Серафина Нова Гласс

На тихой улице

Seraphina Nova Glass

ON A QUIET STREET

© 2022 by Seraphina Nova Glass

All rights reserved, including the right of reproduction in whole, or in part in any form. This edition is published by arrangement with Harlequin Enterprises ULC.

Эта книга – художественное произведение. Имена, персонажи, описываемые места и события являются плодом авторского воображения или простым совпадением. Любое сходство с реальными лицами, как ныне живущими, так и усопшими, событиями и местами действия является случайным.

© Рокачевская Н. В., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Три женщины. Три преступления. И объединяет это все одна маленькая улица в идеалистическом пригороде, где каждому есть что скрывать. Одна трагедия запускает цепочку событий, которые приводят героинь к совершенно непредсказуемому финалу. Как для них, так и для нас.

Алина Лесняк, редактор

* * *

Серафина Нова Гласс – американская писательница, доцент кафедры педагогики и постоянный драматург в Техасском университете в Арлингтоне, где она также преподает киноведение и драматургию. Имеет степень магистра драматического искусства в Колледже Смита и вторую степень магистра режиссуры в Университете Айдахо.

Ее роман «На тихой улице» был номинирован на премию «Эдгар», назван New York Times «Лучшим летним чтением» и стал бестселлером Amazon в категории «Триллер». Bustle также назвал «На тихой улице» одной из «10 книг, которые необходимо прочитать», а по версии Boston Globe – это один из «10 лучших триллеров, которые стоит прочитать на летних каникулах». Publisher’s Weekly назвало Серафину «автором, за которым стоит следить».

Недавно она продала права на экранизацию «На тихой улице» компании Marvista Entertainment. В настоящее время Серафина работает над своим шестым романом, живет в Далласе, штат Техас, со своими любимыми собаками и мужем.

* * *

Дианне Нова и Джули Лерер

Пролог

В Брайтон-Хиллз никогда ничего не происходит. Во всяком случае, ничего такого, что можно заметить. Все случается за закрытыми дверьми и произносится шепотом, бурлит в водовороте слухов и косых взглядов, хотя поверхность остается зеркально гладкой. А под ней – отчаявшиеся жены, которые предпочитают не замечать интрижки своих мужей, чтобы одеваться в «Гуччи» и носить сумки «Биркин», и мужья, покупающие у старшеклассников дурь, чтобы хоть немного расслабиться и продержаться на выматывающей душу, ненавистной работе.

Под ней Эбби Розен, чья няня украла бриллиант в три карата и продала его, подменив на циркон, о чем Эбби так никогда и не узнала. Под ней Мартин Лэндри, сбежавший с семнадцатилетней падчерицей. В этом одиноком, непостижимом месте миллион подобных историй. Кто знает, какие из них правдивы? Люди выглядят слишком блеклыми и пластиковыми, чтобы вызывать интерес, но за вылизанным фасадом и впрямь что-то происходит. Когда идешь по улицам Брайтон-Хиллз, понимаешь, какие они зеленые, опрятные и… лживые. Люди вежливые, и здесь всегда так тихо, однако в эту ночь случилось очень громкое событие.

Калеб просто хотел поговорить, но вместо этого он заорал, давясь слезами: ему требовалась помощь. Дождь лил как из ведра, и пришлось перекрикивать гром, но Калеб не пытался угрожать. Просто так прозвучало. И стоя перед машиной под дождем, он молил сидящего внутри человека о понимании. Извинялся, но этого все равно было мало.

Кажется, прозвучал выстрел. Кто стрелял? Калеб словно находился вне собственного тела и не мог понять, что произошло на самом деле.

Он лишь видел, как в темноте стремительно надвинулись яркие фары. Человек за рулем нажал на газ, по мокрому асфальту завизжали шины, устремившись к Калебу. Бежать времени не было, все случилось слишком быстро. Он ощутил, как бампер всем чудовищным весом врезался в бедро, подбросив его в воздух.

Калеба впечатало в землю с такой силой, что даже не подскочила голова. Он почувствовал, как треснул череп, а потом у затылка собралась теплая лужица крови. Темные струи дождя заливали лицо, и он закрыл глаза, говоря себе, что все будет хорошо, он не умрет. Когда машина уехала, появилась другая – видимо, въезжала в квартал, и Калеб решил, что ему помогут. Он верил, что его еще можно спасти. Машина притормозила. Они остановились, чтобы помочь! Хлопнули дверцы, и он услышал голоса двух человек, мужской и женский.

– Боже мой! – вскрикнула женщина. – Звони… Ох, господи, позови кого-нибудь на помощь!

Как раз в этот момент завыли сирены, замелькали огни, а значит, к нему уже едут!

– Лучше отсюда убраться, – произнес мужчина.

– Что?!

Женщина опустилась на колени перед Калебом, он хотел протянуть к ней руку, но не сумел. Мужчина оттащил свою спутницу.

– Кто-нибудь ему поможет. Нам лучше уехать.

Калеб чувствовал, как она колеблется, но вдруг понял, что ее уже нет. Машина уехала. В уголках его глаз собрались слезы, но их смыл дождь. Может, соседи услышали выстрел и вызвали полицию? Они наверняка уже едут. Он ждал, такой одинокий, дрожа от проникающего сквозь одежду холода.

– Прости, – прошептал Калеб, но умер, так и не дождавшись помощи.

1

Год спустя

Пейдж

Пейдж поливает бархатцы в палисаднике и удивляется тому, какие они уродливые. Эти оранжевые, как мякоть батата, цветы напоминают диван 1970-х годов, и она вдруг начинает их ненавидеть. Пейдж нагибается, желая вырвать их с корнем, и удивляется, зачем вообще посадила такое уродство рядом с идеальной перовскией, и тут у нее перехватывает дыхание от воспоминаний. Пикник на День матери, когда Калеб был в шестом классе. Какой-то идиот надолго оставил картофельный салат на солнце, и Калеб отравился. Все дети выбирали цветы в подарок маме, и хотя Калеба рвало майонезом, он настоял на том, чтобы тоже выбрать цветок. Он с гордостью вручил матери цветы в маленьком пластиковом горшочке, и она пообещала посадить их во дворе, чтобы всегда любоваться этими особенными бархатцами. Как она могла забыть?

К горлу подступают слезы, но Пейдж их проглатывает. Подбегает ее такса Кристофер и обнюхивает руку: он всегда чувствует, когда хозяйка вот-вот расплачется, а после смерти Калеба это происходит постоянно. Пейдж целует пса в макушку и смотрит на теперь уже прекрасные бархатцы. Ее отвлекает мальчишка, разносящий газеты, – он въезжает на велосипеде в тупиковый переулок и бросает свернутую газету прямо в спину малышу Кристоферу.

– Чокнутый урод! – вопит Пейдж, подскакивая, и швыряет газету обратно в мальчишку. Газета попадает ему прямо в голову и сшибает с велосипеда.

– Леди, вы совсем свихнулись? – выкрикивает он, забираясь обратно на велосипед.

– Это я-то свихнулась? Ты чуть не прибил мою собаку! Смотреть надо, куда кидаешь!

Он корчит рожу и налегает на педали, но Пейдж хватает шланг и поливает мальчишку, пока достает струей.

– Ах ты, говнюк мелкий! – кричит она ему вслед.

Через полчаса к ней в дверь звонит полиция, но Пейдж не открывает. Она сидит на заднем дворе, пьет кофе из кривой керамической кружки, на которой маленькими пальчиками вырезано слово «мама». Пейдж гладит Кристофера по голове, смотрит, как по кирпичной стене гаража вьется плющ, и гадает, насколько это опасно для фундамента. Когда она снова слышит звонок, то кричит:

– Я не собираюсь к вам выходить! Если вам надо поговорить со мной, я на заднем дворе.

Она с удовольствием заставляет полицейских обогнуть дом и надеется, что по пути в них вопьется ядовитый сумах.

– Доброе утро, миссис Моретти, – здоровается женщина-коп по фамилии Эрнандес.

Затем в разговор вступает белый. Пейдж терпеть его не может. Миллер. Ну конечно, послали Миллера с этими жуткими усами. Он больше похож на педофила, чем на полицейского. Как кто-то может воспринимать его всерьез?

– Поступила жалоба, – говорит он.

– Правда? А других дел у вас нет? Посерьезнее? – спрашивает Пейдж, по-прежнему лаская собаку и не глядя на полицейских.

– Вы напали на пятнадцатилетнего паренька.

– Ничего подобного, – огрызается она.

Эрнандес садится напротив нее:

– Может, расскажете, что произошло?

– А если не расскажу, вы меня арестуете? – спрашивает она, и полицейские молча переглядываются.

Пейдж ничего не может прочитать по их лицам.

– Его родители не хотят выдвигать обвинений, потому что…

Пейдж не отвечает. Потому что жалеют ее, нет нужды разъяснять.

– Мы не можем постоянно приходить сюда по таким поводам, Пейдж, – говорит Миллер.

– Вот и хорошо, – твердо произносит Пейдж. – Может, у вас появится время, чтобы заняться настоящей работой и узнать, кто убил моего сына.

Эрнандес встает.

– Вы же знаете, что не мы расследуем дело…

Но прежде чем Эрнандес успевает закончить фразу, Пейдж прерывает ее, не желая слышать оправдания:

– И может, предъявите обвинение идиоту, который чуть не убил мою собаку. Как вам такое, а?

Не дожидаясь ответа, Пейдж встает и идет в дом. Она слышит, как полицейские о чем-то бормочут между собой по пути к выходу. Пейдж не может сдержаться или вести себя любезнее. Раньше она была доброй, но теперь мозг словно перепрограммировали. Там, где раньше обитало сочувствие, поселилась защитная реакция. Даже полицейская форма вызывает раздражение, напоминая о той ночи, а красные мигающие огни – словно кошмарные стробоскопы [1] из кинофильма. Из фильма ужасов, а не из реальной жизни. Ведь это не может происходить в реальности. Пейдж по-прежнему не желает с этим смириться.

Люди в форме говорят с ней снисходительно и отстраненно, называют «мэм» и задают глупые вопросы. От одного их вида всплывают прежние сожаления. Непонятно, почему так происходит, но при виде полицейской формы она возвращается к той ночи и сожалеет об упущенных возможностях – как многое она не успела сделать с Калебом, – и горюет о времени, проведенном вместе. Материализуются фрагменты воспоминаний: например, когда ему было шесть, он захотел пони из мультика «Дружба – это чудо». Она была розовой, с фиолетовыми цветами в гриве, и Пейдж не купила игрушку, чтобы его не высмеяли в школе. А теперь ругает себя за это.

Она старается не думать о том, как заснула на диване, когда они вместе смотрели «Ох уж эти детки!». Калеб был тогда совсем малышом, и Пейдж проснулась от его крика, потому что он упал с дивана и ударился головой о журнальный столик. Он не пострадал, но могло быть и хуже. Калеб мог засунуть палец в розетку, продавить сетку в окне, упасть со второго этажа и разбиться насмерть или напиться отбеливателя, стоящего под раковиной! Когда Пейдж вспоминает об этом, то немедленно встает и делает глубокий выдох, чтобы стряхнуть с себя стыд. В тот день из-за ее неосторожности Калеб мог умереть. Она так и не рассказала Гранту. Однажды она поделилась переживаниями с Корой, и та сказала, что с каждым родителем случается нечто подобное, такова жизнь. Люди засыпают. Но Пейдж так и не простила себя. Она любила Калеба больше жизни, а теперь сомнения и сожаления врываются в ее мысли. Пейдж постоянно чувствует себя несчастной и встревоженной.

Она не сидела дома, как Кора, а практически жила в ресторане. Пейдж управляла им много лет. Калеб рос, делая домашние задания в комнате отдыха рядом с кухней, помогал вытирать столы и разносил меню. И похоже, ему это нравилось. После школы он не смотрел целый день телевизор, а общался с новыми людьми, многому учился. А может, она твердит это себе, только чтобы облегчить чувство вины? Может, ему было бы лучше вести обычную жизнь? Когда в первый день в детском саду Калеб вцепился в ее ногу, надо ли было заставлять его идти? Стоило ли позволять ему столько раз менять специальность в колледже? Был ли он счастлив? Правильно ли она его воспитывала?

И откуда на месте трагедии взялся пистолет? Может, Калеб попал в беду? Были ли у него друзья, о которых она не знала? Пейдж считала, что сын рассказывал ей обо всем. Они были близки. Но вдруг это не так?

Подойдя к кухонному окну, чтобы поставить чашку, она видит, как подъезжает Грант. Еще не выйдя из машины, он качает головой при виде копов.

Он не упоминает о встрече с полицейскими, когда входит в дом. Просто молча наливает кофе и выходит в сад, куда поспешно скрылась Пейдж. Грант протягивает ей «Таймс», оставляя себе только страницу с кроссвордом, и склоняется над ним в очках.

Грант молчит, пока к нему не подбегает с приветствиями Кристофер.

– Кто хочет печеньку? – ласково спрашивает он, достает из кармана рубашки печенье для собак и улыбается, глядя, как малыш Кристофер его поглощает.

Так происходит уже много месяцев с тех пор, как Грант и Пейдж пережили непреодолимую утрату. Возможно, с ней удастся в конце концов справиться, но, как однажды Пейдж сказала Гранту после очередного спора об их будущем, наверное, не вместе. Гранту хотелось только сидеть в старом кожаном кресле в гостиной, с Кристофером у ног, смотреть на дрова в камине, пить виски и впитывать тишину и неподвижность.

А Пейдж хотелось орать на каждого встречного. Хотелось оскорблять полицейских, потому что они не нашли того, кто сбил Калеба. Хотелось целыми днями расклеивать листовки, в которых она предлагала вознаграждение любому, кто располагает информацией, хотя и знала, что только в восьми процентах случаев находят виновного в наезде на пешехода. Когда окружающие не отреагировали так, как ей казалось правильным, она перестала управлять их маленьким ресторанчиком, а просто сидела дома и громко возмущалась при просмотре телевикторин и сериалов. Ей было необходимо стать громкой и заметной. И Пейдж, и Грант не выносили то, каким образом скорбит другой, поэтому в конце концов Грант переехал в маленькую квартирку над их итальянским ресторанчиком «У Моретти» и предоставил Пейдж необходимое пространство.

Сейчас, почти год спустя после того трагического дня, Грант по-прежнему приходит к ней каждое воскресенье – убедиться, что коробки из-под еды убраны, мусор вынесен и она не забывает привести в порядок себя и дом. И чтобы поцеловать ее в щеку перед уходом и сказать, как он ее любит. Он не делает замечаний, ничего не предлагает, только мягко комментирует заголовки последних новостей или новое блюдо в ресторане – свежеиспеченные мостаччоли [2].

Грант замечает бинокль на столике рядом с ее креслом. Нет нужды лгать и говорить, будто она наблюдает за птицами или еще какую-нибудь ерунду. Гранту известно, что она считает убийцей сына кого-то из соседей. Пейдж в этом уверена. Это закрытый район, и мало кто сюда приезжает и уезжает, кроме местных жителей. Особенно поздно вечером. Камера на въезде оказалась предусмотрительно отключена, поэтому Пейдж думает, что это не просто несчастный случай, а спланированное преступление. Рядом с телом Калеба лежал пистолет, но ее сына не застрелили, огнестрельного ранения у него не было. Все это выглядит очень подозрительно, и если полиция не докажет, что произошло убийство, Пейдж сама выяснит, у кого из мерзких соседей был мотив.

Она повторяла это Гранту тысячу раз, а он умолял ее сосредоточиться на работе или взять отпуск – что угодно, лишь бы не эта одержимость; предупреждал, что она разрушает свое здоровье и их отношения, но несколько месяцев назад перестал реагировать на подобные конспирологические теории.

– Что нового? – только и спрашивает он, отвернувшись от бинокля к своему кроссворду.

Пейдж пренебрежительно отмахивается, как бы говоря: «Я знаю, что ты не хочешь об этом слышать». Но спустя несколько мгновений все-таки отвечает:

– Дэнни Хауэлл из дома 6758. Он уже несколько месяцев не ездил на своем «Мерседесе».

Она бросает на Гранта торжествующий взгляд, но тот как будто и не слышит.

– Ясно, – говорит он, вписывая в кроссворд слово «страус».

– Поэтому я проникла в его гараж, чтобы узнать, в чем дело, и обнаружила на бампере вмятину.

– Ты вломилась в его гараж? – встревоженно переспрашивает Грант.

Он знает, что у Хауэллов пять машин, а вмятина за последний год могла появиться по миллиону причин, но не спорит.

– Да, и правильно поступила. Вернусь туда и сделаю фото. Посмотрим, сможет ли полиция определить, сбила эта машина человека или нет. – Она знает, что в голосе звучит отчаяние, но продолжает себя накручивать. – Как думаешь, они смогут это понять? Например, если вмятина от наезда на столб, то там будет видна краска, царапины или еще что-то, верно? Наверняка они могут различить.

– Стоит попробовать, – отвечает он. Пейдж прекрасно понимает, что именно он хочет сказать, и также знает, что Грант не будет тратить слова понапрасну, убеждая ее не вламываться в гараж во второй раз, чтобы сделать фото. Он меняет тему: – Я подыскиваю кого-нибудь, чтобы помогал с рестораном несколько дней в неделю – в основном играть на пианино по вечерам, а заодно и вести бухгалтерию, – говорит он, пытаясь отвлечь ее, но Пейдж не проглатывает наживку.

– Ладно, давай. Надеюсь, ты кого-нибудь найдешь, – отвечает она, и они вместе глядят на деревья в саду.

– Плющ совсем разбушевался, – отмечает Грант через несколько минут молчания.

– Думаешь, он испортит фундамент?

– Не-а, – отвечает он и на несколько секунд кладет ладонь на ее руку, лежащую на подлокотнике кресла, а потом встает, собираясь уходить.

По пути к двери чмокает ее в щеку и говорит, что любит. Потом ставит тарелки в посудомойку и выносит мусор, прежде чем сесть в машину. Пейдж видит, что Гранту не хочется уезжать: он предпочел бы остаться и чтобы все шло по-другому.

Когда Грант выезжает за ворота и звук мотора стихает, Пейдж воображает, как звонит мужу на мобильный и просит вернуться за ней, чтобы они вместе поехали в «Моретти», и она сама займется бухгалтерией, даже научится играть на пианино, лишь бы его порадовать. А когда вечером разойдутся все посетители, они вдвоем разопьют бутылочку кьянти за столом с клетчатой скатертью, в полумраке дальнего уголка. Поужинают лингвини с моллюсками, как двое влюбленных, и снова будут счастливы.

Но Пейдж этого не делает. Она идет в гостиную, закрывает шторы, которые раздвинул Грант, и преграждает путь солнечному свету. Потом заползает под растрепанный плед на диване, пахнущий скисшим молоком, и молит о сне.

2

Кора

Никто не будет есть оладьи с шоколадной крошкой, но они хорошо дополняют завтрак на столе. Если убрать желтки из запеканки, это компенсирует калорийность оладий. Апельсиновый сок тоже никто не будет пить, но он красиво смотрится в стеклянных стаканах рядом с кофе. Сегодня воскресенье, черт возьми, поэтому все должно выглядеть красиво, даже если нас всего трое и я единственная, кого это волнует. Это все равно что заправлять постель по утрам. Нельзя же оставить белье скомканным только потому, что вечером снова придется ложиться в постель. Когда проходишь мимо комнаты, все должно выглядеть аккуратно, упорядоченно и абсолютно идеально.

Мия прибегает на кухню во фланелевых пижамных штанах, хватает тост и идет к двери.

– Куда это ты? – спрашиваю я.

Я и не жду, что кто-то восхитится завтраком, но можно ведь хотя бы сказать «доброе утро».

– К Саше.

– В этом? – спрашиваю я, и она смотрит на пижамные штаны, но явно не видит никакой проблемы.

– Ну да. Можно взять машину?

– Сегодня воскресенье, – говорю я, стараясь сдержать раздражение в голосе.

Она знает неписаное правило: даже если мы не едим вместе на неделе, когда Финн поздно возвращается домой, а она занимается волейболом, по воскресеньям мы находим на это время. Мия смотрит на стол.

– Я думала, ты снова на диете, – как ни в чем не бывало произносит она.

Она не хочет меня обидеть. Я на диете, но, видимо, бесполезно объяснять, что даже на диете надо чем-то питаться. Мия разглядывает стопку оладий с шоколадной крошкой и подходит, чтобы подхватить одну сверху.

Я отдаю ей ключи от машины. Честно говоря, приятно видеть, что она выходит из дома, чтобы повидаться с друзьями. После расставания не то с Джошем, не то с Джоном, как там его звали… Мия уже несколько месяцев хандрила. Уму непостижимо, как она умудряется встречаться с парнем так недолго, что я даже его имя не успеваю запомнить, а страдать по нему целую вечность.

– Можешь взять машину, но помоги мне кое с чем.

– С чем? – спрашивает она, уперев руку в бедро в готовности отказать любой моей просьбе.

– На следующей неделе благотворительный прием. В ресторане Пейдж и Гранта. Помоги мне с аукционом, или накрыть столы, или еще что-нибудь.

– М-м-м…

Вот и все, что я от нее получаю.

– Будем считать, что это «да». Вернись домой к ужину. Будем есть все вместе.

Когда Мия уходит, я быстро бросаю взгляд на свое отражение в стеклянной двери, выходящей на террасу. Не успев проверить, есть ли толк от диеты, я замечаю во дворе неуловимую Джорджию Кинни, которая попадается на глаза так же редко, как снежный барс в дикой природе. Я выбегаю на террасу и включаю камеру на телефоне, увеличивая изображение, чтобы рассмотреть ее как можно ближе. Она сажает ребенка в пластмассовые качели с отверстиями для ног и перекладиной и рассеянно раскачивает. Джорджия не воркует с дочерью, но и не торчит в телефоне. Просто с отсутствующим видом смотрит вдаль.

Если б я выглядела так же потрясающе, то была бы на седьмом небе от счастья. Носила бы лишь топы на бретельках, не беспокоясь о том, что на спине торчат жировые складки, напоминающие упаковку с печеньем, которой хлопнули о прилавок, чтобы открыть. Волосы цвета солнечного света я бы носила распущенными и никогда не выставляла бы фарфоровую кожу под солнце, ни за что. Конечно, она моложе меня лет на пятнадцать – как, впрочем, и ее муж, – видимо, самая молодая мамочка в округе. На вид ей около двадцати пяти.

Наверное, я выгляжу жалко, но не понимаю, почему Джорджия не хочет ни с кем подружиться. В смысле, это довольно заносчиво с ее стороны. Финн пару раз тусовался с ее мужем Лукасом, поэтому я знаю, что она из Англии. Может быть, считает себя лучше нас, раз она англичанка, и вероятно, так и есть: она называет сотовый мобильным телефоном, и это звучит так элегантно. Они живут напротив нас уже больше года, а Джорджия ни разу не поздоровалась. Даже не прислала записку с благодарностями за торт из маскарпоне, который я принесла, когда они переехали. А он, на минуточку, выиграл приз на ярмарке штата! Она могла хотя бы вернуть тарелку. Тем не менее выглядит Джорджия изумительно, а ее муж – судья, и я завоюю ее дружбу.

– Ты за ними шпионишь? – удивленно фыркает Финн, и я подскакиваю, хватаясь за грудь.

Потом оборачиваюсь и вижу, как он ухмыляется, стоя в дверном проеме.

– Нет! Конечно, нет.

Я прохожу мимо него и закрываю дверь, слегка раздражаясь из-за того, что меня прервали.

– Тогда чем ты занимаешься? – весело спрашивает он.

– Финн! – твердо говорю я, как будто это ответ на вопрос.

Защелкиваю крышку кофемашины и слушаю, как она плюется и капает кофе.

– Ты только посмотри! – восклицает Финн, садясь за стол, и накладывает на тарелку яичную запеканку.

Я ставлю перед ним кофе и сажусь, беря себе оладьи.

– Я думал, ты снова на диете.

Сжимаю зубы и закатываю глаза к потолку, а потом громко и раздраженно выдыхаю.

– Прости, – взмахивает он руками в защитном жесте.

