо тебя сотню благодарнейших сюжетов, и не хватает ни времени, ни сил, чтобы воспользоваться ими так, как они этого заслуживают. Что ж, быть может, эти беглые несовершенные записи пригодятся в будущем тому, более счастливому литератору, которому выпадет удача — не спеша и глубоко заниматься темой Чили.

Итак, до свиданья, Чили, здравствуй снова, Москва!

Июнь 1968 года

ДАМА ИЗ АМСТЕРДАМА

Наш шумный, недовольный и бунтующий туристский табор угрюмо перекочевывал из Бельгии в Голландию. Мы были усталые, голодные, мокрые, без конца лил надоедливый холодный дождь, и весь белый свет нам был не мил. Как это иной раз случается, что-то с самого начала не заладилось, а потом все пошло хуже и хуже: и маршрут оказался неинтересен, и любопытных встреч не было, и слишком много времени было затрачено на бессмысленную езду в автобусе по каким-то сереньким местам, и кормили нас отвратительно. Но больше всего, пожалуй, разозлил нас дряхлый и вечно пьяненький гид, приданный нам в Бельгии, — он проявлял поистине каменное равнодушие к своим подопечным и ко всему окружающему.

Этого гида интересовали в жизни главным образом водопроводы; когда-то он имел к их прокладке какое-то отношение, и теперь, завидев знакомый дом в Брюсселе, важно говорил: «Здесь мы тоже устанавливали водопроводную систему». — «А что это за памятник?» — робко спрашивал молодой турист из Азербайджана, не расстававшийся с блокнотом. «Это памятник одному местному деятелю, — сухо отвечал гид и продолжал: — А вот когда я служил в молодости на Китайско-Восточной железной дороге, там объем водопроводных работ был еще больше»… Что ожидало нас в Голландии?.. Поглядывая на беспросветное грязно-серое небо и на залитые водой поля за окном вагона, мы ворчали на злую судьбу, испортившую нам всю поездку. Поезд пересек широкую мутную реку, ворвался в большой современный город, потемневший от дождя, и остановился у мокрого вокзала.

— Добро пожаловать в Роттердам, — сказала нам на отличном русском языке миловидная черноволосая женщина в плаще и с зонтиком, стоявшая на перроне как раз у выхода из нашего вагона. Она улыбнулась: — Примите извинения за этот дождик, но назавтра наша фирма гарантирует вам солнце…

Туристы недоверчиво покосились на нового гида: кто она? Не повторится ли брюссельская водопроводная история? Но ведь теперь наши судьбы переходили из рук обычной коммерческой конторы в руки туристской фирмы, созданной обществом дружбы «Нидерланды — СССР». Наша новая знакомая продолжала: «Давайте познакомимся, зовут меня Марселла. Марселла Фис, а Фис по-русски значит «рыба». Мы с вами будем путешествовать пять дней, а сейчас отправляемся позавтракать в лучший ресторан Роттердама…»

Итак, поворот к лучшему в нашей туристской судьбе! Марселла и впрямь оказалась чародейкой: все у нас пошло, как по маслу, поездка по Голландии была увлекательной, обслуживание не оставляло желать ничего лучшего, и даже солнце, представьте себе, выглянуло назавтра и уже не покидало нас до самого конца путешествия. Нам действительно повезло: как выяснили мы потом, Марселла вовсе не гид — она ведает в туристской фирме приемом всех туристов, и хлопот у нее полон рот, но когда возникает хоть малейшая возможность показать советским людям Голландию, она сама берется их сопровождать — есть у нее на то свои особые причины. О них-то и пойдет сейчас речь…

Меня сразу же удивила одна деталь: Марселла отлично говорила по-русски с легкой голландской картавостью, но все время чудилось, что в самой основе ее произношения лежит глубинный, простой, совершенно неистребимый украинский акцент: мягкое «г», певучие гласные, глубокое придыхание на шипящих. И я в первый же день в шутку спросил ее:

— А вы, часом, не из Харькова?

В глазах у Марселлы мелькнуло изумление:

— А вы откуда это знаете?..

— Догадываюсь. Я сам там жил в тридцатые годы…

— О, это долгая история. Если хотите, мы вернемся к ней позже. Вообще-то я чистокровная голландка, но родилась в Тайнинке, под Москвой, росла действительно в Харькове, а голландский язык изучила уже в зрелые годы в Амстердаме. Впрочем, лучше всего вам расскажет эту историю моя мама. Она живет в Гарлеме, а мы там будем смотреть музей Франса Гальса. Может быть, выкроим часок и зайдем к ней? Она всегда так рада повидать советских людей. Моя мама… О, это очень любопытная дама! Знаете, как говорят: «дама из Амстердама», стало быть — дама из светского общества… И вот, представьте себе, сия дама из Амстердама, фру Нелл Фис, урожденная Вермеер, вместе с супругом оказалась в мае 1922 года в стране большевиков. Больше того, сама стала большевичкой. Не правда ли, тема для романа?..

Да, отличная тема для романа. И не только для романа. Нужно предпринять глубокие исторические изыскания, чтоб, собрав по крупице вот такие необычайные истории, воссоздать картину подвига, свершенного без малого полвека тому назад подлинными интернационалистами многих стран, — они прибыли в молодую Советскую Россию, чтобы помочь Ленину и ленинцам начать строить социализм.

В 1967 году издательство «Молодая гвардия» выпустило в свет скромную книжечку. На ее обложке значится: «Рутгерс», и на читателя глядит аскетическое волевое лицо худого бородатого человека, носящего эту фамилию. Можно почти безошибочно сказать, что читатель впервые видит его и впервые слышит его имя. А ведь именно этот человек был зачинателем поистине захватывающего почина, которому так много внимания уделял Владимир Ильич. Это он, голландский инженер Себальд Рутгерс, вместе с русским большевиком Мартенсом — первым представителем Советской России в Соединенных Штатах — и американцем Кальвертом — техником, работавшим у Форда, членом знаменитого в ту пору интернационального союза «Индустриальные рабочие мира» — прислал в 1921 году Ленину письмо, начинавшееся стремительно и по-деловому:

«…Представляем на Ваше рассмотрение план промышленных трудовых колоний иностранных рабочих и специалистов из промышленно развитых стран, как-то: США, Германия и т. д.

Набросок общей идеи дан в краткой заметке под буквой «А».

В качестве первого конкретного предложения мы рекомендуем колонизацию Кузнецкого бассейна, а затем последуют другие. Преимущества этой области с технической точки зрения, — с ее неисчерпаемыми ресурсами продовольствия, леса, угля и железа, — кратко изложены в заметке под буквой «В» приложение 1)…»[9]

И далее следовал развернутый план создания рабочей индустриальной колонии в Кузбассе, которая, действуя под непосредственным руководством Совета Труда и Обороны, восстановила бы и развила там добычу угля и производство кокса. Это брались сделать добровольцы — рабочие и техники из Соединенных Штатов, Германии, Англии, Франции, Бельгии, Венгрии и многих других стран. Они были готовы оставить свои родные места, продать имущество, приобрести на вырученные деньги рабочий инструмент, станки, продовольствие и немедленно отправиться в далекую Россию, чтобы там жить и работать.

Реакция Ленина была столь же мгновенной и безусловно положительной, хотя он отдавал себе отчет в том, что затея голландца Себальда Рутгерса и его друзей — дело непростое и нелегкое. Слишком трудна была в то время жизнь в России, слишком сильны были разруха, голод и холод — выдержат ли эти трудности иностранцы, привыкшие к иному образу жизни, сумеют ли они приспособиться к непривычной обстановке? Предстоял суровый экзамен: пролетариям-интернационалистам надо было пройти проверку на стойкость не путем подписания резолюций или проведения манифестаций, — им надлежало сломать свою привычную, устоявшуюся жизнь и уехать в далекую, поистине дикую в те времена Сибирь, чтобы там жить и работать.

«Я — за, — пишет Ленин Мартенсу, — если американские рабочие и колонисты вообще будут привозить с собой:

1) продовольствие на два года (Вы пишете, что это бывало, значит, возможно);

2) одежду на тот же срок;

3) орудия труда.

1-е и (2‑е) важнее всего… Если будет 1‑е, я согласен всячески поддержать.

Чтобы ускорить, изготовьте тотчас проект постановления СТО и внесите сегодня (если успеете до 3‑х часов), сегодня же в СТО, в 6 час. — решим…»[10]

В тот же день, 22 июня, Совет Труда и Обороны под председательством Ленина принял постановление — немедленно командировать Рутгерса и 12–15 его сотрудников на Урал и в Кузнецкий бассейн «для выяснения на месте предприятий и источников сырья, которые могут быть предоставлены американской промышленной эмиграции, и необходимых для этого условий».

Как видим, имелась в виду прежде всего промышленная эмиграция в Советскую Россию из Америки, откуда в ту пору был особенно велик наплыв желающих принять участие в нашей стройке. Между прочим, и сам Рутгерс, голландец, попал к нам из Соединенных Штатов после того, как успел поработать в Индонезии, а добирался он в Москву через Японию и Владивосток, причем ему трижды пришлось с величайшими трудностями и опасностями пересекать фронты гражданской войны.

Но ехали к нам отнюдь не только из Америки. Я уже упоминал в одной из предыдущих глав, как жарким летом 1921 года, когда я добирался с семьей с Дальнего Востока на Украину, в одной теплушке с нами ехала целая группа австралийцев. Мое воображение подростка было подавлено огромными железными сундуками с рабочим инструментом, продовольствием и снаряжением, которое везли с собой эти молодые ребята, одетые в прочную полувоенную одежду. Они, следуя советам, полученным из Москвы, собирались в дальнее путешествие словно в полярную экспедицию и не прогадали; между прочим, они охотно подкармливали своими бисквитами и сгущенным молоком все обильное детское население нашей скрипучей теплушки…

Как явствует из документов, хранящихся в архивах Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС, многочисленные заявления иностранных рабочих и инженеров с предложением своих услуг стали поступать в адрес Советского правительства уже в 1920 году. В конце 1920 — начале 1921 года к нам только через Либаву прибыли из одной лишь Америки свыше 16 000 эмигрантов. Мысль, высказанная голландским инженером-коммунистом Рутгерсом, несла в себе зерно принципиально новой идеи: добровольцы трудового фронта, стекавшиеся в Советскую Россию со всех концов земного шара, должны были целиком взять на себя выполнение большой и необычайно ответственной конкретной миссии — создать очаг индустриализации в сердце Сибири.

Одновременно они брались за восстановление крупнейшего по тем временам металлургического завода на севере Урала — в Надеждинске. Имелось в виду в дальнейшем соединить воедино Урал и Кузбасс — Рутгерсу и его друзьям виделся в мечтах гигантский, еще невиданный комбинат угля и стали. Но время для осуществления этой идеи еще не пришло — за нее советский народ смог приняться лишь в тридцатых годах, а тогда силенок еще не хватало, и участникам «Автономной индустриальной колонии Кузбасс», как назвали иностранные добровольцы свое предприятие, предстояло довольствоваться более скромными, но по тем временам очень важными задачами.

Волнующая и малоизвестная у нас летопись этой «Автономной индустриальной колонии» подробно и обстоятельно изложена в книжке «Молодой гвардии» о Себальде Рутгерсе, написанной просто и безыскусственно двумя непрофессиональными авторами: дочерью Рутгерса Гертрудой Тринчер и Карлом Тринчером, ее мужем. Я не буду пересказывать то, что можно прочесть у них, — это грозило бы увести далеко в сторону от нашей встречи с Марселлой Фис. Но ведь именно Себальд Рутгерс был повинен в том, что ее родители оказались в 1922 году в Кузбассе, а сама она родилась не в Амстердаме, а в Тайнинке, под Москвой.

Кстати сказать, Фисы остались ближайшими друзьями Себальда до последних дней его жизни, а умер он совсем недавно — в 1964 году, прожив долгую и трудную, полную забот, но счастливую жизнь: в СССР проработал до 1938 года, затем вернулся в Голландию, в годы войны участвовал в движении Сопротивления фашизму, потом до конца дней своих был активным общественным деятелем, не раз приезжал в нашу страну, писал о ней…

Забегая вперед, отмечу, что мама Марселлы, с которой мы все же успели встретиться в Гарлеме перед отъездом из Голландии, сказала нам, что повествование Гертруды и Карла Тринчер весьма правдиво, что жизнь и борьба колонистов в Кемерово действительно были неимоверно трудными и сложными, но в то же время увлекательными. Она напомнила, что Ленин, хорошо знавший суровую Сибирь и те дополнительные трудности, которые возникли там в результате разрухи, заранее предупреждал об этом Себальда Рутгерса и его друзей. Это он сформулировал поистине суровый и проникнутый духом партийной активности проект подписки, которую должен был дать каждый иностранный рабочий, решаясь ехать в Советскую Россию:

«1. Мы обязуемся провести это и коллективно отвечаем за то, чтобы ехали в Россию только люди, способные и готовые сознательно вынести ряд тяжелых лишений, неизбежно связанных с восстановлением промышленности в стране, весьма отсталой и неслыханно разоренной.

2. Едущие в Россию обязуются работать с максимальным напряжением и наибольшей производительностью труда и дисциплиной, превышающими капиталистическую норму, ибо иначе опередить капитализм и даже догнать его Россия не в состоянии.

3. Обязуемся все случаи конфликтов без изъятия, какого бы рода эти конфликты ни были, передавать на окончательное решение высшей Соввласти России и добросовестно выполнять все ее решения.

4. Обязуемся не забывать крайнюю нервность голодных и измученных русских рабочих и крестьян вокруг нашего дела и всячески помогать им, чтобы создать дружные отношения, чтобы победить недоверие и зависть»[11].

Вот такую подписку и дали, наравне с прочими добровольцами, молодожены Коос и Нелл Фис из Амстердама, готовясь к отъезду на пароходе «Варшава» в далекую и неведомую Советскую страну. Они были молоды и жизнерадостны, в это лето 1922 года ему исполнилось двадцать шесть лет, она была моложе.

Коос только что защитил свой инженерный диплом. Правда, к защите ему пришлось готовиться в несколько необычных обстоятельствах: его упрятали в тюрьму за отказ служить в колониальной армии Голландии. В политике Коос по существу едва начинал разбираться. Но ему посчастливилось: он сблизился с Рутгерсом, который еще в конце девятнадцатого века вступил в социалистическую партию, всегда был последовательным марксистом и шел за Лениным. И теперь, когда Рутгерс сообщил Фису, что есть возможность поехать в Россию, чтобы помочь русским строить новую жизнь — жизнь без капиталистов, — тот без колебаний согласился. Правда, в глубине души его грызло одно немаловажное сомнение: он-то сам сумеет перенести все, с чем придется столкнуться в этой обездоленной и вконец разоренной стране; Фис — сын простого кучера, его детство было суровым. Но каково придется Нелл? Ведь она — настоящая дама из Амстердама, родом из состоятельной семьи, привыкла к уютной, обеспеченной жизни. А там, говорят, голод, люди едят древесную кору, их заедают вши…

Нелл, по правде говоря, обиделась, когда Коос однажды вечером выложил вдруг перед ней эти свои сомнения: какие у него основания для таких мыслей? Она сильная и упорная, не меньше, чем сам Коос. И потом — она такой же член партийной организации, как и он, а значит, спрос с обоих одинаков!..

Да, давненько состоялся этот решающий разговор, а Нелл отлично помнит о нем до сих пор. Сейчас, конечно, легко вспоминать, а тогда, по правде говоря, еще не все было ясно до конца и, конечно же, требовалась немалая решимость, чтобы покинуть привычный, чистенький Амстердам с его комфортом и сытостью, — оставить родину, быть может, навсегда, чтобы отправиться в далекую Сибирь, где свирепствуют, как рассказывают, страшные холода и бродят медведи и волки…

— Что же толкнуло нас на это? — тихо говорит, словно разговаривая с самой собой, седая приветливая женщина в очках с черепаховой оправой, скромном костюме и мягких туфлях на усталых ногах.

— Романтика? — подсказывает молоденькая туристка из Москвы, глядя во все глаза на Нелл Фис, — еще бы, ведь перед нею женщина, которая вместе с другими творила поистине поразительные дела в ныне легендарной «Автономной индустриальной колонии»!

— Романтика? — откликается, улыбаясь, Нелл. — Нет, это было другое. Мы называли это — долг…

Мы сидим в небольшой уютной квартирке матери Марселлы, куда, выполняя свое обещание, она привела нас, выкроив часок в нашей обильной программе путешествия по Голландии. Светлая комнатка с вьющимся по стене зеленым плющом. Цветы — их много на окнах, на балконе. На полках книги — на голландском и русском языках. Фотопортреты: Коос, худощавый, энергичный инженер с трубкой в руке, в белой рубашке с галстуком, — в тридцатые годы в Советском Союзе так одевались редко, но Коос был верен этой единственной своей «буржуазной» привычке; и рядом карточка Марселлы, жизнерадостной, восемнадцатилетней девушки, — этот снимок был сделан уже в 1948 году перед самым отъездом из Советского Союза. Марселла на этой фотографии очень похожа на украинку, действительно можно подумать, что она родом из Харькова…

— Ну что же вы, товарищи, — укоризненно говорит Нелл. — Чай-то стынет! У нас ведь, как принято в Советском Союзе, — пришли гости — значит, к столу. Мы и здесь сохранили этот обычай. Только у меня угощение голландское, не обессудьте…

Она потчует нас легким, как пух, печеньем, свежей клубникой. В бокалах пенится чудесное голландское пиво.

— А эту герань я привезла из Кемерово, — продолжает Нелл, указывая на ярко-красные цветы, украшающие балкон, куда открыта стеклянная дверь. — Мы ездили туда, к старым пенатам, в мае 1966 года с Тини и Герхардом Схорл, ветеранами нашей колонии. С нами была и Гертруда Тринчер, дочь Себальда, она теперь врач, живет и работает со своим мужем на Южном Урале, в городе Миасс. Когда мы туда собирались, по правде говоря, было боязно: думали, что, наверное, все о нас давным-давно позабыли. А вот представьте себе, помнят!.. Даже часы с надписью подарили, — смотрите: «На память о пребывании на Кемеровском коксохимзаводе»…

Нелл вдруг весело рассмеялась:

— Как это говорится, старая дружба в огне не тонет… — И тут же нахмурилась: — Нет, что я… В огне?.. В воде?.. Понимаете, начинаю потихоньку утрачивать гибкость русского языка. Мало практики! Читаю много, а говорить не с кем, редко теперь вижу русских…

— Нелл, Нелл, — тихонько попросила наша нетерпеливая туристка, — расскажите нам, как вы в самый-самый первый раз приехали к нам!

Нелл задумчиво сняла очки и медленно заговорила:

— Это был май 1922 года. Пароход «Варшава» шел в Петроград из Амстердама. Нас было много, все из разных мест: американцы, голландцы, мексиканцы и даже почему-то финны — наверное, они переселялись из Америки. Если мне не изменяет память, с нами был тогда и Билл Хейвуд, один из организаторов нашей колонии, генеральный секретарь «Индустриальных рабочих мира», коммунист. В 1928 году его похоронили на Красной площади…

Она помолчала. Потом, вздохнув, продолжала:

— Ну вот, прибываем в Петроград. Нас встречают русские. С флагами, с оркестром… Худые, худые, плохо одетые люди, но какие горячие у них были глаза! Сколько лет прошло, а я до сих пор помню, как они кричали: «Да здравствует мировая революция!» Подошла ко мне какая-то старушка. Подает мне букет черемухи и что-то говорит, а что — понять не могу. Обняла меня, целует, и вдруг я вижу, что мы обе почему-то плачем…

Нелл показала нам любопытнейший документ: длиннющее письмо, которое она в тот памятный день отправила в Амстердам своей маме. Каким-то чудом оно в семье сохранилось, и вот теперь мы читаем это свидетельство того, что пережили в тот день прибывшие в Россию колонисты:

«Пароход шел к Петрограду мимо Кронштадта. Мы все были на палубе. Трудно передать, с каким чувством мы смотрели на крепость и приближающийся город. Мы все думали о тех тяжелых боях, которые еще недавно велись здесь. Никогда не забыть, как хорош был Петроград в это светлое утро.

Около девяти часов мы вошли в гавань. У причала стоял оркестр, много молодежи, рабочие в рабочих костюмах, женщины, солдаты, матросы. Мы сначала не могли понять, почему здесь так много народу. Потом нам сказали, что это встречают нас, пассажиров «Варшавы», что петроградцы пришли приветствовать иностранных рабочих, приехавших в Россию.

Когда мы вступили на землю, раздался «Интернационал». Ты знаешь, мама, так торжественно он не звучал никогда. А потом был митинг. Ораторы говорили, какое большое значение имеет приезд иностранных рабочих для Советской России, какое политическое значение это будет иметь для тех стран, откуда мы прибыли. Мы все чувствовали, что нас принимает первое рабочее государство в мире. И в конце митинга снова раздался «Интернационал». Мы пели его все вместе: американцы, французы, венгры, немцы, голландцы. У меня слезы стояли на глазах.

А потом пошли колонны жителей Петрограда. Они не кричали, не пели, шли молча, и по лицам этих людей можно было прочитать, сколько им пришлось пережить. Мы пошли к трамваям, которые ждали нас, чтобы отвезти в город. Мы знали, что были интервенция и гражданская война, знали про неурожай и голод. Но сейчас мы своими глазами увидели это: вагоны с пустыми или забитыми досками глазницами окон, увидели дома со следами войны и нужды, увидели мужчин, женщин, детей в одежде защитного цвета. И лишь сейчас мы хоть немного поняли, какое значение имеет то, что мы здесь. Эти впечатления останутся у нас навсегда.

Нас привезли в Смольный. В этом роскошном здании прежде был институт благородных девиц. Во время революции здесь был Петроградский комитет. Мы спим в больших залах. Мы обедаем в огромном зале вместе с русскими солдатами. Обед — это щи и черный хлеб. Завтра мы, вероятно, поедем дальше, для нас заказан специальный поезд. Часть едет в Екатеринбург и оттуда на Надеждинский завод, остальные в Кемерово… Ты не волнуйся за меня. Я рада, что я здесь…»

Нелл улыбнулась:

— Все-таки я маме всей правды не написала. Не хотелось ее волновать. Вы знаете, не так это просто было для меня, избалованной амстердамской девчонки, перейти с голландского какао «Ван Гутен» на красноармейский паек. Помню, вошли мы в столовую, подали нам железные миски со щами из селедки — а это тогда был в Петрограде деликатес! — черный мокрый хлеб, какую-то черную соль, — не идет мне кусок в горло, да и только. И тут я к ужасу Кооса вдруг расплакалась и пискнула: «Я есть не буду». Вот стыд-то какой!..

Но усилием воли эта юная «дама из Амстердама» заставила себя смириться и с солдатскими щами, и с черным хлебом, и с горьким запахом махорки, и со многим другим. «Будешь, как все», — строго говорил ей Коос, и она повторяла: «Да, будем, как все». Приходил Рутгерс. Усовещевал, подбадривал, говорил, что только на первых порах трудно, а потом не замечаешь. Помнится Нелл, что тогда ей удалось повидаться с Лениным, — Рутгерс взял ее с собой на встречу с ним, пригрозив только, чтобы она не раскрывала рта, — будет деловой разговор, мешать не следует. Сейчас Нелл уже не помнит, о чем они говорили, — она вся была поглощена самим событием встречи — во все глаза глядела на этого знакомого по фотографиям великого человека, жизнь которого так много значила для всего мира.

Потом был Надеждинск, это на Северном Урале, где металлургический завод. Потом — Кемерово. Жили в огромном доме-коммуне, сооруженном американскими плотниками, все делили по-братски, работали буквально до упаду. Как было обусловлено в составленном Лениным договоре, каждый привез с собой двухлетний запас продовольствия, — консервы, сахар, чай, кофе. Но когда увидели, что люди вокруг едва не умирают от голода, единогласно постановили — отдать весь запас еды в детские дома, а самим питаться тем же пайком, что и русские рабочие.

— Советские товарищи протестовали, — говорит Нелл, — твердили, что мы нарушаем порядок, установленный самим Лениным, но вскоре умолкли: ведь они на нашем месте поступили бы точно так же…

Жизнь в колонии была сурова. Работали не за страх, а за совесть. Восстанавливали заржавевшие машины, рубили в шахтах уголь кирками, привезенными из Америки, строили первые коксовые батареи. Кемеровский коксохимический завод ввели в строй второго марта 1924 года — уже после смерти Владимира Ильича, неизменно с интересом следившего за тем, как развивается этот уникальный опыт международного рабочего сотрудничества.

Случалось всякое: агенты бывших хозяев дореволюционной компании «Копикуз» ставили палки в колеса, стремясь доказать, что выгоднее сдать Кузбасс в концессию иностранному капиталу; классовые враги подсыпали песок в подшипники восстановленной колонистами электротурбины; «Нью-Йорк таймс», отговаривая американских специалистов ехать в Россию, писала: «Люди в Кузбассе голодают. Есть только бобы и каша. Медицинская помощь отсутствует, ближайшая американская поликлиника находится в десятках километров. Голод, болезни, нищета. Люди мрут, как мухи».

Случались и внутренние трудности: нелегко было сохранять дисциплину, анархисты из «Индустриальных рабочих мира» протестовали против введения дифференцированной зарплаты. «Это измена революции! — кричали они. — Мы все равны, значит, и заработок должен быть равным. Чем инженер лучше рядового рабочего?»

Но Рутгерс и его друзья железной рукой наводили порядок, и дела «Автономной индустриальной колонии Кузбасс» неизменно шли в гору. Она сыграла важную роль в восстановлении экономики не только этого района — ее коксом снабжались все домны Урала. Рутгерс был отличным хозяйственником, он глядел далеко внеред и уже в августе 1925 года составил записку под названием «Тельбесс», в которой обосновал необходимость приступить к сооружению в Кузбассе крупнейшего металлургического завода. Как известно, эта идея была осуществлена в годы первых пятилеток…

Наша экономика быстро крепла, ширилась. «Автономная индустриальная колония Кузбасс», выполнив свою миссию, влилась в систему общегосударственных промышленных объединений. Но многие колонисты, и в том числе Коос и Нелл Фис, считали, что демобилизовываться и возвращаться на родину им еще рановато. И вот в 1926 году семейство Фис оказывается под Москвой. Они работают на машиностроительном заводе в Мытищах и живут в Тайнинке.

Годы идут, появляются дети. Первым родился мальчик, его назвали в честь Ленина Володей. Потом родилась девочка, ей дали имя Марселлы. Почему? Марселем звали сына подруги Нелл — румынской революционерки Анны Паукер, — она в это время сидела в тюрьме. Прибавление семейства всякий раз было событием в небольшой, но дружной колонии «московских голландцев».

— Никогда не забуду, — говорит, смеясь, Нелл, — как заблудившиеся в пыльных улочках незнакомой им Тайнинки наши друзья, уже отчаявшись разыскать нас, громко кричали по-голландски: «Где тут новая селедка?», «Где тут новая селедка?» Услыхав знакомые голоса, мы и выручили их. «Крестины» начались с большим опозданием…

После Мытищ был Новочеркасск. После Новочеркасска — Харьков. Там, в районе Новой Баварии, Коос Фис в тридцатых годах работал на машиностроительном заводе имени Ленина. С годами приходил опыт — теперь Фиса уважали, как выдающегося специалиста, он начал как мастер инструментального цеха, а потом стал техническим директором.

Я перебираю фотографии, относящиеся к харьковскому периоду жизни этой семьи: вот Коос Фис в своем кабинете за рабочим столом с тонко отточенным конструкторским карандашом в руках; вот он дает интервью иностранным журналистам — не часто они встречают голландца на таком ответственном посту в СССР! Вот семья Фис на субботнике. А вот и Марселла с пионерским галстуком — она уже школьница…

Чувствуется по всему, что это был счастливейший период в жизни семьи. Самые большие трудности остались далеко позади. Коос и Нелл полностью сроднились с жизнью советских людей — у него увлекательная работа на заводе, она преподает английский язык в Харьковском медицинском институте, дети растут и учатся, в доме достаток. И Коос и Нелл — коммунисты, их дети — пионеры. О возвращении в Голландию уже не помышляют, — слишком глубоко ушли корни в советскую землю. Столь же счастливо сложилась судьба соседей Фис по Дому специалистов, что находится близ площади Дзержинского, — голландцев Боландер. Жить бы и жить вот так, как сейчас, только международные дела беспокоят: Гитлер грозит новой мировой войной… Конечно, случись война, ветераны «Автономной индустриальной колонии» сумеют выполнить свой долг.

А пока что все идет своим чередом. Мало кто знает, например, что именно Коос Фис сконструировал портативный ветродвигатель для папанинцев — он отлично поработал на льдине дрейфующей станции «Северный полюс № 1», и когда Папанин, Кренкель, Ширшов и Федоров приехали потом в Харьков, все семейство Фис было приглашено на торжественный прием по сему поводу.

— И я там была, и я! — вдруг восклицает Марселла.

— Ну как же мы могли обойтись без нашей «молодой селедки»? — замечает Нелл.

В 1941 году Коос был поглощен установкой нового пневматического молота на заводе, — этот молот должен был сыграть большую роль в увеличении объема производства. И вдруг — война. Гитлеровцы быстро приближаются к Харькову. Коос день и ночь пропадает на заводе, Нелл — в отрядах самообороны. Получен приказ: немедленно эвакуироваться в Ижевск. Нелл, захватив лишь самое необходимое, уходит с детьми к заводскому эшелону. Погрузка идет в лихорадочном темпе. Уже слышатся какие-то взрывы.

Коос приходит в последнюю минуту. У него — почерневшее от горя лицо: он только что собственными руками взорвал свой любимый пневматический молот. И снова все, как девятнадцать лет назад: эшелоны, теплушки, картины страшного народного горя. Но если в 1922 году это было все же чужое горе, то теперь оно — свое. Семейство Фис больше не отделяет себя от советского народа.

Теперь о самом трудном и о самом горьком. О неимоверно сложной работе, которая выпала на долю коллектива Харьковского машиностроительного завода, эвакуированного в Ижевск, о его борьбе за выполнение заказов фронта, о том, как участвовала в этой борьбе семья ветерана легендарной «Автономной индустриальной колонии» голландского инженера Фис, и о его гибели, — Коос, оставшийся до конца верный своему долгу интернационалиста, отдал защите родины мирового коммунизма все свои силы до конца и умер в Ижевске. Там его и похоронили…

Четверть века прошло с тех пор, но Нелл и сегодня глубоко волнуется, вспоминая об этих событиях, — она как бы заново переживает каждый миг.

— Привезли нас в гараж пожарных машин и сказали: «Пока придется жить здесь», — медленно говорит Нелл, глядя поверх очков куда-то далеко-далеко, где ей видится Коос, оставшийся навсегда в снегах Ижевска, — Ну, спали вповалку. Никто, конечно, не жаловался, — тогда никто не думал о личных удобствах. Думали об одном: немцы продолжают наступать, надо их остановить. Значит, надо быстрее смонтировать станки на новом месте и начать изготовлять то, что нужно фронту…

Харьковский машиностроительный завод соединили с Одесским машиностроительным — его тоже эвакуировали в Ижевск. Было все сложно: два коллектива, два директора; два начальника технического отдела. Требовалось быстрее все соединить, перестроить, выработать единый технологический процесс. Коос почти не виделся с семьей. Он взял с собой на завод Володю и поставил его к станку. А Марселле сказал: «Ты пока еще маленькая. Ходи в школу, учись. Не хнычь, ни о чем никого не проси. И помогай матери. Ей трудно»…

Да, Нелл было трудно. Она работала в специализированном госпитале № 1352, там лежали солдаты и офицеры с тяжелыми ранениями в челюсть. Их лечение было трудным и мучительным: бесконечные пластические операции, одна за другой, — врачи боролись за жизнь этих жестоко изуродованных людей. Уход за ними, их питание — все было невозможно сложным.

Нелл отвечала за организацию культурной работы среди раненых — надо было как-то снимать у них нервное напряжение, отвлекать их от тяжелых дум о своей судьбе. И еще ей была поручена одна важная обязанность: она хранила партийные документы и боевые ордена раненых. Однажды Нелл заметила, что на нее пристально глядят с койки какие-то очень знакомые молодые глаза. Нижняя часть лица этого человека была прикрыта, Нелл догадалась, — челюсти нет… Она глянула на табличку — сомнений не было: это ее воспитанник, студент Харьковского медицинского института, где она преподавала английский язык. Красавец парень, талантливый, профессора сулили ему большую будущность. И вот он здесь…

Нелл нагнулась над койкой, положила ладонь на воспаленный лоб раненого. Из его глаз выкатились слезы. Из соседней палаты донеслась детская песенка — Нелл узнала серебристый голосок Марселлы: «Чей, чей пирожок? Кто испек пирожок? А ребята вперебой — мой, мой!..» Это школьницы, как могли, развлекали раненых. Их песенка разгоняла мрачную тишину, царившую в этих палатах: ведь люди с изуродованными челюстями не могли говорить.

Раненые протягивали детям кое-какую еду, — на исхудалых ребятишек было жалко глядеть. Но они упрямо отказывались что-либо брать. «Спасибо, спасибо, я сыта», — отвечала Марселла. И только поздней ночью, забравшись к матери в кровать, она наивно признавалась, о чем мечтает: «Ты знаешь, мама, когда война кончится и опять все будет, я буду каждый день есть картошку в мундире…»

Жизнь шла размеренно и однообразно. С утра Марселла пилила с матерью дрова, потом они шли в госпиталь, а после скудного обеда девочка уходила в школу. Володю и Кооса они видели редко: те и ночевали большей частью у станков.

— Марселла, Марселла, а помнишь, как мы поссорились с папой из-за твоих башмаков? — спрашивает вдруг Нелл, и Марселла откликается: «Еще бы! Какую взбучку он тогда нам устроил»…

А дело было так. У Марселлы, как и большинства голландских девочек, были большие ступни, — в свои двенадцать лет она носила обувь тридцать седьмого размера. И вот зимой развалились ее последние туфли. Директор школы увидел, что дочь главного инженера завода оборачивает ноги какими-то трянками и обвязывает их проволокой. Он написал записку директору завода: «Обеспечьте, пожалуйста, туфли школьнице Марселле Фис. Не может же она босиком ходить в школу».

В тот вечер Коос вдруг пришел домой, грозный и злой. «Вы заставили меня отвлечься от важных дел, чтобы прочитать вам урок, — сказал он. — Запомните раз и навсегда: в туфли тридцать седьмого размера мы можем обуть взрослую работницу, которая будет выполнять заказы фронта. А если Марселле не в чем выйти на улицу, пусть сидит дома. Невелика беда, учебники есть, — может учиться сама».

Так Марселла новых туфель и не получила. Постепенно семейство Фис свыклось с Ижевском, с его суровым климатом, с его трудным бытом. Дела на фронте пошли веселее. Гитлеровцы отступали. Ижевск и сотни других промышленных центров помогали ковать победу. 30 мая 1943 года завод досрочно выполнил важное правительственное задание. Была получена благодарственная телеграмма М. И. Калинина. По этому поводу рабочим выдали хоть и скромное, но все же торжественное угощение, да еще с пивом.

Коос Фис выглядел именинником. Он самозабвенно носился по цехам, произносил речи. Его продуло сквозняком, и он схватил тяжелое воспаление легких. Болезнь опасно прогрессировала и перешла в менингит. Врачи ничего не могли поделать. Коос потерял сознание, бредил. Нелл и дети не отходили от него. Двадцатого июня Кооса не стало.

Похороны были необычайными. Гроб с телом Кобса Фиса носили из цеха в цех — рабочие с ним прощались. Из госпиталя пришли раненые с букетами полевых цветов. С подвязанными разбитыми челюстями они молча двигались за гробом, выражая свою солидарность с Нелли и ее двумя осиротевшими детьми…

Нелл, Марселла и Володя прожили в Ижевске еще год. Там Марселла вступила в комсомол, — рекомендации написали ей раненые офицеры, за которыми она ухаживала в госпитале. А в 1944 году о судьбе семьи Фис узнал каким-то образом Георгий Димитров, и он вытребовал их в Москву. Нелл с детьми поселилась в гостинице «Люкс» на улице имени Горького, где жили политические эмигранты из ряда стран Западной Европы. Им сказали, что теперь до победы над Гитлером уже недалеко и скоро придет время, когда можно будет вернуться на родину.

Энергичная Нелл, однако, не могла оставаться без дела. Она вернулась к преподаванию иностранных языков. Между прочим, это обстоятельство имело свое, совершенно непредвиденное последствие — тут опять начинается история, которой хватило бы для целого романа.

Офицер Леонов брал у Нелл уроки голландского языка. Потом он уехал на фронт, ему было поручено разбираться с освобожденными из гитлеровского плена иностранцами. И вдруг он пишет Нелл: «В сборном лагере близ Черновиц нашел голландскую девочку одиннадцати лет на костылях, она вас знает по Харькову. Родители ее, вероятно, погибли. У нее на руке вытатуирован номер, — она побывала в Освенциме. Что с ней делать?»

Вскоре Леонов привез эту девочку в Москву, завшивевшую, тощую, в военной гимнастерке. Взглянув на нее, Нелл всплеснула руками: да ведь это же Вера Боландер! Как помнит читатель, их семьи были соседями по харьковскому Дому специалистов. Значит, Боландеры не успели эвакуироваться и…

Вера выглядела совершенной дикаркой, она никого не узнавала. Нелл решила заменить ей мать. Марселла относилась к ней, как к сестренке. Мало-помалу замерзшая душа девочки оттаяла, к ней стала возвращаться память. Она рассказала, что гитлеровцы тогда в Харькове разъединили их семью: Веру услали в детский лагерь, маму — в женский, а отца — в мужской. Судьбы родителей она не знала. В лагере ей пришлось перенести много ужасов, и еще долго, каждые сутки в пять часов утра, она начинала стонать и дрожать во сне: это был час пресловутой эсэсовской «поверки».

Офицер Леонов впоследствии выяснил, что мать Веры была расстреляна фашистами, а отец выжил, его след потом отыскался в Голландии.

Ну вот, пришел час их возвращения в Голландию — Нелл Фис предстояло снова стать «дамой из Амстердама». Сколько же это лет прошло с тех пор, как она об руку с Коосом взбежала по трапу «Варшавы», отправлявшейся в Петроград? Ой, многовато, — больше четверти века.

По правде говоря, где-то на самом донышке души у Нелл время от времени просыпалось желание увидеть снова узкие улочки и каналы родного города, услышать полузабытую голландскую речь, отведать молодой селедки, которую в июне привозят с моря рыбаки, — родина есть родина. Но Нелл всегда гасила это желание, — так много было пережито на русской земле, так много душевных сил вложено здесь в строительство новой жизни, так много друзей приобретено, что казалось уже немыслимым покинуть Советский Союз. Да и дети уже взрослые, они знают Голландию лишь по отрывочным рассказам родителей — Харьков им наверняка ближе, чем Амстердам, которого они никогда не видели…

Но Георгий Димитров говорит: надо ехать. Теперь времена другие. Теперь силы, знания и опыт интернационалистов нужнее на Западе. А борьба ведь всеобщая, и здесь, и там. И Нелл Фис вместе с Володей, Марселлой уезжает в Амстердам.

Мне остается добавить немногое. Семейство Фис снова укоренилось на голландской земле, хотя, сказать по правде, это был не очень легкий процесс: Володе и Марселле пришлось многое изучать, начиная с азов, в том числе и голландский язык. Володя нынче живет и работает на юге Голландии, он специалист по новым холодильным аппаратам. Марселла, как я уже говорил, работает в туристской фирме общества «Нидерланды — СССР», где ее великолепное знание русского языка весьма кстати. Вера Боландер — телефонистка в одном из голландских госпиталей, — она, бедняжка, так и не рассталась с костылем. А Нелл нынче на заслуженном отдыхе — она, как ветеран «Автономной индустриальной колонии Кузбасс», получает персональную пенсию от Советского правительства и живет вот в этом уютном доме для стариков в Гарлеме.

У семейства Фис много друзей в Советском Союзе. Они время от времени встречаются, часто переписываются. В 1966 году Нелл и Марселлу пригласил к себе в Харьков бывший секретарь парткома машиностроительного завода имени Ленина Незовибатько. Встретились, обнялись и вдруг расплакались: столько всего вспомнилось — и радостного, и трагического. Там же, в Харькове, встретились с инженером Салабдаш, который работал в тридцатых годах на заводе. Помянули добрым словом и бывшего работника завода Николая Еременко, — он нынче живет в Москве.

Нынче растет в семействе «дамы из Амстердама» Нелл Фис уже третье поколение: Марселла, вернувшись на родину, вышла замуж за корректора Эрика Мол, начало жизненного пути которого напоминало тот, каким пошел Коос. Эрик предпочел тюрьму вступлению в голландскую армию, которая пыталась подавить борьбу индонезийского народа за свободу. Теперь у них двое сыновей: Васька, как его зовет Марселла, или Базилиус, и Андрюшка, или Андре. «Ваське» — шестнадцать, «Андрюшке» — двенадцать лет. Мать часто рассказывает им о том, какими были в молодости их дед и бабушка, что представляла собой «Автономная индустриальная колония Кузбасс», какую роль сыграли в их жизни Харьков и Ижевск и чем обязан весь мир Стране Советов.

* * *

Когда я рассказал об этой истории на страницах журнала «Знамя», пришло превеликое множество откликов. Нашлись люди, которые отлично помнили Фис и его семью. Дотошные журналисты из газет Кузбасса и Ижевска пошли по старым адресам и открыли новые интереснейшие детали. Они связались по почте с матушкой Нелл Фис, и теперь у них постоянная переписка.

Марселла несколько раз приезжала после этого в Москву. У нее теперь здесь много друзей, и старых, и новых, и всякий раз ее ждут самые гостеприимные встречи. Последний раз мы встретились в апреле 1972 года — она сопровождала группу голландских туристов, приехавших поглядеть Советский Союз, — их было двести человек. Как всегда, Марселла была безмерно рада вновь повидать свою вторую родину.

Марселла рассказала, что незадолго до этого в Амстердаме торжественно отпраздновали семидесятипятилетие ее мамы. На праздник приехали представители посольства Советского Союза. Нелл Фис чествовали, как ветерана борьбы за общее рабочее дело, и она с гордостью сказала, что до конца дней своих останется верна этому делу.

Ноябрь 1968 года

НАШИ В АЛЖИРЕ

Каждый день десятки тысяч матерей, жен, детей в Криворожье, Алма-Ате, Киеве, Ленинграде, Тбилиси — повсюду! — задают себе вот этот, один и тот же вопрос:

— Ну, как там наши в Алжире?.. Как там наши во Вьетнаме?.. Как там наши в Мали?.. В Индии?.. В Египте?..

Ведь многие тысячи близких нам людей работают нынче в таких далеких местах, о каких лет тридцать тому назад мы читали только в учебниках географии да в романах. О них мы пишем редко и сухо. Это обидно и несправедливо. Вот почему сегодня, отложив все другие дела в сторону, я хочу рассказать о наших в Алжире — мне там довелось недавно побывать…

Первое впечатление: огромная глыба искрящегося белоснежного сахара на ослепительно яркой глянцевой синей бумаге — это лежащий на берегу Средиземного моря город Алжир — столица республики. Точь-в-точь картинка с плаката, рекламирующего прелести Канн или Монте-Карло, — да, именно таким строили этот город для себя французские колоны. Но рядом, впритык — Касба, гигантский арабский улей, сохранившийся неизменным с пятнадцатого века: узенькие — в один метр, а то и у́же — проходы среди сыроватых каменных стен, редкие клочки неба над головой в проемах между слипающимися ветхими домами, острые пряные запахи от очагов, неумолчный гомон людских голосов — это улицы Атласа, Сфинкса, Синяя, Бенали и прочие, нет им числа. И несмываемые надписи на зданиях: «Да здравствует наша свобода!», «Пусть живет вечно независимость Алжира!», «Защищайте революцию, миллионы мучеников!»