Я решаю сменить тему, чтобы не начинать день с перепалки.

– Просто меня раздражает, что они такие необщительные. До приезда Кинни здесь одиннадцать лет жили О’Брайены, и они постоянно ходили в гости. Мне как-то… даже не знаю… некомфортно, что они не ведут себя как все. Мне нравится знать своих соседей. Мы все должны дружить, присматривать друг за другом.

– Лукас нормальный мужик, – замечает Финн. – Ну, мы всего лишь пару раз выпили пива, но он вполне ничего. Мне кажется, Джорджия… как там он говорил? Социофобка.

– Чего-чего? – смеюсь я.

– У нее эта фобия, когда боятся выходить из дома.

– Агарофобия?

– Точно! – говорит он, намазывая тост маслом.

– Хм. Погоди. Ты что, шутишь? Лукас правда тебе так сказал?

– Ага. Ну, кажется, он не употребил это слово, но что-то вроде того.

Я шлепаю Финна по руке.

– И почему ты мне этого не рассказал? Ты серьезно? Повтори в точности, что он сказал.

– Господи, Кора. Да не знаю я! У нее была какая-то травма, и теперь Джорджия, типа, не делает больше пары шагов от дома, иначе у нее начинаются приступы паники.

В два укуса Финн съедает треугольник тоста и достает телефон.

– Финн… Ох, боже ты мой! Это же… Лукас тебе это рассказал, а ты молчишь?

– Мы пили пиво. Я забыл. Не я же на ней зациклился, так что это не показалось мне такой уж важной новостью, чтобы стремглав нестись к тебе и рассказывать.

– То есть он вдруг ни с того ни с сего разоткровенничался и рассказал тебе это?

– Ну… нет… Не знаю. Кажется, я предложил им зайти к нам или его жене встретиться с тобой, вот он и назвал причину, по которой она не может.

– Ох, боже мой! – восклицаю я и тоже беру телефон.

– Не надо, Кора, – останавливает меня Финн.

– Что – не надо?

– Не говори Пейдж. Просто…

– Я и не собиралась, – лгу я, кладя телефон. – Но это хотя бы достойная причина. А я-то думала, что она просто стерва.

– Может, и стерва. Стерва с агарофобией. Тебе-то что за дело?

– Ты собираешься снова встретиться с Лукасом? Наш дом как раз в паре шагов от их дома, верно? Может, Джорджия сможет сюда прийти. Ну, вдруг это еще комфортное расстояние.

– Не знаю, как это происходит, но, судя по его словам, вряд ли получится.

– Так ты собираешься опять с ним встретиться?

– Мы говорили о гольфе через пару недель. В клубе будет любительский турнир. Я его пригласил.

– Ага! И когда это будет? Я могу пригласить Джорджию к нам. Будет причина завязать разговор. «Раз мальчики нас бросили ради гольфа, ты могла бы зайти на бокал вина». Что-то в этом роде. Идеально. Так когда, когда, когда? – наседаю я, и Финн пожимает плечами и бормочет с полным ртом, что точно не знает.

– Можешь проверить?

– Сейчас?

Финн смотрит на меня со смесью раздражения и удивления.

– Да, пожалуйста.

– Ты точно на ней зациклилась, – вздыхает он, но кладет салфетку в уже пустую тарелку и идет за ежедневником.

Финн из тех, кому нужно все записывать аккуратным почерком, настоящими чернилами в блокнот; он не доверяет телефону, потому что успешный человек всегда должен подстраховываться. Финн возвращается, снова садится и потягивает кофе, листая ежедневник.

– Турнир в клубе девятнадцатого. Но все-таки, Кора, может, ты поймешь намек, что она не хочет заводить подруг?

– М-м-м. К твоему сведению, ей очень повезет, если она со мной познакомится. Я знаю всех учителей в начальной школе, люди записываются в лист ожидания в мой книжный клуб, и я могу рассказать ей, какие семьи в нашем районе хорошие, а кого лучше избегать…

– Так она вроде хочет избегать всех, так ведь? – прерывает меня Финн.

Я пару секунд смотрю на него, а потом встаю и начинаю убирать со стола.

– Знаешь, в чем твоя проблема? – спрашиваю я.

– Нет. Просвети, – ухмыляется он, и меня это начинает всерьез злить.

– Ты слишком быстро сдаешься, как только сталкиваешься с чем-то… действительно сложным.

– С каких это пор ты так считаешь? – отзывается он, хотя и слушает вполуха.

Финн возвращается к просмотру рабочей почты на телефоне. Он не из тех, кого легко вывести из себя.

– С тех пор… даже не знаю… Всегда.

– Например? – спрашивает Финн, теперь уже глядя на меня.

– Тебе нужен пример?

– Да, хотелось бы. – Он закидывает ногу на ногу и скрещивает руки на груди, одновременно забавляясь и бросая мне вызов.

Я перестаю счищать остатки еды с тарелок и переключаю внимание на него.

– Собака, которую ты вернул, после того как она несколько раз написала в доме.

– Мы взяли ее на время. Чтобы посмотреть, годится ли она для нас. И она не только писала в доме, она…

– Ладно. Университетская баскетбольная команда, из которой ты ушел после первой же тренировки.

– Не хотел получить сотрясение мозга, Кора.

– Ладно, – повторяю я. – Уроки испанского, уроки тенниса, строительство сарая на заднем дворе, ремонт ванной внизу…

– Ну хорошо, – останавливает меня Финн, и я перестаю перебирать список, хотя могла бы продолжить.

Я хотела закончить список словами «и наши отношения». Ты сдался, когда сделал то, что сделал. Хотя Финн по-прежнему все отрицает, а я притворяюсь, будто верю ему.

– Прекрасно, если хочешь донимать Джорджию Кинни, живущую напротив, дело твое. Только меня не впутывай.

– Вот спасибо, – улыбаюсь я. – Я ее не донимаю, это называется «приложить усилия».

Но моя улыбка быстро вянет, когда я откладываю полотенце и подхожу к Финну, чтобы чмокнуть его в макушку. Я вижу в его ежедневнике запись на сегодня: «Выпить с К».

Финн сказал, что сегодня вечером его не будет, потому что Бенни Уолтер выходит на пенсию и все из офиса собираются это отметить. Я спросила, почему в воскресенье, и он объяснил, что сегодняшний день всем подходит. А потом продолжил разглагольствовать, как же все-таки странно, что посиделки именно в воскресенье, а не в четверг вызывают удивление. Все равно ведь завтра на работу. Я не стала дальше расспрашивать.

Что за «К»? Это не Кора, потому что, естественно, меня не пригласили. Кэрри, Клэр? Я знаю кого-нибудь с именем на К? Одну его помощницу вроде бы зовут Келли. Или Кэтти? Я чувствую, как пылает лицо, а по спине поднимается жар.

– Все нормально? – спрашивает Финн и берет кофе, чтобы отправиться в кабинет.

– Да, – вру я, он улыбается и идет наверх. Я пытаюсь успокоиться. Наверняка «К» значит «коллеги». Да, определенно так. Хотя странный способ записи, выглядит как имя. Скорее как «выпить с Конни» или что-то в этом духе. Странно. Почему он не написал «корпоратив по поводу выхода Бенни на пенсию»? Что-то здесь не то.

Если б я знала, где проходит корпоратив, то могла бы пойти туда и сама все выяснить, но Финн предусмотрительно не стал выдавать никаких подробностей – после того случая, когда я устроила сцену и унизила его, нанеся непоправимый урон его репутации. Спросить я тоже не могу. И не стану, потому что не хочу возвращаться на путь, по которому мы шли пару лет назад. Я чуть не угробила наш брак, обвинив Финна, и была не права. Я зациклилась на том, чтобы поймать его с поличным. Может, сейчас он подколол меня, сказав, что я зациклилась на Джорджии.

Когда я в прошлый раз начала об этом задумываться, это чуть не закончилось крахом. Я глубоко вдыхаю. Глупости. Я гляжу на лежащий на столе ежедневник. Я его не открою. Но все же делаю шажок ближе. Может, все-таки открыть по-быстрому? Сажусь на место Финна за столом и смотрю на ежедневник. Задумчиво поднимаю руку… И в этот момент откуда ни возьмись появляется Финн.

– Господи!

Я хватаюсь за сердце.

– Полегче, – смеется он, забирая со стола ежедневник. – Ты точно хорошо себя чувствуешь, Кора?

– Да, отлично. Просто ты меня до смерти перепугал, – говорю я, и он идет обратно к лестнице.

Он приходил убедиться, что я не загляну в ежедневник?

– Погоди! – окликаю я мужа.

Финн оборачивается.

– Я хотела пойти куда-нибудь поужинать сегодня. Что думаешь?

– Ох, ну я же сегодня вечером занят. Я тебе говорил.

– Наверное, я забыла. И куда ты идешь, напомни?

– На корпоратив. Пьянка по поводу дня рождения.

– Ах, ну да. Кажется, ты мне говорил.

Финн исчезает на лестнице, а я сижу за кухонным столом. Уши горят, а руки трясутся. Он лжет. Он забыл, о чем уже наврал. Это же проводы на пенсию, Финн, говнюк ты эдакий, а не день рождения. Снова то же самое. И кто эта «К», будь она проклята?

3

Джорджия

Если нельзя развлечься за пределами дома, время тянется медленно. Даже когда в октябре дни становятся короче, а воздух приятнее, я по-прежнему натираю уже сверкающие поверхности, успокаиваю тревожность с помощью приготовления пирогов и расхаживаю взад-вперед. Преподаватель актерского мастерства в колледже говорила, что не следует бесцельно ходить по сцене, потому что в реальной жизни люди так себя не ведут. У человека должна быть причина идти в ту или иную сторону. Это клише, сказала она. Но я именно так себя и веду.

Я наблюдаю за дремлющей Эйвери. Она наконец-то спит всю ночь, а днем ее сон становится короче. Мне больше нравится, когда она бодрствует, но я стараюсь не сильно ее тревожить, когда выношу на веранду и укладываю в установленный там манеж. Я сижу на качелях на веранде и смотрю, как Пейдж Моретти из дома чуть дальше по улице сгребает кучи мокрых листьев. Она отправляет свою таксу погадить на лужайке Карлсонов и дает ей печенье из кармана, когда та подчиняется. Я мысленно улыбаюсь. Я сочувствую Пейдж из-за ее утраты, и мне хотелось бы как-то помочь или что-то сказать. Официально мы даже не знакомы. Ведь все в квартале знают, что со мной что-то не так. Только та блондинка, которая однажды принесла мне кекс, постоянно заглядывает к нам, но думаю, моя замкнутость и ее уже оттолкнула.

Так было не всегда. Всего три года назад летом я работала на роскошном курорте юга Франции. Подавала напитки в баре у бассейна с видом на Средиземное море. Я была загорелой и стройной и неплохо зарабатывала, наливая «Розе рояль» загорелым и подвыпившим клиентам. А по вечерам плавала в бассейне с соленой водой, ела бёф бургиньон и гужеры [3] под мерцающими гирляндами на пляже и знакомилась с очаровательными людьми со всего света, приехавшими на отдых.

Лукас был одним из тех очаровательных людей. Американец, работающий в известной крупной компании. Ну, во всяком случае, меня он очаровал. Он навещал родителей, которые переехали во Францию, когда вышли на пенсию, и устроил им неделю массажа и посиделок в баре отеля. Тогда я была совершенно нормальной. Даже более того. Полной энергии. У меня были сверкающие волосы, платья, блеск для губ и оптимистичное отношение к жизни. Тогда, в двадцать шесть, я планировала вернуться в аспирантуру в Лондоне, проработав еще год на курорте и накопив денег. Лукас увидел меня таким человеком – каким я тогда и была.

Однажды вечером, когда уже стемнело и все клиенты давно покинули пляж, я сидела в длинном свитере на шезлонге. Там стояло много пустых шезлонгов, я придвинула один из них прямо к черным волнам и смотрела на воду. Появление Лукаса застало меня врасплох. Чуть раньше я видела, как он болтал с несколькими парочками у бассейна. Лукас явно меня заметил, но не подошел и ничего не заказал, поэтому, хотя он показался мне опасно привлекательным, я не придала этому значения.

– Добрый вечер, – поздоровался Лукас, и я машинально огляделась, удостоверившись, что успею сбежать в безопасное место, если он окажется маньяком. Это инстинкт, которым точно обладают все женщины на земле. К Лукасу это не имело отношения, просто автоматическая реакция, как от удара молоточка по коленке, но он заметил.

– Прости. Я не хотел тебя напугать. Я просто… – Он показал на берег, и тут я заметила шорты для бега и наушники. – И увидел тебя. Ты же работаешь в баре у бассейна, верно?

После этого мы проговорили целый час. Потом я принесла бутылку красного и два пластиковых стаканчика, а он прихватил пару полотенец с пляжной стойки, в которые мы укутались как в пледы, и я влюбилась по уши. Лукас оказался старше меня на тринадцать лет, и если б родители были еще живы, то наверняка задумались бы. Мои друзья сначала посчитали такую разницу в возрасте необычной, но решили, что это так сексуально – богатый и пылкий американец. Однако меня в нем привлекло не это. Конечно, поначалу это сыграло свою роль, но каким-то непостижимым образом в его присутствии я чувствовала себя как за каменной стеной.

Полгода спустя Лукас сделал мне предложение, и даже не в виде вопроса. Он снова приехал в Марсель, а пока его не было, мы много ночей разговаривали по видеосвязи. Он был таким уравновешенным и приземленным – в отличие от меня. После колледжа я несколько лет путешествовала по миру, работая, к примеру, в баре у огромного бассейна. Я хотела путешествовать и быть свободной, все мое имущество умещалось в один чемодан и ручную кладь, я никогда не задерживалась нигде надолго, чтобы создать настоящие связи с людьми, и это становилось утомительным. Лукас был полной противоположностью: занимался хедж-фондами, инвестициями в недвижимость, ходил на званые ужины, и я была готова изменить свою жизнь.

Лукас взял отпуск на несколько недель, отчасти для того, чтобы провести время с родителями, купить им кондоминиум и отремонтировать дом. Он так и сделал, а я в это время расторгла свой контракт на курорте. Мы устроили скромную свадьбу на пляже с его семьей и несколькими моими друзьями с работы. Это было слишком хорошо, чтобы являться правдой. Мне следовало догадаться, что все происходящее чересчур похоже на сказку, так не бывает и обязательно случится беда.

Но вскоре после переезда в его страну, где мне нечем было заняться, одним вечером случилось нечто ужасное, и все изменилось. Я изменилась.

Я смотрю на улицу, и взгляд останавливается на воротах у въезда в квартал, где громоздятся друг на друга почтовые ящики, и гадаю, как докатилась до такой жизни. Кажется совершенно невероятным, что еще совсем недавно я могла просто выйти за дверь, завести машину, зайти в ресторан или магазин, сесть на самолет и в одиночестве улететь в другую страну, что я была свободна как ветер, а теперь не представляю себя в мире за пределами района.

– О господи!

Появившаяся откуда ни возьмись гостья возвращает меня к настоящему.

– Ой, прости, я не хотела тебя напугать!

Это та женщина из дома напротив. Не помню, как ее зовут, но, похоже, она постоянно приносит тарелки с выпечкой.

– Э-э-э… Ничего, я просто… Все в порядке, – запинаюсь я, машинально попятившись и озираясь через плечо, как будто мы занимаемся чем-то противозаконным.

Вот какой я стала. Дерганой. Напуганной.

– Прости, я не видела, как ты подошла, – говорю я, и это правда, хотя и трудно поверить.

Она вся такая сияющая, всегда в топах с блестками и гладкими волосами со стрижкой каре. Когда она болтает с другими соседями или выходит из машины, то вечно напевает что-то себе под нос или смеется. Наверное, она самый счастливый человек, которого я видела в жизни. Пытаюсь вспомнить ее имя. Вроде бы Кэролайн.

– Брауни Бетти, – улыбается она, протягивая мне тарелку.

– Бетти Брау… Мне казалось, тебя зовут К…

Я смущенно запинаюсь. Она так громко смеется, что я смотрю на манеж Эйвери – не проснулась ли дочь.

– Кора, да. Нет, я говорила о яблочном брауни «Бетти».

– Ой.

Я краснею и беру протянутую тарелку.

– Там коричневый сахар и сливочное масло, но ты такая худышка. Тебе не страшно, – хихикает она.

– Это так мило. Спасибо.

Кора не уходит, и от ее присутствия мне становится не по себе. Надо постараться выглядеть нормальной. Как бы поступила прежняя, нормальная я? Наверное, пригласила бы ее войти. Но я не могу.

– Я бы пригласила тебя, но… – указываю на Эйвери.

Увидев ее, соседка радостно взвизгивает и подходит поближе, чтобы лучше рассмотреть.

– Конечно, конечно. Какой ангелочек.

– Спасибо.

Я улыбаюсь и гадаю, получилось ли у меня поставить точку в разговоре. Кора не смотрит на меня, а продолжает ворковать над Эйвери.

– Ох, меня так умиляют младенцы. Моей семнадцать, и я тоскую по малышам с тех пор, как она начала ходить. Сколько лет этой милашке?

– Почти семь месяцев, – отвечаю я.

Я никуда не хожу с дочерью и не привыкла, что бы ей кто-то восхищался. И это приятно, хотя бы ненадолго.

Кора оборачивается:

– Она… просто совершенство. Если тебе понадобится помощь с малышкой, ты знаешь, к кому обратиться. Бесплатно, мне просто хочется зацеловать ее маленькое личико, – воркует она над спящей Эйвери тоненьким голоском и снова поворачивается ко мне. – Может, нарежешь кекс и мы посидим здесь?

Она пытается взять у меня тарелку, словно собирается немедленно пройти через дверь, как у себя дома, и поискать на кухне вилки и тарелки. Я на автопилоте отбираю тарелку.

– Ой, прошу тебя, сядь, – прошу я, потому что выбора у меня нет.

С трясущимися руками вхожу через сетчатую дверь и босиком иду на кухню. Пока я неуклюже копаюсь в ящике в поисках вилок, мне в голову лезут безумные мысли. А вдруг она из тех женщин, которые крадут младенцев из-за… как это называется, когда страстно хотят детей? Я заставляю себя не бежать стремглав обратно, чтобы проверить. Это же бред. Кора буквально излучает сияние. Но погодите-ка, а разве социопаты не такие – выглядят нормальными, даже слишком милыми? Стоп. Соберись. Вот дерьмо. Ладно.

Я приношу приборы и тарелки и сажусь на край плетеного шезлонга напротив Коры, поскольку она заняла мой стул. Она быстро берет все на себя. Как будто не может не играть роль хозяюшки, хотя она у меня дома. Кора отрезает щедрые порции… как там называется этот кекс? И раскладывает по тарелкам, слизывая излишки с большого пальца, когда протягивает мне тарелку. Мне хочется, чтобы Эйвери проснулась и захныкала, чтобы появился повод унести ее в дом и прекратить этот визит, но малышка спокойно лежит, с прилипшими к голове идеальными влажными завитками волос, розовый ротик постоянно сморщивается и распрямляется – видимо, ей что-то снится. Интересно, какие сны могут быть у младенца?

Мы сидим напротив друг друга. Я понимаю, что надо похвалить брауни, но, на мой вкус, американские десерты слишком сладкие и мне не хочется глотать еще один кусок.

– Замечательно, – лгу я.

– Спасибо. Старинный семейный рецепт.

– Как мило, – отзываюсь я, и мы молча едим.

– Белый сахар, – хихикает Кора, и ее круглые щеки краснеют.

– В смысле?

– Секрет в белом сахаре. Вместо коричневого. Так что надо бы назвать кекс Белой Бетти. Ах да, и капелька апельсинового сока.

– Понятно, – улыбаюсь я.

– Наверное, никакого секрета здесь нет. Могу дать тебе рецепт, если хочешь.

– Ой вообще-то я не люблю печь, но так мило с твоей стороны предложить, – отзываюсь я, и она машет рукой – мол, ничего страшного.

Мы снова молчим. А потом…

– Знаешь, наши мужья несколько раз тусовались вместе, а мы с тобой вроде бы впервые, – замечает Кора.

Я и не догадывалась, что мы «тусуемся». Больше похоже, что я пытаюсь выбраться из западни. Но я согласно киваю – ответить все равно нечего.

– Просто… Я видела, как ты целыми днями ездишь туда-сюда, и решила, что у тебя куча дел, – выдавливаю я, как сказал бы нормальный человек, чтобы поддержать разговор.

– Ох, боже мой! Просто Мия занимается буквально всем. Волейбол, игра на скрипке, танцы. А еще родительский комитет, сбор продуктов и игрушек для бедных, и это круглый год, между прочим. Длиннющий список, но ты права, у тебя голова может пойти кругом, если все время смотреть, как я мотаюсь туда-сюда целый день. – Кора смеется, и ее щеки снова краснеют. Похоже, она нервничает. – Но для соседей у меня, конечно, всегда найдется время, – добавляет она.

– Это все звучит так интересно, – тяну я, и тут выражение ее лица меняется.

– О нет. Нет. Вообще-то… это ужасно скучно.

Кора опускает взгляд на тарелку и вилкой возит по ней крошки. Вот черт. Она знает. Наверное, Лукас рассказал ее мужу или еще кому-то, что я не выхожу из дома. Она пришла из жалости и считает меня чокнутой.

– Ну, одна птичка нашептала, что твой Лукас через пару недель собирается поиграть в гольф с моим Финном. И я решила: приглашу-ка я тебя и сладкую малышку Эйвери на пирог и вино. Конечно, ты можешь назвать это и вечерним чаем. – Эту фразу Кора произносит с дрянным британским акцентом и смеется над собственной шуткой. – Ой, погоди, вы же называете обед ужином, а ужин – чаем, – со смехом говорит она.

Я не знаю, что на это ответить. Если Лукас рассказал ей обо мне, тогда почему Кора считает, будто я могу к ней прийти? Вероятно, он объяснил, что я могу погулять в маленьком сквере за нашим домом, но только когда там никого нет, а иногда способна дойти до почтового ящика, не испытав панической атаки, и Кора думает, что всё между этими двумя точками – вроде как дом, а значит, ничего страшного не случится. Я много об этом размышляла. Как Лукас будет объяснять знакомым. И что они подумают.

Кора ведет себя очень любезно, хотя и слегка назойливо, и я до сих пор не понимаю, как справиться с этим разговором. Она ставит тарелку на пол у своего кресла и стряхивает крошки с длинной юбки. А потом выжидающе смотрит на меня. Я не могу соврать, что должна проверить свое расписание – нет ли у меня других дел. Лукас отобрал у меня эту отговорку, рассказав все ей.

Кора замечает, что я слишком долго не отвечаю. Чувствую, как в груди разливается жар, и вдруг Эйвери начинает плакать с визгливым воем. Я подбегаю к ней и беру на руки, покачивая на своем бедре и воркуя.

– Ладно. – Кора встает, воспринимая это как намек, что пора уходить. – Просто дай мне знать, дорогая, – мягко произносит она, касаясь моей руки, но выглядит разочарованной, и я не могу не задуматься: какое ей вообще дело?

Я ведь просто странная незнакомка, живущая напротив. Ради чего столько усилий? Кора берет маленький кулачок Эйвери большим и указательным пальцем и целует.

– Ну какая же сладкая, – умиляется она и неожиданно добавляет: – Оставь себе брауни, а тарелку я заберу как-нибудь в другой раз.

И уходит.

Глядя, как Кора идет к себе, я стараюсь не думать о том, что она получила повод вернуться. Она машет Пейдж и гладит соседскую кошку, нежащуюся на солнышке у крыльца, а потом из ее дома выбегает девочка-подросток, сует Коре сумочку и кричит, что они опаздывают. Видимо, это Мия. Они садятся в «Лексус» и уезжают.

Я наблюдаю, как задние габаритные огни сворачивают к почтовым ящикам у ворот и дальше на шоссе. Целую Эйвери в головку и закрываю глаза. И даю молчаливое обещание, что мы с ней тоже будем похожи на них: мать и дочь, беззаботно едущие на футбольную тренировку. Я найду способ выбраться из личного ада, в который каким-то образом себя втянула, и Эйвери, возможно, даже никогда не узнает, что я была такой.