Вспоминаю старые фотографии: в пятидесятых годах кварталы Касбы были огорожены колючей проволокой. Легионеры никого отсюда не выпускали и никого сюда не впускали. И хотя они были еще хозяевами в этой стране, войти в лабиринт Касбы страшились — там их ждала смерть.

С каким волнением следили мы за недавней трудной борьбой алжирцев! Тогда нам путь сюда был заказан. Помнится: когда я летел осенью 1960 года в дальнее путешествие по странам Африки на могучем ИЛ‑18, курс наш пролегал над морем мимо здешних мест. Берег был еле виден, но едва самолет вышел на траверз Алжира, как нас настигли два истребителя — они начали выписывать немыслимые вензеля в воздухе, стремясь отогнать как можно дальше воздушный корабль, на киле которого изображен красный флаг, и летчики яростно грозили нам кулаками.

Но уже тогда к берегам Северной Африки шли советские суда с пшеницей, сахаром, консервами, лекарствами, одеждой — это была помощь алжирским беженцам, нашедшим временное пристанище в Тунисе и Марокко. И еще: в том же 1960 году паш теплоход «Фатеж» доставил в Тунис тракторы, комбайны, станки — в предвидении близкого завоевания свободы алжирцы создавали там свою первую профтехшколу для подготовки кадров, а советские профсоюзы помогали им в этом.

Ну вот, а потом, когда алжирский народ стал, наконец, хозяином Алжира, он попросил старых друзей пособить ему. И прежде всего надо было вылечить исковерканную взрывами, напичканную взрывчаткой и ржавыми осколками, одичавшую и взъерошенную родную алжирскую землю, отвыкшую плодоносить. Начинать надо было с разминирования — сотни тысяч смертей, упрятанных в аккуратные пластмассовые коробочки и цементные гнезда, подкарауливали людей в самых неожиданных местах. И наши саперы вместе с алжирцами, идя по смертоносным пространствам, уничтожили полтора миллиона мин, вернув крестьянам тысячи гектаров земли.

Дальше пошли уже мирные, но тоже очень трудные дела. Надо было лечить больных, а врачей катастрофически не хватало. Надо было готовить кадры, а преподаватели отсутствовали. Надо было возделывать поля и плантации, брошенные бежавшими колонами, а где взять агрономов? Надо было восстанавливать разрушенные заводы, шахты, промыслы, а где найти инженеров? И вот сотни и тысячи алжирцев отправились на учебу в социалистические страны, а сотни и тысячи специалистов из социалистических стран полетели в Алжир.

О, конечно же, туда поспешили и многие специалисты с Запада, прежде всего из Франции. Дела есть дела, и за деньги в капиталистических странах можно получить все, в том числе и врачей, и инженеров. Но что касается отношений с социалистическими странами, то опыт уже научил алжирцев: тут все строится на совершенно иной основе. Взаимная выгода — да, но отнюдь не только это. Прежде всего и главным образом — солидарность, дружба и товарищеское сотрудничество.

Я говорил в эти дни со многими алжирцами, и всюду — от столицы и до прибрежных плантаций и горных селений Кабилии — люди с теплым чувством вспоминали, например, как уже в сентябре 1964 года в бывшем военном городке Бумердесе Советское правительство организовало в качестве дара Алжиру Африканский учебный центр по подготовке специалистов в области нефти и текстиля. Там быстренько построили лабораторный корпус, два лекционных и актовый зал, смонтировали необходимое оборудование, куда отправились 223 советских преподавателя и специалиста — в том числе более семидесяти докторов, доцентов и кандидатов наук! — и вот уже этот центр готовит инженеров и техников.

Шестнадцать советских преподавателей работают в Алжирском университете. Еще сто сорок четыре — в колледжах и лицеях, разбросанных в двадцати двух городах, — они обучают более тридцати тысяч учащихся. А в перспективе — создание высшей политехнической школы в Аннабе, где Советский Союз помогает сооружать крупнейший в Африке металлургический завод, и высшей ветеринарной школы в Алжире (мне говорили, что до освобождения здесь не было ни одного алжирца-ветеринара…)

А наши врачи? С ними алжирцы познакомились уже в декабре 1962 года, когда прибыла первая советская медицинская миссия — хирурги, терапевты, медсестры. Они привезли с собой почти тонну медицинских инструментов, лекарств, кровяной плазмы, — война едва закончилась, истекший кровью народ глубоко страдал, надо было как можно быстрее врачевать раны. Пятнадцать месяцев проработала эта миссия в труднейших условиях послевоенной разрухи — наши врачи сделали свыше десяти тысяч операций, спасли от смерти двадцать тысяч детей, излечили двести тысяч больных. Сорок шесть наших врачей вернулись домой, но на смену им приехали другие — шестьдесят три, потом еще тридцать семь, а начиная с лета 1964 года здесь постоянно работают триста наших работников медицинской службы, и все это пока что — исключительно за счет Советского Союза. В дар Алжиру был оборудован Советским Красным крестом в горной Кабилии госпиталь имени алжиро-советской дружбы, где больных лечат двадцать семь наших врачей.

Я встречался с нашими докторами во многих странах — в Эфиопии, Индии, Иране, — всюду их ценят необычайно высоко: присущее им бескорыстие поражает людей. Вот и здесь та же картина. Мне рассказали мимоходом, как о чем-то самом обыкновенном, такую историю. Советские врачи Игумновы — муж и жена — работали в маленькой больничке в отдаленном селении. Прошлая зима была очень дождливой и бурной. В одну беспокойную ночь на деревню обрушился разбушевавшийся горный поток. Вода быстро прибывала. Игумновы, бросив все, начали спасать больных. Они перетащили их на крышу дома. Жена Игумнова успокаивала и укутывала больных, а он сам на утлом плотике плавал по деревне, помогая спасать детей и стариков…

А геологи? Знаете ли вы что такое — вести геологическую разведку в тропиках? А тем более в Сахаре? Так вот, представьте себе, трое наших геологов вместе с алжирцами добрались до легендарного Хоггара — это в самом сердце пустыни, в самом пекле, где железо раскаляется до семидесяти градусов, и ищут там свинец, цинк, олово, никель, кобальт, золото, платину, драгоценные камни. План их работы рассчитан на целых три года. Такая работа — подвижничество. Но наши геологи — а их здесь сто сорок человек! — выражаются о подобных вещах просто: план выполняется; район перспективный; работать интересно.

Не так давно они совершили открытие величайшей важности: разведали богатейшие месторождения ртути, которые выводят Алжир по запасам этого удивительного жидкого металла на третье место в мире после Испании и Италии. А сколько нашли они ценнейших цветных металлов — сейчас с помощью советских горных инженеров алжирцы изучают возможности промышленной эксплуатации этих месторождений…

На страницы приключенческих романов просятся удивительные истории, творимые нашими гидрогеологами. Они доказали, что под необозримыми выжженными просторами Сахары плещется огромное море пресной воды. Если эту воду поднять на поверхность, возникнут новые великолепные оазисы, и в пустыню вернется жизнь. Представьте себе: дружный и неунывающий ни при каких обстоятельствах отряд гидрогеологов под руководством москвича С. Голубева, проникнув в глубь пустыни, за каких-нибудь четыре года увеличил запасы воды на двадцать пять процентов по сравнению с тем, чего добились колонизаторы за долгих сто тридцать лет!

На языке служебных отчетов это звучит сухо и невыразительно: «В южных районах Алжира ведется разведочно-эксплуатационное бурение на воду… План — 27 000 погонных метров. Уже пройдено свыше 15 000 метров. Пробурено более 60 скважин, они дали дебит около 2500 литров воды в секунду. На 11 скважинах уже построены инженерные сооружения, орошено около 2000 гектаров плантаций финиковых пальм».

А теперь представьте себе, что это такое: крохотная группа людей — 12–15 человек — роется в раскаленном песке и сверлит каменную толщу за тысячу четыреста километров от города Алжира. Металл обжигает. Бушует горячий ветер — самум, от которого некуда укрыться. Нечем дышать, нечего пить. Еда смешана со всепроникающим песком. Проходят дни, недели. Бур уходит все глубже, но есть ли там, в глубине, вода? Не напрасны ли усилия? А возле скважины уже собираются кочевники. Они верят в советских геологов — молва разнесла по пустыне весть, что эти люди творят чудеса. И они терпеливо ждут чуда: русские непременно дадут воду!

Бур достиг глубины 700 метров… Воды нет. 800 метров… Воды нет. 900 метров… И вдруг из-под земли ударяет фонтан небывалой силы: высота его — 110 метров. Он выбрасывает триста тридцать литров пресной воды в секунду — этого хватило бы для водоснабжения города с населением в триста тысяч человек! Значит, быть здесь новому оазису. В Алжире сейчас тридцать три миллиона финиковых пальм, а будет их значительно больше. И это благодаря упорным и мужественным ребятам из команды москвича Голубева, забравшимся в эту немыслимую даль, чтобы напоить жаждущие пески Сахары ключевой водой.

Каких только специалистов из СССР нет сегодня в Алжире! Здесь шестьдесят горняков — часть из них во главе с казахом Саудкасовым работает на самой границе с Марокко, — там добывают свинец и цинк. Условия аховые: ездить на работу приходится за девяносто километров по страшной жаре, в пути проводят по четыре часа в день. Но наши не унывают. Алжирцы до сих пор вспоминают, как Саудкасов и его семеро друзей организовали празднование пятидесятилетия Октября: сложились вскладчину, накупили снеди и учинили банкет с участием ста пятидесяти алжирцев. Пригласили самого префекта департамента, и он держал получасовую взволнованную речь об Октябрьской революции, о Советском Союзе и о его удивительных людях.

На противоположном конце Алжира — в Аннабе — двадцать советских инженеров помогают сооружать металлургический комбинат, о котором я уже упоминал. Там же около шестидесяти наших преподавателей и инструкторов готовят кадры для будущего завода. Советских людей набралось столько, что они решили создать в Аннабе секцию советского общества «СССР — Алжир». Эта секция начинает активно работать — она проводит собрания, лекции, затевает выставки. И алжирцы в свою очередь подумывают: не пора ли и им организовать общество «Алжир — СССР»?

А наши нефтяники? Их пригласили сюда в помощь молодым национальным кадрам. Ведь нефть и природный газ — величайшее богатство Алжира. Но пока что у алжирского народа не хватает средств и возможностей, чтобы освоить эти богатства. Поэтому здесь наряду с национальной корпорацией все еще подвизаются иностранные компании, отдающие Алжиру лишь часть доходов от добычи нефти и газа. И эксплуатируют они запасы подземных кладовых варварски, беря из них лишь семнадцать процентов запаса.

Наши специалисты во главе с академиком Алиевым доказали, что можно и нужно удвоить добычу с тех же площадей, закачивая в пласты воду и газ. Я уже не говорю об огромной поисковой работе, которую продолжают наши нефтяники, вскрывая все новые и новые природные богатства.

Наконец, поистине огромную и неоценимую работу проводят в Алжире наши строители. Но об этом, право же, стоит поговорить подробнее…

Мы едем в горный край — Кабилию, где живут суровые, гордые и мужественные люди — берберы. Они говорят о себе: мы были первой волной арабской нации, прокатившейся по Северной Африке еще две тысячи лет тому назад; в седьмом веке нашей эры пришла вторая волна, и обе ветви нации срослись воедино.

Западнее города Алжира высоко над морем стоит открытая всем ветрам оригинальная яйцеобразная пирамида, о которой ходит много разных легенд — одни говорят, что в ней была погребена дочь Клеопатры, вышедшая замуж за царствовавшего здесь берберского государя; другие утверждают, что тут был похоронен сам властелин. Ясно одно: этому колоссальному сооружению не меньше двух тысяч лет, и оно выразительно напоминает о том, что берберы живут здесь давным-давно.

Этим мужественным горцам много раз приходилось браться за оружие, чтобы отстаивать свою свободу. Они храбро дрались и в пятидесятые годы. И мужчины, и женщины здесь одинаково смелы, и недаром жены берберов не носят на лицах даже тех треугольных кружевных платочков, какие все еще можно увидеть в городах и селениях на равнине у моря.

Но край этот все еще очень беден, и жизнь здесь трудна. На 850 000 жителей пока еще приходится лишь одно небольшое предприятие — текстильная фабрика. Здесь только одно среднее учебное заведение. Мало врачей. Мало учителей, и школа пока доступна лишь шестидесяти процентам детей школьного возраста. И земли, пригодной для земледелия, немного. Недавно сюда приезжало в полном составе правительство во главе с Хуари Бумедьеном, чтобы решить, как быстрее и лучше вывести этот край из труднейшего положения. Было решено для развития Кабилии выкроить 550 миллионов динаров на три года — и каждый пятый динар будет израсходован на просвещение…

Мы мчимся красивой дорогой среди гор, изрезанных террасами, — на них древние оливковые рощи. Земля предельно суха — нам говорят, что за все лето не выпало ни капли воды. В раскаленном желтом небе — бледно-лимонный солнечный диск, и тучи, клубящиеся на горизонте, — цвета охры. Это яростный сирокко, горячий ветер из Сахары, затмил горизонт мириадами сухих песчинок.

Сведущие люди говорили нам, что сирокко вот-вот уймется, и тогда тучи, опоенные средиземноморской влагой, ворвутся, наконец, сюда, — грянут ноябрьские грозы, и потоки воды обрушатся на горы. Дождь будет идти месяцами, вода покатится, крутясь и пенясь, с гор в море, а потом снова начнется засуха, и будет длиться она долгими месяцами.

Нет, здесь единственное спасение в искусственном орошении: зимнюю воду надо собирать в водоемы, а потом поить ею поля. Вот почему сейчас решено построить здесь десятки плотин и создать водохранилища. Этим занимаются гидростроители ряда стран, в том числе и наши, советские…

Пока мы добираемся до города Тизи-Узу — важного центра Кабилии, — мои спутники-инженеры рассказывают о том, как много сейчас дел в Алжире для наших проектных институтов и строительных организаций: известно ли вам, что Советский Союз уже оказывает техническое и экономическое содействие по восьмидесяти двум «объектам и видам работ», как говорится в официальных документах? Из них уже введено в эксплуатацию шестнадцать: это институт нефти и газа и текстильный техникум, о которых я уже рассказывал; два учебных центра; семь мастерских по ремонту сельскохозяйственной техники; пять экспериментальных станций орошаемого земледелия…

Но главные работы еще впереди: сталеплавильный конверторный цех в Аннабе — о нем я тоже упоминал, — он уже строится; свинцовая обогатительная фабрика в Эль-Абебе — туда идет поставка оборудования; предприятие по производству ртути «Исмаил»; завод коньячного спирта в Риве; цех оконного стекла в Оране; восстановление и реконструкция девяти предприятий государственного сектора; восстановление свинцово-баритного рудника и строительство обогатительной фабрики в Ишмуле и многое, многое другое.

Здесь, в Кабилии, нам предстоит увидеть строительство плотин для орошения — их сооружают по проектам, созданным специалистами водного хозяйства Украины. Две из них почти закончены, предстоит построить еще девятнадцать. Наши проекты, наше оборудование, наши инженеры, геодезисты, экскаваторщики, электросварщики, крановщики — они работают сами и обучают арабов…

В Тизи-Узу к нам присоединяются руководитель советской группы гидростроителей Алексей Петрович Тимофеев, загорелый и подвижный крепыш лет сорока пяти, — он здесь уже два года, а до этого работал в Крыму, — и исполняющий обязанности главного инженера совсем юный вихрастый паренек из Киева Виталий Дупляк, ему всего лишь 27 лет, а он уже самостоятельно проектирует плотины; на стройке Виталий с августа прошлого года. И вот уже мы спускаемся по неширокой грунтовой дороге в широкую сухую долину, поперек которой легла преграда, сооруженная из земли и камня.

— Вы, конечно, спросите, где же вода, — усмехнулся Тимофеев. — Вода придет этой зимой, и она останется здесь, за этой стеной. В прошлом году мы испытали на себе, что такое здешние паводки: произошло наводнение, крупнейшее за двадцать лет, и если бы мы не начали заблаговременно рыть обводной канал, всю нашу плотину разметало бы по песчинке. У французов, которые работают тут же, в Алжире, снесло две бетонные плотины, а наша, земляная, выстояла. Французские строители не хотели верить своим ушам, когда услыхали, что наша конструкция прочнее. Автор этого проекта, наш земляк Анатолий Нищета, может быть после такого испытания спокоен за свою конструкцию…

Тимофеев говорит, что по нашим масштабам эта плотина, конечно, весьма скромная: всего 270 тысяч кубов грунта; водохранилище займет 30–35 гектаров, в нем будет три миллиона кубометров воды, которой можно будет оросить пятьсот гектаров, — эту воду подадут на поля десяти селений насосные станции по трубам; протяженность трубопроводов — двадцать километров. Но по масштабам Кабилии это сооружение весьма важное. Плотину построили летом 1967 года — с марта по сентябрь — и в 1968 — с апреля по август, а зимой боролись со свирепыми ливнями, бешеными паводками, отстаивая от них стройку.

Спускаемся на площадку, где стоят ярко-желтые вагончики на колесах — это поселок строителей. В нем тихо: сегодня выходной день, многие отправились в Тизи-Узу, да и стройка идет к концу, часть людей уже разъехалась по домам. Все же кое-кого мы застали. Нас гостеприимно встретил двадцативосьмилетний геодезист из Киева Загрызлый — это он забил первый колышек на стройке 31 марта 1967 года. Здесь же работает и его жена, она — в авторском техническом надзоре. Приехали сюда молодоженами, — вот уж не думали, что медовый месяц придется провести в Кабилии!

Знакомимся с плечистым здоровяком Петром Саковичем. «Это наш бог по кранам», — отрекомендовал его мне Виталий Дупляк. Сакович обучил трех арабов работать на двенадцатитонных автокранах.

— Как же вы с ними договаривались?

— А что ж тут такого? — удивленно спросил в свою очередь «бог по кранам». — Наше дело такое: вира, майна, давай-давай, ну, а остальное можно показать на пальцах. — Сакович улыбнулся и подкинул в воздух сидевшую у него на руках крохотную девчушку. — Это наша Иринка, — пояснил он, — год рождения 1968, место рождения — Тизи-Узу. Все прошло благополучно, принимали советские врачи. Вот только жене пришлось пока оставить работу. Ну, а сегодня она уехала в город, и я ее заменяю…

Потом, перейдя уже на серьезный тон, Петр Сакович рассказал, что учить арабов было, конечно, не так просто, — они впервые в жизни видели такую мощную технику, но постепенно все-таки освоили новое для них дело, и теперь он сможет со спокойной совестью оставить свои автокраны на ответственность учеников.

Мы медленно обходим этот необычайный кочевой городок — вагончики, в которых, наверное, летом невыносимая жара («Доходило и до плюс пятидесяти по Цельсию», — говорит геодезист Загрызлый, тот, что забивал первый колышек); легкий навес — под ним проводили собрания, политзанятия, крутили кинофильмы; доска, на которой висит большая фотогазета, выпущенная к пятидесятилетию комсомола. Бродит, мяукая, домашняя кошка; носится с лаем по утоптанной накрепко глинистой площадке алжирская Жучка. Из-за ближнего фургончика вдруг важно выступил прирученный заскучавшими по родине киевлянами аист…

И невольно вновь подумалось: до чего же удивительна натура советского человека! Куда бы ни бросила его судьба — на северный полюс или на побережье Антарктиды, в пески Сахары или в джунгли Вьетнама, он оглядится по сторонам, тряхнет головой и скажет: «Ну, что ж, ребята, если надо, значит, надо. А ну давай, давай…» И уже назавтра все у него пойдет своим чередом: работа, политзанятия, учеба, семейные дела. Крепок и устойчив в своем образе жизни советский человек!

Но нас уже торопят: надо посмотреть еще одну плотину — ее сооружение тоже близится к концу. Мы долго петляем по горным дорогам и, наконец, приближаемся к цели. Здесь иная картина: глубокое ущелье, каменистый утес, и к нему как-то боком, наискосок прижалась высокая, но опять-таки насыпная, из грунта и камня, плотина.

Время — уже под вечер. Наши спутники озабоченно поглядывают на небо. Похоже на то, что сирокко стихает, и медно-оранжевые клубы туч, темнея, встают выше, того и гляди грянет гроза, пора поторапливаться. Но как уйти отсюда, когда тут вдруг такая интересная встреча: нас принимает совсем юный начальник строительства Бен Осман, курчавый, веселый парень, великолепно разговаривающий по-русски с отличным ленинградским акцентом. Оказывается, он лишь в прошлом году окончил в Ленинграде автодорожный институт и сразу же попал на эту стройку начальником, — так велик в Алжире спрос на командные кадры.

— Спасибо нашим советским товарищам, — говорит он, весело скаля крепкие белые зубы, — без них мы бы пропали, честное слово! Ведь я по специальности мостовик, а пришлось сразу же строить плотину.

— Стало быть, практика в русском языке есть?

— О, еще бы! Да мне и Нелли не дает его забыть, — смеется Бен Осман.

Кто такая Нелли?

Как, мы не знаем этой истории? О ней же все говорят! Бен Осман и Нелли, дочь колхозника из Ленинградской области, учились на одном курсе и в одной группе. И он и она — мостовики. Вместе учились, вместе отдыхали. Дружили. А потом получилось так, что Бен Осман, как говорится, предложил Нелли руку и сердце. Там же, в Ленинграде, у них родился сын Джемаль. А сейчас они, все трое, здесь, в Кабилии…

— Живой символ алжиро-советской дружбы, — улыбается Тимофеев.

А Бен Осман, то и дело поглядывая на огромную, уже черным-черную тучу, охватившую полнеба, спешит рассказать нам о своей плотине: высота — тридцать пять метров, объем грунта — триста тысяч кубометров, в конструкции уложено четыре тысячи кубометров бетона; сооружаются насосная станция и сеть трубопроводов общей длиной в тридцать километров. Водохранилище накопит четыре миллиона кубометров воды, которая оросит шестьсот гектаров и утолит жажду людей в пятнадцати селениях. На стройке работали пятнадцать советских специалистов и четыреста арабов…

В эту минуту раздается громовой удар невероятной силы, черное небо раскалывается молнией, и из него обрушивается тропический ливень с крупным градом. Бен Осман, сдернув кепку, подставляет, счастливый, лицо, руки струям ледяной воды, и сквозь шум воды я слышу, как он кричит:

— О-о-очень хо-ро-шоо! На-чин-наа-ем наа-пол-нее-ние водоо-храа-ни-лищаа!

А все вокруг нас в мгновение ока изменилось: гром грохочет ежесекундно, стало совсем темно, потоки воды с ревом обрушились со скалы, и то, что за минуту до этого было дорогой, превращается в реку. Шоферы испуганно заводят моторы, думая о том, как бы выбраться побыстрее на асфальтированное шоссе, но уже поздно, машины тут же начинают буксовать в жидкой и липкой грязи.

— А ну, раз-два — взяя-лии! — кричит Осман, запахивая свой ярко-оранжевый прорезиненный плащ, и наши строители, подскочив к нему, начинают раскачивать сначала одну увязшую машину, потом вторую…

Мы долго провозились в тот вечер на дороге с машинами и добрались до Алжира в весьма плачевном виде. Один из наших спутников, проехавшийся на животе по скользкой жидкой глине, был похож на желтую канарейку, и все мы промокли до нитки. Зато мы отлично представляли себе теперь, что такое Кабилия зимой и как могут возникать за считанные часы искусственные озера. А мне все виделся веселый белозубый курчавый Бен-Осман в своем сверкающем в потоках воды и отблесках молний оранжевом плаще и слышался его проникнутый настоящим счастьем звонкий голос:

— До свиданья, товарищи! И не беспокойтесь за плотину! Она выдержит, слышите — вы-дер-жит! Привет Ленинграду!

И я невольно подумал, что вот с такими сильными и умными, задорными и энергичными молодыми людьми Алжир, конечно же, сумеет преодолеть те бесчисленные трудности, которые лежат на пути всякого народа, рвущегося из нищеты и отсталости к достойной человека жизни. С ними он сумеет решить ту задачу, о которой так хорошо сказал 20 июля 1968 года председатель Революционного совета Хуари Бумедьен:

— Алжирский народ не может считать себя свободным до тех пор, пока не достигнута экономическая независимость.

Август 1969 года

ДВЕНАДЦАТЬ ДНЕЙ В ИСПАНИИ

Да, всего двенадцать дней. Или так: целых двенадцать дней! Это как смотреть: иной день мелькнет в памяти, как вспышка магния, другой растянется на долгий год, и тебя неотступно преследуют мельчайшие его детали. Для каждого честного человека на земле, который помнит то, что произошло в одна тысяча девятьсот тридцать шестом — тридцать девятом годах, Испания — это не просто еще одна страна в журналистском дневнике. Это рубец на сердце. И каждый шаг по испанской земле — открытие, подтверждающее то, что живет в душе уже три с лишним десятилетия.

Вот наш мощный реактивный самолет идет на посадку в Бильбао — под крылом синеватые горы, хвойный лес и рядом пальмы; пенистые зеленые волны вечно беспокойного Бискайского залива терзают желтый песок пляжей под обрывистым берегом, высокие трубы заводов перемежаются с готическими колокольнями, дым домен сплетается с приморским туманом.

В аэропорту приветливые гиды вручают нам сверкающие лаком проспекты, начиненные красивыми фразами: «Бильбао — живая гармония холмов и моря, город, открытый кораблям всех флагов, динамичный и мирный, всегда бодрствующий в блеске сталелитейных печей, сейчас более чем когда-либо готов предложить вам свое гостеприимство».

А память назойливо подсказывает, — вспомни о другой посадке в Бильбао, совершенной другим правдистом первого июня тысяча девятьсот тридцать седьмого года: Михаил Кольцов на тщедушном самолетике «Блох», ведомом, как он потом вспоминал, «диким» пилотом, — «пилотом-одиночкой, некооперированным кустарем», — неким Ягнуасом, приземляется вот на этом самом желтом пляже, в этой самой бухточке, через которую мы только что перемахнули на своей «Каравелле». Приземляется и явственно слышит канонаду, гремящую вот на этих самых синих горах: Бильбао, взятый в кольцо войсками мятежников, доживает последние дни своей свободы.

Вот в тихом зеленом городе Вильядолиде мы любуемся древним собором святого Павла, фасад которого — сплошное каменное кружево, — над ним резчики трудились сто лет; глядим на дом, где родился король Филипп Второй, принесший своей стране славу и горе, кровь и золото; бродим по залам колледжа отцов-доминиканцев, где собраны неоценимые артистические сокровища и среди них ни с чем не сравнимые деревянные скульптуры великого Алонсо Берругете, сотворившего их в XVI веке; входим в невысокий дом из белого камня массивной кладки, в котором с 1485 по 1506 год жил Христофор Колумб. А у меня перед глазами неотступно стоит врезавшаяся в память на всю жизнь страница «Правды», на которой напечатана лаконичная — но какая красноречивая! — телеграмма из Мадрида: «Сегодня самолет мятежников сбросил здесь с парашютом на аэродроме ящик, в котором было изрубленное на куски топором мясника тело республиканского летчика с надписью «Вальядолид».

Вот в древней Памплоне, бывшей некогда столицей Наварры, мы вдруг видим близ арены боя быков отлитый из меди бюст знакомого бородатого человека и читаем надпись под ним: «Эрнесту Хемингуэю, лауреату Нобелевской премии, другу этого города и любителю его фиесты, которую он описал и прославил. Город Памплона, 1968 год». А за углом — мрачноватое грузное здание с надписью: «Наварра — своим мертвым, павшим в крестовом походе». Немного смущенный, гид поясняет нам, что это мавзолей, где погребены либо отмечены памятными табличками все сыны Наварры, павшие в гражданской войне. «Ведь это была война братьев, и смерть примирила их». Он даже показывает нам каменный саркофаг с надписью: «Здесь погребены два брата, воевавшие с противоположных сторон».

Но неумолимая память вновь и вновь подсказывает, как и почему погиб миллион испанцев в дни «Крестового похода», о котором напоминает надпись, высеченная на фасаде мавзолея. Хемингуэй хорошо рассказал о тех, по ком звонил колокол, и хотя сегодня ему здесь поставлен памятник, нельзя забыть, что в те трудные годы он был не с генералами Мола и Санхурхо, чьи надгробия стоят в центре наваррского мавзолея, а на «противоположной стороне», как дипломатично выражаются составители эпитафий.

И так повсюду: Гвадаррама, Толедо, Мадрид, — боже мой, конечно же, прежде всего Мадрид! — какой вихрь воспоминаний будоражит в мозгу посещение любого уголка этой страны. Воспоминаний о больших надеждах и горьких разочарованиях; о безграничной храбрости народа, вставшего стеной на пути фашистских интервентов, и о неслыханном варварстве бессердечных гитлеровских летчиков из легиона «Кондор» и чернорубашечников Муссолини, превративших Испанию в опытный военный полигон, в площадку для разминки перед мировой войной; о доблести интернациональных бригад, пришедших на выручку попавшей в злую беду республике, и прежде всего советских добровольцев; о трагедии исхода потерпевшей поражение, но оставшейся непобежденной республики…

Но три десятилетия — это три десятилетия. И как ни остры трагические воспоминания, как ни впечатляющи они, разум все время подсказывает: пойми, подавляющее большинство людей, которых ты встречаешь на улицах, родилось уже после гражданской войны. В тесных средневековых улочках древней Виттории, облепивших, словно пчелиные соты, вершину горы, у подножия которой был разгромлен 21 июня 1813 года сам Наполеон, на бульварах такого же древнего Бургоса, в шумном Мадриде, в старинной Авиле, обнесенной трехкилометровой стеной с восьмьюдесятью шестью башнями, в средневековом Толедо, на площадях которого инквизиторы когда-то жгли заживо еретиков, — всюду нас больше всего поражало обилие детей.

С шумом и гамом они кружились повсюду, как стаи веселых галчат, и, глядя на них, я невольно думал о том, что нет на свете такой силы, которая могла бы намертво остановить могучий и вечный поток жизни. Сколько было на свете крестовых походов, называвшихся так или иначе, сколько плотин разного рода возводилось на пути социального прогресса, но жизнь брала свое. Рано или поздно. Иногда позднее, чем раньше. Иногда прямым, иногда обходным путем. Но все-таки она брала верх.

Да, одно поколение идет на смену другому. Одни проблемы сменяют другие. Национальная катастрофа 1939 года отбросила назад страну, которая вырвалась было далеко вперед по сравнению с ее западноевропейскими соседями. Но трагическая и славная история Испании знавала много страшных страниц. Ее народ привык терпеть и бороться, страдать и побеждать. И главное, он обрел на этом долгом и трудном пути завидное упорство и стойкость.

Мы видели в эти дни разных людей. Сильных и слабых. Бедных и богатых. Угрюмых и веселых. Мы видели роскошь и нищету, которую этот гордый народ не выставляет напоказ, но он ее и не прячет, считая это ниже своего достоинства. В этом отношении ничто не изменилось в сравнении с тем, что увидел в Испании в 1936 году и описал в своем «Испанском дневнике» Михаил Кольцов:

«Вся жизнь напоказ: половина на тротуаре, остальное — через раскрытые окна и двери. Тучи ребятишек ползают по асфальту, играют мусором, дерутся и поют. Хозяйки готовят обед — оливки, бобы и похлебку из бобов на оливковом масле. Картофель дороже, едят его меньше. Мяса едят совсем мало, оно дорого. Вместо него бакалао — треска, привозная, сушеная, часто тухлая. Слишком много алкоголя, — это помимо вина, которое пьют много, все, вплоть до маленьких детей, пьют, как часть обеда; кроме вина, рабочие, толкаясь у стоек баров, рюмками поглощают ядовитые спиртные смеси».

Здесь, на мой взгляд, живут беднее, чем где бы то ни было в Европе, пожалуй, кроме такой же обездоленной Португалии, — американское агентство Ассошиэйтед Пресс сообщало 6 февраля 1969 года, что национальный доход на душу населения в Испании составляет всего лишь 632 доллара. Порой нам встречались картины, будто бы рожденные мрачным воображением Гойи. Мне врезалась в память такая, к примеру, картинка, увиденная в средневековом квартале Виттории. Жалкое, очень бедное похоронное бюро. Уже поздний час, пора закрывать заведение, но хозяин, пожилой баск с сумрачным лицом и глазами навыкате, все еще стоит на пороге, гостеприимно приоткрыв дверь и держась за ручку: а вдруг кто-то прибежит, прыгая по крутым ступеням, с соседней улицы и, задыхаясь, крикнет: «Сеньор! Одну минуточку, сеньор… Мне срочно нужен гроб». Ведь так нужно заработать! Но никто не бежит. Уже смеркается. И гробовщик, вздохнув, шумно захлопывает дверь.

Я нигде не видел опустившихся, павших духом людей. Испанцы никогда не жалуются. Им платят за работу очень мало, — буквально гроши, и прожить на заработную плату нельзя. Они протестуют. Бастуют. Борются. А пока им не удалось настоять на своем, берутся за любую работу по вечерам, чтоб хоть немного подработать. Директор школы журналистов и политический обозреватель католической газеты «Я» Бартоломео Монтаса рассказывал нам:

— Система совместительства у нас — обычное явление. Тот, кто хочет жить более или менее прилично, работает четырнадцать часов в день. Рабочий с семи часов утра работает в одном предприятии, вечером подрабатывает в другом. Интеллигенция — в таком же положении. Я, например, работаю утром пять часов в одном учреждении, вечером шесть часов — в другом.

Редактор отдела иностранных новостей той же газеты сказал нам, что у него три службы: с утра он редактирует один журнал, после обеда составляет образовательные радиопередачи, а с девяти часов вечера до четырех утра работает в редакции газеты. Спит урывками.

— Без этого я не мог бы обеспечить семье пристойный образ жизни, — сказал он. — Зато у меня теперь — приличная квартира, телевизор, холодильник и даже малолитражный автомобиль. Правда, все это приобретено в кредит, и мне еще предстоит довольно долго оплачивать стоимость приобретенного…

И все же было бы несправедливо сказать, что в Испании все без перемен. Пусть медленно, пусть мучительно, пусть окольными и неверными путями, но она все же движется, поспешая за более быстрыми и удачливыми нациями.

Мне запомнилась наша беседа в редакции уже помянутой католической газеты «Я», куда любезно пригласил нас, советских журналистов, совершавших поездку по Испании, — в этом тоже, если хотите, какое-то знамение времени: давно ли всего, что относится к Советскому Союзу, здесь страшились, как исчадия ада? Правда, главный редактор газеты сеньор Рафаэль Салазар явно чувствовал себя не в своей тарелке: быть может, это была его первая встреча с «красными» коллегами. Но его подчиненный Энрике Монсальво Альмедьевар уже дважды побывал в Москве.

Вот там-то, в этой самой редакции, политический обозреватель Бартоломео Монтаса и рассказывал нам об экономических проблемах сегодняшней Испании. Говоря откровенно, я не сказал бы, что его рассказ блистал объективностью. И все же некоторое представление о послевоенном пути этой страны он дал.

— Началом нашего послевоенного экономического развития, — говорил он, — мы считаем 1951 год. Но мы, как вы знаете, не пользовались помощью по «плану Маршалла» и могли рассчитывать только на себя. До 1951 года Испания была по сути дела блокирована и только после этого начался новый этап: мы получили первый крупный заем. Затем начался приток иностранного капитала — американские, английские, французские, итальянские фирмы начали строить в Испании свои предприятия — ведь у нас дешевая рабочая сила. По договору с итальянской фирмой «ФИАТ» был построен крупный автомобильный завод «Сеат». Наш собственный автомобильный завод «Баррейос» встал на ноги, когда американская фирма «Крайслер» купила 53 процента его акций. В то же время была организована массовая трудовая эмиграция наших рабочих в западноевропейские страны — туда выехало около миллиона человек. Это ослабило безработицу, кроме того, государство получило выгоду: эмигранты переводят своим семьям часть заработка, получаемого в валюте. Наконец, были широко распахнуты двери для иностранных туристов — пятнадцать лет назад к нам приезжали из-за границы два миллиона гостей в год, десять лет назад — четыре миллиона, пять лет назад — уже свыше четырнадцати миллионов, а в прошлом году в Испании побывало уже более девятнадцати миллионов гостей, которые оставили здесь более 1,2 миллиарда долларов. Кстати, запомните такую деталь: поступления валюты от туризма покрывают 57 процентов нашего внешнеторгового дефицита…

Сеньор Монтаса сказал нам, что с 1964 года правительство Испании пытается ввести плановое начало в экономику, — тогда был составлен первый четырехлетний план экономического и социального развития, а девятого октября 1968 года правительство утвердило второй план, рассчитанный до 1971 года, — этим планом предусмотрены рост валового национального продукта на 5,5 процента в год, увеличение национального дохода на душу населения до 800 долларов, создание в промышленности миллиона новых рабочих мост, выпуск в 1971 году 525 000 легковых автомобилей, 130 000 грузовиков, 8,5 миллиона тонн стали, прием 22 миллионов иностранных туристов и т. д.

Насколько реальны такие показатели? Этот вопрос сеньор Монтаса деликатно обошел; что же касается иностранных, главным образом английских источников, то они настроены на сей счет довольно скептически, учитывая довольно печальный опыт первого плана, который в значительной мере остался на бумаге, — к концу 1967 года дела пришли в полное расстройство и пришлось девальвировать песету, уменьшив ее стоимость на 16,66 процента. Единственное, в чем можно не сомневаться, — это дальнейший рост иностранных капиталовложений, — зарубежные монополии летят сюда, словно мухи на мед: с такой дешевой рабочей силой можно зарабатывать феноменальные барыши! Уже за первые шесть месяцев 1968 года, по данным испанского банка, иностранные долгосрочные капиталовложения составили 367,4 миллиона долларов, а их чистый приток достиг 283,6 миллиона. К 1971 году по плану приток иностранного капитала достигнет 450 миллионов.

Куда бы мы ни поехали, какой бы город ни посетили, всюду мы видели одну и ту же картину: подъемные краны, леса, бетономешалки, — стройка идет повсюду, но, как правило, везде хозяева — иностранные фирмы: в древнем Бургосе вырос огромный индустриальный пригород — там мы видели вывески доброго десятка знакомых иностранных фирм от американской «Файрстоун» до французской «Рено». В Вальядолиде такая же картина. В Виттории — то же зрелище. Гиды горделиво нам говорили: «Смотрите, какой высокий темп! Наша пресса уже говорит об испанском чуде!»

В самом деле, если отвлечься от темы о том, кому принадлежит большинство новых предприятий и чьи капиталы хозяйничают в стране, может получиться довольно внушительная картина. В толстых справочниках «Хроника года», которыми нас любезно снабдил правительственный офис информации, сказано, что в 1968 году по сравнению с 1960 национальный продукт в твердых ценах увеличился на 91,9 процента. По производству автомобилей Испания вышла на девятое место в мире. В июле 1969 года вступила в строй первая в Испании атомная электростанция, — правда, она будет использовать уран, обогащенный в Соединенных Штатах Америки (в Испании крупнейшие в мире залежи урана, но обогащать его она пока не в состоянии).

Но при всем при том мы в эти дни читали в газетах, что двадцать три члена кортесов — испанского подобия парламента, где заседают не избранные, а назначенные лица, — обратились в правительство с взволнованным письмом: «На многих наших основных предприятиях, — писали они, — господствуют иностранцы, а в руководстве многими другими участвует лишь незначительное меньшинство испанцев». Эти члены кортесов высказывали обоснованную тревогу по поводу того, что в 1968 году Испания уплатила за границу огромную сумму — десять миллиардов песет в виде концессионных платежей или возмещения за так называемую «техническую помощь». И они просили правительство обнародовать такие данные:

1. В каких испанских фирмах и предприятиях сейчас большую долю капитала составляют средства иностранцев?

2. Планируется ли принятие новых практических мер контроля, чтобы избежать выплаты за границу крупных сумм в качестве компенсации за техническую помощь?

Пока что эти вопросы остались без ответа. А тем временем испанская общественность все громче высказывает озабоченность по поводу еще одного аспекта того, что полушутя-полусерьезно именуют «колонизацией» Испании ее добродетелями с Запада: речь идет о поистине чудовищном нарушении равновесия внешней торговли страны. Судите сами: в 1968 году Испания сумела продать своих товаров на 1589 миллионов долларов, а ввезла к себе из-за границы — на 3522 миллиона. Чистый дефицит — 1933 миллиона! Итоги первого полугодия 1969 года столь же неутешительны…

И тут встает как большая национальная проблема мучительный для людей, стоящих у кормила власти, но неотвратимый вопрос: а не пора ли признать, что сама идея крестового похода против коммунизма, во имя которой был погублен миллион жизней испанцев три десятилетия тому назад, обернулась против собственных интересов Испании? И не пора ли сделать отсюда практический вывод, что вести дела с социалистическими странами не только можно, но и должно? О, конечно, в такой прямолинейной и откровенной форме эти вопросы не ставятся. Но вот телетайпы американского агентства Юнайтед Пресс Интернейшнл отстучали во всех редакциях мира, пользующихся его информацией из Мадрида:

«По иронии судьбы (!) Испания часто обнаруживает, что иметь дело с Восточной Европой проще, чем с Западом. По мнению политических наблюдателей, тяга Испании на Восток является попыткой проводить менее зависимую от Запада внешнюю политику. Торговля Испании с коммунистическим миром пока составляет менее пяти процентов от общего объема ее экспорта и импорта. Экспорт в восточные страны в прошлом году составил 73 миллиона долларов по сравнению с 64 миллионами долларов в 1967 году. Импорт с другой стороны «железного занавеса» составил 69 миллионов долларов в 1968 году по сравнению с 54 миллионами долларов в 1967 году. Многие испанские бизнесмены считают, что это — только начало».

Торговать с социалистическими странами испанские фирмы начали в 1957 году. С тех пор объем этой торговли увеличился вчетверо. Испания строит грузовые суда для Польши, шлет апельсины в Чехословакию, продает легковые машины Югославии. Она ввозит уголь из Польши, мясо из Болгарии, цемент из Германской Демократической Республики. На последней ярмарке в Барселоне были представлены уже шесть социалистических стран. Испанские фирмы в свою очередь были представлены на недавней международной выставке обуви в Москве. Их товары появляются в советских магазинах. А один делец в Мадриде сказал мне: «Вот недавно мы купили у вас горные комбайны для угольных шахт. Хорошие комбайны». Недавно было заключено советско-испанское соглашение о рыбной ловле: советский рыболовный флот, работающий в Атлантике, сможет пользоваться гаванью Санта-Крус-де-Тенерифе на принадлежащих Испании Канарских островах. Наши торговые суда будут заходить в испанские порты. В Мадриде открылось представительство советского торгового флота.

Испанские купцы поначалу с опаской подходили к торговле с социалистическими странами: слишком был насаждавшийся на протяжении десятилетий антикоммунистический психоз. Но дела есть дела, и, сравнивая эту торговлю, построенную на взаимной выгоде, с волчьими законами их отношений с партнерами на Западе («Это же грабеж!» — сказал мне тот же мадридский делец), они понемногу начинают действовать смелее.