4

Кора

На следующий день, опрокинув на диван корзину с постиранной одеждой, я думала о Джорджии. Складывая вещи, разрешаю себе посмотреть сериал, поэтому не тороплюсь. Сегодня Марко Девайн очнулся от комы и узнал, что его гнусный брат-близнец Блейз выдал себя за него, пока тот спал, и украл возлюбленную. Поэтому я подбираю носки с особой тщательностью, чтобы узнать, разберется ли Бьянка Лаврайт, кому принадлежит ее сердце. Даже когда она рыдает у постели Марко, узнав, что он жив, мне все равно трудно сосредоточиться. Джорджия казалась такой яркой и экзотической, но теперь не знаю, что о ней думать. Она выглядит… мне хочется сказать «нездоровой».

Не могу представить, как могла бы целый день сидеть в четырех стенах дома. В сущности, мы живем на побережье Орегона по противоположной причине. Наши тсуги [4] и туи затмевают соседские, а под их величественной кроной маленькие домики напоминают жилища хоббитов. У домов на нашей стороне дороги задние дворы поросли деревьями и полого спускаются к берегу озера. Длинные причалы тянутся к прозрачной воде, и у большинства стоят прогулочные лодки для неспешного плавания по выходным в загородный клуб на другом берегу озера в нескольких милях от нас. Со стороны Джорджии задние дворы выходят к лесу из тсуг; там есть поляна со столом для пикника и качелями в небольшом парке. В воздухе вечно пахнет замшелой корой деревьев, сандалом и хвоей, и я считаю это место просто райским. Как она может бояться всего этого и не выходить из дома – уму непостижимо.

Интересно, что за травму перенесла Джорджия. И какой странный способ справиться с травмой она выбрала. Я смотрела «Я вешу шестьсот фунтов», и там все были травмированные, а потом они утешались картошкой фри с сыром и говяжьей грудинкой, пока их не вынесли из дома с помощью погрузчика и не отправили в Хьюстон на операцию по шунтированию желудка. Это я могу себе представить. А еще есть барахольщики, у которых дом как мусорная свалка – с кучей мягких игрушек и девятнадцатью кошками, но без кошачьего туалета. Я даже и это могу понять: вроде как необходимо набивать дом вещами, которые тебя успокаивают. Но бедняжка Джорджия! Ни говяжьей грудинки, ни игрушечных медвежат, чтобы ее утешить. Она целыми днями одна. Конечно, у нее есть ребенок, но маленький. Ничего не понимающий человечек не может служить утешением. Скорее, наоборот. Да, я люблю детей. Никто не любит детей больше, чем я, но нет ничего хорошего в том, чтобы сидеть вот так взаперти без помощи.

Я могла бы ей помочь. Конечно, Джорджия слегка странная, но, наверное, я могла бы достучаться до нее и вытащить из дома. На втором курсе я изучала социальную психологию и, мне кажется, умею проникать в душу. Не хочу хвастаться, но общение с людьми – мой конек. Я годами выслушивала жалобы подруг. Они приходили именно ко мне: даже в колледже я бесчисленное количество раз придерживала их волосы в туалете грязного бара, когда подруги напивались и их тошнило после расставания с каким-нибудь сокурсником.

Я забирала их из квартир, где подруги проводили ночь со случайным любовником, чтобы они избежали позора, а теперь, когда мы стали старше, кому звонит Конни Уилкинсон, если ее сын сбежал из реабилитационного центра и надо объехать весь район в его поисках? Кому звонит Вивиан Флетчер, когда Стив уходит в запой? А школа, когда нужно сшить костюмы для осеннего спектакля или испечь булочки для продажи на волейбольном турнире? Все полагаются на меня. Осталось только придумать, как показать Джорджии, что она тоже способна на многое.

Пока я пытаюсь решить, что приготовить, пирог из ревеня или лимонное безе, чтобы отнести Джорджии и завязать новый разговор, из еще теплого банного полотенца, которое я встряхиваю, выпадает маленький хрустящий предмет. Я смотрю на половинку свернутого косяка, лежащую на диванной подушке, и в груди все сжимается. Сажусь и поднимаю его, рассматривая. По краю – слабый розовый кружок губной помады. Я не знаю, какой вариант хуже: что Мия курит травку или что у Финна есть любовница.

Когда в январе я нашла в гараже пакетик с травкой, Мия сказала, что его забыла подруга, и поклялась никогда не пробовать. Может, она и соврала, хотя тогда мне так не казалось. Однако Мия не пользуется губной помадой. У нее есть блеск для губ, но бежевый.

Может ли помада принадлежать этой «Выпить с К»? Кладу косяк на кофейный столик и глубоко вдыхаю, потому что у меня слегка дрожат руки. Если тот пакетик и впрямь принадлежал подружке Мии, может, эта же подружка красит губы розовой помадой. Логично. Будь рациональной. Это не объясняет, каким образом косяк оказался в нашем белье, но это вероятно в той же степени, как и то, что он принадлежит любовнице Финна, верно?

Однажды я неправильно все поняла, и меня занесло. И довело до беды. Нельзя слишком остро реагировать. Я знаю, к чему это приводит. Пару лет назад, увидев сообщение в телефоне Финна, я прыгнула в кроличью нору. В эсэмэске значилось: «Привет, детка, с нетерпением жду завтрашнюю встречу». Жена, прожившая с ним двадцать два года, имела полное право отреагировать на подобное сообщение как угодно, но он объяснил, что эсэмэс от Джанет Палмер, лесбиянки из бухгалтерии, которая всех называет «детками» и с нетерпением ждет встречи с ним на корпоративе, потому что они хотят подшутить над остальными.

Надо отдать Финну должное, если он и наврал, то выдумал все очень быстро и детально. Тогда я рыдала и кричала на него, требуя рассказать правду. Когда он спросил, не хочу ли я посмотреть прежнюю переписку – там, где он спрашивал Джанет, купил ли Энди Кит все необходимое и не нужно ли ему еще что-нибудь взять, – я оттолкнула его и швырнула в него телефон, а затем побежала наверх и заперлась в ванной.

Финн хотел доказать, что переписка была совершенно невинной, но я упустила свой шанс узнать наверняка. А теперь гадаю, действительно ли он собирался показать мне переписку. Он знал, что у меня началась истерика и как я реагирую в таком состоянии. Вряд ли он планировал показать мне сообщения. Финн нашел бы способ выкрутиться даже в разгар ссоры, размахивая телефоном перед моим носом и все отрицая. Не знаю как, но уверена, что выкрутился бы.

Я так это не оставила. Пришла к нему на работу и удивила его, пригласив на обед. Пыталась заглянуть к «лесбиянке» Джанет, но мне это так и не удалось. Финн, конечно, видел мои попытки: когда он ужинал с коллегами, а я заглядывала в окно – убедиться, что там действительно коллеги, как он и говорил; или провожала его в спортзал только для того, чтобы подождать на парковке и посмотреть, не ушел ли он с какой-нибудь мускулистой девицей. И всякий раз Финн еще сильнее отдалялся, и мы громко ссорились каждый вечер.

Разные мелочи, которые складывались воедино – все эти «Выпить с К», когда на самом деле там должно быть «Вечеринка в честь выхода на пенсию». Однако всегда находилось объяснение, а я вечно оказывалась просто свихнувшейся подозрительной женой. Во всяком случае, мне так казалось. В промежутках между обвинениями я рыдала и просила прощения, после того как он доказывал свою невиновность. Я говорила себе, что была неправа и если хочу сохранить брак, то должна забыть об этом, но в глубине души меня постоянно грызли сомнения, и стремление поймать мужа с поличным превратилось почти в одержимость.

А однажды вечером Пейдж прислала сообщение. Она покупала вино для ресторана в маленьком магазинчике с дегустационным залом в центре города и сфотографировала Финна, сидящего с рыжей девицей за столиком при свечах. В этот момент я сидела в спальне, выщипывала брови и попивала имбирный чай. Меня буквально парализовало. Я уставилась на фотографию. У Финна был слегка остекленевший неуверенный взгляд – такой, который сопровождается дергающимся кадыком и нервным смехом. Я знаю этот взгляд. Неуверенность, замаскированная под самоуверенность. Я смотрела на бокалы с вином, на их руки, лежащие слишком близко друг к другу, а потом на серебряные часы, которые подарила ему на вторую годовщину свадьбы, и на невероятно тонкое запястье этой женщины. И потеряла рассудок.

Я почти не помню, как ехала в бар. Просто знала, что это был мой единственный шанс поймать его на месте преступления. Я оказалась права. Все время была права, и это наконец случилось. Вспоминая, какой коровой, должно быть, выглядела, ворвавшись туда в махровом халате и мягких тапочках, я готова умереть со стыда. Не говоря уже о том, что я не накрасилась, а под глазами остался неразмазанный крем.

– И ты будешь назвать меня сумасшедшей? Я по-прежнему брежу? – выкрикнула я, шагнув к их столику у окна.

Это был маленький и мрачный бар с несколькими столиками, и, конечно, все посетители отвлеклись от своих занятий и уставились на меня. А мне было все равно. Зрение затуманилось от слез, и перед глазами промелькнула будущая жизнь матери-одиночки, вечная печаль и всеобщая жалость.

– Кора, давай выйдем. Пошли, – сказал Финн, тут же вскочив на ноги, как будто я съехала с катушек и ему постоянно приходится с этим разбираться.

Он стрельнул в свою рыжеволосую извиняющимся взглядом, и тут я окончательно вышла из себя.

– Не смей ко мне прикасаться! – заорала я, выдергивая запястье из его руки. – Лгун! Он вонючий лгун! – крикнула я женщине, которая застыла с бокалом вина в руке и разинутым ртом. – Вы в курсе, что он женат? Да, этот сукин сын женат, и у него ребенок. Он об этом упомянул?

– Кора! – рявкнул Финн и попытался опять схватить меня за руку.

Подошел официант и начал задавать дурацкие вопросы, типа «Все хорошо?», точно не помню.

Рыжая девица схватила сумочку и пролепетала:

– Может, я…

Но я вырвалась из рук Финна и перевернула стол. Оба бокала с красным вином разбились, забрызгав ее светлую шелковую блузку. Осколки стекла прорезали ткань и впились в кожу на плечах. Изумленная девица молча села. Выглядела она как заколотая жертва маньяка, которая еще не успела рухнуть замертво. Официант заорал на Финна, чтобы тот вывел меня, а кому-то другому крикнул, чтобы вызвали скорую. Официант хотел позвонить в полицию, но рыжая его отговорила. И внезапно я оказалась на улице.

Финн затолкал меня в машину и пригрозил, что, если я не буду сидеть тихо, сам вызовет полицию и выдвинет обвинения, и меня отправят в психушку. Я сидела в машине и рыдала, колотя по приборной панели, а он пошел обратно в бар, чтобы позаботиться о своей шлюшке. Вернулся он только через полчаса, заявив, что отвезет меня домой на своей машине, потому что я не в состоянии сесть за руль. Он долго не смотрел на меня и молчал. Только когда мы уже почти подъехали к дому, Финн рявкнул:

– Да что на тебя нашло?!

Я не ответила.

– Тебе повезло. Она не будет выдвигать обвинений. Но стекло… Все могло быть куда хуже. Ты могла…

Он умолк и сделал глубокий вдох, а потом покачал головой.

– Мне плевать, – с вызовом произнесла я, глядя в окно. – Сегодня тебе лучше ночевать не дома.

– Ну, я так и собирался.

– Вот и хорошо, – сказала я, и снова установилась тишина.

– Ты понимаешь, что твоя выходка обошлась мне в прорву денег? Ты вела себя как психопатка. Она одна из основных наших клиентов, и мы обсуждали расширение ее компании. Для меня это стало бы крупным проектом. Поверить не могу, что ты такое натворила. Какой ты стала? Ты только посмотри на себя!

Он хлопнул по рулю, а я с болью осознала, что, когда в огромном халате и с кремом под глазами опрокинула стол, то напоминала растолстевшую Зену, королеву воинов. Я поняла, что натворила, и подозрения сменились стыдом.

Честно говоря, после этого мы уже не были прежними. Я пошла к психотерапевту, и через несколько месяцев молчания Финн наконец-то простил меня. Наверное, потому, что рыжая отделалась царапинами и в итоге все-таки заключила с Финном контракт. Видимо, из жалости. Не сомневаюсь, они насмехались над горемычной женой, которую ему приходится терпеть. Тем не менее жизнь потихоньку почти вошла в нормальное русло.

Теперь, два года спустя, я не осмеливаюсь спросить Финна, не принадлежит ли косяк той рыжей, то ли взаправду клиентке, то ли нет, или, может, той «Выпить с К».

Вместо этого решаю спросить Мию. Вскоре после того, как несколько месяцев назад я нашла пакетик с травкой в гараже, она попала в аварию. Врезалась в столб на парковке у супермаркета. В то время она выглядела какой-то рассеянной и отстраненной. Может, солгала насчет косяка? Что-то с ней явно происходило.

Я бросаю груду белья и иду наверх, чтобы заглянуть в ее комнату. На столе стоит открытый ноутбук, но я говорю себе, что не буду смотреть – не хочу переступать эту границу, вторгаться в ее личное пространство, пока не считаю, что у нее серьезные проблемы. Кроме того, у меня нет пароля. Иначе, если быть честной, я бы, наверное, посмотрела. Конечно, только чтобы проверить, все ли у нее в порядке. Но, не успев подойти к столу, я слышу поворачивающийся в двери ключ и шаги по лестнице. Едва успеваю выпрыгнуть из комнаты, как Мия оказывается передо мной, бросает рюкзак на пол и останавливается, глядя на меня.

– Привет! – говорю я слишком громко, со слишком широкой улыбкой.

– Почему ты так странно себя ведешь? – спрашивает она, осматривая меня с головы до пят.

Мне ничего не приходит в голову, и дочь пожимает плечами.

– Ладно, я иду к себе, – снисходительно произносит она, как умеют подростки, и плюхается на кровать, уже с телефоном в руке.

Вспоминаю, что сегодня у нее онлайн-урок. Она явно не заподозрила, что я шпионю за ней, и пришла точно в этот момент не для того, чтобы спрятать наркотики.

Я стою у двери, держа в руке косяк, который она еще не заметила, и жду, пока Мия оторвется от телефона. Она наконец чувствует мой взгляд и поднимает брови.

– В чем дело?

Я машу перед ней косяком.

– О боже! Ты что, куришь травку?

Она садится на кровати, скрестив ноги, и таращится на меня, одновременно в смятении и с восторгом.

– Я… Что? Нет. Мия. Я нашла его в постирочной.

– Думаешь, стоит курить то, что взялось непонятно откуда? – как ни в чем не бывало спрашивает она. – Там может быть примешана какая-нибудь дрянь.

– Откуда ты знаешь, что к наркотикам примешивают всякую дрянь? – спрашиваю я громче, чем намеревалась.

– Ну… Мне же семнадцать, и у меня есть пульс. Мне кажется, это единственные необходимые опции, чтобы знать о примесях в наркоте. Теперь ты на меня орешь за то, что я это знаю?

– Я на тебя не ору. Просто спрашиваю, твое ли это.

– Ты вроде сказала, что это твое.

– Господи, Мия… – Я останавливаюсь, театрально вздыхаю и продолжаю медленно говорить в раздражающей материнской манере: – Уж точно не мое. Я нашла косяк в постирочной. И спрашиваю, твой ли он.

– Нашла в моем белье? Быть такого не может.

– В постирочной. Ты можешь просто ответить?

– И ты сразу решила, что это мое. Но ведь в доме живу не только я.

– Это не ответ, – замечаю я, стараясь держать тон под контролем. – Когда я в последний раз проверяла, мы с твоим отцом не курили.

– Ты уверена? – спрашивает Мия, откидываясь на изголовье кровати, и снова берет телефон.

– Это еще что значит?

Я забираю у нее телефон.

– Косяк не мой. Я не курю травку. Хочешь знать почему? Потому что от травки хочется жрать все подряд, а когда жрешь все подряд, становишься жирной. По-твоему, я жирная?

Я бормочу себе под нос «боже ты мой» и отдаю ей телефон.

– Либби Паттерсон, типа, подсела на травку и теперь одевается как полное убожество и набрала вес. Как-то на уроке Энни Брюэр назвала ее Либби Чизбургер, и прозвище к ней прилипло. А потом кто-то оставил в ее шкафчике гамбургер. Думаешь, я хочу стать такой же? Ни за что в жизни. Тебя должно больше волновать, пью ли я, а про травку забудь.

Она бросает на меня взгляд, подкрепляющий ее монолог, и возвращается к телефону.

Я ничего не отвечаю. Просто стою, пытаясь все осознать. А потом разворачиваюсь и ухожу, зная, что Мия говорит правду. И понимая, что это значит. Выбрасываю косяк в большой мусорный бак за гаражом и возвращаюсь разбирать белье. Я пропустила, какого из близнецов выбрала Бьянка Лаврайт, но мне плевать.

Позже тем вечером я беру бутылку пино-гриджо, иду к Пейдж, и мы сидим на шезлонгах у нее в саду – наша традиция пару раз в неделю. После трагической гибели ее сына это стало происходить реже, но я все равно стараюсь заглядывать к ней, хотя и пытаюсь почувствовать ее настроение, прежде чем устроиться поудобнее. Пейдж никогда не говорит со мной о Калебе.

То есть я знаю, что она считает его гибель убийством, подозревает всех соседей и шпионит за ними в поисках улик, но Пейдж никогда не говорит о нем. Калеб на всех фотографиях, стоящих на всех книжных полках и камине в доме: Калеб в высокой траве в сумерках со светлячком в банке; Калеб, который был одаренным художником, но не хотел рисовать, пил «Маунтин дью» на завтрак и сломал левое запястье, прыгая с причала в кемпинге «Орлиный утес»; Калеб, который был звездой школьной футбольной команды, но при этом смотрел вместе с матерью «Золотых девочек» [5]; Калеб, который ненавидел хулиганов и собирал упаковки от конфет в виде забавных зверюшек. Пейдж никогда не говорит о нем, по крайней мере, со мной.

Мы молча наблюдаем, как рыжий кот по имени Арни балансирует на деревянном заборе. На закате в нашем районе тихо, как и всегда. Только мобиль из ракушек позвякивает на ветру, а вдалеке лает собака. Я наливаю два больших бокала охлажденного вина и ставлю бутылку на бетонную плитку рядом со своим креслом. Мне хочется рыдать.

– Думаю, он мне изменяет, – говорю я деревьям, делаю глубокий вдох и с силой выдыхаю.

– Ох, милая, – выдыхает Пейдж, глядя на меня.

– На этот раз по-настоящему. Я нашла среди белья косяк со следами помады. Нет, его оставила не Мия. Он бледно-розовый, как пуанты. А Мия ненавидит розовый. Но я все равно ее спросила. Так что я ничего не воображаю.

– Кора, меня убеждать не надо. Я тебе верю.

– Правда?

Я смотрю на Пейдж, и меня накрывает теплая волна. Кажется, облегчения.

– Конечно. Если ты не застукала его в прошлые разы, когда подозревала, это еще не значит, что ты не права. Ты нутром чуяла. Это не значит, что ты все выдумала. Ты просто смотришь в корень.

Она кладет свою ладонь на мою и сжимает.

– Спасибо, – говорю я и делаю большой глоток вина.

– Почему ты просто не бросишь говнюка?

– О нет. Он не… Я ведь могу ошибаться. Да, могу. Может, все дело во мне. Не знаю, вдруг это не…

– Что?

– Ну, все не так просто, – произношу я, а Пейдж качает головой и фыркает.

– Ну конечно.

– У нас брачный контракт… – осторожно начинаю я.

Пейдж морщит губы.

– А! – восклицает она, словно теперь поняла и мне нет нужды продолжать, но я все-таки продолжаю.

– Это не то, что ты думаешь. Я сама этого хотела. Хотела добавить пункт о том, что… – показываю пальцами кавычки, – в случае неверности будет выплачена значительная сумма.

Пейдж выглядит одновременно потрясенной и впечатленной.

– И с чего вдруг безумно влюбленная девчонка двадцати с чем-то лет о таком просит?

– Весной, еще до свадьбы, я застукала его, когда в три часа ночи Финн тайком выходил из комнаты моей подруги в общаге. У меня просто появилось какое-то нехорошее чувство, насчет его… натуры, так мне кажется.

– Его натуры. Так мы это теперь называем? – спрашивает Пейдж без улыбки, но больше не задает вопрос, почему я до сих пор замужем за ним. – А сколько конкретно составляет эта «значительная сумма»?

– Ну, в итоге речь идет где-то о полумиллионе долларов.

– Если он тебе изменяет? – уточняет она.

– Да, а если я уйду без видимых причин, то вроде бы должна получить половину, однако я никогда не работала, ну, не считая работы по дому, и Мия уедет в колледж, так что останусь только я, которая не внесла в семью ни гроша. Все записано на его имя… и Финн может заплатить лучшим адвокатам. Однажды я разговаривала с адвокатом. Я могу остаться почти ни с чем. А это, как ты понимаешь, никуда не годится.

– Если я правильно помню, ты бросила карьеру в журналистике, чтобы переехать сюда и заботиться о семье, – замечает Пейдж, потягивая вино и глядя на чернильный вечер.

– Не хочу, чтобы это звучало, как будто… Так, как прозвучало… Я сама так решила и, возможно, ошибаюсь насчет него, – говорю я, и мы просто слушаем пение цикад.

Это был мой выбор. В то время никто не ожидал, что я стану мамой и домохозяйкой. Но я решила, что если у меня будет стабильное положение и я смогу заниматься только ребенком, то ничто не сделает меня счастливее. И когда я встретила Финна, звезды каким-то образом сошлись.

Мама воспитывала меня одна. Днем она работала в магазине, разбрызгивая духи на посетителей, ночью дежурила в доме престарелых «Тенистый ручей», а выходные проводила на диване, с бокалом яблочного вина, приходя в себя после напряженной недели. Моя жизнь – полная противоположность. Я каждый день помогаю людям. Устраиваю благотворительные мероприятия и работаю волонтером. Это кажется более полезным существованием, чем пихать микрофон кому-то в лицо, чтобы оказаться первым стервятником, взявшим интервью только ради продвижения по карьерной лестнице. Это и правда так. Я делаю что-то важное. Я не какая-то назойливая помеха для всех, жаждущая славы, какой могла бы стать в мире журналистики. Пейдж считает, я говорю это, только чтобы смириться с банальной жизнью домохозяйки, но это неправда. Я серьезно. Я никогда не жалела о том, что отказалась от карьеры ради такой жизни.

Однако если Финн нарушил брачные клятвы, его жизнь продолжится, а я потеряю все. У него останутся карьера, деньги, дом. Все. Мой вклад, как мы договорились, – это забота о семье, но по бумагам я ничего не стою, верно? Это невероятно жестоко и несправедливо. Измена – это предательство, но и лишить меня всего – тоже. Я вздыхаю и потягиваю вино, а затем говорю:

– Вряд ли я ошиблась.

– В чем? – уточняет Пейдж.

– Насчет него. Вряд ли я ошиблась.

– Ну, тебе не очень хорошо удается ловить его на месте преступления.

– Потому что, вполне возможно, я ошибаюсь и просто психую.

– Так, погоди. Давай отмотаем немного назад. С какой стати Финн в двадцать с чем-то лет согласился на такой пункт?

– Главным образом из-за другого пункта – что ему достанутся всякие инвестиции. После колледжа его карьера уже шла в гору, и ему хотелось обезопасить свои деньги, но и мне тоже полагался пункт в договоре. Кроме того, он знал, что его вроде как застукали с подружкой из общежития. Я даже чуть не отменила свадьбу. Для того возраста это были странные переговоры, ты права, но именно так все и развивалось в те несколько месяцев, когда я была готова его бросить. Забавно, я думала, его подпись под этим пунктом доказывает, что он не спал с моей подругой, как он и утверждал, но… теперь мне кажется, Финн просто знал, как обвести меня вокруг пальца. Или, может, уговорил бы меня остаться, если б я его застукала. Я уже не понимаю.

– Мне жаль, Кора, – вздыхает Пейдж.

А что еще она может сказать?

– Я даже припрятала кое-какие деньги, чтобы нанять частного сыщика. Господи, какое безумие, правда?

– Но еще не наняла? – уточняет она.

– Нет, потому что это кажется… Даже не знаю… Как будто пересекаешь черту. Я просто… Не знаю.

– Может, я тебе помогу, – предлагает Пейдж, глядя на меня.

Опешив, я поворачиваюсь к ней:

– Что, правда?

– Грант считает, мне нужно какое-нибудь хобби, – отвечает она, и мы обе смеемся. – Возможно, сосредоточиться на чем-то другом хотя бы на какое-то время не такая уж плохая мысль.

– Ладно, – скептически соглашаюсь я. – Только не знаю, чем ты поможешь. Я уже все перепробовала.

– Постарайся отнестись к этому без предубеждения, – произносит Пейдж с таким видом, как будто хочет сообщить плохие новости.

Я поднимаю брови.

– Хорошо… – Я жду продолжения.

– Я могу за ним проследить. В смысле, тебе не понадобится нанимать какого-то незнакомца. Неизвестно, можно ли ему доверять. И я могу устроить… нечто вроде ловушки.

– В каком смысле? Как ты это сделаешь?

– Ну, поначалу буду за ним следить, вдруг застукаю. А если ничего не обнаружу, то попробую… в общем, обольстить его. Посмотрим, клюнет ли он, – заявляет Пейдж как ни в чем не бывало.

Моя ладонь невольно взлетает к губам, я чувствую прилив нервного возбуждения.

– Ты что, шутишь?

– Тебе нужны доказательства? У меня будет камера и рассказ из первых рук. Бац! – говорит она, явно увлекшись этой идеей.

Я на мгновение задумываюсь. Пейдж, с ее спортивной фигурой и копной длинных каштановых волос, наверняка могла бы соблазнить кого угодно. До этой минуты я не ревновала к ее красоте, пока не представила в постели с Финном. Моим Финном.

– Я не собираюсь заходить далеко, – добавляет она, словно прочитав мои мысли. – Только чтобы добыть доказательства, которые тебе нужны.

Я не спрашиваю, какие именно доказательства и где та грань, за которую она не переступит. Просто потрясенно сижу несколько минут и молчу. И мне хочется знать. Мне нужно знать. Зайдет ли он так далеко, что изменит мне с самой близкой подругой? Готов ли выкинуть все, что у нас есть, всего за несколько бокалов и сексуальные заигрывания? Если да, я хочу об этом знать.

– Это просто… какое-то безумие, – вздыхаю я.

– Ага, – соглашается Пейдж тоном человека, которому больше нечего терять, хотя такая она и есть. – Подумай об этом.

Она наливает себе еще один бокал.

Мы оставляем эту тему и болтаем о белках, ворующих из птичьей кормушки, и о том, не слишком ли темно под дубом, где Пейдж расстелила рулонный газон.

Я размышляю, насколько ее подкосило горе. Ей даже пришлось бросить работу. Когда-то они с Грантом владели сетью ресторанов. Они заплатили за этот дом наличными, купили пляжный домик на побережье. Отдыхали в Таиланде и на Фиджи. А теперь? Единственный оставшийся ресторан позволяет им держаться на плаву, и то лишь потому, что не надо платить ипотеку, но одни только налоги на недвижимость доставляют им проблемы. Может быть, у них есть еще какие-то деньги, о которых я не знаю, но все равно лучше заплатить ей, чем незнакомцу. Это кажется менее опасным – больше похоже на акт солидарности. И тут я ни с того ни с сего говорю:

– Хорошо! Да!

Пейдж хихикает и делает еще один глоток.

– Если найдешь доказательства, я заплачу тебе, как заплатила бы детективу.

– Ты заплатишь только в том случае, если я их добуду.

– Согласна.

Если все пойдет не так, как хотелось бы, деньги мне и самой пригодятся. У меня дрожат руки, и я должна отвергнуть ее предложение, сказать, что это полное безумие, но мне кажется, это мой единственный шанс. И поэтому трясущимися руками я поднимаю бокал и чокаюсь с ней.

– Ладно. Я в деле, – твердо говорю я.

5

Джорджия

Иногда я совершенно забываю, что нахожусь в тюрьме, которую сама для себя создала. Прямо сейчас, разрывая хрустящую обертку на пакетике чая «Английский завтрак» и ставя чайник на плиту, я забываю об этом и чувствую себя нормальной хотя бы на мгновение. Счастливой женщиной с привлекательным, заботливым мужем и чудесным новорожденным ребенком. Я живу в огромном доме и должна только радоваться и ни о чем не беспокоиться. Но такое состояние длится, как правило, всего несколько секунд. Или иногда, когда просыпаюсь утром, мне удается зацепиться за обрывки сна и задержаться между сном и реальностью, и я забываюсь на чуть большее время.

Пытаюсь вспомнить, кем была до того, как превратилась в эту версию себя. Вспышки давнего счастья приходят разрозненными всплесками. Я помню долгожданный день рождения в Скейтвилле, когда мне было двенадцать: зашнурованные бежевые ролики, хотя мне хотелось белые, маленькие пиццы «пепперони» и «Доктор Пеппер» в ларьке, головокружительные световые точки, движущиеся по катку. Я помню, как тайком уходила из дома, чтобы всю ночь сидеть с друзьями у костра на пляже в Корнуолле, под персиковое вино и смех. Помню дом родителей в городе и последнее Рождество перед их смертью. Мы пили имбирное вино и смотрели «Эту замечательную жизнь». Помню день, когда продала свой любимый «Фольксваген Джетта» 1997 года выпуска, потому что собралась покорять мир. Степень бакалавра в области гостиничного бизнеса и туризма сначала обеспечила меня полугодовым контрактом в Кордильерах [6] и могла привести куда угодно.

Я отгоняю воспоминания и сажусь на стул, чтобы сделать глубокий, осознанный вдох и взять себя в руки. Но тут же разочарованно ворчу, когда вижу корзину для грязного белья у двери в подвал. Я планировала заняться стиркой пораньше, чтобы к вечеру любимое одеяло Эйвери было чистым, то самое, на которое ее недавно вырвало. Без него она не уснет.

Дочь улыбается мне из манежа, установленного перед телевизором. Там идут «Телепузики» и играет песня, которая звучит как в тот момент в фильме ужасов, когда оживает злая кукла и всех убивает. Я хочу выключить эту песню, но Эйвери визжит от восторга и поднимает в воздух пухлые кулачки, пытаясь пританцовывать. Я говорю ей, что сейчас вернусь, и нерешительно иду к корзине для белья. Распахиваю дверь в подвал и спускаюсь по крутой лестнице в темноту. Нащупываю цепочку, включающую верхний свет, и дергаю. В этих старых домах все отремонтировано и сверкает как новенькое – огромные открытые пространства и кухонные острова с белыми кварцевыми столешницами, но в подвалах все равно царит полумрак. Я уверена, что единственная причина, по которой Лукас не удосужился перенести прачечную на первый этаж, как это делают в каждой телепередаче о ремонте и дизайне, заключается в том, что сам он не стирает, так зачем ему это?

Ступаю осторожно, и корзина с бельем подпрыгивает на каждой ступеньке, пока я спускаюсь. Это просто белье. Обычное белье. Я закину его в стиральную машину, нажму «пуск» и уйду. Я останавливаюсь у подножия лестницы. На стене справа есть шаткие деревянные полки, вероятно висящие здесь еще с постройки дома. Они заставлены ржавыми банками с краской и древними канистрами с маслом, среди прочего ненужного барахла. Стиральная и сушильная машины находятся в дальнем конце комнаты с бетонными стенами, под оконцем, через которое в подвал почти не проникает свет, потому что его загораживает куст голубики. Я смотрю на открытую стиральную машину, затем оглядываюсь на лестницу. Это не иррациональный страх перед призраками или даже насильниками, прячущимися в тени. Я не боюсь без причины. Но вдыхая этот кислый запах подвала и грязной воды из-под швабры, я снова оказываюсь в той комнате. И кричу. И умоляю выпустить меня, я…

В раковине возле сушильной машины засор. В ней стоит бурая вода. Часть перелилась через бортики, и там, где она стекала по наклонному полу к металлическому сливу в центре комнаты, цемент стал влажным. Я задыхаюсь. И вдруг теряю контроль. Я не могу вдохнуть. Мне не хватает воздуха. Открываю рот, чтобы закричать, но ничего не выходит. У меня невольно начинают течь слезы, и каждый приступ паники сопровождается икотой. Я бегу, а скорее, ползу наверх по крутой лестнице. Слышу визг чайника на плите, из-за чего Эйвери хнычет, и могу сосредоточиться только на том, чтобы перевести дыхание, прежде чем идти к ней. Стоя на четвереньках на верхней ступеньке лестницы, я пытаюсь остановить приступ паники. Пытаюсь вдохнуть.

Внезапно Лукас открывает дверь гаража, и его встречают вопли ребенка, свист чайника и я на полу, хватающая ртом воздух.

– Господи!

Он роняет вещи, бросается ко мне и обнимает, помогая сесть.

– Все хорошо. Все ведь хорошо? Дыши. Все хорошо, все хорошо.

Мы сидим так несколько секунд, пока он не убеждается, что я успокоилась. Тогда он бежит к свистящему чайнику, хватает Эйвери из манежа и возвращается, чтобы сесть на пол рядом со мной.

– Видишь? Все хорошо, – говорит он Эйвери детским голоском, как она любит. – Все прекрасно, верно? – Лукас покачивает ее на колене, она перестает плакать и с улыбкой хватает его за нос. – Да, вот так.

Он чмокает Эйвери в щеку, и она смеется.

– Что случилось? – спрашивает Лукас.

Я не могу ответить, потому что ничего, в сущности, не случилось.

– Не знаю, – отвечаю я, вставая, и нетвердой походкой иду к стулу в столовой.

Лукас привык к таким ответам и знает, что больше ничего из меня не вытянет. Я протягиваю руки, чтобы он отдал мне Эйвери.

– Да ничего, ничего, – успокаивает он. – Тебе лучше отдохнуть пару минут.

Он сажает Эйвери обратно в манеж, и она тут же возвращается к просмотру мультиков.

– Теперь уже все в порядке, – добавляю я.

Лукас пристально смотрит на меня. Я знаю, что вечером показывают какой-то футбольный матч. Лукас несколько раз говорил мне об этом, и я пытаюсь отвлечь его футболом.

– Правда. Лучше бери пиво и посмотри свою игру. Со мной ничего не случится. Сейчас начну готовить ужин.

– Почему бы тебе сначала не принять ванну, немного расслабишься? Это всегда помогает.

Вот только ни черта не помогает, но я этого не говорю. Лукас уже идет переодеться в домашнее и по пути наполнить ванну.

Приняв ванну и переодевшись в чистые легинсы и безразмерный джемпер, я готовлю на ужин индийское карри с рисом «жасмин» и лепешками наан из магазина. Вечер прохладный, дует легкий ветерок, и мы сидим на открытой террасе. Лукас выносит наружу высокий стульчик Эйвери и кормит ее морковным пюре, а я расставляю тарелки на маленьком столике. Мы молча едим. Хотя Лукас записывает игру, он часто подходит к сетчатой двери и смотрит на экран телевизора, услышав радостные крики болельщиков или возбужденные голоса спортивных комментаторов.

Мне хочется обсудить с ним визит Коры, ее приглашение зайти как-нибудь с Эйвери, но я молчу, потому что это невозможно. Пусть даже я и фантазирую, как создам маленький безопасный уголок в границах переулка и начну хоть с кем-то общаться, если уж не могу выйти в мир, как нормальный человек. Здесь же замкнутое пространство. Безопасно. Но я слишком устала для такого разговора. Лицо, похоже, опухло от слез, и я не справлюсь с таким разговором, только не сегодня.

После ужина отвожу Эйвери в сквер за домом и качаю ее на детских качелях. Даже не оглядываясь на дом, я знаю, что после случившегося Лукас будет время от времени посматривать в окно, проверяя, все ли в порядке. Но я никогда не подвергну опасности Эйвери, так что в этом нет необходимости.

Я вижу подростков у пруда. Они проделывают трюки на скейтбордах и пьют что-то из банок, обернутых бумажными пакетами. Лукас всегда твердит, что парк превратился в место для тусовки наркоманов и нужно быть осторожнее, но я никогда не видела здесь ничего подобного. Щурю глаза от косых лучей солнца и пытаюсь разглядеть, чем занимаются подростки, и тут один из них направляется ко мне. Я невольно бросаю взгляд в сторону дома, чтобы проверить, там ли Лукас. Когда парень подходит ближе, я останавливаю качели и встаю перед Эйвери. Он старше, чем я думала: лет семнадцать или восемнадцать. С одной стороны голова выбрита, а с другой волосы спускаются на глаз.

– Здрасте, можно задать вам вопрос?

– Нет, – сурово отвечаю я, беру Эйвери и сажаю ее в коляску.

– Да ладно! – Он по-ребячески усмехается. – Даже спросить ни о чем нельзя?

– Ты что-то продаешь?

– А вы хотели бы? – ухмыляется он.

– Только те, кто что-то продают, говорят незнакомцам: «Можно задать вам вопрос?» Например, парень из киоска в торговом центре, который продает солнцезащитные очки, или тот, что стоит перед супермаркетом и спрашивает, кто ваш телефонный провайдер. Я не собираюсь покупать диски вашей группы, но все равно спасибо.

– Капе-ец… У богатой дамочки свои причуды. Не-а, я ничего не продаю. – Он вытаскивает из кармана шортов крохотный пакетик с травкой, только на мгновение, чтобы я увидела.

– И с чего ты решил, что можешь вот так подойти, причем когда я с ребенком, и попытаться продать мне травку? Совсем сбрендил?

– Цыпочки вроде вас – мои лучшие клиентки. А для вас сегодня вообще бесплатно. Только один раз.

Парень озирается и протягивает ладонь с пакетиком. Я стою, положив руку на бедро, и на его лице отражается нетерпение. Он осторожен, осматривает окрестности – нет ли где копов или зевак.

Я хочу взять эту травку. Она мне нужна. Но вдруг Лукас сейчас смотрит? Как я это объясню? Да еще в присутствии Эйвери. Я не могу. Не могу ее взять.

– Сунь мне в карман, – быстро шепчу я.

– Что-что?

– Сунь мне в карман! – рявкаю я.

Парень смеется и острит, что знал, как мне нравится травка, но выполняет просьбу. После чего я возмущенно поднимаю руки и отхожу подальше. На всякий случай, вдруг Лукас смотрит. Выглядит так, будто меня принудили, даже напали. Понимаю, это немного слишком, но так надо.

Парень снова ухмыляется, подмигивает и уходит, сказав, что мы еще увидимся. Сую пакетик в лифчик и быстро иду домой, а сердце колотится в груди.

Это может многое изменить. Может изменить все.

6

Пейдж

Пейдж сидит за компьютером в темном кабинете наверху и просматривает видеозапись с камеры наблюдения за домом Холмонов. Время от времени останавливает запись и увеличивает изображение, желая убедиться, что ничего не пропустила, хотя ничего примечательного там нет. Холмон производит впечатление скользкого типа, который тайком выпроваживает любовницу через заднюю дверь, пока ни о чем не подозревающая бедняжка Кора входит в парадную после заседания книжного клуба, слегка навеселе и болтая о своих впечатлениях. Она даже не заметит, как он застегивает брюки и приглаживает волосы.

А Финн хорош, не может не признать Пейдж. На этой неделе она каждый день поджидала его на парковке у офиса и следила за ним после работы. Три вечера он шел прямо домой. Однажды отправился в шикарный стейк-хаус, но его проводили в зарезервированный отдельный зал, и после этого она ничего не видела. Ну что за человек снимает отдельный зал в ресторане? Конечно, Финн мог бы сказать, что обхаживает важных клиентов и нужно иметь возможность слышать друг друга – именно так он наверняка это и объяснил. Возможно, все было вполне невинно, но не факт. И никак не выяснить.

А позавчера вечером после работы он пошел не домой, а в бар. Может, с коллегами или клиентами. Пейдж наблюдала за ним в бинокль, поставив машину на дальней стороне парковки. С ними была симпатичная брюнетка в обтягивающей юбке. Пейдж сняла ее на свой новый «Никон-D850», купленный специально для этой цели. В общем, пока все довольно разочаровывающе.

Внезапно Пейдж замечает в кадре кое-что странное и отматывает назад, наклонившись поближе, чтобы рассмотреть движение у мусорных баков. Проклятый енот, и только. Она так поглощена работой, что не слышит шаги на лестнице и не замечает стоящую в дверном проеме фигуру, пока не осознает, как кто-то дышит. Пейдж в ужасе разворачивает кресло и вскакивает, хватаясь за сердце.

– Черт возьми, Грант! Ты испугал меня до жути!

Но Грант не отвечает. Он стоит с кучей коробок для еды на вынос и заглядывает Пейдж за спину, смотря на экран.

– Ой, только не надо нравоучений, – просит она, прежде чем Грант успевает открыть рот. – Если б год назад я записывала на камеру соседей, мы бы не оказались в такой ситуации. И вообще, что ты здесь делаешь?

– Спагетти путтанеска [7], – отвечает он, с невинным видом поднимая пакет.

Они едят внизу, на темной кухне, под звуки программы новостей, едва доносящиеся из гостиной. Пейдж обычно включает телевизор фоном, чтобы составлял компанию.

– Ну как? – с надеждой спрашивает Грант.

– Отлично. Как всегда, отлично.

– Это для благотворительного приема завтра вечером. Я нашел хорошие анчоусы. Можешь определить марку? – спрашивает он.

– «Мартель»?

– «Мартель»? Думаешь, они мартелевские? Нет, «Дельфино». Банка в четыре раза дешевле, а попробуй найди разницу.

Пейдж знает, что это анчоусы «Дельфино», но она любит подзадорить мужа. Ей до сих пор нравится, что он так увлечен своей готовкой. Пейдж улыбается, и Грант понимает: она шутит. Она предлагает мужу вино, но он отказывается, и она ставит чайник.

– Правда отлично, – повторяет Пейдж, сжимая его плечо, когда достает из шкафчика две кружки.

Поев, они сидят на террасе в креслах-качалках. Кристофер запрыгивает Гранту на колени, и тот поглаживает старого пса по голове, прихлебывая чай. Стоит безветренный вечер, в квартале тихо. Пейдж наливает себе в чай капельку джина и укутывает ноги пледом.

– Будь осторожна, – вдруг ни с того ни с сего говорит Грант.

– С чем? – огрызается Пейдж.

– С этой мерзкой слежкой, которой ты занимаешься, вот с чем.

– Мерзкой слежкой? – с презрением повторяет она.

Грант не реагирует, и Пейдж просто отмахивается от его замечания и фыркает.

– Я помню Калеба в последний вечер, – произносит Пейдж. – Помнишь, как в прошлом году он поздно вернулся с какой-то вечеринки и смеялся, потому что увидел Финна Холмона в стоящей на улице машине и тому делали минет? – спрашивает Пейдж.

– Что-то я такого не припоминаю, – отвечает Грант с коротким смешком.

– Может, ты был в ресторане, но Калеб сказал, что люди, которые давно женаты, ничем подобным уже не занимаются.

– Я же говорил ему, что молодежь просто уверена, будто старики не занимаются сексом, а Коре к тому же всего тридцать девять.

– Он утверждал, что это была не Кора. А когда я спросила, откуда он это взял, он просто ответил: «Уж поверь», – и пошел спать. Ему это показалось забавным.

– Ладно, – сказал Грант, не понимая, к чему клонит жена.

– Я предположила, что это Кора, но теперь, поразмыслив, считаю, что Калеб был прав. Это наверняка была не она.

– А нам-то какое дело?

– Кора моя подруга. А этот сукин сын ей изменяет.

– Вот так ты теперь проводишь время дома целыми днями? – спрашивает он, а затем вздыхает, и Пейдж понимает, что Грант предпочел бы не говорить о том, как она проводит время. – Я просто беспокоюсь, – добавляет он.

Ему не нужно перечислять причины: он беспокоится, что Пейдж не в себе, или слишком замкнута, или слишком долго скорбит, или слишком много спит, – список можно продолжать бесконечно – поэтому, прежде чем Грант скажет что-нибудь еще, они просто оставляют эту тему, как уже привыкли, иначе разговор перерастет в яростный спор, как бывало сразу после смерти Калеба. Возможно, если б они научились этому раньше, то до сих пор были бы вместе и не наговорили бы друг другу тех ужасных вещей.

– Кстати, а почему ты больше не проводишь время с Финном? Вы раньше постоянно играли в гольф и смотрели футбол, – интересуется Пейдж.

Грант лишь пожимает плечами.

– Все меняется, – отвечает он, и больше им особо не о чем говорить, только о том, что Кристофер слегка растолстел, морозилка в холодильнике по-прежнему гудит, а Гранту пора подстричься. Пейдж предлагает сама этим заняться, когда он зайдет в воскресенье.

На следующее утро Пейдж просыпается поздно, как часто бывает в последнее время. Она плетется вниз в спортивных штанах и вытянутой майке и варит кофе, но тут видит из кухонного окна, как Финн кладет клюшки для гольфа в багажник «Лендровера». Недолго думая, Пейдж решает за ним проследить. Она засовывает ноги в шлепанцы, хватает сумочку и бежит к гаражу. Она открывает дверцу гаража как раз в тот момент, когда раздается звук отъезжающей машины Финна.

Уже на улице Пейдж сожалеет, что не налила кофе в походную кружку и не переоделась. Вряд ли ей удастся получить ценную информацию на гольф-поле. Меньше всего ей хочется всю субботу проторчать на парковке гольф-клуба, но она на работе и решает отвести этому хотя бы час.

Когда Пейдж видит, как Финн сворачивает в сторону Гринбрайара, ее пульс учащается, а ладони внезапно становятся липкими. Гольф-клуб в шести милях дальше по дороге, за Лейквью. Может, Финн решил заправиться. Тоже хорошо. Она успеет взять кофе, пусть даже и выглядит как бомж. Не важно, что о ней подумают, лишь бы получить дозу кофеина. Финн проезжает мимо заправки «Коноко», мимо магазина матрасов, кофейни и закрытого ресторана «Тако белл», и Пейдж не может поверить в свою удачу. Он едет в мотель «Роел Инн».

Пейдж немного притормаживает, потому что Финн наверняка оглядывается по сторонам. Скорее всего, он выбрал такое место, а не «Хилтон», потому что здесь никто не останавливается, кроме проституток и нерадивых туристов, и вряд ли он встретит кого-нибудь из знакомых. Ну и ну, она его раскусила. Пейдж паркуется у антикварного магазина через дорогу, чтобы Финн ее не заметил, и разглядывает мотель в бинокль. Финн по-прежнему сидит в машине.

Мотель «Роел Инн» уж точно не выглядит королевским [8]. Это одноэтажное здание на десять номеров, с низкими потолками и сломанным автоматом «Пепси» перед дверью, которое выглядит так, будто стоит здесь еще с восьмидесятых. В комнаты можно попасть сразу с парковки, и на них не написаны номера. Все отличие – в дверях разных ярких цветов. У желтой двери слоняются несколько девиц – курят и пялятся в телефоны.

Пейдж гадает, почему Финн еще в машине. Женщина, с которой он должен встретиться, уже в номере или еще не приехала? А потом, минут через десять, Пейдж видит, как одна из девиц бросает окурок, взбивает волосы и идет к его машине.

– Вот же мать твою, – шепчет Пейдж себе под нос, с ужасом наблюдая за происходящим.