Что же говорить о простом народе, который на протяжении долгой и мучительной черной ночи, опустившейся на Испанию в 1939 году, не переставал верить в то, что рано или поздно железный занавес, отрезавший страну от стран социализма, проржавеет и рухнет?

«Вы даже не можете себе представить, какую уйму самых страшных вещей за эти тридцать лет нам рассказывали о вашей стране, — сказала мне учительница математики в Сан-Себастьяне и вдруг добавила: — А все-таки мы любим вас».

«Мой старший брат был политическим комиссаром в республиканской армии, — говорил мне мадридский журналист. — Он погиб. Мой отец был солдатом-республиканцем. Он попал в концентрационный лагерь, вышел оттуда инвалидом и вскоре умер. Я в 1939 году был мальчиком. Начал жизнь с нуля. Сейчас работаю в газете. Политикой не занимаюсь. Но я хочу напомнить вам: у тех, кто был побежден в 1939 году, есть дети. И эти дети помнят, что сделал Советский Союз для их отцов».

Молодой клерк в Бильбао, степенный, круглолицый, тщательно причесанный и выбритый до синевы в щеках юноша, сказал нам: «Коплю деньги на поступление в дипломатическую школу и изучаю русский язык. Я уверен, что рано или поздно будут установлены дипломатические отношения с СССР и мечтаю поехать в Москву хоть самым младшим, хотя бы техническим сотрудником посольства».

Мы проехали сотни километров по испанской земле, побывали во многих городах, и всюду нас принимали радушно. Только в Бургосе нам попался задиристый гид — видать, из фашистской фаланги, — он все время восхвалял основателя этой партии Антонио Примо де Ривера, казненного республиканцами, — официальные власти пытаются создать культ вокруг его имени. Так вот, этот гид вызывающе спросил сопровождавшую нашу группу представительницу «Интуриста» Марию Ивановну Туркину, верует ли она в бога, и, получив отрицательный ответ, презрительно сказал: «Поганая!» Но это, повторяю, была единственная встреча такого рода.

Особенно запомнились встречи с испанцами, вернувшимися из СССР, который в трагические дни исхода республиканцев предоставил им убежище. Многие из них были тогда крохотными детьми, — мы помним, как трогательно встречали тогда наши люди пароходы с ними. Дети выросли, получили образование, начали работать. Но родина есть родина, в Испании бытует поговорка: когда испанец возвращается на родину, он рождается второй раз. Эти люди знали, что их ждут суровые испытания: можно оказаться без работы, можно даже попасть в тюрьму. Но они упрямо говорили: «Наше место там».

В рабочем пригороде Бильбао под названием Бегонья на площадке у древней церкви шел детский праздник. Один паренек насвистывал на флейте, другой отбивал дробь на барабанчике, детишки плясали и пели. Родители, дедушки и бабушки окружали их тесным кольцом. Картина была трогательная, и только выбитая на стене церкви надпись о том, что три десятка лет назад как раз в этом месте был сбит самолет, на борту которого находился генерал мятежников Мола, напоминала о том, где мы находимся. Вот и совсем недавно здесь проходили мощные забастовки металлургов, бурные манифестации басков, требующих автономии, утраченной в 1939 году, военные трибуналы судили людей по законам чрезвычайного положения. Но сейчас сияло солнце, детские голоса звенели, как серебряные колокольчики, и участники нашей туристской группы усердно щелкали фотоаппаратами. И вдруг мы услышали: «Господи, вы говорите по-русски? Откуда вы? Как, неужели из самой Москвы?» Женщина лет сорока со светящимся от радости лицом подошла к нам. «Откуда я знаю русский язык? Да ведь я выросла в Советском Союзе. Меня привезли туда девочкой в 1936 году».

Наша новая знакомая вписала мне в записную книжку: «Висента Сан Кристан. Преподавательница танцев. СССР — 1936–1956».

— Вы знаете, — сказала Висента, — я окончила ГИТИС. Я могла остаться у вас, стать актрисой, работать в театре. Но я помнила: в моих жилах течет испанская кровь. Я знала, что в моей стране басков нелегкая жизнь, — ведь я, как все, читала газеты. И все же решила — надо ехать…

Судя по всему, воспитаннице ГИТИСа, которую мы встретили на земле басков, судьба не принесла большого счастья: в театр здесь она не попала, живет случайными уроками. Но у испанцев не принято жаловаться на судьбу, и Висента лишь расспрашивала нас о Москве — расспрашивала жадно, страстно — все-таки там остались двадцать лет ее жизни и, может быть, это были лучшие ее годы.

А вот еще одна встреча — встреча с человеком, о судьбе которого можно было бы написать увлекательный роман. Антонио Герретито, — назовем его так, — было всего шестнадцать лет, когда вспыхнул мятеж против молодой испанской республики. Он сразу же записался добровольцем — бить фашистов. И ему безумно повезло: его не только взяли в строй, но и послали в Советский Союз учиться на летчика. У Антонио оказались недюжинные способности, и уже через четыре месяца, после учебы в летной школе в Кировакане, он стал пилотом. Антонио сражался в небе Испании против гитлеровских асов из «Кондора» под командованием советского добровольца Осипенко. Когда потерпевшие поражение, но непобежденные республиканцы были вынуждены покинуть Испанию, Антонио удалось добраться до Советского Союза.

Передышка была недолгой: 22 июня 1941 года, услышав по радио, что гитлеровцы вторглись на советскую землю, Антонио опять записался добровольцем: ведь это было продолжение той самой войны, которая началась в Испании. Его включили в отряд специального назначения; под командованием советского офицера Старинова он орудовал в тылах гитлеровцев, совершая ответственнейшие диверсии. Потом произошла встреча с полковником Осипенко — тем самым, под командованием которого Антонио воевал в Испании. «Ты же летчик, — сказал Осипенко, — давай воевать вместе, я тебя устрою в свой полк». И Антонио снова сел в кабину самолета. Он воевал в Сталинграде, встречался там со своим другом Рубеном Ибаррури, который сражался в наземных войсках, потом дрался с гитлеровскими летчиками над Моздоком, на Северном Кавказе, потом служил в противовоздушной обороне нефтяных промыслов Баку… Войну кончил майором, командиром авиационного полка.

В 1948 году Антонио демобилизовался. Пошел учиться. Потом стал преподавателем испанской литературы в Московском институте иностранных языков. Вскоре Антонио женился на молоденькой веселой студентке, назовем ее Катей Ивановой. Жизнь складывалась ладно.

Иной раз думалось: совсем обрусел ты, Антонио, наверное, судьбой на роду тебе написано жить и умереть в усыновившей тебя стране. Но память неизменно подсказывала запомнившиеся на всю жизнь картины воздушных битв в испанском небе, трагического исхода, новых битв с гитлеровцами. Он знал: в Испании, — пусть другими средствами, иными методами, — продолжается та же борьба, которую он начал когда-то шестнадцатилетним мальчишкой. И когда появилась возможность вернуться в Испанию, сердце подсказало: будь что будет, надо ехать, как бы ни велик был риск.

Но как быть с Катей? Ну что ж, она не из трусливого десятка. «Поедем вместе», — твердо сказала Катя. И вот они — мадридцы. Ох, и хлебнули же они горюшка на первых порах! Не было работы. Были частые вызовы в полицию. Антонио пробавлялся случайными уроками и переводами с русского языка. Но все течет и меняется в мире, и даже в Испании. (И то, что еще недавно казалось немыслимым, становится реальностью. Тридцатилетняя борьба народа, хотя и с огромными потерями и издержками, начинает давать некоторые, пусть еще незначительные, результаты. Представьте себе, даже такие люди, как Антонио, который считает ниже своего достоинства скрывать свои политические убеждения, симпатии и антипатии, сейчас получает возможность работать, — правда, не на правительственной службе.

Больше того, Антонио рассказывал нам, что в некоторых книжных магазинах Мадрида сейчас можно найти книги мучеников гражданской войны в Испании Антонио Мачадо и Гарсиа Лорка и даже произведения В. И. Ленина. В журнале «Семана» («Неделя») я прочел интервью с находящимися в эмиграции испанскими писателями-антифашистами Рафаэлем Альберти и Марией-Терезой Леон. В гостинице «Авенида» в Бильбао мы с удивлением увидели большую репродукцию с знаменитой картины Пикассо «Герника», и гид показал нам опубликованное в газете поразительное заявление директора нового музея современного искусства в Мадриде Луиса Гонзалеса Роблеса: «Сам генерал Франко выразил желание видеть в Испании произведения Пикассо, в особенности (!) картину, изображающую бомбардировку баскского городка Герника немецкой авиацией во время гражданской войны. Конечно, — признал г‑н Гонзалес Роблес, — картина «Герника» была политическим протестом Пикассо. Но это также шедевр».

Еще несколько лет тому назад такое было немыслимо в Мадриде. Конечно, не следует переоценивать все это — ласточки далеко не всюду делают весну. И все же подобные проблески о чем-то говорят. И прежде всего о том, что упорная, часто кровавая и всегда мучительная, требующая жертвенности, борьба испанского народа за лучшую долю не проходит напрасно.

Не от хорошей жизни «сам» генерал Франко, как почтительно выражается придворный искусствовед, дает знать, будто ему очень нравится «Герника» Пикассо. Не от хорошей жизни официальные гиды, еще вчера воспевавшие победу мятежников в 1939 году как триумф справедливости, сегодня сочиняют миф о «войне братьев», которых якобы примирили братские могилы. Не от хорошей жизни печатают и распространяют стихи Гарсия Лорки. Все это нужно для того, чтобы создать видимость либерализации режима, его респектабельности и даже прогрессивности. Иначе, видимо, не удержаться…

Везде и всюду мы слышали, — иногда в прямой, откровенной форме, иногда в виде завуалированных намеков, — рассуждения о будущем.

Я бы сказал, что Испания живет сейчас ожиданием. Не революции, нет, но каких-то перемен: ведь люди не вечны, и те, кто тридцать лет назад захватили здесь власть, уже скоро должны будут уступить свое место другим. Но кому?

Наши собеседники часто спорили между собой, но в одном, кажется, сходились все: «Нельзя принимать слишком всерьез недавнее решение о провозглашении принца Хуана бурбонского будущим монархом Испании, — говорили нам. — Если он действительно сядет на трон — а полной уверенности и в этом нет, — то править все же будет не он, а тот, у кого реальная власть — либо церковь, либо армия».

— Короче говоря, это дилемма между греческим режимом «черных полковников» и «христианской демократией», — пояснил нам журналист одной католической газеты.

И тут мне вспомнились любопытные строки, написанные без малого семьдесят лет тому назад знаменитым в те времена русским журналистом Власом Дорошевичем, побывавшим тогда в Испании: «Король Альфонс XIII, шестнадцатилетний юноша, — писал он, — в трудную минуту возлагает на себя корону. Он вступает действующим лицом в трагедию. Оставшись вдовой с малюткой-сыном, королева-регентша сохранила ему Испанию. Но как? Так в старину, когда умирал помещик, сохранялось преданной старушкой ключницей до приезда наследника все, что было в доме… И вот наследник приезжал. «Все, все цело! До последней ниточки!» Все покрылось пылью, заржавело, заплесневело в сыром и темном доме. И когда вынимали полысевие шубы, от них поднимались тучи моли, и мех клочьями сыпался на пол. Что это за съеденная молью страна — Испания!» И Влас Дорошевич, задумываясь о будущем этой страны, приходил к выводу: «Правительство и страна в Испании — это не одно целое. Это два врага, которые все время борются… Секрет власти в Испании, по мнению правящих сфер, это — чтоб армия и церковь были как можно ближе друг к другу, чтоб они были слиты в одно целое. И чтоб эти две могучие силы, слитые воедино, были на стороне правительства. К этому стремятся, но этого не могут достигнуть».

Мы помним, чем кончил Альфонс XIII: в 1931 году он сбежал из Испании, опасаясь возненавидевшей его страны. Сейчас наследником его «облысевших шуб» выступает внук Альфонса Хуан, воспитанный в духе тех идей, которыми вдохновлялась армия, поднявшая мятеж против республики. Но теперь, как и тогда, не удается достигнуть того, «чтоб армия и церковь были как можно ближе друг к другу, чтоб они были слиты в одно целое». Об этом выразительно напоминают многие демонстрации протеста, возглавляемые священниками, и бесчисленные приговоры военных трибуналов этим священникам — их сажают в тюрьму на десять, пятнадцать, двадцать лет по обвинению в мятеже: дальновидные церковники понимают, что лучший способ сохранить влияние в народе, — это не разрушать его чаяний, а поддерживать их…

Сложна и многообразна действительность сегодняшней Испании, было бы пустым фанфаронством уверять, будто нам удалось разобраться в ней во всех деталях за эти двенадцать дней. Но впечатлений мы вывезли оттуда уйму, и это острые и сильные впечатления. И самое большое и радостное в них — это ощущение непреходящей и вечной силы гордого и свободолюбивого народного духа Испании.

Вот последний штрих, которым мне хотелось бы закончить эти, в силу обстоятельств, пестрые и далеко не полные заметки. Сан-Себастьян — городок, лежащий на краю наполненной синей бискайской водой чаши залива, напоминающего по форме большую морскую раковину. Яркое солнце слепит глаза. Веселый морской ветер ерошит прибрежные пинии. С высоты своего постамента каменный герой Испании Хуан Себастьян Элькано взирает на расшумевшихся школьниц католического колледжа, вокруг которых сердито квохчут похожие на больших наседок черные монахини.

Это он, Хуан Себастьян Элькано, в XVI веке отправился с Магелланом в первое кругосветное путешествие, и когда Магеллан погиб, возглавил экспедицию. За этот подвиг народ чтит его сотни лет. Вот и сейчас у подножия статуи Элькано толпится народ, любуясь его мужественным открытым лицом. Но рядом с памятником какой-то конъюнктурщик в сороковых годах приладил часовню в память сомнительных деяний мятежников. Вероятно, он рассчитывал, что в воображении людей подвиг Элькано как-то распространился и на эти деяния и прикроет их своим престижем. Но даже сейчас эта часовенка выглядит как чужеродный придаток к славе Элькано, и люди равнодушно проходят мимо нее.

А внизу набегает волна за волной на желтый мягкий песок, слизывая оставленные кем-то следы. Вот они стали менее ясными. Вот они расплылись. И вот уже их нет совсем, и голубая прозрачная волна, сверкая радугой, весело бежит по песочной глади.

Я невольно любовался этим прибоем, с наслаждением вдыхая крепкий соленый воздух Бискайи, и с восхищением думал о том, какая же это великолепная и могучая штука — вечная жизнь природы и народа.

Октябрь 1970 года

ГАМБУРГСКИЕ ПРОГУЛКИ

Не скрою, с неописуемым волнением ждал я встречи с Гамбургом; в сердце покалывало тонкой ледяной иголочкой, пока мы мчались на бешеной скорости через знаменитую Люнебургскую пустошь, приближаясь к тонкому, как бумага, песчаному прибрежью Северного моря, и мой неутомимый спутник, корреспондент «Правды» в Федеративной Республике Германии Евгений Григорьев, лихо правя своим «мерседесом», снова и снова принимался рассказывать о своих недавних встречах с гамбургскими докерами, газетчиками, владельцами фирм, политиками, об этом удивительном и не похожем ни на один другой город ФРГ. А я слушал его, и передо мной вновь и вновь вставал другой Гамбург — Гамбург баррикад, тот Гамбург, который оставил неизгладимый след в памяти моего поколения своим безумно смелым восстанием в октябре 1923 года и был запечатлен Ларисой Рейснер в ее знаменитой книге, которой мы все зачитывались, — она так и называлась: «Гамбург на баррикадах».

Лариса Рейснер прошла по еще горячим следам того гамбургского октября, она виделась с его героями, и в том числе с легендарным товарищем Т. — с самим Эрнстом Тельманом, который был вожаком рабочего Гамбурга и руководил восстанием, «устроившись, — как она писала, — со своим аппаратом летучей связи прямо под открытым небом в одном из общественных парков». Восстание тогда в силу многих причин потерпело неудачу, но оно, как подчеркивала Рейснер, не было сломлено ни в военном, ни в политическом, ни в моральном отношении, и в массах не осталось горечи поражения. Оно явилось выдающейся демонстрацией революционного потенциала рабочего класса этого города, и опыт, приобретенный тогда, пришелся как нельзя более кстати в тягчайшие годы подпольной войны с фашизмом, а неистребимый вольнолюбивый дух рабочих Гамбурга жив и по сей день, хотя очень и очень многое изменилось за эти сорок семь лет, и нынешняя действительность этого города, конечно, совсем иная, чем была в том городе, который открылся взору Ларисы Рейснер, когда она примчалась сюда в 1923 году.

И все-таки, все-таки… Я раскрываю ее великолепную книгу, перечитываю памятные строки и вижу тот самый — да, тот самый! — город, который увидела и столь изумительно описала она: «Непромокаемый, как лоцманский плащ, дымящийся от сырости, вонючий, как матросская трубка, согретый огнями портовых кабаков, веселый Гамбург, который стоит под проливным дождем крепко, как на палубе, с широко расставленными ногами, упертыми в правый и левый берег Эльбы». И еще: «Эльба, этот старинный, грязный и тепловодный постоялый двор морских бродяг, непрерывно отстраивает и расширяет свои мощенные бетоном задние дворы. Здесь морские лошади сбрасывают поклажу, жрут нефть и уголь, чистятся и моются, пока капитаны дают взятки таможне, поправляют счета и бреются, чтобы ехать к семье на берег, а команды дружно засыпаются в Сант-Паули — квартал кабаков, лавочек готового платья, ломбардов». И еще: «Над трамваем в темноте висит железная дорога, над ней — короткие, светящиеся ленты электрических поездов, и все они выбрасывают на мостовую армию докеров, сотни тысяч рабочих… Каждый отряд собирается возле своего мастера; в черноте просмоленных курток, из-за спин, горбатых мешками с инструментом, как у штейгера, светится масляный огонек. После переклички полки рабочих распределяются на сотни пароходов, развозящих их по фермам и заводам».

Может быть, кое-что и изменилось в деталях, но, право же, и сегодня, 47 лет спустя, Гамбург все тот же, город-работяга, умеющий удивительно весело жить, трудиться и, когда истощается терпение, огрызаться на сильных мира сего. Здесь на многие вещи смотрят иначе, чем в Бонне, и, во всяком случае, по-другому, нежели в Мюнхене, хотя — не будем этого забывать — здесь же, в Гамбурге, свил свою паутину апостол контрреволюции, могучий властелин самой реакционной прессы в Европе Аксель Цезарь Шпрингер, который фабрикует три из каждых четырех экземпляров газет, продающихся в киосках, и здесь же обитают многие весьма влиятельные лица, которым хотелось бы и тут распространить мюнхенские политические веяния…

И не случайно — нет, не случайно! — сильной и коварной партии христианских демократов, которая свыше двух десятилетий удерживала Федеративную Республику Германии под своей давящей властью, так и не удалось ни разу захватить в свои руки контроль над Гамбургом — правящий в нем сенат всегда оставался в руках социал-демократов. И хотя, конечно, социал-демократы — это всего лишь социал-демократы, но в нынешних условиях ФРГ и такой факт говорит о многом. Не случайно, видимо, и то, что хотя Коммунистическая партия Германии в ФРГ все еще остается под запретом, но коммунисты здесь работают открыто, а в рабочем районе, который был в 1923 году центром восстания, я увидел легально существующий мемориальный музей ее вождя Эрнста Тельмана.

Мы приехали к этому чудом устоявшему в пору адских бомбежек 1945 года обычному пятиэтажному, без всяких архитектурных украшений, рабочему дому под вечер в воскресенье. Музей был закрыт, но у висевшей на стене памятной доски лежали свежие цветы, а в витрине были заботливо размещены фотографии и вырезки из газет, посвященные не только памяти Тельмана, но и событиям сегодняшнего дня.

На доске я прочел:

«Помни! В этом доме жил Эрнст Тельман, председатель Коммунистической партии Германии. Он родился 16 апреля 1886 года в Гамбурге, был арестован гестапо 3 марта 1933 года в Берлине и убит после почти двенадцатилетнего заключения 18 августа 1944 года в концлагере Бухенвальд».

Я присмотрелся к витрине — там была выставка, посвященная подписанию договора между СССР и ФРГ от 12 августа 1970 года, и рядом многозначительные и полные глубокой убежденности слова Эрнста Тельмана: «7 ноября 1917 года является началом величайшего переворота в истории человечества. Решительная победа русских рабочих, крестьян и солдат над объединенными силами помещиков и капиталистов изменила лицо мира. Ныне в мире не происходит ни одного значительного политического события, которое не испытало бы на себе влияния самого факта существования Советского Союза. В истории классовой борьбы началась новая эпоха». Тельман написал эти строки в «Гамбургер фольксцайтунг» 7 ноября 1925 года.

Много воды утекло в Эльбе с той поры, много крови было пролито, путь истории сложился иначе, чем он представлялся гамбургским докерам, которые вслед за парижскими коммунарами решились штурмовать небо в октябре 1923 года, но есть уже на старой германской земле первое в истории этого народа социалистическое государство рабочих и крестьян — Германская Демократическая Республика, а дети и внуки ровесников Тельмана продолжают начатое им дело наперекор невероятно трудным условиям, все еще существующим в ФРГ.

Возивший нас по Гамбургу старик шофер, заметив, что я что-то записываю у той витрины, вдруг сказал внешне бесстрастным голосом:

— А я его слышал. — И потом настойчиво повторил: — Да, я его слышал. И Розу Люксембург слышал. Она выступала у нас на митинге. Это было в восемнадцатом году. У Дома профсоюзов. — Помолчал и добавил: — А восстание было вот здесь, в этом самом рабочем районе. Я тогда был, можно сказать, мальчишкой, но все помню. Сильная стрельба была. Трамваи лежали на боку, перевернутые. Везде баррикады. — Помедлил еще и сказал: — И еще хочу, чтобы вы записали: я в профсоюзе пятьдесят один год, а членом партии Гитлера не был никогда. Никогда. — Он замолчал, словно утомленный длинной речью.

Это был неразговорчивый старик. Но мне показалось, что ему нужно было сказать советскому человеку то, что он сказал.

Всякие встречи бывают в Гамбурге и всякие разговоры. Жители этого города, вообще говоря, за словом в карман не лезут, но жизнь приучила их, когда это необходимо, взвешивать свои слова. Однако специфический гамбургский дух иной раз прорывается самым неожиданным образом. Вот студент пятого курса ведет нас по своему университетскому городку. Нам сказали, что юноша этот — христианский демократ, но вдруг он заявил мне, что его партия окостенела, что молодежь ее презирает и что он сам после восьмилетнего пребывания в ее рядах решил порвать с нею. И вообще он согласен с теми студентами, которые протестуют против нынешней социальной системы. Наш собеседник с удовольствием показывает нам опустевшие пьедесталы, с которых по требованию студентов сорваны статуи основателей университета. «Это были грязные колонизаторы, и сам университет был колонизаторским». Правда, ему самому еще не очень ясно, за что он сам выступает, но, во всяком случае, он и его друзья знают, чем они недовольны.

Я далек от мысли, что этот бунтарский дух представляет собой уже сейчас некую оформившуюся систему политических взглядов и что в сегодняшнем Гамбурге можно ждать каких-то незамедлительных важных перемен в политической жизни, — долгая черная ночь фашизма и еще более долгий послевоенный период, когда в Гамбурге, как и в других западногерманских городах, безжалостно и методично подавлялось все несогласное со старым образом жизни, сделали свое дело. Но дерзкий и непослушный дух, воплощением которого уже многие века служит легендарная фигура лихого водоноса Гуммеля — ему поставили здесь памятник, — дерзкий и непослушный этот дух нет-нет да и прорывается на поверхность. «Мы в Гамбурге действуем и говорим по-иному, чем, скажем, орудуют в Мюнхене», — сколько раз я слышал эту фразу!

Когда обдумываешь свои впечатления от гамбургских прогулок, в памяти возникает еще одна сторона бытия, существенно отличающая этот город от многих других городов Федеративной Республики Германии: это независимый и смелый подход к проблеме связей и сотрудничества с социалистическими странами, все еще вызывающей в той стране бурные дискуссии и споры. Гамбург решительно выступает за развитие этих связей.

Не только демократические круги города, но и сам купцовский Гамбург, его торговая и промышленная элита, славящаяся со времен старинной Ганзы своим умением находить потребителей и вести счет барышам, все больше приходят к выводу, что жить дальше так, как этого требуют христианско-демократические мумии из Бонна и Мюнхена, вовсе ни к чему…

Я никогда не забуду сцен, которые мы увидели на знаменитом Рыбном рынке, что плещется, ревет, вопит и смеется хриплым смехом своим на узкой, мощенной грубым булыжником полоске земли у самого берега, к которому причаливают загруженные до краев только что выловленной в Северном море рыбой сейнеры с многозначительным девизом на рубке «Нас хранит бог». Там торгуют не только рыбой. Потребовалось бы перо Грина или Паустовского, чтобы описать этот удивительный, пахнущий солью и пряностями, сырой рыбой и ароматом роз, заваленный грудами невероятных экзотических сувениров, привезенных мореплавателями из самых дальних морей, изобилующий самыми невероятными товарами рынок.

Нам предлагали полутораметровую раковину из Индийского океана, створки которой беззвучно захлопываются, едва зазевавшаяся рыба скользнет в ее глубокую пасть, и живых бурундуков; сушеную, всю в иглах рыбу-шар, и молодые гималайские ели; говорящих попугаев и слоновых черепах; пестрых, как радуга, фазанов; изделия африканских кустарей и резанные из кости статуэтки, сработанные жителями Лапландии; почтовые марки с острова Маврикия и испанский виноград. И до чего же весело и изобретательно орудовали продавцы, эти здоровенные краснолицые парни и девушки, в совершенстве владеющие знаменитым гамбургским жаргоном, — помните, у той же Ларисы Рейснер: «Язык, на котором здесь говорят, — язык Гамбурга. Он насквозь пропитан морем; солон, как треска; кругл и сочен, как голландский сыр; груб, пахуч и весел, как английская водка; скользок, богат и легок, как чешуя глубоководной, редкой рыбины, медленно задыхающейся среди карпов и жирных угрей, трепещущих влажной радугой в корзине рыбной торговки…»

Помню, как рыбная торговка, видать, хозяйка своего торгового дела, хватала одного за другим длинных, сверкающих жиром копченых угрей, с неимоверным треском шлепала ими по хрустящей оберточной бумаге и царственным жестом швыряла их направо и налево дюжим помощником, которые в свою очередь предлагали этот соблазнительный товар сгрудившейся вокруг толпе. А сама торговка, потрясая очередным угрем над головой, весело кричала хриплым басом, ведя диалог с покупателями: «Один за десять марок, два за двенадцать, дешевле отдать не могу. За одиннадцать? Ступай, приятель, к моему брату, но он скучный торговец, а я тебе в придачу расскажу соленый анекдот. Неужели тебе жалко марку за анекдот?..»

И тут же она сыплет действительно солеными анекдотами, подобранными на мостовой матросской улицы Репербан, — такими рискованными шутками и прибаутками, что даже закоренелые морские волки, обступившие эту лихую торговку, крякают от неожиданности, и торговля идет необычно бойко: никому здесь не жаль марку за соленый анекдот.

Да, умеют торговать на Рыбном базаре в Гамбурге. Но в этом городе умеют делать и куда более крупные, действительно серьезные дела, когда речь идет не о марке и не о сотне или тысяче марок, а о больших миллионах. Мы убеждаемся в этом, совершая экскурсию по порту. Нас везет начальник гавани на своем быстроходном катере, и с ним целая свита дельцов. Нам вручают великолепные проспекты, схемы, целые кипы документов, и лучшие специалисты дают свои пояснения: должны же мы понять, что Гамбург и только Гамбург, а не Роттердам и не Антверпен наиболее выгоден для советского торгового флота как транзитный порт!

На нас обрушивается ливень, град, ураганный поток цифр, фактов, примеров. О, Гамбург, и именно Гамбург, заверяют нас, со своими 290 километрами причальной линии и неисчислимым количеством кранов и машин запросто может обслужить сто пятьдесят кораблей в сутки, а обслуживает пока что лишь около ста; грузооборот уже в 1969 году составил сорок один миллион тонн, а в 1970‑м наверняка достиг сорока семи — сорока восьми; до войны, заметьте, он был равен лишь тридцати двум. Четырнадцать тысяч докеров трудятся здесь день и ночь, работая в три смены, — лишь пять дней в году порт отдыхает: на Новый год, в пасхальное воскресенье, 1 Мая; в первый день троицы и в первый день рождества. Если вам нужно отремонтировать корабль, к вашим услугам будут отличные плавучие доки.

Я слушаю начальника гавани, заношу эти данные в блокнот, а катер мчит нас все дальше и дальше среди великолепного обилия обступивших нас красок, запахов, звуков. Рокочут могучие машины, грохочут лебедки, скрипят мостки, весело перекликаются докеры и моряки, гулко раскатываются могучие гудки больших и малых кораблей, вальсирующих в гавани, — здесь шестьдесят три квадратных километра воды, и все же кажется, что им тесно. Коричневая, с радужными разводами от нефти Эльба, ярко-синее небо — эх, и выдался же сегодня на удивление солнечный денек! — ярко-зеленые парки Бланкенезе на холмистом берегу, красный кирпич старинных зданий, серый бетон новых строений, малахитовая зелень модных шпилей соборов — Гамбург всем видом своим манит заезжих гостей. А над водой волнами плывут бередящие воображение запахи, напоминающие о дальних экзотических странах, — то пахнет на тебя ванильное или коричневое облако, то охватит тебя бодрящий аромат кофе — его отлично варят в прибрежных тавернах, — то вдруг потянет острым запахом нефти или напомнит о своем существовании близлежащий химический завод.

А начальник гавани и его помощник повествуют о том, как был возрожден этот семисотпятидесятилетний порт после того, как он был почти полностью уничтожен войной.

Десять лет понадобилось для того, чтобы разобрать руины и заново отстроить город и порт, — было вывезено тридцать пять миллионов тонн обломков; этого хватило бы, чтобы наполнить поезд, который растянулся бы на три четверти экватора. Реконструкция порта обошлась в два миллиарда марок, и уже в 1954 году порт принял и обслужил корабли, пришедшие из сорока четырех стран. «В конечном счете, — говорит начальник гавани, — мы выиграли в соревновании с конкурентами. Ведь мы все создали заново, а следовательно, приобретали самое современное оборудование и планировали погрузку и разгрузку вровень с требованиями века…»

Да, порт жил полнокровной напряженной жизнью. Всюду на причалах кипела работа. Сновали автопогрузчики, рычали гигантские грузовики и тракторы, мерно вздыхали насосы, выкачивавшие из трюмов огромных судов нефть, масло, вино, зерно, уходившие по трубопроводам. У одного из причалов мы заметили большое скопление чехословацких самоходных барж. Наши спутники тут же пояснили: двадцать процентов — одна пятая всего грузооборота Гамбурга — приходится на долю социалистических стран, входящих в Совет Экономической Взаимопомощи. Самая большая часть принадлежит Чехословакии — 1 200 000 тонн грузов в год. Чехословацкие самоходные баржи идут сюда по системе рек и каналов через ГДР, и здесь грузы переваливаются на борт морских и океанских кораблей. Поэтому у Чехословакии тут постоянные причалы.

Но наибольшую заинтересованность наши собеседники проявили в вопросе о развитии морских связей ФРГ с Советским Союзом — ведь уже сейчас Гамбургский порт обслуживает множество советских судов.

Мы прошли на катере мимо целого ряда кораблей с красной полосой и серпом и молотом на трубе. Вот «Сангарлес»: он только что привез горы бревен, купленных фирмами ФРГ в Советском Союзе. «Братск» прибыл из Южной Америки: он вез к нам бычьи и овечьи шкуры, а здесь, в Гамбурге, попутно добирал еще какой-то груз. «Николай Кремлянский» доставил из Судана в ФРГ хлопок. «Маршал Говоров» пришел из Марокко: он привез фосфат для ГДР, тут его перегружали на самоходные баржи, которые должны были уйти вверх по течению Эльбы.

Но больше всего меня поразило появление в Гамбурге речного советского судна «Сормовский‑7». Как оно появилось здесь? Оказывается, сейчас действует необычайно интересная комбинированная линия: Северное море — Балтика — Волгобалт — Каспий. И «Сормовский‑7» готовился принять грузы для далекого Ирана.

— Отсюда до Пехлеви они доберутся за каких-нибудь двенадцать дней, — заметил начальник гавани. — А если бы эти грузы отправить океаном вокруг мыса Доброй Надежды, их доставка отняла бы 36 суток! Кстати, по этой же линии — через Волгобалт — мы отправляли оборудование для советского автозавода в городе Тольятти…

— У нас есть еще одна интересная идея, — вмешался в разговор руководитель фирмы Гертнер, обслуживающей в Гамбурге советские корабли. — Может быть, вам она покажется фантастической, но уверяю вас, игра стоила бы свеч, как говорят французы. Ваш грузооборот, идущий через Гамбург, растет и будет возрастать еще больше. Сейчас он осуществляется главным образом по морю. Но ведь пропускная способность ваших балтийских портов имеет лимиты, а Гамбург и другие порты ФРГ пока еще располагают большими резервами; в частности наша гавань в ближайшее время будет существенно расширена. Сейчас вы пустили в ход свой международный автотранспорт — ваши грузовики уже идут по дорогам Европы. Это очень хорошо, и мы уже ведем дела и с вашей организацией, ведающей международным автотранспортом. Но еще большее значение для доставки грузов в Гамбург имеют железные дороги. Однако здесь есть препятствие: у нас узкая колея, а у вас широкая. И вот мы придумали такую штуку: почему бы нам с вами в предвидении нового развития торговых связей не проложить широкую железнодорожную колею от Бреста до Гамбурга? Ею могли бы воспользоваться и Польша и ГДР… На днях я поеду в Москву, буду говорить об этом проекте с советскими коллегами…

— Герр Гертнер у нас слывет человеком с большим воображением, — осторожно добавил начальник гавани, — но его проект в духе времени. Теперь все говорят о больших перспективах в наших экономических связях. Все это благодаря договору, который герр Брандт и герр Шеель подписали в Москве с господином Косыгиным и господином Громыко. Не знаю, как там в Бонне, а здесь, в Гамбурге, все на сто процентов поддерживают этот договор. Ведь мы люди дела, а дело требует хороших отношений с Советским Союзом.

Этот же мотив, хотя и не в столь решительной определенной форме, звучал и во многих других беседах в Гамбурге. У нас была интересная, хотя временами весьма острая дискуссия в институте экономики и политики «Хауз Риссен»; мы посетили ультрасовременный высотный дом редакции широко известного еженедельника «Дер шпигель» — с бассейном для сотрудников в подвале и коридорами всех цветов радуги — и долго разговаривали с руководящими работниками этого журнала; нас принимал в своем старинном, белоснежном, весьма респектабельном особняке издатель влиятельной газеты «Ди цайт» Буцериус; и как бы резко ни расходились наши позиции и как бы непримиримы ни были наши политические взгляды, всякий раз в конце концов звучал один и тот же рефрен: а все-таки нам надо встречаться чаще; а все-таки нам надо торговать и развивать связи, ведь Гамбург — это Ганза, а Ганза уже в средневековье имела активные связи с вашей страной…

Стремясь закрепить наше знакомство, руководители порта пригласили нас напоследок провести вечерок в старинной пивной в матросском квартале Сант-Паули, чтоб мы повидали не только, как Гамбург работает, но и как он веселится.

Это был огромный зал, своды которого терялись где-то в вышине, окутанные густыми облаками дыма от глиняных моряцких трубок, сигар и сигарет. На поперечных балках, скрепляющих могучие колонны, красовались лихие надписи: «Смакуй жизнь за кружкой пива», «Слава богу, что в этом ворчливом мире нельзя убить до конца удовольствие», «Не заставляй себя мучиться от жажды — в подвале еще много бочек».

За грубо сколоченными из толстенных досок столами на таких же грубых табуретках сидели тесными компаниями немецкие, английские, голландские моряки; какие-то шалые туристы, занесенные сюда неожиданным ветром; купцы, совершающие сделки за кружкой пива; некие личности весьма подозрительного свойства — при виде таких степенный гамбуржец хватается за карманы; сидели тут и работяги-докеры, заглянувшие в пивную после работы. Дородные служанки циркулировали между столами, ухитрялись держать в своих крепких руках по десятку стеклянных кружек, ухватив каждую за ухо.

На деревянном помосте бесновался — именно бесновался, я не подберу другого слова — баварский духовой оркестр. Такие же упитанные, как и служанки, трубачи в коротеньких замшевых штанишках и тирольских шляпах лихо выводили популярные мелодии. Наши гостеприимные хозяева быстро заразились общим настроением, — они стучали в такт оркестру двухлитровыми кружками по дубовому столу, расплескивая пышную пену, раскачивались, подпевали и вместе со всеми поощрительно кричали: «Вундербар!» («Чудесно!»).

Но вот оркестр заиграл еще громче — это была знаменитая «Розамунда». Все вскочили сначала на табуретки, потом на столы, обхватили друг друга за плечи и начали подпевать. «Вундербар! Вундербар!» — гремело со всех сторон. И в этот момент какой-то японец, видимо, только что заключивший выгодную сделку, выскочил, как чертик из баночки, на сцену, напялил на себя только что приобретенную зеленую тирольскую шляпу, выпросил у дирижера его палочку и начал, комично приплясывая, дирижировать. Его коллеги по делегации — мы видели их утром в респектабельном отеле «Атлантик» — схватили фотоаппараты и бросились снимать своего шефа, — в таком виде он, надо полагать, представал перед ними не часто.

Долго, очень долго длилось это веселье, мы покинули бар около полуночи, но никто из посетителей еще и не думал расходиться. Над Сант-Паули дул влажный, соленый ветер. Из порта доносился грохот якорных цепей, ревели сиплые пароходные гудки, мельтешили огни. По влажному асфальту шагала, стуча грубыми рабочими башмаками, третья смена докеров. Гамбург, извечный рабочий Гамбург жил и трудился, как всегда.

Апрель 1971 года

ПУТЕШЕСТВИЕ В ЗАТЕРЯННЫЙ МИР

Случалось ли вам читать французский фантастический роман Конан Дойля «Затерянный мир»? Когда-то им зачитывалась молодежь: знаменитый романист увлекательно описал путешествие своих эксцентричных героев — британского профессора Челланджера и его спутников — в неизведанные дали Южной Америки, где они якобы нашли на изолированном плато с недоступными обрывистыми склонами удивительный мир, который существовал на нашей планете сто двадцать миллионов лет тому назад — Конан Дойль населил это плато динозаврами и летающими ящерами, игуанодонами и прочими чудовищами.

Насчет этих чудовищ, конечно, писатель-фантаст положил грех на душу — их нет ни в Южной Америке, ни в других местах; их окаменевшие кости мирно покоятся в музеях. Но край, куда он заставил направиться своих героев, реально существует, и это до сих пор поистине затерянный мир. Смею вас в этом уверить, как очевидец. Правда, теперь уже не приходится добираться к удивительным и таинственным столообразным горам, которые так потрясли воображение героев Конан Дойля, теми сложными и трудными путями, которыми провел их писатель: они плыли на пароходе вверх по Амазонке, затем поднимались на лодках к верховьям одного из ее притоков, потом прокладывали себе путь через леса и карабкались по скалам.

В наше время путешествия в глубь Южной Америки куда проще: вы садитесь на аэродроме Каракаса в старенький «дуглас» венесуэльской компании Авенса, набираетесь терпения и через несколько часов утомительного полета на этой трескучей, пропахшей бензином воздушной колымаге, — полета, изобилующего нырянием в воздушные ямы и тряской, от которой мы уже отвыкли, — добираетесь до этой дальней, еще недавно казавшейся людям загадочной, стороны…

Этот действительно затерянный, почти безлюдный, но, как сейчас выясняется, неимоверно богатый природными ресурсами край, называется Гуайяной, и лежит он там, где рождаются могучие водные потоки, дающие жизнь величайшим рекам Южной Америки — бразильской Амазонке и венесуэльской Ориноко. Там, в дальней-дальней глубине этого, все еще неизведанного и таинственного края, и находятся те огромные столовые горы, которые описаны Конан Дойлем.

Столовые горы стоят, как часовые, над травянистой Великой Саванной, отделенные непроходимыми лесами и горами от остальной части Гуайяны. И самая большая и дикая из этих гор — величественная Ауйантепуи, что значит Гора Дьявола, — та самая, куда прихотливая фантазия Конан Дойля привела героев его романа «Затерянный мир».

Для того чтобы вы могли себе представить, до какой степени мало исследован этот район, я приведу такой, поистине удивительный, пример. В 1937 году — обратите внимание на эту относительно недавнюю дату! — молодой американский авантюрист Джимми Энджел, прельстившийся столь красочным рассказом Конан Дойля о том, как герои «Затерянного мира» нашли на Горе Дьявола россыпи алмазов величиной от боба до каштана, решил попытать счастья и отправился туда на небольшом спортивном самолете. Ему удалось совершить посадку на этом пустынном каменистом плато, находящемся на высоте 2580 метров, но взлететь он не смог. Несчастный Энджел похолодел от ужаса: он сам оказался в положении героев Конан Дойля, ставших пленниками Горы Дьявола и выбравшихся оттуда только чудом.

Целый месяц блуждал по этой огромной столовой горе потерпевший неудачу в своих планах американец. Однажды он услышал шум воды, — текущая по горному плато река с ревом низвергалась куда-то в пропасть. Он подошел поближе, и у него закружилась голова — это был величайший в мире — да, величайший в мире! — водопад, о существовании которого не знал еще ни один географ.

Как определили потом ученые, высота этого водопада равна двадцати ниагарам; поток так долго находится в свободном падении, что обращается в мельчайшую водяную пыль и как бы растворяется в воздухе, оседая внизу на камнях обильной росой.

Энджелу тогда было не до географических открытий. Он страстно жаждал только одного — спасения из этой гигантской каменной западни, но спасение никак не приходило. Исхудавший, оборванный американец уже прощался с жизнью, когда его случайно увидели индейцы из племени камарата и на руках перенесли вниз по глухим тропам, известным только им. У индейцев Энджел узнал, что водопад, который он увидел, они называют Чурум-меру — по имени образующей его реки Чурум или Чуруми. Долго добирался Энджел до ближайшего телеграфа, но когда, наконец, добрался, он в ту же минуту стал знаменитым: его географическое открытие, сделанное в такую пору, когда, казалось бы, весь земной шар уже полностью обследован, вызвало сенсацию в научном мире, и гигантскому водопаду было присвоено имя Энджела.

Самолет Энджела остался навеки на Горе Дьявола, его местонахождение сейчас отмечено крестиком на географических картах Венесуэлы. Иногда, — но крайне редко, — туда добираются исследователи, обладающие наиболее крепким здоровьем и спортивными навыками. 18 декабря 1955 года на Гору Дьявола взобрался венесуэлец латышского происхождения Александр Лайме, он передал оттуда по радио, что нашел самолет Энджела. Четыре месяца спустя туда отправилась экспедиция центрального университета Венесуэлы. Поднявшись на высоту в 2395 метров, она установила там статую Боливара, героя борьбы за независимость венесуэльского народа.