На девице обтягивающее мини-платье леопардовой расцветки, в точности такое, какое надела бы студентка на Хеллоуин, изображая стриптизершу. Только на этой девице не сексуальные сапоги на высоких каблуках, а грязно-розовые шлепанцы. Она наклоняется к машине Финна, и с минуту они разговаривают. А потом…

Пейдж не верит своим глазам. Она правда это видит? Девица берет руку Финна, высовывающуюся из окна, и засовывает себе в трусы. Пейдж хочется заорать, но вместо этого она делает снимок «Никоном». Потом еще несколько, пока Финн и девица смеются. Затем он идет на стойку регистрации, находящуюся в крошечном здании рядом со входом, – видимо, чтобы заплатить за номер. Девица возвращается к своим подружкам, закуривает еще одну сигарету, забирает сумочку, и через несколько минут после того, как Финн входит в комнату с зеленой дверью, следует за ним. Пейдж снимает все это.

Она с улыбкой отъезжает от захудалого мотеля и возвращается на главную дорогу. Она получила то, за чем приехала. Ей следовало бы сразу отнести снимки Коре и оставить все как есть. Но Пейдж не станет этого делать, потому что у нее более масштабные замыслы. Свои планы на Финна Холмона. Фотографий проститутки недостаточно.

Дома ее одолевают одышка и тревога. Пейдж готовит кофе и садится за компьютер, чтобы посмотреть видео на «Ютубе», как перенести снимки с камеры в папку на рабочем столе под названием «Финн Холмон».

Пейдж до сих пор не могла в это поверить. Не то чтобы она не доверяла чутью Коры, но ожидала увидеть какую-нибудь робкую секретаршу, на которую Финн с легкостью произведет впечатление или запудрит мозги, но не проститутку из мотеля, одетую в платье леопардовой расцветки. Что он вытворяет? Если тебе надо именно это, зачем вообще жениться? Больше Пейдж ни о чем не могла думать.

Он всегда был из тех, кто обращал внимание на задницу официантки или красивую прическу блондинки, ведущей новости. И как бы невзначай отпускал по этому поводу комментарии, от которых любая женщина в его компании чувствовала себя неполноценной. Иначе зачем вообще что-то говорить? Кого волнует, отчего у тебя стоит? Уж точно не его жену. Никого не интересует, кому ты хотел бы присунуть. Но именно это и подразумевают подобные комментарии, такие заявления делает определенный тип людей – нарциссы, а все окружающие чувствуют себя неловко.

Пейдж припоминает, как однажды в их с Грантом ресторане, пока Кора отлучилась в туалет, Финн заявил, что ноги у молоденькой официантки – «прямо дорога в рай». Грант так и не издал вежливого смешка или хмыканья, на которые рассчитывал Финн. В таких случаях Грант всегда менял тему или делал вид, будто не расслышал.

Пейдж знает, что за тип Финн. Зачем ей знать больше? Может, она все-таки свихнулась?

Тем вечером Пейдж звонит Коре, хотя и понимает, в каком возбужденном состоянии та находится каждый раз, когда помогает устраивать очередное благотворительное мероприятие. Кора живет ради них, и все должно пройти безупречно. Пейдж сомневается, что Финн будет присутствовать, потому что это мир Коры, по крайней мере, так он всегда говорил и редко ее сопровождал. Но где он будет, вот вопрос.

– Привет, я просто звоню спросить, не нужна ли тебе экстренная помощь, – говорит Пейдж, молясь, чтобы Коре ничего не понадобилось.

– Ой, это так мило, но пока что все под контролем.

– Финн к тебе присоединится? – переходит Пейдж к сути дела и слышит сомнения в голосе Коры.

– Наверное, нет. Он собирается встретиться с приятелями… Кажется, за пивом в «О’Салливане». – Пейдж записывает название. – Мию я освободила от участия, так что…

– Хм… И во сколько? – уточняет Пейдж.

– В смысле?

– Пиво в «О’Салливане»?

Кора некоторое время молчит.

– Пейдж, я… – начинает Кора, но ее прерывает Мия. Некоторое время слышен приглушенный разговор, а потом Кора говорит: – Слушай, мне пора, но ты ведь будешь вечером в «Моретти»?

– Вообще-то, мне немного нездоровится, – лжет Пейдж. – Посмотрю, вдруг полегчает.

Отключившись, Пейдж чувствует себя ужасно. Сегодня вечером она должна быть рядом с Грантом, нужно отменить этот безумный план с Корой. Это была нелепая идея, на которую Кора согласилась от отчаяния, а теперь Пейдж этим пользуется. Но все же в глубине ее души что-то зарождается, меняется, как каприз непостоянного ветра. Горе должно приходить постепенно, но ее горе длится непрерывно, от него перехватывает дыхание. Мир как будто накренился, и пришлось вцепиться ногтями в землю, чтобы не соскользнуть, – эти всепоглощающие усилия приходится прилагать каждый день, каждую секунду. Конечно, Пейдж понимает, насколько ужасно, что она находит проблеск надежды – неужели? – в Финне Холмане, муже Коры, но она знает, что ей это необходимо.

Пейдж идет в салон, чтобы сделать маникюр и укладку, а затем в бутик на Шестой улице – посмотреть, не висит ли еще на витрине та шикарная шелковая блузка.

Когда Пейдж приезжает в бар «О’Салливан», там многолюдно. Она надела джинсы в обтяжку, туфли на каблуках и ту самую черную шелковую блузку с витрины. Пейдж говорили, что волосы у нее как у Сандры Буллок, и когда она приводит себя в порядок, то становится сногсшибательной. Она уже многие недели не вылезала из спортивных штанов, не пользовалась косметикой и затягивала волосы в хвост. Пейдж уже и не помнит, когда было по-другому – кажется, в последний раз она прилагала какие-то усилия, чтобы выглядеть прилично, на похоронах Калеба.

Сегодня она чувствует себя другим человеком, да просто чувствует себя человеком… Нет, даже больше – желанной. Ей плевать, желает ли ее кто-нибудь, это нужно только для дела, но все равно это придает уверенности, улучшает настроение. Новая задача – загнать Финна в ловушку – каким-то образом вдохнула в Пейдж жизнь. Она пересекает темный паб и садится у стойки бара. Здесь пахнет застарелым пивом, годами проливавшимся на ковер, с легкой примесью сигаретного дыма, от которого за долгие годы, пока еще не запретили курить в помещении, пожелтели стены.

Пейдж не теряет времени зря. Заказав пиво, она залпом опустошает половину, в меньшей степени чтобы набраться смелости, а в большей – чтобы казалось, будто она здесь уже давно, а не преследует Финна. Пейдж замечает его у бильярдных столов, с парой незнакомых мужчин. Она ждала, что он будет с женщиной, но даже Финн не стал бы так открыто изменять в пивной у дома. Пейдж берет свое пиво и смотрит в телефон, делая вид, будто что-то пишет, пока идет к ним. Именно Финн должен ее заметить, а не наоборот, так будет естественнее. И он замечает. Конечно же, невозможно было не заметить, уж она постаралась. Пейдж останавливается у их столика, якобы поглощенная чем-то в телефоне.

– Пейдж! – кричит он, сложив ладони рупором у губ, чтобы было слышно сквозь шум бара.

Он поднимает бокал с пивом и с немым вопросом пожимает плечами: «Что ты здесь делаешь?»

– А, Финн. Привет! – откликается она, отбрасывая волосы с лица, и убирает телефон в сумочку.

– Привет. Что ты тут делаешь? Я никогда раньше тебя здесь не видел.

– Да просто встречалась с подругой, чтобы выпить пива, но ей позвонила няня, вроде у ребенка поднялась температура или что-то в этом роде, и ей пришлось уйти.

Ей нравится, как легко и гладко удается лгать: она вошла в роль, и это вдохновляет. Финн не спрашивает, почему Пейдж не в ресторане Гранта, и она тоже не задает вопросов. Они ведь оба должны быть там, поддерживать своих супругов. Хотя Пейдж с Грантом разъехались. Это снимает с нее часть обязательств. Отсутствие вопросов выглядит уместным в данной ситуации.

– Тогда присоединяйся к нам, – предлагает Финн с широкой улыбкой.

– Нет-нет, не стоит. У вас, похоже, мальчишник. Не буду мешать.

– Слушай, я знаком с этими задротами еще с колледжа. Мы не можем рассказать друг другу ничего нового, а если я снова услышу, как стервозная жена Джесси не разрешает ему заниматься регби, то все равно уйду. Давай, ты будешь глотком свежего воздуха. Я угощаю, – настаивает он.

– Э-э-э… ну ладно. Наверное… можно выпить по одной, – соглашается Пейдж, и Финн машет миниатюрной блондинке, которая держит поднос с невероятным количеством бутылок и стаканов с пивом.

– Когда повезет дождаться своей очереди, – ухмыляется он и неопределенно крутит пальцем. – Стакан…

Он смотрит на Пейдж.

– А, «Хейнекен», – отвечает она, официантка кивает и исчезает в море людей, выглядящих рядом с ней гигантами.

Они сидят на высоких табуретах за столом рядом с бильярдной зоной. Его друзья начинают игру, а Финна больше интересует футбол, который показывают на многочисленных экранах, развешенных по всему бару. В надетой козырьком назад бейсболке он похож на подростка. Финн пялится в телевизор и набивает рот жареной картошкой. Пейдж завороженно наблюдает за ним. Почему-то ее сердце трепещет. Финн поворачивается к ней.

– Что-то не так? – спрашивает он с полным ртом.

– Н-ничего.

Она улыбается и нервно смотрит вниз, на картонную подставку, которую теребит в руке, пока не принесли пиво.

Пейдж делает вид, будто заинтересована происходящим на экране, и издает восторженные или разочарованные возгласы, когда это уместно, хотя надеялась разговорить Финна где-нибудь в более тихом месте. Он уже прилично набрался, судя по тому, как часто поднимает ладонь в ее сторону – «дай пять». А еще не замечает, как она находит способ отливать свое пиво в пустые стаканы, когда приносят новую порцию. Ей нужно сохранять трезвость ума.

Когда толпа редеет и друзья Финна уходят, Пейдж понимает, что время уже позднее. Весь вечер она провела под удары кружек о столы и свистки судей, и это не входило в ее планы, но Финн, похоже, не слишком разговорчив. Она не знает, как поступить. Слишком откровенный подход может быть опасен, но теперь, когда Финн мил и раскован, она пытается флиртовать, хотя, похоже, уже забыла, как это делается.

– Могу поспорить, ты играл в футбол в школе, – произносит она, и ей хочется посмеяться над тем, как неуклюже это прозвучало.

– Нет. Я был фанатом театра, – отвечает он, и Пейдж чуть не выплевывает свое пиво.

Она даже чувствует жжение в носу, когда втягивает пиво обратно.

– Прости, – смеется Пейдж. – Этого я никак от тебя не ожидала. Совсем. Кора никогда такого не упоминала.

Черт, вот о Коре говорить не следовало. Уж точно не стоит напоминать ему, что они подруги.

– О да. Я хотел стать кинозвездой. Все почему-то думают, будто это нечто сверхъестественное, но большинство великих актеров начинали в школьном театре, – как ни в чем не бывало продолжает Финн, и Пейдж просто не может такого представить.

Она пялится на него, слегка приоткрыв рот.

– В чем дело? – улыбается он.

– Ни в чем, это… это круто.

Пейдж в растерянности. Она видела, только как он играет в гольф или баскетбол или дурачится под пиво, когда приходил посмотреть игру к Гранту.

– А я играла в школе в мюзикле «Энни», – говорит Пейдж, потому что больше ничего не приходит в голову.

– Правда? Какую роль?

– Это и ролью-то не назовешь. Каждый вечер я два часа сидела за кулисами, а во время эпизода с уборкой пересекала сцену с ведром и шваброй. Видимо, это и отвратило меня от театра.

Финн смеется.

– Что произошло с твоей актерской карьерой? – спрашивает Пейдж, придвигаясь чуть ближе.

– Ну, знаешь, как бывает: собираешься изучать в колледже искусство и вдруг понимаешь, что никогда в этом не преуспеешь и только опозоришь родителей, поэтому меняешь специализацию на что-нибудь более респектабельное, вроде менеджмента или программирования.

Финн одновременно поднимает стакан и брови, и Пейдж кажется, что она уловила нотки разочарования в его словах.

– Ясно. Ну, твоя жизнь сложилась неплохо, так что…

Он быстро поднимает пиво и чокается с ней, уже в сотый раз за вечер.

– Да и у тебя. Владеешь рестораном.

– В прошлом. Я это забросила, – поправляет Пейдж, и на его лице появляется то выражение, какое бывает у всех, когда они вспоминают ее сына и как после его смерти развалилась ее жизнь. – Но все равно, – добавляет она, прежде чем настроение разговора успевает измениться. – Я занималась финансовой стороной, а Грант отвечал за творческую составляющую, он же шеф-повар, – объясняет она, снова мысленно пнув себя за упоминание супруга.

Финн, похоже, этого не замечает, и они продолжают болтать о пустяках: кто сыграл бы их в кино об их жизни, почему невозможно найти приличных рабочих для ремонта ванной и зачем Джейни Новак с соседней улицы подкармливает всех кошек в округе; но они смеются гораздо чаще, чем она ожидала, а порой Пейдж даже забывает, зачем пришла, и просто получает удовольствие в обществе этого удивительно приятного мужчины. Однако потом она приходит в себя и чувствует, как лицо заливает краска стыда.

Он же актер, размышляет она, когда Финн уходит в туалет. Вот оно что. Когда он возвращается за столик, то слегка покачивается.

– Давай я подвезу тебя домой, – предлагает Пейдж, зная, что в паб его привез Зак, а обратно он собирался ехать на такси.

– Да не надо, не хочу тебя утруждать.

– Мы ведь живем по соседству, – улыбается Пейдж. – И я вполне в состоянии вести машину, – добавляет она.

Финн бубнит: «А, тогда ладно», что-то показывает взмахом локтей, а потом хватается за стол для равновесия и собирает вещи.

Столы обходит женщина с отсутствующими передними зубами и в футболке с ироничной надписью «Скажи нет наркотикам». В руках у нее ведерко, полное одиноких роз в целлофановой обертке.

– Роза для вашей розы? – повторяет она каждому мужчине, мимо которого проходит.

Большинство отмахивается от нее. Один парень в майке и с хипстерской бородкой покупает розу для своей миниатюрной девушки с тонюсенькой талией и бордовыми волосами. Он тянется, чтобы обнять ее, касаясь подмышечными волосами, и при виде белых точек дезодоранта на волосах, прямо у лица девушки, Пейдж подташнивает. Тут прямо у нее перед носом появляется шелестящий целлофан. От неожиданности Пейдж шлепает по нему ладонью.

– Черт, – ругается Финн, убирая розу, которую собирался ей подарить.

– Прости, прости! Я… ты меня напугал. Что это?

– Я всегда считал, – отвечает он, прижав руку к сердцу, – что в присутствии прекрасной дамы нельзя отказываться от розы за два доллара.

Он вручает Пейдж розу, и она не может не рассмеяться от нелепости происходящего. Она вдруг снова чувствует себя студенткой младших курсов: в вонючем баре ей приходилось иметь дело с пьяными мужиками, которые считали себя очаровательными. Пейдж пытается подсчитать, сколько таких роз завяло на ее приборной панели после ночных посиделок в баре в те дни.

– Что такое? – спрашивает Финн.

– Нет, ничего. Спасибо. Это так мило с твоей стороны. – Проклятье, она позволила настоящей Пейдж вклиниться в роль Пейдж, это все испортит. – Правда мило.

По дороге Финн переключает радиоканалы, пока не находит песню группы «Goo Goo Dolls» из девяностых, и его ладонь слегка касается бедра Пейдж. Финн задерживает руку на мгновение. А затем, словно впервые заметив Пейдж, говорит:

– Сегодня ты так классно выглядишь.

Она невольно смеется, а потом…

– Э-э-э… спасибо.

В любом другом случае она ответила бы «заткнись» и шлепнула его по руке, потому что от комплиментов ей неловко. А кроме того, Финн мог так сказать из вежливости, сообразив, что ее давно уже никто не видел не в домашнем халате, кричащей на курьеров и мальчишек, разносящих газеты. Вполне возможно, это совсем не флирт. У нее получается вовсе не так хорошо, как она воображает.

– Ты тоже, – выдавливает она.

Пейдж чувствует, как он пялится на нее, когда она останавливается на темной парковке у дома.

– Что такое? – спрашивает она, переключая передачу в положение «парковка», и улыбается.

– Ничего. Просто ты такая горячая штучка. Тебе к лицу веселье, Пейдж Моретти, – говорит Финн и, щелкнув ремнем безопасности, приподнимается, чтобы открыть дверь.

Пейдж внезапно охватывает страх упустить эту возможность, поэтому она кладет руку на внутреннюю сторону его бедра.

– Тебе необязательно уходить, если не хочешь, – произносит она, сама не веря своим словам.

Финн тоже ошарашен. Он широко распахивает глаза, а потом смеется. Смеется! Смеется, черт бы его подрал, и это приводит Пейдж в бешенство.

– В чем дело? – вскрикивает она.

– Да ни в чем, просто… Ты…

– …горячая штучка, – повторяет она в попытке пошутить, притягивает Финна к себе и целует.

Он пылко отвечает на поцелуй, и они тискают друг друга над коробкой передач, пока Финн вдруг резко не останавливается и, к ужасу Пейдж, опять смеется.

– Стой. Так, похоже, ты все-таки выпила лишнего и надо было взять такси.

Пейдж совершенно трезва и крайне раздражена.

– Я не пьяна.

Она снова начинает его целовать, и на мгновение он позволяет, но потом отстраняется и поправляет рубашку. Опускает козырек с зеркалом и проверяет, нет ли на лице следов помады. Определенно отработанный жест.

– Ты же лучшая подруга моей жены. А это… Не знаю, о чем мы думали. Этого не будет.

– А кто ей расскажет? – возражает Пейдж.

– Капе-ец… – отзывается он, и язык подростков из уст сорокалетнего с хвостиком, солидного мужчины звучит нелепо.

Пейдж старается не показывать раздражения.

– Ну, это небезопасно, – тянет Финн. – Она узнает.

Вот и проговорился, думает Пейдж. Все это кажется для него таким обычным делом. Он почти признался, что согласился бы, если б на месте Пейдж оказался кто-то другой, не такой близкий для его семьи человек.

– Ну, то есть я бы вообще не стал, – быстро поправляется он. – Я знаю, что вы с Грантом, ну… разъехались, и, видимо, тебе одиноко, но…

Не дав Финну сказать очередную глупость, Пейдж прерывает его, сбрасывая бретельки, а за ними спуская и блузку, и обнажает грудь.

– Боже мой! – преувеличенно восклицает Финн, зажмуривается, а затем открывает глаза. – Чего ты от меня хочешь?

– Предложение в силе, – твердо произносит она, быстро натягивая блузку обратно и жестом разрешая ему уйти, чтобы сохранить хоть толику приличия. Но Финн решает поговорить.

– Пейдж, – мягко произносит он, – мне кажется, ты…

Вот же дрянь! Он что, собирается отвергнуть ее, сказав что-то вроде: «Мне кажется, ты…» Как там дальше?

– Ты потрясающая, но мне кажется, сейчас ты просто одинока и потом пожалеешь об этом, – самодовольно заявляет он.

Пейдж потрясенно разевает рот, а Финн выходит из машины и машет на прощанье, прежде чем перейти на другую сторону улицы к своему дому.

– Это что, шутка такая? – возмущается она уже после его ухода.

От внезапной тишины машины звенит в ушах. Финн спал с проституткой в огромных серьгах-кольцах и платье леопардовой расцветки, а ее отверг?

Пейдж привела себя в порядок, купила новую косметику и мучилась в баре, забитом настоящими неандертальцами, растеряла все достоинство, стараясь выглядеть сногсшибательно, а он ее отверг?

Ну уж нет, Финн Холмон. Так не пойдет. Она не примет отказ.

7

Кора

Ресторан «Моретти» расположился под пологом красной ольхи и крупнолистного клена. В верхушках деревьев клубится ватный туман, и на фоне прибрежных скал ресторан кажется неуместным, хотя изнутри он всегда напоминал мне итальянский ресторанчик из кино. Кирпичные стены и печь для пиццы придают ему деревенский вид, но огромные бокалы для вина на каждом столике и белые гирлянды, расчерчивающие потолок, добавляют нотку изысканности. Сегодня вечером за каждым столиком сидят люди, заплатившие по двести долларов каждый, а бо́льшая часть выручки пойдет на местную акцию по продовольственной помощи нуждающимся.

Из динамиков раздается песня Тони Беннетта «The Very Thought of You», а пары в вечерних платьях и смокингах звенят бокалами при свечах и тихо переговариваются над тарелками с пастой.

Несколько представителей благотворительной организации поднимаются к микрофону на крошечную сцену рядом со старым пианино «Стейнвей», чтобы поблагодарить гостей и рассказать о миссии организации. Я сижу за столом аукциониста и контролирую работу горстки других волонтеров, которые убирают тарелки и разливают напитки. Мероприятие проходит как нельзя лучше. Вот только я не могу перестать думать о Пейдж. И о Финне. И возможно, о них вдвоем.

Я воображаю, как он обнимает кого-то другого, в особенности мою близкую подругу, и мне становится физически плохо, но хуже всего – эмоциональное предательство. Влечение к другому человеком или даже секс – как удар по горлу, но когда его сердце принадлежит не мне, если на самом деле он не хочет жить со мной – это намного хуже. Это… невыносимо.

Я вдруг понимаю, что уставилась в пол, погрузившись в размышления, а волонтер трогает меня за плечо. Я рывком возвращаюсь к действительности.

– Музыка перестала играть. Что-то не так со звуком – кажется, короткое замыкание. Они спрашивают, что делать, – тихо произносит девушка.

Я и не заметила, что Тони Беннетт замолчал. В другом конце зала я вижу Гранта. Его задача – обхаживать гостей. Он стоит, положив руку на плечо одному из крупнейших спонсоров, и указывает на строчку в винной карте. Прерываясь, он смотрит на меня и поднимает брови, явно спрашивая, не требуется ли помощь. Я вижу официанта, копающегося в клубке проводов и кабелей в попытке разобраться с проблемой. Он едва перерос подростковый возраст, одет в футболку с принтом «Подземелья и драконы», на губах пирсинг, но выглядит он как человек, знающий толк в музыкальном оборудовании, поэтому я предоставляю ему разбираться дальше и быстро прохожу к пианино.

По понедельникам и средам, когда после ужина в ресторане выступают певцы, здесь всегда многолюдно, поэтому на пианино лежит массивная папка с нотами. Я открываю ее, выбираю «Wonderful Tonight» Эрика Клэптона и начинаю играть, заполняя тишину. Несколько человек хлопают, как будто я спасла положение. Грант удивленно улыбается и поднимает большой палец вверх. Примерно через час, пока я играла песни группы «Righteous Brothers» и Элтона Джона, официант налаживает звук – как раз к тому времени, когда многие гости забирают вещи и неторопливо прощаются, направляясь к выходу.

Я благодарю волонтеров и вручаю им пакетики с небольшими подарками за помощь. Ко мне подходит Грант с фирменным блюдом – ризотто с помидорами – и жестом приглашает за столик.

– Мадам, вы устроили потрясающий прием и ни разу за весь вечер не присели. Прошу.

Он указывает на стул.

– Ох, Грант. Да ничего особенного я не сделала. Это моя работа. И мне она нравится, – совершенно искренне отвечаю я.

– Ты наверняка умираешь с голода, давай поедим. Хотя бы это я могу для тебя сделать.

И вот, после того как ресторан покидает последняя пара, мы садимся и едим теплый хрустящий хлеб с оливковым маслом и тертым пармезаном, восхитительное ризотто и обильно запиваем все это красным вином. Для меня Грант всегда был приложением к Пейдж. Он редко бывал дома, управляя многочисленными ресторанами, даже когда еще жил с ней, поэтому по утрам за кофе в саду и по вечерам за просмотром кино он обычно не присутствовал. А теперь он кажется совсем не таким, каким я его представляла.

Возможно, я считаю, что все мужчины похожи на Финна: эмоционально закрытые, часто отстраненные, с блуждающим взглядом и склонностью подкалывать людей при любой возможности. Раньше я считала это восхитительным. Финн успешен и уверен в себе, но его потребность быть правым и всегда иметь наготове ответ или какую-нибудь байку говорят о трещине в его броне, и, по крайней мере для меня, очевидна его незащищенность. Мне понравилась его уязвимость, о которой он и не подозревал. Другие качества были не такими очаровательными, но они развивались медленно и настигли меня внезапно – или мне так кажется. Если Финн был таким всегда, значит, меня просто ослепила любовь.

Но Грант, похоже… даже не знаю… слушает, не глядя в телефон, и не пытается обесценить все, что я говорю, какой-то более интересной историей из собственной жизни. Это очень… неожиданно. Я уже много лет не сидела вот так наедине с мужчиной, не считая мужа. Наверное, с тех пор как познакомилась с Финном. Если честно, это кажется даже немного предосудительным. Но почему? Грант разошелся с женой, а я, по сути, наняла подругу, чтобы поймать собственного мужа на измене. Я же имею право получить удовольствие от общения? Я не делаю ничего плохого.

– Почему я раньше не знал, что ты играешь на пианино? – спрашивает Грант.

– В детстве я брала уроки, а потом немного занималась музыкой в колледже. В последнее время я редко играю, но…

– Новый год, четыре года назад? – прерывает он.

– Хм…

Я уже хочу спросить, о чем он.

– Вы тогда устроили новогоднюю вечеринку у себя дома, и ты сыграла «Auld Lang Syne» на маленьком синтезаторе Мии, как только часы по телевизору показали полночь.

– Да, точно, – со смехом соглашаюсь я.

– То есть я знал, что ты играешь. Как я мог такое забыть?

– Точно. Тогда, наверное, мне нужно оскорбиться. Это же было великолепное исполнение! – улыбаюсь я, вспоминая, как двумя пальцами выстукивала неуклюжую мелодию и подпевала ей под металлический электронный гул.

Странно, насколько Грант кажется знакомым и в то же время далеким. Наверное, если я столько всего знаю о нем от Пейдж, например, что он спит на расстеленном на полу матрасе в квартире прямо над рестораном, потому что отказывается покупать мебель и обустраиваться как дома, то она, вероятно, рассказала ему мои секреты, и мы, скорее всего, знаем друг друга в этом разделенном одиночестве гораздо лучше, чем кажется.

Я знаю, как он с рыданиями пытался приподнять безжизненное тело Калеба в гробу, чтобы обнять его. Меня там не было, потому что они устроили скромные похороны в кругу семьи, в нескольких часах езды к северу, где жили бабушка и дедушка Калеба, но я не могу выбросить этот образ из головы. Я также знаю, что похоронную церемонию отложили, потому что Грант упал в обморок от горя и едва сумел войти в часовню. Я знаю, что Пейдж отвергала его, пока он не переехал с дивана в комнату для гостей, а теперь в эту квартирку над рестораном, а он все больше съеживается и каждый вечер сидит там один. Она сказала мне, что хотела бы остановиться, не отнимать то единственное, что у него осталось – себя саму. Но не смогла. Тем не менее каким-то образом, в отличие от нее, Грант каждое утро выходит в мир, и никто из посторонних никогда не узнает, какое отчаяние терзает его. Думаю, и мне не следует знать.

Не важно, что Пейдж рассказала ему обо мне, мои проблемы кажутся жалкими по сравнению с тем, через что прошел он. Однако кое-что меня смущает: Грант может знать, что у меня не было секса уже несколько месяцев, или что по ночам, когда все спят, я на заднем дворе ем печенье «Орео», которое достаю из тайника в бардачке. Или как набросилась на ту женщину, решив, будто у Финна с ней роман, и не могу представить одиночества ужаснее, чем чувствовать себя одновременно брошенной и преданной, но в то же время виноватой из-за собственной паранойи.

Уверена, он знает. И внезапно то, что мы знаем секреты друг друга, кажется слишком интимным; я чувствую, что лучше уйти. Однако Грант доливает вино, откидывается на спинку стула и внимательно на меня смотрит.

– Ты скучаешь по пианино? – спрашивает он.

Никто меня прежде об этом не спрашивал.

– Ну… пожалуй, да. В смысле, я особо над этим не задумывалась. Я много играла, но никогда не выступала на сцене в баре, так что это было здорово.

– Вообще-то я ищу пианиста на пару вечеров в неделю. Конечно, я знаю, как ты занята, но если вдруг…

– О, играть в ресторане, в качестве солистки? – с восторгом откликаюсь я.

– Ага, я уже подумывал избавиться от пианино, но людям оно нравится, и…

– Ты сам это обожаешь, – добавляю я. – Я же видела, как ты танцуешь под кошмарное исполнение «Don’t Stop Believin», не думай, что я не заметила.

Грант смеется.

– Это так впечаталось тебе в мозг?

– И постоянно всплывает в кошмарных снах, – тоже смеюсь я. Грант подцепляет ломтик пармезана и поет в него вместе с Фрэнком Синатрой, чья песня звучит из динамиков.

– «Мой путь…» – слишком громко орет он.

Я тоже присоединяюсь, театрально жестикулируя. Мы практически кричим следующую строчку, а потом не можем вспомнить слова и хохочем.

Я думаю о ресторанах, которые они с Пейдж продали, и каким маленьким теперь стал его мир. Конечно, это всего лишь дурацкий вечер под бренчание пианино, но выглядит как нечто такое, что Грант не должен потерять.

– Что случилось с Вандой? – спрашиваю я. – Она обходилась даже без нот.

– Получила работу в городе на пять вечеров в неделю, – отвечает он, шутливо поднимая бокал за успех Ванды.

– Мило. Да, с этим ты конкурировать не мог, – улыбаюсь я, и мы чокаемся просто так, без тоста. Наверное, потому что уже подняли бокалы.

– Я на тебя не давлю, Кора. Только если тебе это интересно. Просто предложение, – говорит он и будто отмахивается от этой идеи рукой.

– Мне интересно, правда. В смысле, вряд ли я могу сравниться с Вандой. Все будут спрашивать: «А где та страстная брюнетка и зачем ты заменил ее куском грудинки в платье?» А ты такой: «Да, это не деликатес, просто жирная курица, играющая на пианино… Но нам же нужна какая-нибудь фоновая музыка».

Я смеюсь, но Грант нет.

Я тут же сожалею о своей шутке. Финн привык к такому, он даже не стал бы отвечать. Может, спросил бы, чего я пытаюсь добиться. По правде говоря, это просто привычка. Я не ищу комплиментов, по крайней мере, на сознательном уровне, просто это единственные слова, которые приходят в голову.

– Надеюсь, на самом деле ты так не думаешь, – серьезно говорит Грант.

– Прости, это шутка.

Пристыженная, я краснею.

– Я всегда считал тебя сногсшибательной, – произносит он, и мне хочется рассмеяться.

Это Пейдж сногсшибательна по всем стандартам, а он просто пытается быть вежливым.

– Прости. Я не… То есть… – Я быстро меняю тему: – Я могла бы поиграть пару вечеров. Нужно поговорить с Финном, спросить…

Но я не знаю, как закончить фразу. Я мало о чем с ним советуюсь. Я постоянно беру на себя больше, чем могу осилить, а он никогда не принимает ни в чем участия. Мия уже сама ездит на тренировки и к друзьям. Так что мне не требуется ничье одобрение. Но я не хочу соглашаться слишком быстро. Я предпочла бы взять пример с отстраненной Пейдж и ответить «может быть», но предложение звучит так захватывающе.

– В общем, дай мне знать, – улыбается он. – Правда, никакого нажима.

– Я готова! – заявляю я как безумная, но Грант, похоже, не замечает моего возбужденного состояния и кричит: «Ура!», поднеся рупором ладони к губам.

Мы оба смеемся.

Играет какая-то старая джазовая песня, которую я не узнаю, и Грант совсем не в такт подпевает. Наверное, это из-за вина. Я раскраснелась, голова слегка плывет, а он поет Синатру и Дина Мартина, но это так мило. Когда начинается женская партия дуэта, Грант протягивает мне через стол шуточный микрофон из пармезана, и я поднимаю руки вверх в знак протеста, хихикая.

– Я не знаю слова.

Тогда Грант встает и протягивает мне руку. Мне кажется, он немного пьян. Я знаю его как человека, который пьет крайне редко. Пейдж не раз упоминала об этом – как он осуждает тех, кто напивается, поэтому я удивлена. Встаю и беру Гранта за руку, и он увлекает меня за собой в танце, все еще напевая песню.

Биение сердца отдается где-то в горле, а в голове гудит из-за вина. Потом мы перестаем игриво кружиться под музыку и петь и просто медленно покачиваемся, обнимая друг друга. Не знаю почему, но я кладу голову ему на плечо. Кажется, мы почти не двигаемся. Я чувствую тепло его дыхания на моей шее и стук его сердца у моей груди. И глаза жгут слезы, которые пытаются вырваться наружу, но я смаргиваю их, не понимая, откуда они берутся. Громко сглатываю комок в горле. Пора уходить.

Когда я поднимаю на него взгляд, собираясь отстраниться и сказать, что уже поздно, мы касаемся лбами. Мы стоим так вместе мгновение, а потом Грант проводит рукой по моему лицу и нежно гладит по щеке. Когда наши глаза встречаются, я удивляюсь – неужели позволю этому случиться? – но потом мы синхронно все прекращаем.

Мы не целуемся. Он опускает голову и почти с извинением сжимает мою руку. Затем притягивает меня в объятия, в которых чувствуется отчаяние. Мы молча прижимаемся друг к другу. Стоим так довольно долго. Затем, по-прежнему молча, отодвигаемся, и я иду к столику, чтобы забрать пальто и сумку. Когда я оглядываюсь у дверей, мы обмениваемся грустными улыбками. Я смотрю на зал, пустые бокалы и приглушенное освещение. Всего час назад это место было полно жизни, гвалта и смеха, а теперь остался только Грант. Я представляю, как он выключит свет, с остатками вина в бутылке поднимется по деревянной лестнице и ляжет на матрас в полном одиночестве. Сердце бешено колотится в груди.

Мне хочется пойти с ним. Как он поступит, если я брошу вещи, возьму его за руку и поведу к лестнице? Что бы сделал Грант, если б я сейчас поцеловала его и начала расстегивать пуговицы на его рубашке? Меня охватывает желание. Я уже собираюсь шагнуть к Гранту, но меня словно парализует. Открываю рот, собираясь что-то сказать, а Грант выжидающе смотрит на меня, но я не знаю, что сказать, поэтому просто взмахиваю рукой в качестве неловкого прощания и ухожу.

Когда такси довозит меня до дома, начинается дождь со снегом, и снежинки барабанят по металлу машины как пули. Я отвлекаюсь на мысли о Гранте, поэтому почти не замечаю фигуру, стоящую на другой стороне улицы, в падающем из гаража свете. Это Лукас, муж Джорджии. Он стоит сгорбившись со стаканом в руке и смотрит на косо летящий снег. Хотя силуэт в основном в тени, я вижу его лицо, когда на него попадает свет от фар, и выглядит он расстроенным. Я выхожу из машины, раскрываю зонтик, и такси уезжает. Задерживаюсь на мгновение, прежде чем забежать в дом, не зная, стоит ли сказать что-нибудь. Я неуверенно машу рукой, но Лукас не машет в ответ. Даже не шевелится. Затем дверь гаража медленно закрывается перед ним, и в поле зрения остаются только его ноги, а затем только темнота, когда внутри гаснет свет.

8

Джорджия

В субботу вечером я стою у раковины, чищу картошку и бросаю кожуру в мусорное ведро. Приближается ноябрь, темнеет рано, и еще до ужина начинаются сумерки. Из-за коротких дней жизнь в этом доме душит еще больше.

Эйвери сидит на высоком стульчике и играет с собственными кулачками, измазанными в яблочном пюре. Лукас входит через боковую дверь и останавливается, чтобы стряхнуть грязь с ботинок на придверный коврик.

– Ну вот, мои девочки, – говорит он, снимая пальто, и тут же наклоняется к Эйвери. – Ага, жареная картошка! Чем сегодня занимались? – игриво спрашивает он, и дочь повизгивает, сжимая и разжимая перед ним измазанные кулачки.

Ущипнув ее за животик и несколько раз чмокнув в голову, Лукас подходит ко мне и целует в щеку.

– Прости, до ужина мне нужно сделать пару звонков. Максимум минут двадцать, – произносит он, ослабляя галстук, и идет к себе в кабинет.

– Да, конечно, – рассеянно отзываюсь я, потому что вижу в окно Кору.

Она выглядит роскошно в синем бархатном платье и жакете, в которых собирается на благотворительный прием. Я слышала, как она говорила о шикарном ужине. При мысли об этом как будто крошечные пальчики постукивают по моему позвоночнику. Я вытираю руки кухонным полотенцем, откидываю голову назад и делаю глубокий вдох, а потом резко выдыхаю. Желание сидеть за столом в ресторане среди друзей, с мартини и живой музыкой – такая мелочь, но порой я чувствую, что от отсутствия таких мелочей могу погибнуть.

Лукаса нет дольше двадцати минут. Когда он наконец приходит, я ставлю на стол две тарелки с лососем и запеченной картошкой. Эйвери сидит на расстеленном на полу пледе рядом с моим стулом и играет, пытается засунуть треугольники и круги не в те отверстия на доске.

Я спрашиваю мужа, как прошел день, хотя выглядит он рассеянным. Мне всегда интересно послушать о его делах – истории об убийствах и вооруженных ограблениях так захватывают. Однако сейчас Лукас ничего не рассказывает, и я чувствую: что-то не так. Доев, он отодвигает тарелку и с улыбкой откидывается назад. Мое сердце замирает. Он вытаскивает из кармана пакетик с травкой и бросает на стол.

– Откуда это взялось? – сурово спрашивает Лукас.

Я чувствую, как с лица отливает кровь. Опускаю руку, глажу Эйвери по голове и притворяюсь дурочкой:

– Понятия не имею.

– Это было в сарае. Очень плохо спрятано, надо сказать.

– Что ты делал в сарае? – смущенно спрашиваю я.

Я-то думала, это идеальное место, потому что он никогда туда не заходит.

– Не спрашивай, почему я зашел в собственный сарай! – орет он, брызжа слюной и ударяя кулаком по столу.

– Почему ты решил, что это мое? Откуда я могла это взять?

– Отличный вопрос. Возможно, из наркоманского сквера, куда ты вечно таскаешь Эйвери, – ревет Лукас.

– Но это же… Зачем мне покупать травку? Да и откуда у меня деньги? Это… Нет… Это…

– Хороший вопрос. Отличный вопрос! – вопит он.

Я вижу, что Эйвери вот-вот расплачется, но знаю, что не стоит просить его понизить голос.

– Клянусь, Лукас. Слушай, все тамошние подростки… Может, они… Донна Николс сказала, что как-то раз застукала двух подростков, которые занимались сексом в ее гостевом домике. Может, некоторые просто…

– Каким образом ты разговаривала с Донной Николс? Она живет через две улицы.

– Она пробегала мимо и поздоровалась.

Я слышу отчаяние в собственном голосе, и меня это злит.

– Вот что я думаю, – произносит он уже спокойнее. – Я не знаю, как тебе удалось это достать, но уверен, ты хотела продать травку и устроить то же, что и в прошлый раз. – Лукас ждет ответа. – За идиота меня держишь?! – орет он, и Эйвери все-таки начинает плакать.

Лукас встает и хватает меня сзади за волосы, заставляя встать, а потом толкает к лестнице в подвал.

– Пожалуй, тебе нужно немного подумать об этом в одиночестве, – хмыкает он, и я вою, цепляюсь за дверной косяк, кричу, чтобы он не оставлял меня там. В нос снова ударяют запах затхлой воды из-под швабры и всех тех часов, которые я провела взаперти в подвале, и я не могу остановить дрожь и панику.

– Пожалуйста! – молю я. – Пожалуйста, не надо! Клянусь, это не мое. Я не собираюсь… Пожалуйста!

Я рыдаю и пытаюсь оглянуться на Эйвери, которая тоже ревет. Я должна ее успокоить. Я не могу провести всю ночь в подвале.

– Прости! Пожалуйста. Да, мне дал пакетик один подросток. Я не знала, что с ним делать. Надо было выбросить… Я…

Он убирает руку с моего затылка, и я падаю на пол. Ползу к малышке и беру ее на руки. Глажу по голове и покачиваю, пока Лукас идет к раковине и высыпает содержимое пакетика в слив, а потом открывает кран, чтобы смыть.

– Больше ты в сквер не пойдешь. Думаешь, я вчера не видел, как ты устроила спектакль, разговаривая с тем парнем? Я все вижу. Вот что бывает, когда я начинаю тебе доверять. Я думал, ты сможешь выходить из дома. Я дал тебе немного свободы, решив, что ты сумеешь вести себя прилично. Я сделал это ради тебя. – Лукас понижает голос и смотрит на нас сверху вниз; его ярость сменяется разочарованием. – Черт возьми, Джорджия. Если б ты держала себя в руках, все было бы просто отлично. Прекрати постоянно все обгаживать. – Он качает головой, а потом достает из холодильника пиво, открывает крышку и идет в гостиную смотреть телевизор.

Когда я пытаюсь встать с Эйвери на руках, то не могу унять дрожь в коленях. Сажусь на кухонный стул и тихонько укачиваю ее, кажется, около часа, прежде чем дочь успокаивается и наконец засыпает. Некоторое время назад я услышала, как Лукас за моей спиной взял еще пива. Когда его шаги на секунду остановились, я подумала, что он меня ударит, но, слава богу, не с Эйвери на руках. Теперь в доме раздается только смех из телевизора, и я тихонько отношу Эйвери наверх в ее комнату, кладу в кроватку, сажусь в темноте на кресло-мешок «Губка Боб» и размышляю. Размышляю.

Этот план, как и многие другие, был прерван на корню. Я думала, если продать дурацкий пакетик за десять баксов какому-нибудь мальчишке в сквере, этого хватит на проезд в город. Три месяца назад на дне коробки в гараже я нашла старое винтажное кольцо, наверное, бабушки Лукаса – весьма удачная находка, потому что все ценное хранится в другом месте. Лукас знал о моих поисках и все предусмотрел. Абсолютно все. Я думала, что сумею выбраться в ломбард и продать кольцо. В каждой комнате дома оборудованы камеры и датчики движения, чтобы Лукас мог следить за мной весь день и, если попытаюсь сбежать, вызвать полицию, заявив, будто я хочу покалечить себя или ребенка. Но я придумала, как обмануть одну камеру. Я ждала этой возможности.

В квартале есть только одна видеокамера, у ворот. Да и то она половину времени не работает, как мне говорили. У Лукаса, конечно же, нет доступа к записям. У дверей некоторых соседей есть камеры, но они снимают лишь ограниченную зону перед домом, и у Лукаса, опять-таки, нет к ним доступа. В нашем квартале не следят за его обитателями. Наверное, богачам хочется жить в безопасности, а не под постоянным наблюдением. Здесь есть только один дом, увешанный камерами, – наш.

Поэтому моей радости не было предела, когда я поняла, что могу заморозить изображение с камеры на веранде. Камера направлена только внутрь, на веранду, а не на улицу. Соседи могли бы счесть это странным, но, видимо, никто просто не обращает внимания. Камера нужна, чтобы без ведома Лукаса я не ушла дальше веранды.

Однажды я заметила крошечный пульт, приклеенный прозрачным скотчем к боковой стороне камеры. Я смотрела на него несколько недель, прежде чем набралась смелости и просто взяла его. Лукас наверняка не наблюдает постоянно, и велика вероятность, что он не увидит, как я это делаю. Он и не увидел. Насколько я знаю, муж вообще забыл, что пульт там, и даже не подозревает, что сейчас он у меня. Так что теперь я могу заморозить изображение, пока дремлю на веранде, а Эйвери в манеже. Это даст мне всего около часа – правдоподобный промежуток времени для дневного сна – но мы сможем выскользнуть, пока он думает, будто мы спим. Если Лукас внимательно приглядится к изображению и поймет, что оно выглядит подозрительно, все пропало, но это неизбежный риск. На улице становится все холоднее, и мы не сможем долго дремать на веранде, поэтому нужно все тщательно спланировать.

Сомневаюсь, что часа хватит, чтобы сесть на автобус вместе с ребенком, но это первый проблеск надежды за много месяцев. А если я сумею найти хоть несколько сотен долларов, это станет началом… чего-то нового. Однако теперь у меня нет и этой возможности. Конечно, он видел, как пришла Кора, и слышал весь разговор. Пока она была здесь, я старалась вести себя как можно беззаботнее, но молюсь, чтобы он не начал ее преследовать. Лукас не упоминал о ее визите, а это, как я уже знаю, гораздо хуже, чем открытая ссора.

Сквозь окно детской светит луна, отбрасывая тени животных от висящих над кроваткой игрушек. Я смаргиваю слезы. Не время плакать. Пора снова придумать, как отсюда выбраться.

Я размышляю о том, что Лукас был слишком хорош, когда мы только познакомились. Это просто не могло быть правдой. Даже в тот вечер, когда все изменилось, а его глаза стали темными и пустыми, я не верила, что все эти месяцы во Франции он старался меня покорить только ради того, чтобы, как только я окажусь здесь, уничтожить мой паспорт и не дать возможности получить новый. Это так возмутительно, абсурдно. Я всегда считала, что жертвами торговцев людьми становятся сбежавшие из дома подростки. А не взрослый образованный человек, объездивший весь мир.

Однажды я попыталась заказать новый паспорт. Еще в самом начале, когда не осознавала, в какой ловушке очутилась. Прежде чем узнала, что Лукас рассказывал своим друзьям и коллегам о моей депрессии и ментальных проблемах. Если б я обратилась за помощью, то была бы просто безумной, накачанной антидепрессантами женой, а он – судьей с хорошей репутацией и положением в обществе. Даже представить не могу, сколько усилий он для этого приложил.

Поначалу у меня были деньги, оставшиеся от прежних заработков, и даже много. Когда я начала понимать, что происходит, то заказала новый паспорт по интернету. Это была первая ошибка. Конечно, Лукас проверил историю в браузере компьютера, которым я воспользовалась, пока он спал. Конечно, он перехватил письмо, а потом направил всю почту в абонентский ящик, чтобы полностью ее контролировать. В то время я еще была такой наивной, чтобы удивиться этому. В то время. Казалось, прошло много лет, хотя это было всего год назад.

Но тогда я еще не знала, что Лукас забрал все документы о рождении Эйвери, и если я не найду кучу денег и каких-нибудь дельцов, чтобы те снабдили меня фальшивыми документами, отныне такой и будет наша жизнь.

Иногда я мечтала рассказать Коре или Донне, которая пробегала мимо и время от времени ворковала с Эйвери на террасе, но все не так-то просто. Конечно, я могла бы пойти в полицию. Позвонить 911 или прибежать к соседям и все рассказать. Любой разумный человек так и поступил бы, верно? Лукас тоже так считал. В первый раз – в ту ночь, когда все изменилось и он так сильно надавил большим пальцем мне на горло, что перед глазами замелькали искры и я потеряла сознание, – я сказала, что позвоню в полицию. Я была беременна, и мы только что приехали в США. Прошло всего несколько месяцев, прежде чем мужчина, за которого я вышла замуж, начал душить меня, прижав к стене в ванной, из-за моего замечания, что он израсходовал всю горячую воду.

Когда я заявила, что ухожу от него и обращусь за помощью, он только посмеялся. Лукас вручил мне свой телефон, чтобы я позвонила в полицию, и поприветствовал явившихся копов. Он смеялся вместе с ними, рассказывая про мою депрессию и хрупкую психику. Не важно, что это неправда. Они обращались к нему «сэр» и пожимали руку.

Если я сбегу, нельзя допустить, чтобы меня остановила полиция или объявили в розыск, прежде чем я успею уехать подальше. Я должна сразу оказаться достаточно далеко, а на это нужны деньги. Я думаю о Коре на террасе. За все это время я никогда так близко не общалась ни с кем, кроме Лукаса и Эйвери. В какой-то момент я подумала: а что, если просто все ей рассказать и попросить помощи? Но я уже знаю, чем закончится эта фантазия, потому что все камеры записывают звук и Лукасу приходят оповещения на телефон, когда они улавливают в доме любой чужой голос. Я поняла это на собственном опыте. И не хочу снова проводить ночи в подвале ради очередной бессмысленной попытки.