Однако и до сих пор далекая Великая Саванна и возвышающиеся над ней столовые горы остаются весьма мало изученными. На географических картах в этом огромном краю отмечены лишь очень редкие индейские селения и крохотные, без всякого оборудования посадочные площадки, на которых могут приземляться легкие самолеты старых образцов. Одна из таких посадочных площадок расположена неподалеку от Горы Дьявола — в Канаиме, у водопадов на реке Карро, в которую впадает своенравная Чурум, низвергающаяся с головокружительной высоты.

Туда мы и держали путь на старомодном двухмоторном «дугласе» компании Авенса.

Мы — это участники проходивших в Каракасе весенних заседаний Межпарламентского союза, которым венесуэльское правительство любезно предоставило возможность посетить этот край. На борту самолета — советские, венесуэльские, болгарские, чилийские и другие парламентарии.

Странное ощущение испытываешь, когда летишь над землей на этом самолете довоенного образца, — кажется, что ты вернулся вспять на сорок лет; в далекие дни молодости мы считали, что полет на «дугласе» стремителен и свершается на большой высоте — целый километр! — а теперь нам кажется, что он еле-еле ползет, чуть ли не задевая за ветви деревьев. Впрочем, если ты не торопишься, такой полет имеет свою прелесть: тебе предоставлена редкая в наше время возможность внимательно разглядывать страну, в которой находишься, сверху.

Мы покинули Каракас ранним утром, когда было еще прохладно; солнце еще не взошло, и вокруг аэродрома в сизовато-розовой дымке скорее угадывались, чем виделись мохнатые горы фиолетового цвета. Яркий, экваториальный солнечный свет ворвался в иллюминаторы, когда мы уже поднялись в воздух; ветхие, много потрудившиеся на своем веку моторы натужно стонали, медленно завоевывая высоту.

Стюард роздал нам картонные коробки с завтраком — точь-в-точь такие, какие были в авиационном обиходе в сороковых годах: несколько ломтиков ветчины, ложка салата, картонная чашечка остывшего кофе, — и мы, быстро расправившись с этими небогатыми съестными припасами, прилипли к иллюминаторам: ведь не каждый день случается путешествовать по Южной Америке!

Вначале мы летели на запад вдоль великолепных песчаных пляжей Карибского моря. Это берег Гуаира, район фешенебельных курортов. Остался позади довольно больной порт. За лагуной Токаричи самолет сделал разворот и взял курс на юго восток. Это все еще был густонаселенный район; венесуэльцы до сих пор жмутся к морю — именно в этой, северной, части страны сосредоточены их крупнейшие города. Здесь развита промышленность.

Через час полета под нами появились нефтяные вышки. Промелькнули города с забавными названиями Тигр и Тигренок (Эль Тигре и Эль Тигрито), — здесь расположены крупные нефтяные промыслы. Еще немного погодя мы приблизились к большому городу Боливар, столице одноименной провинции, раскинувшейся на берегах могучей Ориноко. Необычный характер пейзажа захватил нас. Среди абсолютно безлюдных, сухих, желто-коричневых просторов лишь кое-где расцвеченных зелеными пятнышками тропических рощ, высились абсолютно голые черные горы. Самая большая из них, опять же названная именем Боливара, проплывала левее.

— Это будущее Венесуэлы, — сказал мне сидевший рядом чилийский парламентарий Марио Палестро, жгучий брюнет с пышными усами и подусниками, словно сошедший со старинного портрета, мой старый знакомый по встречам в Сантьяго в 1967 году; как мэр одного из пригородов чилийской столицы, он необычно гостеприимно встречал советскую делегацию, и мы подружились. — Да, это их будущее, если только они проявят крепкий характер и выдворят отсюда янки. Тут самые богатейшие в мире залежи железной руды!

Я уже слыхал о бурно растущих рудниках в долине Ориноко. Еще недавно здесь все было мертво. Но вот геологи установили, что эти горы, над которыми мы сейчас пролетаем, содержат миллиарды тонн железной руды наивысшего качества, и сразу же сюда, словно мухи на мед, устремились американские концессионеры.

В 1959 году здесь было добыто всего 199 000 тонн руды, одиннадцать лет спустя — уже свыше десяти миллионов; сейчас добыча продолжает возрастать. Но все промышленные резервы этого района целиком находятся в руках двух североамериканских корпораций «Айрон майнс компани» и «Ориноко майнинг» — венесуэльцы тут пока не хозяева.

— Ирония судьбы! — сказал мой чилийский спутник. — В стране освободителя нации Боливара, в штате, который носит имя Боливара, в нескольких десятках миль от города Боливар янки все еще хозяйничают, как им заблагорассудится, будто Венесуэла — не независимое государство, а их колония…

Нынешнее руководство Венесуэлы предпринимает меры, чтобы ослабить эту независимость. Уже вернувшись в Москву, я прочел в газетах, что 24 июня 1971 года оно аннулировало подписанный в 1956 году кабальный договор с «Ориноко майнинг», согласно которому эта компания должна была… контролировать судоходство по реке Ориноко — ни больше и не меньше — до 2000 года. Контроль над судоходством взяло на себя государственное объединение «Венесуэльский институт речного судоходства». Но сами железные рудники все еще остаются во власти янки. Шахтеры там бунтуют, требуя увеличения зарплаты, улучшения условий труда, восстановления на работе незаконно уволенных. В июле 1971 года в «железной зоне» бастовали сорок две тысячи рабочих и служащих. Обстановка стала такой напряженной, что правительство послало туда войска, чтобы защитить американскую компанию от рабочих. Полиция и «национальная гвардия» атаковали бастующих. Несколько человек было арестовано и избито, в том числе генеральный секретарь профсоюза горняков Виктор Мессон. Деятельность в городах этого района была парализована. Закрылись магазины, остановился транспорт. Опустели школы. По улицам патрулировали отряды полиции и национальной гвардии…

Шахтеры роптали: как же так, венесуэльцы подавляют венесуэльцев ради того, чтобы наживались янки? Ну что ж, они получили еще один урок классовой борьбы…

Но вот и город Боливар остался позади. Этот город, привольно раскинувшийся на берегах мощной реки, которые соединены великолепным подвесным мостом, сыграл особую роль в истории нации. Именно здесь в 1818–1819 годах был штаб-квартира Симона Боливара, когда он поднял народ на борьбу. Именно здесь в те годы была основана одна из первых газет в Америке — «Эль Коррео дель Ориноко», призывавшая к борьбе против колонизаторов. Именно здесь был созван конгресс, провозгласивший независимость Венесуэлы…

Мы приближаемся к городу Гуаяна. «Это-бум город», — говорят о нем венесуэльцы. Он был основан всего восемь лет тому назад, а в нем уже живут 140 000 человек. Там работает принадлежащий государству сталелитейный завод. Город Гуаяна стоит при слиянии Ориноко с впадающей в нее второй крупнейшей рекой Венесуэлы — полноводной и стремительной Карони, «Для нас это то же, что для вас Енисей и Ангара, — сказал мне в Каракасе один видный экономист, — гидроэнергетические ресурсы Ориноко и Карони колоссальны». Сейчас уже разработан грандиозный проект сооружения каскада гидроэлектростанций на реке Карони — сегодня нам предстоит ознакомиться с уже заканчивающейся первой очередью этого колоссального строительства.

Самолет идет на посадку. Недлинная бетонная полоса. Навес из оцинкованного железа. Несколько пальм. И вывеска: «Привет от корпорации Гуаяна!» Жаркий ветер метет пыль и сухие, как порох, листья. Нас встречает молодой человек в грубой зеленой рубахе, белой каске и черных очках. Вначале мы принимаем его за гида, но потом выясняется, что это — уже накопивший немалый опыт инженер-венесуэлец, суперинтендант, а по-нашему директор строительства и эксплуатации первой очереди гидроэнергетического комплекса на реке Карони.

На ходу я записываю: «Герардо Чаварри. Окончил факультет строителей в университете. Начинал как помощник инженера на этой стройке восемь лет тому назад, когда она только начиналась — с первого колышка. Сейчас — руководитель ГЭС и распределительной сети». Мы катим в раскаленном до невозможности автобусе по новехонькому шоссе. Герардо Чаварра, напрягая голос, чтобы перекричать шум мотора, громко рассказывает: «Строим с 1963 года… Строительство ведет венесуэльская Корпорация Гуайяны по электрификации Карони, — сокращенно — «Эделька» — с государственным капиталом… Все рабочие и специалисты — венесуэльцы… Первая очередь плотины первого комплекса вступила в строй в 1969 году… Водохранилище уже заполнено… Уже работают три турбины мощностью по 185 тысяч киловатт… К 1974 году смонтируем еще две…»

Я гляжу на этого молодого директора с открытым волевым лицом и думаю: а все ж таки, всем чертям назло, и эта страна пошла вперед. Можно ли было мечтать, хотя бы лет десять тому назад, в то время, когда здесь безраздельно господствовали американские монополии, что не за горами, когда венесуэльцы сами, и притом на свои собственные деньги, начнут сооружать такие крупные современные сооружения? Конечно, электростанции Гури, которую строил, а сейчас уже и эксплуатирует, Герардо со своими коллегами, далеко до Братской или Красноярской, но ведь мы еще не забыли то время, когда Днепрогэс была нашим крупнейшим гигантом, а Гури уже равна Днепрогэсу…

За поворотом показалась величественная желтоватая плотина, перегородившая глубокое ущелье, прорытое своенравной Карони, — она и впрямь напоминала по масштабам днепровскую. За ней плескалось ослепительно синее искусственное море.

Герардо Чаварра предложил нам пройтись по гребенке плотины, потом опуститься в машинный зал и осмотреть работающие турбины. Мы охотно согласились. На ходу суперинтендант с видимым удовольствием продолжал объяснения.

— Видите ли, — говорил он. — Это наш первый опыт сооружения крупной гидроэлектростанции. Поэтому мы строим долго. Я уже сказал вам, что пока работают только три турбины. В 1974 году их станет пять, — мы вводим в строй по одной турбине в год. Но это не конец. Всего здесь будет работать десять турбин, и общая мощность гидроэлектростанции достигнет, таким образом, 1 850 000 киловатт, а это уже кое-что…

Герардо Чаварра победоносно улыбнулся и продолжал:

— Однако и это еще не все. План предусматривает строительство целого каскада электростанций на этой реке, пока что планируется три таких гидроцентрали. Так что впереди еще уйма работы. Но учтите, что мы уже сейчас вносим свой вклад в энергоснабжение страны. Наша станция снабжает током всю промышленность этого района, а она бурно растет — много энергии требует сталелитейный завод в Гуайяне, еще больше — алюминиевый завод «Алюминио дель Карони». Наконец, мы передаем энергию по линии высокого напряжения в Каракас — на расстояние семисот километров. В общем, потребителей хватает, — была бы энергия в наличии!..

Мы приглядываемся поближе к этому мощному сооружению. Вызывает уважение высокое качество строительных работ — венесуэльские рабочие и инженеры — отличные мастера своего дела. Работы неплохо механизированы. Рядом с плотиной — мощный бетонный завод. Он пока не работает, но в ближайшее время снова будет пущен в ход: сейчас перепад воды составляет девяносто два метра, а инженеры хотят поднять плотину еще на пятьдесят метров, чтобы усилить еще больше эффективность станции.

Обращает на себя внимание большая пестрота поставщиков: турбины — японские, генераторы — американские, трансформаторы — бельгийские, щиты — западногерманские, приборы — итальянские. Проектировщики и строители стремились раздобывать повсюду наиболее современное оборудование, да и соображения цены играли немалую роль, — венесуэльская казна небогата…

Но нам пора — отправляемся в дальнейший путь. Мы тепло прощаемся с энергичным суперинтендантом этого великолепного сооружения, желаем ему и всем строителям энергетического комплекса на реке Карони новых больших успехов. Стоящий у входа в электростанцию солдат в зеленой форме и картузе с автоматом салютует нам, и вот уже мы снова в дороге — впереди встреча со знаменитой Горой Дьявола, до которой еще далеко, — она высится в самом сердце Гуаяны.

Мы долго летим над густыми тропическими лесами. Их рассекают большие, поблескивающие на солнце, реки, распадающиеся на десятки рукавов. Нигде не видно никаких признаков жизни, — под крылом нашего «дугласа» от горизонта до горизонта лишь однообразное чередование зеленых лесов и голубых вод. Я гляжу на эти пустынные просторы и думаю: как много еще надо приложить человеческих усилий, чтобы оживить этот гигантский край, дремлющий на протяжении многих тысячелетий!

Освоение юга Венесуэлы уже началось, — мы видели это на берегах Карони. Нам говорили, что экономический рост этого края, охватывающего добрую половину территории страны, — втрое быстрее, чем в других районах. И все же то, что пока свершается здесь, — это лишь капля в огромном зелено-голубом море. А возможности развития здесь так благодатны!

«Что предлагает вам Гуаяна? — прочел я в одном проспекте, обращенном к дельцам, ищущим применение своим деньгам. — Для человека, вкладывающего капиталы, для бизнесмена — это пульсирующий район с большим потенциалом, обещающим прибыли; для туриста — это район дикой природной красоты и величайшего исторического интереса; для спортсмена — идеальный район рыбной ловли и путешествий…»

Впрочем, я ошибся, когда сказал, что просторы, над которыми рокочут моторы нашего «дугласа», пустынны, — это не совсем так. Где-то там, внизу, по берегам рек, укрытые пышной тропической зеленью, прячутся поселения индейских племен, нашедших здесь свое спасение после того, как жестокие испанские колонизаторы разорили их очаги в прибрежной зоне, осквернили и разграбили их святыни, истребили многие тысячи мирных жителей. Там, на севере, от них остались лишь индейские наименования рек, гор и селений, ставших городами белых. Здесь и еще южнее — в Великой Саванне индейцы сотни лет после вторжения испанских колонизаторов оставались полновластными хозяевами своих обширнейших владений, — белые крайне редко отваживались добираться туда.

Тенерь, когда началось экономическое освоение юга Венесуэлы, рев авиационных моторов, грохот тракторов, шум бурильных установок все явственнее доносится и в эти, пока еще девственные, дебри. И жители Затерянного мира охвачены острой тревогой: не собирается ли белый человек захватить и эти их земли? Ведь дальше бежать уже некуда, — дальше лишь увенчанные ослепительными снежными шапками гранитные пики Анд…

В июле 1970 года образованный индеец Исайя Родригес Варгас из племени макаритер, самого многочисленного в Великой Саванне, добрался до Каракаса и добился приема у министра юстиции. Он спокойно и дипломатично, но твердо сказал, что его племя хотело бы знать, — «является ли предпринимаемая в последнее время некими частными лицами колонизация земель, на которых оно обитает, частью национальной политики развития юга Венесуэлы». Индеец пояснил, что какие-то белые люди появились на землях, принадлежащих испокон веков его племени, и утверждают, будто у них есть полномочия на захват их.

Министр успокоил его: «В соответствии с декретом № 250 от 1951 года никакое лицо не вправе обосноваться на землях, занятых индейцами, без официального разрешения». Ходок племени макаритер поблагодарил министра и отправился в дальний обратный путь. Дальнейшее развитие событий показало, однако, что «некие частные лица», на которых жаловался ходок племени макаритер, сильнее закона, — они, нисколько не считаясь с декретом № 250, уже теснят индейцев, захватывая их лучшие земли точно так же, как это делали когда-то конкистадоры.

Племя, посылавшее своего ходока в Каракас, расселилось в области Территорио Амазонас вдоль берегов Ориноко — притока могучей матери Венесуэлы, как называют ее индейцы, — рио Вентюара. Люди макаритер живут там группами по восемьдесят-сто человек — они заняты охотой, рыбной ловлей, примитивным подсечным земледелием. Всего земли у них — десять-пятнадцать тысяч квадратных километров, Археологи и ученые считают, что эти индейцы живут здесь более двух тысяч лет. Люди макаритер очень гордятся своей землей — их мифы утверждают, что именно здесь, на рио Вентюари, боги создали жизнь на Земле.

В 1959 году несколько групп индейцев, принадлежащих к этому племени, решили объединиться в районе Какури и заняться там животноводством, — знающие люди сказали им, это выгоднее, чем охотиться на зверей в лесах. Замысел потерпел неудачу, — власти помощи не оказали, не было опыта… Но десять лет спустя индейцы к нему вернулись.

Примерно в это же время в районе Какури была сооружена властями посадочная площадка для приема легких самолетов. Индейцы не возражали — наоборот, многие обрадовались: теперь наладится хорошая связь с внешним миром, пойдет выгодная торговля. Но потом оказалось, что вторжение техники XX века в Затерянный мир тысячелетней давности было для них роковым…

Дело в том, что с одним из первых самолетов сюда прилетели трое предприимчивых белых дельцов, заявивших, что они намерены обосноваться на этой земле, — земля ведь божья, она никому не принадлежит, а чем они хуже индейцев? Это были некий Бишье, владелец авиэтки, бывший искатель алмазов, о котором давно уж шла бурная слава, — он зверски эксплуатировал индейцев; его двоюродный брат Дэвид Хелион, связанный с семьей нью-йоркских миллионеров Гугенхейм, и Абдельмур Мусса — отставной военнослужащий.

Пришельцы объявили, что они поселятся в Какури, будут здесь заниматься сельским хозяйством и вести геологическую разведку, — что найдут, то будет принадлежать им. Кроме того, они сказали, что будут принимать туристов. И хотя министр юстиции заверял ходока макаритер, что никто не имеет права занимать и эксплуатировать землю, принадлежащую индейцам, без официального разрешения, Бишье, Хелион и Мусса быстро начали наводить там свои порядки.

Пришельцы очертили на карте большой район вокруг Какури размером в 20 000 гектаров и заявили, что теперь он принадлежит им и что индейцам отныне запрещается там охотиться и ловить рыбу. Они привезли туда нанятых ими шахтеров и начали пробивать шурфы в поисках полезных ископаемых. Одновременно бесцеремонные чужаки силой согнали индейцев в устроенный ими лагерь и заставили их пахать землю и собирать для новоявленных хозяев урожай за нищенскую оплату от 5 до 10 боливаров в день.

При этом авантюристы, вторгшиеся в Затерянный мир, похвалялись, что у них — надежная опора в Каракасе, поскольку они-де взялись за трудное и неблагодарное дело освоения Гуаяны; говорили даже, что Национальный аграрный институт выдал им аванс на эти цели — 300 000 боливаров.

Люди из племени макаритер, столкнувшиеся столь неожиданным образом с современной цивилизацией, снова забили тревогу. Хотя они и жили веками в своем замкнутом традиционном мире, это были сведущие и притом гордые и независимые по духу люди. Они, как и индейцы других племен, помнили, что их страна жила и процветала еще задолго до вторжения испанцев, считали себя полноправными гражданами современной Венесуэлы и никак не могли примириться с мыслью о том, что теперь им придется стать рабами каких-то трех чужеземцев.

Они вновь послали своего ходока в Каракас. На сей раз ходок не удовлетворился успокоительными разъяснениями представителей властей, а разыскал людей, которые обещали ему вступиться за интересы индейцев. 15 февраля 1971 года вся эта история была описана на страницах каракасской газеты «Эль Насьональ» — авторами статьи были этнолог Коппенс и миссионер Хуан Франциско Нортомб.

Возник скандал. В прессе началась полемика. Как и следовало ожидать, у «частных лиц», захвативших земли индейцев, нашлись защитники. Бывший миссионер испанского происхождения Даниель де Барраидьяран цинично солгал: «Этих макаритеров — всего три тысячи, а они претендуют на сто тысяч квадратных километров. Что касается Какури, то там вообще никого нет, это пустынный район… Нельзя же, в самом деле, тормозить прогресс из-за горсточки индейцев…»

Барраидьярану и тем, кто его поддерживал, не было никакого дела до того, что индейцы Венесуэлы, — это вовсе не те дикари, которых так красочно и пристрастно описывал в своем романе Конан Дойль, глядя на туземцев глазами колонизатора. Среди индейцев племени макаритер есть свои образованные люди; жители долины рио Вентюари готовы активно участвовать в развитии юга Венесуэлы, — им нужна лишь помощь государства. Но стать рабами каких-то авантюристов во имя прогресса? Никогда!..

И вот макаритеры, видя, что помощь из Каракаса не спешит, выступили с предостережением: «Мы даем правительству сорок дней для того, чтобы решить возникший конфликт мирным путем, — заявили они. — Если же к концу этого срока те 9200 квадратных километров, которые мы рассматриваем как свою неотъемлемую территорию, не будут признаны нашей собственностью, а захватчики не будут изгнаны, — тогда мы будем защищать нашу землю ценою наших жизней».

Этот призыв вызвал отклик в других племенах. Кацик (вождь) самого крупного индейского племени Венесуэлы Гоахиро Агустин Пуссхайиа заявил, что пятьдесят тысяч его людей встанут на сторону своих братьев.

Вот как драматически оборачивается порой освоение земель этого далекого и во многом еще таинственного и загадочного Затерянного мира…

Было уже 12 часов 40 минут дня, когда на горизонте вдруг появилась, пока еще призрачная в своей дали, четырехугольная сизая громада Горы Дьявола — ее контуры почему-то напомнили мне наш крымский Чатырдаг, но по сравнению с этой громадой Чатырдаг выглядел бы, конечно, лишь как безобидная игрушка. Внизу все еще тянулись дикие, непроходимые леса, и глядя на них, нетрудно было себе представить то отчаяние, которое охватило американца Джимми Энджела, когда его самолет, приземлившийся на этой фантастической горе, пришел в негодность, и ему надо было думать о том, как добраться до цивилизованных мест.

Надо побывать в этих краях, надо увидеть их своими глазами, чтобы понять, почему до 1937 года величайшее чудо природы — водопад на реке Чуруми, носящий ныне имя человека, который случайно его открыл, оказавшись в этой драматической ситуации, оставался никому не известным.