Стягиваю вязаное розовое одеяло со спинки кресла-качалки в детской и ложусь на пол рядом с кроваткой Эйвери. Я по-прежнему не плачу. Я вообще ничего не чувствую. Просто смотрю на ночник с единорогом, висящий на стене, и молюсь, чтобы пришел сон, который принесет упокоение.

9

Пейдж

Пейдж стоит в темной кухне и открывает банку с тунцом для Кристофера, нетерпеливо пританцовывающего на задних лапах. Она балансирует на шпильках в слишком узкой юбке, в которой едва может передвигаться, и пес чуть не сшибает ее с ног, возбужденно прыгая.

– На, Кристофер, успокойся. – Она отпихивает его ногой и наклоняется, чтобы поставить миску с тунцом.

Кристофер съедает все в два укуса. Пейдж приходится ухватиться за раковину, чтобы устоять на ногах в этом дурацком наряде, который пришлось надеть. Она ненавидит наряжаться. Взрослые не должны наряжаться на Хеллоуин. И точка. Пейдж ненавидит тематические вечеринки, куда надо приходить в образе девушки двадцатых годов или в юбке из травы для вечеринки в гавайском стиле. И знаешь что, Брайан? Если на твоем дерьмовом гриле приготовить бургер с ананасом и развесить гирлянды из искусственных цветов на заднем дворе, все равно не получится гавайская вечеринка.

Может, сейчас она и не в маскарадном костюме, но очень похоже. Да и ежегодный бал в музее искусств балом назвать трудно. Там есть зал караоке и куча двадцатилеток, которые к девяти часам уже блюют в мусорные баки, надравшись бесплатной «Маргаритой». Большинство гостей стараются принарядится в смокинги и пышные платья, чем напоминают выпускников восьмидесятых, но кто-нибудь всегда явится в джинсах. Господи ты боже мой. Это все-таки бал. Они с Грантом всегда ходили туда, как, конечно, Кора и многие жители квартала. Как и большинство мероприятий, которые они посещают, это благотворительный прием. В этом году Пейдж вообще не пошла бы, если б там не было Финна, но Грант очень хотел заехать за ней и пойти вместе, поэтому она притворяется, будто все как обычно. На самом деле Грант удивлен, что она вообще согласилась пойти. Естественно, он надеется, что она примирилась с действительностью, хотя бы частично.

Отель «Сапфир» украшен сверкающими бумажными снежинками, свисающими с потолка, и воздушными шарами, парящими между ними. По всему огромному залу расставлены барные тележки. Точнее, это больше похоже на складные столы с черными скатертями, на которых стоят бутылки со спиртным и пластиковые стаканчики, но и так сойдет. Гигантские двойные двери открыты и ведут в несколько других залов, в одном играет джаз-группа, а на импровизированном танцполе уже собралась приличная толпа. В банкетном зале на круглых столах, расставленных вокруг мягкого ковра, стоят закуски – фаршированные яйца и крабовые тарталетки. Ледяная скульптура, по всей видимости, поначалу изображала лебедя, но сейчас немного подтаяла и больше походила на голубя с деменцией.

Грант указывает на Кору и Финна, беседующих в кружке других пар возле столика. Пейдж с мужем подходят и обмениваются со всеми парой фраз. Она старается не смотреть Финну в глаза. Вдруг лицо ее выдаст прямо на виду у всех. Пейдж не привыкла целоваться с женатыми мужчинами, поэтому не уверена, что сумеет скрыть вину, столкнувшись с Финном. Ей нужно немного времени, чтобы собраться с духом.

– Это еще что такое? – удивляется Пейдж, указывая на коктейль Коры, напоминающий рожок с мороженым.

– «Голубая лагуна», – отвечает она.

– Это жевательный мармелад, что ли?

Не дожидаясь ответа, Пейдж берет у Коры бокал и отпивает, преувеличенно морщится от отвращения и отдает его обратно. И тут она чувствует на себе взгляд Финна.

– Вы двое – прямо мультяшная парочка, – говорит она, неохотно встречаясь с его взглядом, и быстро переводит внимание на Кору.

Та хихикает и насмешливо приседает в реверансе, хотя ее наряд и правда заставляет задуматься – неужели она не понимает, что ей уже не пятнадцать?

– Мне нужен мартини с оливкой, фаршированной голубым сыром, и немедленно!

Пейдж тянет Кору за собой к бару, извинившись перед остальными. Накалывает оливку в коктейле на палочку и вместе с Корой разглядывает собравшихся.

– Боже, я аж отсюда чувствую, как у Гарри Килгора воняет изо рта. А ты? – спрашивает Пейдж, глядя на увеличивающуюся группу, в которой по-прежнему стоят их мужья.

– Однажды я сидела с ним в машине после школьного мероприятия. Потом пришлось выкинуть пальто. Даже химчистка не помогла избавиться от запаха. А ему все нипочем, – фыркает Кора.

– Кто-то уже должен ему сказать, – замечает Пейдж, и Кора смотрит на нее, как будто она единственная способна на такую грубость. – Кто-нибудь из близких. Но не я. Эй, а это кто? – интересуется Пейдж, указывая на новую пару, присоединившуюся к их мужьям.

– А, это Карлотта и Тони. Милейшие люди, – объясняет Кора. – Она вроде обучает рисованию, ну, типа, учит рисовать обнаженку, а муж работает с Финном. Еще он музыкант в группе. Они играют в гараже по вечерам. Вроде барабанщик. Я скажу тебе, когда мы их пригласим. Тебе они понравятся. – Пейдж выразительно смотрит на Кору, давая понять, что новые знакомства и вечеринки – это последнее, о чем она сейчас думает. Но Кора продолжает как ни в чем не бывало: – Ну, когда-нибудь. Мы не слишком часто с ними видимся.

– Ладно.

Пейдж улыбается, гадая, не эта ли Карлотта – та самая «Выпить с К», о которой рассказывала Кора.

– Полагаю, ничего нового, иначе ты мне рассказала бы, – произносит Кора, нервно теребя соломинку и утапливая пропитанную водкой мармеладку в синие глубины коктейля.

– Пока ничего, – отвечает Пейдж, избегая ее взгляда, и чувствует, как дергается щека.

Кора кивает и напряженно улыбается.

– Когда ты не пришла в ресторан, я решила, что ты… Ну, не знаю.

– Ага, я немного проследила за ним, но не увидела ничего… подозрительного. Конечно, я стараюсь быть осторожной, чтобы он меня не вычислил. Но буду пытаться дальше. – Пейдж замечает, как Кора с тоской смотрит на Финна. – Если ты, конечно, этого хочешь.

– Да. Ну, то есть мне так кажется. Но это же хорошо, правда? Он ездил именно туда, куда сказал, и это хороший знак. Может, я просто свихнулась. Именно так он и скажет, если когда-нибудь узнает. Тогда нам крышка. Черт. А если ты подкатишь к нему, а Финн ответит «нет»? Даже представить не могу, как неловко мы все будем себя чувствовать. А вдруг он заподозрит, что это я тебя подослала? Боже, даже представить страшно. Не знаю, что делать.

Кора шумно выдыхает и опускает взгляд на бокал.

– Он не ответит «нет», – огрызается Пейдж.

– Что-что?

– В смысле, я приложу максимум усилий. Не просто наброшусь на него, а уж постараюсь, чтобы он заглотил наживку.

Кора смотрит в пол и нервно сглатывает.

– Ага, – шепчет она.

– Но может и не заглотить, – уже мягче произносит Пейдж.

Кора смаргивает слезы и указывает на группу мамочек напротив, которых знает по школе Мии.

– Я должна поздороваться, – говорит Кора, рисуя на лице улыбку, и идет сквозь толпу, касаясь чужих коленей подолом огромной юбки с перьями. Колени Ванессы Хэммон подгибаются, и она вытягивает руку, чтобы коктейль пролился на пол, а не на платье. Кора не замечает эффекта домино, который вызвала, и взглядов ей вслед. В другое время Пейдж такое понравилось бы, но теперь грудь колют мурашки, образуя красные пятна. Что это – чувство вины или волнение? Трудно сказать.

Через пару часов все уже навеселе. Грант с Пейдж сидят за столом в банкетном зале, где играет музыкальная группа, и наблюдают, как танцуют Кора с Финном и еще несколько знакомых. Там и Карлотта, которая уже явно набралась и со всеми заигрывает. Пейдж называет ее Карла и делает вид, будто не слышит, когда ее поправляют. Карла дергает и крутит бедрами, но неуверенно, словно шутит и хочет вызвать смех. Но на самом деле она только притворяется, что дурачится, а сама нарушает сексуальные границы, привлекая внимание.

Грант закидывает в рот белую мармеладку и хмыкает.

– Что такое? – спрашивает Пейдж.

– Кажется, вон та дамочка в платье с блестками забыла надеть нижнее белье.

Пейдж даже оборачиваться не надо – она и так знает, что единственное платье с блестками носит Карла.

– Ужин и зрелища, – шутит она.

В центре стола стоит трехъярусная стеклянная ваза, почему-то заполненная только белыми сладостями. Пейдж берет безе, леденец на палочке и мармелад и кладет их себе на тарелку.

– Ты вообще знал, что бывают белые M&M’s? – спрашивает она, закидывая одну в рот.

– Погоди, у меня тут ириска. Нет, она никуда не годится. – Грант выплевывает ее в салфетку.

– Какой вообще может быть вкус у белой ириски?

– Как у молочного коктейля? – пожимает плечами Грант.

Пейдж смотрит на обертку.

– Макадамия. Ты не можешь отличить молочный коктейль от макадамии. Кстати, и к тому и к другому подходит шоколад.

Она подталкивает Гранту еще одну M&M, и он улыбается, на мгновение коснувшись ее руки. Пейдж улыбается в ответ. Через секунду она отдергивает руку и продолжает бессмысленный разговор.

– И почему сегодня выбрали самый редкий цвет конфет? Вот как они транжирят денежки? Это же благотворительный вечер. Вместо конфет могли потратить деньги на благотворительность.

Грант смотрит на ее полную тарелку, как бы говоря: «Как скажешь».

– Так на что они собирают средства?

– Фонд «Детские желания», – отвечает он.

– Боже ты мой, – фыркает Пейдж. – К сожалению, мы не можем исполнить предсмертное желание вашего ребенка. Нам пришлось купить целый склад… – Пейдж рассматривает лежащие перед ней конфеты – …желейных конфет «Пина колада». Простите!

К ним подходит Кора и утомленно плюхается на стул. Она снимает туфли на каблуках и промокает салфеткой пот на лбу.

Пейдж приподнимает тарелку.

– Шоколад с миндалем?

– Ой, мне нельзя, – отнекивается Кора, не сводя глаз с тарелки.

Пейдж ненавидит комплексы Коры из-за веса. У нее прекрасная фигура и нормальный вес, нужно просто справиться с собой. Она отлично выглядит.

– Как дела с фортепиано? Грант мне говорил, но я забыла спросить, – интересуется Пейдж, и щеки Коры краснеют, а на лице расплывается застенчивая улыбка.

– Еще не начали, но все будет хорошо. Просто здорово.

– Налить еще? – предлагает Грант, вставая.

– О нет, мне достаточно. Но спасибо, – хихикает Кора, а Пейдж одновременно с этим поднимает свой бокал.

– Мартини, с дополнительной оливкой.

Кора вдруг начинает извиняться:

– О господи, прости, я думала, ты меня спрашиваешь. Нас. В общем… конечно, ты спрашивал ее. Ха-ха! Прости.

Ее поведение кажется Пейдж странным, и она задерживает взгляд на подруге.

– Я спросил, кто хочет выпить, – изящно отвечает Грант, берет протянутый бокал и идет к бару.

– Все в порядке? – спрашивает Пейдж.

– Да… Конечно. Прости. Я думала… Просто… Столько всего насчет Финна… Просто пытаюсь собрать все фрагменты.

Пейдж сжимает губы в тонкую линию и сочувственно кивает. Некоторое время они молча наблюдают за происходящим в зале.

Женщина с палкой для селфи фотографируется на фоне огромного бокала с «Маргаритой», делая вид, будто пьет ее. Несколько женщин встали в круг на танцполе и, скинув обувь, танцуют в стиле, не соответствующем музыке. Лукас Кинни, как только что заметила Пейдж, стоит в смокинге у сцены с напитком в руке и болтает с парой адвокатов, которых она смутно знает по многочисленным благотворительным мероприятиям. Кора пытается разглядеть его получше, а он приставляет ладонь к глазам, чтобы прикрыть слепящий свет от танцпола.

– Что там?

– Лукас Кинни, – отвечает она.

– Надо же, как интересно, – сухо произносит Пейдж. Кора встает, чтобы лучше видеть. – Хм… Ты видишь каждый день, как он трет свой «БМВ» тряпкой у гаража или бегает трусцой по району в коротких шортах. Чего ты пялишься?

– Он какой-то немного… даже не знаю…

– Какой?

– Вроде… С приветом?

– Меня не спрашивай. Я думаю, что все в нашем квартале с приветом. Кроме вас, конечно, – говорит Пейдж, когда возвращается Грант и протягивает ей бокал с мартини.

– Кто с приветом? – спрашивает он, садясь между ними и отхлебывая пену с пива.

– Лукас Кинни, – объясняет Пейдж. – Я думала, он гей.

– Он женат, – возражает Кора.

– Да, но раньше я так думала. Он жил здесь уже пару лет, а я никогда не видела, чтобы кто-нибудь входил или выходил из его дома, вот и решила, что он гей.

– Так если ты не видела, чтобы кто-нибудь входил или выходил из его дома, значит, ты и мужчин не видела, – замечает Грант. – Откуда ты взяла, что он гей?

– Понятия не имею. Потому что он что-то скрывает. Весь из себя судья и все такое, – произносит Пейдж, и теперь они уже втроем пялятся на Лукаса.

– Так значит, он скрытый гей, потому что ты не видела, как к нему кто-нибудь ходит? Он мог встречаться с тысячей женщин у них дома, – возражает Грант.

– С ты-ы-ысячей? Ну, если он встречался с тысячей женщин, я бы наверняка видела, как хотя бы одна из них с позором бредет к своей машине.

Грант переводит внимание на Кору:

– А мне он нравится, я пару раз выпивал с ним и Финном. В чем дело, что он натворил?

– Да ничего, в сущности. Может, он не слишком дружелюбен. А может, дело во мне.

– Мне он кажется с приветом. Носит слишком короткие штаны и ботинки без носков, – не унимается Пейдж.

– Тебе все кажутся с приветом, – вставляет Грант.

– Да-да, это мы уже обсудили, пока тебя не было.

– Вроде так сейчас модно, – говорит Кора. – В «Холостячке» [9] все мужчины носят штаны до лодыжек и обувь на босу ногу. Это стильно, – авторитетно заявляет она.

– Это идиотизм, а он не двадцатидвухлетняя звезда реалити-шоу.

– Даже страшно становится, что вы могли наговорить обо мне, пока меня не было, – шутит Грант. Кора слишком громко смеется и игриво машет рукой, но Пейдж не до них. Она видит, как горячая штучка Карла идет вслед за Финном в туалет. Пейдж уже заметила, что туалет в главном коридоре рядом с кухней всего один – и для мужчин, и для женщин. Вероятно, он предназначен для персонала, а не для посетителей, но поскольку блюда давно уже не подают и на кухне лихорадочно моют посуду и упаковывают инвентарь, туалет может служить укромным местечком для любовников.

– Ой, там Клэр. Сто лет ее не видела. Я скоро вернусь, – врет Пейдж. Она знает, что ей совершенно не свойственно стремиться к общению и это может быть воспринято как нечто странное, но и Грант, и Кора хотят, чтобы она снова стала собой, поэтому, скорее всего, не обратят внимания на ее уход.

Чтобы никто не заподозрил, что она за кем-то следит, Пейдж делает вид, будто внимательно читает переписку и смотрит в телефон. Дойдя до темного коридора, ведущего к туалету, она видит, как Финн и Карла разговаривают, стоя в желтом прямоугольнике света, падающем из открытой двери туалета. Карла сползает по стене, кладет голову на руки и плачет. Боже, Пейдж ненавидит женщин. Почему они вечно плачут рядом с мужчинами? Она отступает за угол, прижимается к стене и прислушивается.

Пейдж слышит только приглушенные голоса, доносящиеся издалека. Черт. Она решается выглянуть из-за угла и узнать, что происходит. Финн пытается поднять Карлу, обхватив за плечи. Какое-то время она ему позволяет. Он пытается обнять ее, но она его отталкивает.

– Так будет всегда! – слышит Пейдж, когда Карла разворачивается и бросается в зал, подальше от Финна.

Пейдж быстро отскакивает и делает несколько шагов в сторону. Когда Карла проносится мимо, Пейдж подносит телефон к уху, притворяясь, будто разговаривает.

– Ах да. Мы уже собираемся уходить. Нет-нет. Да. Да.

Пейдж понятия не имеет, что делать, у нее нет запасного плана, но Карла ее не замечает. Просто в порыве эмоций несется обратно в банкетный зал.

Возможность представилась неожиданно, придется за секунду решать, что делать. Очень пьяный Финн свалился прямо ей в руки. А может, Финн, которого только что бросили. Уязвимый? Да. Будет ли морально неправильно нанести удар? Да.

Пейдж ждет с минуту, когда он появится, но его все нет. Она поворачивается в сторону зала и видит, как Финн курит, прислонившись к стене. Заметив Пейдж, он тут же бросает сигарету и затаптывает ее ногой.

– Боже, ты меня напугала. Я думал, это…

– Кто? – уточняет Пейдж.

– Нет, я не… Что ты здесь делаешь?

– Ты куришь? – меняет тему Пейдж.

– Обычно нет. Кто-то дал мне сигарету, и я… Мне просто показалось это интересным.

– Сейчас уже никто не курит, – говорит она.

В прошлый раз жеманство не сработало, так почему бы просто не быть собой?

– Это точно, – соглашается Финн.

– Я здесь, потому что в женский туалет очередь человек тридцать, если ты не в курсе. А в мужской – никого. Не знаю, в чем ваш секрет. Может, в писсуарах. Но местные знают про этот туалет. Так что прошу меня простить, – говорит она и протискивается в туалет мимо Финна.

Она включает воду и брызгает холодной водой под глазами, а потом наносит розовый блеск и несколько раз сжимает губы. Открывая дверь, она не знает, чего ожидать. Пейдж почти уверена, что Финна там нет: пошел ныть Коре, что пора уходить. А может, он еще здесь. Пейдж внезапно понимает, что не знает, чего хочет больше. У нее сдают нервы.

Когда Пейдж открывает дверь, Финн еще там. Ей стало бы неловко за него, если б она не испытывала к нему другие чувства. Выглядит он жалко – прислонился к стене, без бокала и телефона. Без какой-либо причины здесь находиться.

– Прости за тот вечер, – говорит он. – Мне просто хотелось это сказать. Я вел себя глупо. Прости.

– Нет нужды извиняться, – отвечает Пейдж, собираясь пройти мимо.

– Ты сказала, что предложение в силе.

Некоторое время они просто смотрят друг на друга.

– Да, – наконец произносит она, и Финн хватает ладонями ее лицо и целует как безумный.

Они вваливаются в туалет и запирают за собой дверь. Финн расстегивает верхние пуговицы рубашки, хватается за воротник и сдергивает ее хорошо отработанным движением. Потом расстегивает молнию на ее платье. С мыслью о том, насколько проще было бы без многочисленных слоев модного наряда, Пейдж помогает Финну задрать тесное платье до бедер. Он приподнимает ее и сажает на столик с раковиной.

Это не страстное романтическое свидание, и Пейдж не делает обещанные фотографии. Она позволяет Финну снять штаны и грубо войти в нее. Она ненавидит его за то, что он с такой легкостью предал Кору, но отгоняет эту мысль. Пейдж обвивает его ногами, опираясь спиной на зеркало, а рукой на раковину. И тут ее электрическим током пронзает вспышка оргазма, не оставляя места для других чувств, таких, как раскаяние или стыд. Она заглушает хрипы и стоны Финна, и все довольно быстро заканчивается.

– Нас слишком долго не было, – произносит она, поспешно поднимая с кафельного пола упавшую сережку, поправляет прическу и разглаживает складки на одежде. – Иди первый. – Пейдж выталкивает Финна из туалета. – Мы не можем появиться вместе.

– Ага, ладно.

Финн выскакивает из туалета, а она выжидает еще несколько минут.

У них не было времени обдумать или поговорить о том, что произошло, но одно Пейдж знает наверняка.

– Теперь он мой, – шепчет она себе под нос.

10

Джорджия

По утрам от недосыпа у меня что-то по типу похмелья. Руки и ноги наливаются тяжестью, я пью тонны кофе и становлюсь дерганой, но все равно измотанной. По ночам я не сплю, думая о том, как его убить. Каждую ночь я провожу в комнате Эйвери, а Лукас запирает дверь снаружи на засов, прежде чем лечь спать. Порой я гадаю, сумею ли воткнуть кухонный нож ему в сердце, пока он спит, если представится возможность. Подумываю его отравить, но не знаю как. У меня нет ни телефона, ни компьютера, чтобы это выяснить, и все может кончиться смертью. Моей.

В сериале «Преступление в объективе» [10] все женщины, похоже, медленно травят мужей антифризом. У нас нет ни антифриза, ни крысиного яда (я искала), но есть обычные чистящие средства и спрей от насекомых. Сколько их понадобится, чтобы убить человека? Лукас точно почувствует вкус. Он узнает, и на этом все будет кончено. Я размышляю о том, как устроить засаду, когда он войдет в дверь. Однажды я уже пыталась. Стукнула его по голове бейсбольной битой, но поскольку он вдвое крупнее меня, удар только разъярил его и оставил шишку размером с яйцо. Теперь он входит домой с осторожностью. Смотрит на камеры и не сводит с меня глаз почти круглые сутки.

Когда Лукас впервые привез меня в этот дом, то не был таким. Излишне пытался меня контролировать, это да. Но мы были вполне нормальной парой. Я ходила по магазинам и гуляла днем, пока он работал. Я искала место в каком-нибудь отеле, а он делал вид, будто одобряет это. После того как он засыпал, я выходила из дома и выпивала бокал вина на веранде или переписывалась с друзьями.

Лукас просто тянул время, чтобы все устроить. Когда я вспоминаю, насколько была счастлива и пребывала в блаженном неведении, что вскоре моя жизнь будет состоять не из романтических ужинов, совместных отпусков и выходных, как сразу после знакомства, на меня накатывает волна тошноты. Я могла бы спастись, если б хоть о чем-то догадывалась, если б была менее доверчивой и глупой.

Ему нужно было познакомить со мной хотя бы нескольких сослуживцев и родственников, чтобы те увидели: я существую и мы счастливы. И когда я якобы заболела, они сочувствовали ему, им не казалось странным, что они никогда не видели его больную жену, которая не выходит из дома. Они видели счастливого, нормального человека, который потом заболел – так тщательно это было разыграно. Всякий раз Лукас обязательно намекал на мою ненормальность, чтобы выглядеть самоотверженным и многострадальным мужем. Как только все было готово, положение изменилось в одночасье. Я превратилась из радостной новобрачной в пленницу.

Я стою у кухонной стойки с третьей кружкой кофе в руке и вдруг вижу идущую к дому женщину. Я не знаю, кто это. Не успеваю отойти от окна и сделать вид, будто меня нет дома, как она замечает меня и машет рукой. Я не машу в ответ. Ставлю кружку и грызу костяшку пальца, размышляя. Нужно открыть дверь, да? Лукас наверняка за мной наблюдает. Как только в доме раздаются голоса, на его телефоне тренькает оповещение, и Лукас слушает, чем бы он ни был занят. Иногда в этот момент он может и не смотреть, но позже всегда проверит запись и убедится, что ничего не пропустил, по крайней мере те места, где звучат голоса.