Но вот горы подступают все ближе и ближе. Внизу среди густого леса вьется розовая река, — да, совершенно розовая, будто она подкрашена кровью. Это Каррао, та самая, в которую впадает Чуруми; специалисты говорят, что красный цвет у нее оттого, что она течет сквозь тропические дебри и вымывает из корней лесных гигантов танин. Свою розовую воду Каррао отдает реке Карони, на берегах которой мы несколько часов тому назад видели мощную гидроэлектростанцию.

И вдруг зеленое море лесов внезапно обрывается — дальше, насколько видит глаз, — обширнейшая травянистая равнина, среди которой маячат эти гигантские каменные столы неописуемых размеров, а над всеми ими доминирует обрывистая, суровая и мрачная Гора Дьявола. Это и есть Великая Саванна.

Великая Саванна — огромное плоскогорье, охватывающее значительную часть Венесуэлы и распространяющееся далеко за ее пределы. Ее средняя высота — свыше двух тысяч метров над уровнем моря, но некоторые плато — гораздо выше. Местами плоскогорье рассечено глубокими каньонами, по дну которых мчатся бурные реки. Именно здесь берут начало потоки, образующие верховья Ориноко и Амазонки.

Но нам некогда сейчас любоваться просторами Саванны и раздумывать о ней — все внимание сосредоточено на встрече с Горой Дьявола. Вот уже наш летчик осторожно делает разворот и почти вплотную, как говорится, впритирку, подводит самолет к скалам. Стюард торжественно предупреждает:

— Леди и джентльмены! Приготовьте ваши аппараты…

Но мы и так уже во всеоружии — все, у кого есть кинокамеры и фотоаппараты, прижались к иллюминаторам и щелкают, щелкают, щелкают… Скалы черные, растрескавшиеся, обветренные. Кое-где деревья еще упрямо карабкаются по их склонам, цепляясь корнями за расщелины, но вскоре грань лесов обрывается, и выше нее — лишь пучки сухой жесткой травы да мхи.

Уступ за уступом, один круче другого. Вот такой виделась Гора Дьявола Конан Дойлю, когда он заставлял своих героев карабкаться туда, наверх. И такими увидел эти скалы Джимми Энджел, когда он, потеряв свой самолет, пытался спуститься вниз. Иные скалы похожи на руины замков, — мерещатся башни, шпили…

И вдруг раздается чей-то крик:

— Вон он, вот он, — глядите вправо!

Он — это водопад Чурум-меру, ныне носящий имя Энджела. Летчик ведет свой самолет близко, близко к нему. Перед нами невероятно высокий — в километр! — упругий пенисто-белый водяной столб, — тугая струя потока низвергается с плоскогорья в пропасть, на дне которой возрождается река Чуруми, чье течение прервано этим сумасшедшим водяным прыжком, — кстати, по-испански водопад обозначается именно словом El Salto; что значит «прыжок».

Мы уже слыхали и читали, что высота падения воды здесь настолько велика, что поток, не достигая дна пропасти, обращается в водяную пыль, которая оседает на камни дождем. Но надо было увидеть это, чтобы представить себе все своеобразие представившегося зрелища: где-то внизу, примерно на расстоянии трехсот метров от дна пропасти, мощный, упругий, кипящий поток вдруг как бы таял и обрывался в тумане. А еще ниже, как бы рождаясь из ничего, бурлила река…

Летчик совершает еще один разворот, и мы снова, уже левым бортом, проходим мимо этого Прыжка Ангела, если дословно перевести название водопада, — ведь фамилия Энджел по-русски переводится словом «ангел», хотя сам случайный первооткрыватель этого удивительного создания природы имел отнюдь не ангельский облик.

Как хотелось бы приблизиться к водопаду не на самолете, а по земле, — постоять бы около него, прислушаться к его рокоту, вдохнуть запах низвергающейся из поднебесья воды! Но это невозможно. Нам говорили, что путешествие к Горе Дьявола по суше занимает несколько недель и доступно оно лишь отлично натренированным спортсменам, — сюда надо добираться в лодке, идя против течения своенравных и порожистых рек — сначала Каррао, а потом Чуруми.

Теперь мы летим в Канаиму, этот изолированный в Великой Саванне своеобразнейший уголок, знакомый советскому читателю по переведенному на русский язык роману венесуэльского писателя Гальегоса. Под нами по-прежнему безлюдная пустыня: камень и лес, лес и камень. И вдруг самолет идет на посадку — впереди обнаружилась маленькая, без всякого оборудования посадочная площадка. Взгляд успевает зафиксировать любопытную деталь, которую трудно было разглядеть с километровой высоты: огромные деревья тропического леса покрыты яркими желтыми, фиолетовыми, красными, розовыми цветами.

Канаима… По сухой, пыльной дороге, — сезон дождей еще не начался, — мы спускаемся к удивительно красивой лагуне розового цвета, окаймленной золотистыми песчаными пляжами и зелеными пальмовыми рощами. Это — широкий плес все той же своенравной реки Каррао, которая неподалеку отсюда приняла в свои объятия Чуруми. На берегу несколько хижин, крытых соломой и пальмовыми листьями. Здесь же ресторанчик, переполненный туристами, — битком набитые самолеты то и дело садятся на посадочной площадке, где мы только что приземлились.

Шум, гам. Бесчисленные транзисторы извергают гремящую механическую музыку. Гости торопливо справляются, где же индейцы, — туристская фирма обещала, что они будут торговать сувенирами. Ведь это так экзотично — привезти из Затерянного мира сувенир, сделанный руками настоящих туземцев! Но индейцев нет — может быть, их спугнул грохот транзисторов, а может быть, у них сейчас, когда идет борьба с вторжением чужеземцев в Великую Саванну, есть дела поважнее.

Мы садимся в один из катеров, стоящих у пристани, и молчаливый смуглый механик заводит мотор. Белый катер птицей устремляется вперед, рассекая розовую воду, — она и впрямь насыщена танином до такой степени, что вода кажется подкрашенной кровью. Но как она прозрачна! К счастью, здесь пока еще не стоит проблема загрязнения окружающей среды, если не считать оставленных на пляже туристами окурков.

Дышится привольно и легко — мы находимся на большой высоте, и экваториальный жар совсем не ощущается. Огромная лагуна спокойна — ее поверхность, словно зеркало. Но справа, там, где река Каррао, разделившись на семь рукавов, падает в нее с каменистых уступов, происходит бурное кипение. Оттуда доносится глухое ворчание воды.

Водитель катера привычным жестом перекладывает руль, и мы вплотную подходим к этим водопадам, — один красивее и мощнее другого. Солнце играет в брызгах розовой воды, и вдруг нам видится в них яркая радуга. Шумливое туристское племя осталось позади, грохота транзисторов не слышно, — только водопады ревут, как ревели они и тысячу, и десять тысяч, а может быть, и сто тысяч лет тому назад.

Таков этот Затерянный мир. Мы только каким-то краешком своей души прикоснулись к нему, мы знаем лишь воображаемых героев Конан Дойля, которые сражались здесь с птеродактилями и питекантропами, мы не имели возможности повидать реальных героев Затерянного мира, которые воюют сейчас с вполне реальными, во плоти и крови врагами, которые грубо вторгаются на их землю.

Но что поделаешь? Мы обязательно должны были к вечеру вернуться в Каракас, — до отлета в Москву оставались считанные часы…

И все же, даже то немногое, что мы увидели в этом полете на край Венесуэлы, оставило у каждого из нас поистине неизгладимое впечатление, и было бы грешно не поделиться им с читателями. В самом деле, далеко не столь уж часто доводится бывать в таких удивительных местах!

ФОТООЧЕРКИ

Фотоочерки «Страны», «Люди», «Жизнь» сделаны автором; снимок «В Гайд-парке» — И. Шагиным.

СТРАНЫ

33 путешествия по разным странам описаны в этой книге. У каждой страны — свой неповторимый, самобытный облик, свой характер, свои, присущие только ей, черты. И вместе с тем у всех есть что-то общее — всюду оставил неизгладимый — на века! — след своим неутомимым творческим трудом трудолюбивый хозяин нашей планеты — человек.

Таким я увидел Лондон в туманное октябрьское утро одна тысяча девятьсот сорок пятого года.

Эту прекрасную, высеченную древнеримским скульптором из камня, голову я нашел в траве в одном из парков Рима.

Это я увидел в Братиславе.

А это — улочка в старом квартале Каира.

Город мертвых — один из кварталов кладбища в знаменитом французском городе-крепости Верден.

Нью-йоркская сутолока.

А это улица Мадрида.

Голливуд, Калифорния. Запечатленные в бетонном тротуаре оттиски рук и ног очередной кинозвезды.

Американский небоскреб, — впрочем, такие ж самые дома теперь вы можете увидеть повсюду — в Лондоне и Токио, Париже и Москве.

Хиросима. Единственное в городе здание, устоявшее в день взрыва смертоносной атомной бомбы в августе 1945 года.

Опять Нью-Йорк — жилой дом в Даун-таун.

И нью-йоркский Сентрал-парк.

Этого сфинкса я снял в Каире.

А эту древнюю крепость — во французском городе Анже.

Домик в Риме, в котором жил Гарибальди.

В Конакри, в Гвинее демонтировали огромные памятники, возведенные когда-то во славу колонизаторов. Статуи захватчиков выбросили, а фигуры африканцев переселили в музей.

В таких хижинах живут крестьяне Африки.

А такие дома строят из бетона для себя состоятельные африканцы.

Английский город Стрэтфорд-на-Эвоне.

Храм секты джайнов в Калькутте. Индия.

В голландском городе Заандам я увидел памятник Петру — он там учился строить корабли.

Огни Гонконга.

Собачье кладбище в Лондоне.

Старинный дом в одном из древнейших кварталов Рима.

Хозяин этого нью-йоркского магазина не страдает избытком скромности. Он назвал свое заведение «Центр мира».

Французский город-мученик Орадур-сюр-Глан. Гитлеровцы истребили его население, а город сожгли.

Деревня в Эфиопии.

В трущобах Венесуэлы.

Храм в Киото, Япония. Тесно людям — тесно и богам.

Дорога земля в Японии. Каждый метр застроен!

В Болонье (Италия) я снял на площади Нептуна стену Героев движения Сопротивления.

Это старинные кварталы Каира.

А это — кровли румынского города Брашов.

Памятник воинам Советской Армии в Югославии, на берегу Дуная.

Новые кварталы Белграда.

Улицы Лос-Анжелоса, Соединенные Штаты Америки.

Эй, подвезу!.. Извозчик во Флоренции ждет туристов.

Прекрасную идею задумали и осуществили в Париже: бронзовые скульптуры замечательного скульптора Майоля вынесли из музея и населили ими площадь перед Лувром.

ЛЮДИ

Я видел в своих путешествиях множество разных людей. Белых и черных, желтых и краснокожих. Старых и молодых. Веселых и грустных. Деятельных и медлительных. Энтузиастов и скептиков. Добрых и злых. Прекраснодушных и коварных. О встречах с некоторыми из них я рассказал, как умел, в этой книге. А многих я лишь успел запечатлеть на фотопленке. Вот их лица…

Этого парикмахера я сфотографировал в одной югославской деревушке.

Старый чилийский батрак и его супруга.

Испанский рабочий из города Виттория.

Эти снимки я сделал на празднике газеты «Юманите» в Париже. Вверху — руководители Французской компартии. Внизу — участники митинга на поляне.

В Гайд-парке. Лондон.

Испанские монахини у моря в городе Сан-Себастьян.

В воскресный день на улице Памплоны (Испания).

Когда нет работы, есть время подумать о многом (Нью-Йорк).

Уборка риса во Вьетнаме.

Это пленный американский летчик капитан Филипп Нил Батлер из Оклахомы. Я сфотографировал его в мае 1965 года в Ханое.

Вьетнамцы на войне.

А это — обломки американских самолетов, сбитых в небе Вьетнама.

Гвинейские встречи. Это — путевой обходчик (справа)…

Это его сын…

…А это его жена с дочуркой.

Мы познакомились в Каракасе (Венесуэла). Это Адольфо Пиньянго, сборщик страховых взносов, слева — его жена, справа — их дети. Они живут в квартале трущоб Каракаса Сан-Антонио, в хижине, которую соорудили сами. Теперь их хижину хотят снести. Куда же им идти?..

Китайский мальчуган в самодельном плаще из рисовой соломы.

Невеселые, видать, дела у этой молодой четы из Виндзора (Англия).

А у этих воспитанников Итонского колледжа настроение получше (Англия).

На все вкусы! У этого продавца на Бродвее (Нью-Йорк) большой выбор: хотите — купите значок «Я люблю Элвиса Престли» — эстрадного певца; хотите — возьмите «Я ненавижу Элвиса Престли»…

А у этой хозяйки магазина товаров для хиппи в вашингтонском квартале Джорджтаун торговля, видать, идет неважно. Она тщетно поджидает покупателей на пороге своего заведения.

Отличное транспортное средство — голова! Эти три снимка я сделал в самых разных местах земного шара: верхний — в Конакри (Гвинея); средний — на острове Бали (Индонезия); нижний — в Каире (Египет).

У каждого своя профессия. Вверху: американский Дед Мороз идет на работу — он будет стоять с колокольчиком у дверей магазина в Нью-Йорке и зазывать покупателей.

В середине: арабский золотых дел мастер чеканит украшения на базаре в Каире.

Внизу: индийская ткачиха мастерит в Калькутте ткани на ручном станке — сувениры для туристов!

Африканский пастух (Эфиопия).

Скандинавский турист (Норвегия).

Не хотите ли прокатиться на верблюде? (Каир).

А может быть, на таратайке? (Аддис-Абеба).

Или на рикше? (Где-то в Азии).

У этого гражданина все впереди (Хельсинки).

ЖИЗНЬ

Путешествуя по разным странам, люди видят человеческую жизнь в самых разных ее проявлениях — и радостную, и горестную, и просто серенькую, глубоко будничную. На этих страничках вы увидите выхваченные моим фотообъективом мгновения чужой жизни такими, какими они запомнились мне. Перед вами калейдоскоп впечатлений…

Белый человек и черный человек (Сан-Франциско).

Базары, базары, базары… В разных странах они разные, но нигде и никого они не оставляют равнодушными. На этих двух страничках перед вами — Белград (Югославия), Кабул (Афганистан), Шанхай (КНР), Киншаса (Конго), Авила (Испания) — в Авиле продают будущих жертв боя быков.

Народный праздник в Бильбао (Испания).

Американские монахини на выставке абстрактного искусства в музее Гугенхейма (Нью-Йорк).

Конные соревнования — родео в городе Парраль (Чили).

Вверху — гонка за теленком, внизу — зрители.

Два погонщика пони, — и какие они разные! — я их снял далеко друг от друга. Верхний снимок сделан в Аддис-Абебе (Эфиопия), нижний — в Нью-Йорке (США).

Чающие священного омовения в Ганге, на древней набережной Бенареса (Индия).

Дома на сваях (Бирма).

Есть и такие витрины в Джорджтауне (Вашингтон). В центре витрины — слово «Love»,

что значит «Любовь».

А это совсем из другой оперы: реклама кладбища «Форест Лоун» в Лос-Анжелосе. Его хозяева обещают вам самые дешевые похороны.

Ах, как трогательно заботятся о своих клиентах руководители американской ассоциации отелей! Этот листок мне вручили в бостонской гостинице «Шератон». На нем написано, что я должен был бы делать в случае атомной бомбардировки: выйти из комнаты и закрыть дверь, немедленно сесть или лечь поближе к стене коридора и ждать инструкций. Лифтом не пользоваться — он только для распорядителей!..

Американская полиция бдит (Нью-Йорк).

Это снято на острове Бали (Индонезия). Вверху — жилой дом (к чему стены, когда живешь близ экватора?); внизу ритуальный танец — приветствие гостям.

Заклинатели змей. Дели (Индия).

Швейная мастерская под открытым небом. Конакри (Гвинея).

На фотографиях, помещенных на этих двух страницах, вы видите праздник с участием йогов. Я много раз видел такие праздники в Индии. Объяснить то, что запечатлено на этих снимках, трудно — это надо увидеть собственными глазами. Присмотритесь: обнаженный человек ложится наземь, у него под спиной — битое стекло: на него кладут тюфячок, сверху взваливают тяжелый деревянный помост, на помосте приплясывают здоровенные мужики и, наконец, на него въезжает огромный автобус с людьми. Потом помост и тюфяк снимают, и йог как ни в чем не бывало вскакивает на ноги…

Крестьяне Гвинеи.

Сбор тростника на озере в Цзинани (Китай).

Пахота на рисовом поле (Индонезия).

Пахота деревянным суком (Эфиопия).

Сайонара!.. До свидания!..

Теплоход отчаливает от берега Японии, а в лучах яркого солнца еще сверкают тысячи разноцветных бумажных лент, которыми связаны уезжающие и провожающие. И долго еще будут разматываться их катушки, пока судно будет отходить от земли, пока не порвется последняя лента. Какой чудесный, лирический обычай.

Сайонара!.. До свидания!..

Примечания

1

Мои деньги — моя дипломатия.

2

Резистанты — участники движения Сопротивления.

3

encore — еще.

4

ПЕПСУ — сокращенное название штата, в состав которого входят княжество Патиала и Союз княжеств Восточного Пенджаба.

5

Десять лет спустя судьба снова свела меня с Диалло совершенно в иных обстоятельствах: в апреле 1970 года мы встретились в советском санатории «Нижняя Ореанда» в Крыму, где он отдыхал и лечился. В это время он уже работал генеральным секретарем Организации африканского единства, штаб-квартира которой находится в Аддис-Абебе. Мы разговорились, вспомнили о событиях 1960 года в Конго, свидетелями которых нам довелось быть. И Диалло решительно сказал: «Да, это был тяжелый, но поучительный урок для всех нас. Мы поняли тогда, что, только сплотив наши собственные ряды, мы сможем дать отпор колонизаторам. У колонизаторов — круговая порука! Только социалистические страны, и прежде всего СССР, не на словах, а на деле помогали тогда Лумумбе»…

6

Именно потому, что влияние демократических сил в Греции быстро возрастало, тамошняя реакция, поощряемая своими американскими покровителями, вскоре после описанной встречи совершила фашистский переворот, и Глезос снова оказался в тюрьме. Сейчас Грецией правит жестокий режим «черных полковников».

7

Когда я писал эти строки, Мартину Лютеру Кингу оставалось всего несколько месяцев жизни, — вскоре его пристрелили…

8

Сентессимо — самая мелкая монетка в Чили.

9

«Исторический архив». М., изд. АН СССР, 1961, № 2; стр. 71.

10

В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 52, стр. 285–286.

11

В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 44, стр. 125—126

Content

Юрий Жуков
33 ВИЗЫ
Путешествия в разные страны

МОИ ЦВЕТНЫЕ КАМЕШКИ

Ноябрь 1945 года ОДИННАДЦАТЬ МУЖЧИН В СИНИХ ПАЛЬТО

Май 1946 года ПЕРВАЯ ПОСЛЕВОЕННАЯ ВЕСНА В ПАРИЖЕ

Сентябрь 1946 года ЗДРАВСТВУЙ, АМЕРИКА. КАКАЯ ТЫ?

Май 1947 года ПОСЛЕДНИЙ СОЛДАТ АЛАНДСКОГО ГАРНИЗОНА

Февраль 1949 года В ТРУЩОБАХ МАРСЕЛЯ

Декабрь 1950 года НА ПЕРЕВАЛЕ

Октябрь 1952 года ЛЮДИ БЕЗ РОДИНЫ

Февраль 1954 года МЫ УВИДЕЛИСЬ В БЕРЛИНЕ

Июнь 1954 года БОЛЬШОЙ ДЕНЬ В ЖЕНЕВЕ

Декабрь 1955 года ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА С АЗИЕЙ

17 ноября 1955 года

19 ноября

22 ноября

24 ноября

28 ноября

29 ноября

2 декабря

3 декабря

Июнь 1956 года ЭТО БЫЛО В ШАНХАЕ

Август 1960 — февраль 1961 года ЖИЗНЬ И СМЕРТЬ ПАТРИСА ЛУМУМБЫ

Январь 1962 года РАССКАЗ О НЕСОСТОЯВШЕМСЯ СВЕТОПРЕСТАВЛЕНИИ

Апрель 1962 года НА САМОМ ДАЛЬНЕМ ВОСТОКЕ

Сентябрь 1962 года ДУНАЙСКИЕ ВОЛНЫ

Ноябрь 1962 года У ПОСЛЕДНЕЙ ЧЕРТЫ

Январь 1963 года ТЕПЛОЕ ТЕЧЕНИЕ

Октябрь 1965 года МОРЕ СРЕДИ ЗЕМЕЛЬ

Октябрь 1964 года КАМЕННОЕ ГНЕЗДО

Апрель 1965 года ВСТРЕЧИ ВО ВЬЕТНАМЕ

Апрель 1966 года НА КРАЮ СВЕТА

Октябрь 1968 года ФАКЕЛЫ И СТАЛЬ

Апрель 1967 года СНОВА В НЬЮ-ЙОРКЕ

Май 1967 года ЧЕЛОВЕК, ЕГО МИР И НЕКОТОРЫЕ ХИТРОСТИ

Октябрь 1967 года МЕРТВАЯ РУКА

Ноябрь 1967 года У КОММУНИСТОВ ЧИЛИ

Июнь 1968 года ДАМА ИЗ АМСТЕРДАМА

Ноябрь 1968 года НАШИ В АЛЖИРЕ

Август 1969 года ДВЕНАДЦАТЬ ДНЕЙ В ИСПАНИИ

Октябрь 1970 года ГАМБУРГСКИЕ ПРОГУЛКИ

Апрель 1971 года ПУТЕШЕСТВИЕ В ЗАТЕРЯННЫЙ МИР

ФОТООЧЕРКИ

СТРАНЫ

ЛЮДИ

ЖИЗНЬ

Примечания