Я не знаю, что она скажет. Может, Лукас разозлится, если я не отзовусь, как нормальный и дружелюбный человек, а может, если заговорю с ней и скажу что-то не то? Что ей здесь понадобилось? Я решаю не отвечать.

– Эй! – зовет она. – Есть кто дома? Это Паула Лондри, соседка. Ау!

Я стою за входной дверью в темной прихожей и жду, когда женщина уйдет. И тут под дверь, прямо к моим босым ногам, просовывают конверт. Я охаю, но тут же закрываю рот, чтобы не выдать себя. Затем слышу шаги по ступенькам крыльца. Она уходит. Я открываю жалюзи на окне и выглядываю. Когда соседка скрывается из виду, я беру конверт и несу его на кухню. На конверт приклеен желтый листок с запиской: «По ошибке упало в наш почтовый ящик. На нем ваш адрес». Письмо адресовано мне. Мне! Но как такое возможно? Откуда оно? Мои руки неконтролируемо дрожат. Письмо из местного банка, в котором я открыла счет еще по приезде, когда у меня были свои деньги, и я даже не подумала рассказать об этом Лукасу. Да и зачем? Я всегда была независимой, всегда сама пробивала себе дорогу. Что может быть в письме?

Я не могу открыть его здесь. Лукас в любом случае увидит, что мне что-то подбросили. Придется ждать, пока Эйвери не заснет на веранде в полдень, чтобы заморозить изображение на камере. Несколько мучительных часов, прежде чем я увижу, что там. Не может быть, чтобы Лукас не знал об этом счете и не опустошил его. Там не может быть денег. Так что, наверное, не стоит радоваться. Лукас контролирует все, каждую мелочь. Все было спланировано: как он отключил мне телефон, доступ в интернет, лишил машины и денег. Заставлял меня расписываться под всем, добавил свое имя к моему счету в банке, чтобы распоряжаться деньгами. Лукас заставлял меня подписывать бесчисленные документы, которые приносил домой, но у меня в груди зародилась крошечная надежда: вдруг он не знает об этом счете?

Я же не упоминала о нем. Лукас начал меня контролировать постепенно: упрекал по мелочам, постоянно проверял и звонил, когда я уходила, ревновал без повода. Я считала это просто чрезмерной заботой. Я ведь приехала в новую страну, но, наверное, в глубине души мне хотелось сберечь заработанные деньги, поскольку мой мир теперь вращался вокруг Лукаса и я жила на его доходы. Просто на всякий случай. Денег было не так уж много, пара тысяч. Боже, сейчас это кажется целым состоянием. Надо посмотреть, что в письме. Где его спрятать?

Незадолго до полудня я усаживаю Эйвери на стульчик для кормления. Она ест кусочки банана и йогурт, пиная ногами в носках по столу. В деревянном ящичке на столешнице лежит куча старых писем. Я стою рядом и опускаю кусок хлеба в тостер. Приходится иметь дело только с тем, что лежит на столешнице. Я не могу ничего передвинуть. Вижу похожее на спам предложение от автосалона. Лукас очень аккуратен, но имеет привычку всю неделю запихивать ненужные письма в этот ящик, а в выходные опустошать его. Сейчас это как нельзя кстати. Завариваю свежий чай и наливаю себе еще одну чашку. Затем достаю из шкафа тарелку. Ставлю ее поверх конверта из автосалона. Когда тосты готовы, я намазываю их маслом на тарелке, а затем поднимаю ее, подсунув конверт вниз.

– Сейчас вернусь, крошка, – говорю я и иду с тарелкой и кружкой на веранду.

Но на полпути вскрикиваю «Ой», как будто что-то забыла, и ставлю тарелку на стойку у входной двери, где лежит мое письмо. Возвращаюсь на кухню и беру ложку, затем поднимаю тарелку вместе с письмом из банка, лежащим под ней, и выношу все на улицу. Меня трясет. Колени, кажется, вот-вот подкосятся от напряжения, но я быстро захожу за Эйвери, кладу ее на одеяло, расстеленное на кушетке, и даю музыкальную книжку, чтобы она с ней поиграла, пока не устанет.

Жую тост и машу в ответ энергично машущей мне Коре. Я молю Бога, чтобы она не пришла. Мне нужно время. После того как Эйвери уснула, ложусь рядом с ней и просовываю руку под подушку, нащупывая маленький пульт, позволяющий замораживать изображение на камере. Я лишь надеюсь, что эта функция работает, потому что могу смотреть только в объектив камеры. До сих пор Лукас ни разу не догадался, а значит, все получается. Но каждый раз, когда я так рискую, у меня бешено колотится сердце.

Я стараюсь дышать глубоко и хоть на минуту успокоить нервы. Затем достаю письмо из кармана и вскрываю. Прижимая пальцы к губам, читаю его, а потом перечитываю еще раз. Боже! Я не могу… Боже мой! Там есть деньги. Это годовой отчет. В ушах стучит пульс. Я вспомнила, как отказалась получать ежемесячные выписки, чтобы зря не тратить бумагу. Если б я этого не сделала, он увидел бы их и на этом все закончилось. Боже мой! Боже мой! Лукас не узнал об этом счете. На нем тысяча двести долларов! Не паспорт и не билет на самолет, но все равно поможет. На этот раз я не буду терять время, составляя план и пытаясь достать паспорт, а просто поеду куда хватит денег. У меня текут слезы, я судорожно вытираю их с банковской выписки, складываю ее и запихиваю в лифчик.

Это просто чудо. Кто-то на небесах за мной приглядывает. Многие письма приходят напрямую, не на абонентский ящик, но Лукас всегда сам проверяет почтовый ящик и не разрешает к нему подходить. Это не просто удача, а спасение. Обхватив голову руками, я раскачиваюсь взад-вперед, разум мечется, составляя планы. Как добраться до города? Надо что-то придумать.

– Все в порядке, милая? – раздается голос, и я вскакиваю на ноги, хватаясь за сердце. – О господи, прости, – говорит Кора и кладет руку мне на плечо.

– Да, все хорошо. Просто… ты меня напугала, – отвечаю я, и она видит спящую Эйвери и прижимает палец к губам, показывая, что будет вести себя тихо.

Не спросив разрешения, она садится, и я тоже.

– В прошлом месяце мы ездили за игрушками, и я нашла в гараже забытую коробку с игрушками для малышей, вот и принесла это для Эйвери, – говорит Кора, вытаскивая из сумки плюшевого осьминога.

– Да? Это так мило. Спасибо. Ей понравится.

Довольная собой, Кора улыбается. Конечно, нормальный человек предложил бы чай, а, раз она явно не собирается уходить, я спрашиваю, не хотела бы она выпить чашечку.

– С удовольствием, спасибо! – улыбается она, и тут я вспоминаю, что изображение на камере заморожено, и если я войду внутрь, когда якобы сплю, то все пропало.

– Ой, прости. Я ведь только что использовала последний чайный пакетик, – вру я. – Как сегодня собиралась выбраться в город за покупками. – А что еще говорить? Вряд ли она мне верит.

– Ничего страшного. Я просто хотела сделать подарок Эйвери.

Следовало бы предложить ей еще что-нибудь, но я не могу, поэтому занимаю ее разговором, больше мне ничего не остается.

– Хорошая погода сегодня, – начинаю я.

Так и есть. Сегодня солнечно, под стать моему настроению впервые за много месяцев. Днем по-прежнему можно носить легкую кофту, а по ночам холодно, и я знаю, что близится зима, но грудь распирает от надежды на скорый побег.

Кора болтает о всякой всячине, о которой, увы, я не имею возможности беспокоиться: о системе контроля веса, о новом органическом кошачьем корме для местной уличной кошки по имени Люцерна. Эйвери начинает ворочаться. Кора взволнованно подносит пальцы к губам и улыбается так, словно никогда раньше не видела ребенка и испытает физическую боль, если не сможет к нему прикоснуться.

Дочь радостно просыпается, моргает, глядя на нас, и потягивает ножки. Кора смотрит на меня.

– Можешь дать ей игрушку, – говорю я, и Кора весело дергает плечами, берет плюшевого осьминога и садится рядом с Эйвери на кушетку.

– Привет, милашка, – воркочет она, а Эйвери гулит и протягивает ручки к мягкой игрушке.

– Это тебе. Как мы его назовем? – спрашивает Кора и щекочет ступню Эйвери.

Я вижу открытую сумку Коры рядом с опустевшим креслом. Мои щеки вспыхивают от стыда при одной мысли о краже у самой милой женщины на планете. Я обязательно все верну. Если б она знала, почему я так поступаю, то не стала бы меня винить, успокаиваю себя. Мне нужно всего десять долларов, чтобы добраться до города. Но как? Я же не могу попросить ее войти в дом, отнести Эйвери или еще что-нибудь. Тогда включатся внутренние камеры, они реагируют на движение. Так я все испорчу.

– Кажется, кому-то нужен свежий подгузник. Ты пописала? Точно, так и есть, – говорит она так, будто разговаривает со щенком, а не с ребенком, но Эйвери это нравится.

Кора даже не спрашивает меня, просто достает чистый подгузник из сумки с игрушками и детскими принадлежностями, которая стоит у входной двери, и берет все в свои руки.

Я делаю вид, что прибираюсь, хватаю бутылочку Эйвери и несколько игрушек, а потом сажусь в кресло Коры.

– Ты не должна этим заниматься, – говорю я.

– Я обожаю помогать, особенно с детьми, – отвечает она, а я заглядываю в ее сумку.

Сердце колотится так громко, что, наверное, его слышит даже Кора. Она начинает рассказывать про свою дочь в детстве, но я слышу только собственный пульс и, не сводя взгляда с ее спины, медленно запускаю руку в сумку и вытаскиваю кожаный бумажник.

– Это было еще до того, как появились все эти блоги для мамочек, так что… – продолжает она.

Кора слегка поворачивается, пытаясь найти, куда бы выбросить грязный подгузник, и я вскакиваю, пряча бумажник.

– Я возьму! – практически кричу и беру подгузник, потом быстро поворачиваюсь спиной, вытаскиваю двадцатку (больше там ничего нет), делаю несколько шагов к мешку для мусора и сую туда подгузник. Затем возвращаюсь к креслу, с бумажником под кардиганом, и опять сажусь.

Кора подхватывает Эйвери.

– Так ведь лучше, правда? Точно лучше, – улыбается она.

Наверное, я бледна как привидение. Черт, черт, черт! Кора сидит на краю кушетки, покачивая Эйвери на коленях.

– Ее пинетки, – бормочу я, отчаянно надеясь, что Кора развернется, а не просто протянет руку и подберет их с пола, куда Эйвери их сбросила.

– Пинетки! Да, милая, сейчас прохладно, верно?

Она поднимает Эйвери, кладет ее обратно на кушетку и надевает на нее крохотные, связанные крючком пинетки с мордочкой кролика, а я кидаю бумажник в сумку и выдыхаю. Я так отчаянно задержала дыхание, что заболели легкие.

Я выдыхаю и смотрю, как нежно Кора общается с Эйвери. На секунду мне кажется, что я нашла человека, которому можно доверять. В одно безумное мгновение мне хочется спросить ее, не присмотрит ли она за Эйвери ненадолго. Изображение на камере застыло всего минут двадцать назад. Если за час я успею доехать до города и вернуться, Лукас решит, что мы всего лишь чуть дольше спали, и это не вызовет у него подозрений. Пока он ничего не заметил. Возможно, это мой единственный шанс. За двадцатку я могу взять такси, что гораздо быстрее, чем на автобусе, и без Эйвери тоже гораздо быстрее. Нет, это не безумие. Надо попытаться.

– Ты определенно ей нравишься, – начинаю я, и в глазах Коры вспыхивает гордость или что-то похожее. – Ты не могла бы недолго присмотреть за ней, ну вдруг? – нервно спрашиваю я.

– Конечно! – почти кричит она, не задумываясь ни на секунду.

– Мне не хотелось бы тебя утруждать, – произношу я из чувства долга.

– Я с радостью!

– Только туда и обратно, буду через час.

На лице Коры отражается смесь удивления и разочарования, если такое возможно. Могу себе представить: она ведь думает, что я способна выходить из дома, только не хочу этого делать ради нее. Но у меня нет времени об этом беспокоиться.

– Конечно, – соглашается она.

– Буду через час, а то и меньше.

Я смотрю вслед Коре, которая идет к своему дому с Эйвери на бедре и огромной детской сумкой, перекинутой через плечо. Надеюсь, я могу ей доверять. Надо действовать быстро. Пойду прямо в том, что на мне сейчас. Сначала одной рукой, осторожно, чтобы не засекла камера, задвигаю тарелку вместе с конвертом из автоцентра под входную дверь. Затем, убедившись, что Кора не видит, обхожу дом сбоку. Я не могу идти по улице – там меня могут заметить и расскажут Лукасу. Я направляюсь в сквер за домом. Там пусто, не считая молодой мамочки, с которой я не знакома, качающей ребенка на качелях. Я бегу через парк до самого шоссе.

Поверить не могу, что делаю это. Поверить не могу, что бросила Эйвери. Ничего страшного, твержу себе. Сосредоточься. У меня нет телефона, чтобы заказать «Убер», а поймать такси в этом квартале не так-то просто. У меня нет на это времени, и иду обратно по тротуару, загораживая ладонью глаза от солнца. Я ищу какое-нибудь такси, но ничего не вижу, поэтому поднимаю вверх большой палец. Может, меня убьют, но выбора нет. И все же в разгар дня на оживленной улице меня, скорее, подбросят, чем убьют.

Вскоре останавливается машина. Конечно же, за рулем мужчина средних лет.

– Здрасте, – хмыкает он, открывая пассажирскую дверцу.

Машина – «Пассат» девяностых годов; водитель сметает с сиденья пустые пивные банки, чтобы освободить мне место. Он улыбается из-под устрашающей спутанной бороды, и я замечаю его босые ноги. Я взвешиваю варианты. Это мой единственный шанс или я просто потеряю время, отбиваясь от него?

И тут вижу такси, в четырех-пяти машинах позади, оно сбавляет скорость на красном светофоре. Я бегу к нему и бросаюсь наперерез, когда машина притормаживает. Водитель сигналит и отгоняет меня, махая рукой, но, как только он останавливается, я открываю дверцу, не дав таксисту запереть ее, чтобы отвадить сумасшедшую дамочку, и прыгаю на заднее сиденье.

– Какого хрена? Я не на работе. У меня обед.

– Пожалуйста, это срочно. Всего несколько миль. Пожалуйста-пожалуйста, у меня чепэ, – молю я.

– Так вызовите копов.

– Слишком долго! Пожалуйста!

– Гос-споди, – вздыхает он, проводя рукой по волосам.

Я читаю адрес на конверте. Название банка лучше не говорить, тогда таксист задумается, что это за чепэ такое в банке, и может меня выкинуть. Я знаю, что это на углу Келлера и Шестой, поэтому прошу высадить меня там. Водитель качает головой, но едет.

– Я так вам признательна. Спасибо. Огромное спасибо.

После короткой поездки спрашиваю цену.

– Счетчик выключен. Так что просто идите, – отвечает он.

– Вы просто святой, – чуть не плачу я и бегу через парковку у аптеки к банку.

Перед дверями я останавливаюсь, чтобы не выдать свое отчаяние и никого не напугать. Делаю пару вдохов и заправляю волосы за уши. Стараюсь успокоиться, прежде чем войти. Так странно оказаться вне стен дома. Все происходит медленно, как в сюрреалистическом тумане. Пока я жду в очереди к кассиру, от адреналина у меня кружится голова. У меня. Нет. На это. Времени. Я вспоминаю про камеру и как долго уже отсутствую. Пока еще все в порядке, прошло меньше часа, но надо торопиться.

Дождавшись своей очереди, я подхожу к кассирше – женщине чуть за тридцать с зализанными в хвост волосами, крупными серьгами-кольцами и непрактично длинными ногтями. Я показываю ей выписку из банка и прошу снять остаток и закрыть счет. Она, как обычно, говорит, что «им очень жаль это слышать», а потом спрашивает причину. Я говорю, что переезжаю и мне срочно нужны деньги.

– Конечно. Мне только нужно удостоверение личности, а вам надо заполнить эту форму.

– Нет, я не… Я не взяла удостоверение. Думала, что выписки с моей фамилией будет достаточно, – говорю я дрожащим голосом.

Я не подумала об удостоверении, потому что Лукас давным-давно забрал его у меня, и решила, что выписки достаточно. Не знаю почему, но я думала, что у меня есть шанс.

– Как мы поймем без документов, что это вы?

– Пожалуйста, пожалуйста, умоляю. Мне нужны эти деньги. Они мои. А я – это я! – кричу я.

Она поднимает брови. Не может быть, чтобы вот так все закончилось. Какая я дура.

– Умоляю вас. Как женщина женщину. Это срочно. Мне нужно уехать, – говорю, заглядывая ей в глаза и надеясь, что она поймет, в какой я опасности.

И кажется, она понимает. Женщина смягчается, нервно сглатывает и морщит губы.

– Мне очень жаль. Это невозможно. Я бы сделала это, если б могла, честно, – произносит она, и я открываю рот, чтобы закричать, броситься на разделяющую нас стойку, выть и умолять, и рассказать ей все, но такая сцена привлечет полицию, а полиция у Лукаса в кармане.

Мне нельзя кричать. Я должна вернуться к ребенку. Без денег убежать не получится, и я никогда не брошу Эйвери. Я чувствую, как на глаза наворачиваются слезы. Женщина делает знак другой кассирше занять ее место, выходит и усаживает меня в кресло, а потом опускается передо мной на колени.

– Как вы? Вам нужна помощь? – тепло спрашивает она.

Да, нужна, отчаянно хочется ответить мне, но я молчу.

– Мне нужно такси. Пожалуйста. Можете вызвать? Побыстрее?

Женщина кивает, но на мгновение задерживается, видимо, ждет, не скажу ли я еще чего-нибудь, а потом заходит за стойку и звонит. Кто-то в темно-синем костюме, похожий на управляющего, пристально смотрит на нее и хмурится. Она быстро доводит меня до двери, пока я не устроила очередную сцену.

– Такси скоро приедет. Просили ждать у двери, – сочувственно произносит она, хотя на самом деле просто избавляется от проблемы.

Я сажусь на скамейку перед зданием и жду такси. Мне слишком плохо, чтобы плакать. Рядом садится женщина с ребенком лет семи. У него в руках коробка «Хэппи мил», и он вытаскивает оттуда жареную картошку и набивает рот. Затем он роняет красную коробку и начинает хныкать. Мать его утешает, опускается на колени и собирает то, что еще можно спасти. Говорит, что гамбургер в обертке, ничего страшного. А потом на обочине останавливается такси.

Помогая ребенку, женщина оставляет сумочку на скамейке. Я чудовище. Лукас превратил меня в чудовище, потому что я хватаю сумку и сую под кофту, а потом бегу к машине и забираюсь в нее. Когда мы трогаемся, женщина так ничего и не замечает. Я жадно копаюсь в содержимом сумки, молясь, чтобы там был мобильник. Его нет.

Нахожу золотые часы. Кажется, «Гуччи». И быстро засовываю их в лифчик. Еще в сумке сорок долларов, их я тоже беру, и все. Только расческа, косметика, резинки для волос, пакет с половинкой побуревшего яблока и ключи. Проклятье. Я беру ключи. Беру ее удостоверение личности и тоже засовываю в лифчик. Потом стучу водителю и отдаю ему сумку.

– Кто-то оставил это на сиденье. На кредитке есть имя, вы сможете найти хозяйку.

Он берет сумку и многозначительно хмыкает, но ничего не говорит.

Я прислоняюсь головой к окну и позволяю литься слезам, так что мелькающий мимо пейзаж расплывается. Мир, которому я больше не принадлежу.

11

Кора

Я сижу за пианино в своей гостиной, с Эйвери на коленях, и играю ее пальчиком «У Мэри есть ягненок», а она попискивает и хихикает. Потом она барабанит собственную мелодию, шлепая маленькими ладошками по клавишам, такая довольная. Я подкидываю ее на колене и листаю папку с нотами, знакомясь с популярными в баре песнями.

Вспоминаю позавчерашнего Гранта в мягком свете свечей, и мысли о нем кажутся запретными. Даже просто думая о нем, я дергаюсь, когда кто-нибудь входит в комнату, как будто мысли можно прочитать. А если кто-то заговаривает со мной, когда я представляю, как мы остаемся наедине после закрытия ресторана и Грант касается меня, зачем-то начинаю оправдываться. Как это возможно, чтобы один вечер с человеком, которого я знаю сто лет, разбудил во мне такое… желание? Наверное, только так это и можно назвать. И я стыжусь своих чувств.

Честно говоря, мне кажется, в последнюю неделю я веду себя как нервный маньяк, и не могу представить, каким образом Финн способен не только предать меня, но и не подать виду и вообще вести себя как ни в чем не бывало. Я ведь не сделала ничего плохого, но все равно веду себя по-другому. Мои подозрения никогда не основывались на переменах в его поведении или на интуиции; это всегда были голые факты, вроде следов губной помады на окурках или «Выпить с К». Если он мне изменяет, у него очень хорошо получается это скрывать. Но собственные странные чувства в последние дни наводят на мысль, что, возможно, он и правда честен. Если от одних только фантазий я испытываю такое чувство вины, несомненно, от непосредственно измены он начнет вести себя совсем по-другому. Будет стараться загладить вину, станет параноиком – точно не знаю, но что-нибудь обязательно произойдет.

Когда Эйвери начинает уставать от пианино и капризничать, я замечаю, что после ухода Джорджии прошло уже почти два часа. Гораздо больше, чем я предполагала, и мне на ум приходит Пейдж – с каким удовольствием она подержала бы на руках эту милую малышку. Надеваю на Эйвери шапочку и пинетки, а потом понимаю, что у меня нет номера Джорджии и я не смогу сообщить ей, что ушла в дом на другой стороне улицы. Я пытаюсь найти маркер, чтобы оставить записку на ее двери, но не нахожу и тогда ищу в телефоне номер Лукаса. Он есть у меня в контактах с тех пор, как Лукас сюда приехал, и я отправляю ему просьбу передать Джорджии, что она может забрать Эйвери у Пейдж и Гранта, когда вернется.

Я даю Эйвери печеньку, которую она жует, пока мы переходим через дорогу к Пейдж.

– Тук-тук, – говорю я, открывая деревянную калитку сбоку от дома, и поднимаю Эйвери повыше на бедре, идя по мощеной дорожке заднего двора.

– Привет, Кора, – отвечает Пейдж, не поворачиваясь, и я сажусь напротив, с Эйвери на коленях.

Когда Пейдж видит нас, у нее отвисает челюсть. Она указывает на Эйвери.

– У тебя ребенок, – ровным тоном произносит она.

– Это Эйвери, дочка Джорджии.

– Почему она у тебя?

– Я присматриваю за ней, пока нет Джорджии. Правда она совершенство?

– Я думала, Джорджия затворница. Куда она пошла? – спрашивает Пейдж.

Я морщу губы и закатываю глаза.

– Может, это просто слухи, которые нам не следует распространять.

– Ты ведь сама мне это сказала, – возражает Пейдж.

– Ну, в общем, вот, – говорю я, сажая Эйвери ей на колени.

Я уверена: Пейдж возмутится и с раздражением отдаст малышку обратно, но она этого не делает. Она держит Эйвери лицом к себе и слегка покачивает. Девочка улыбается ей, пытаясь схватить ленту на конце болтающейся косы. Пейдж вынимает ленту и позволяет Эйвери ее взять. Мне машинально хочется оттащить малышку, объяснив, что это опасная забава, но я не делаю этого. Только смотрю, как они играют: Пейдж осторожно оттягивает косичку двумя пальцами, а Эйвери тянет со всей силы, сжав ее в кулаке. На мгновение мне кажется, что в глазах Пейдж блестят слезы. Я не знаю, что сделала: нечто ужасное, приведя малышку в дом Пейдж, где больше нет ее собственного ребенка, или нечто хорошее, доставив ей радость.

– Позавчерашний прием был отличным. Я рада, что ты выбралась, – говорю я.

– Ага.

Вот и весь ответ.

– В общем, я тут подумала, ну, знаешь, может, вся эта наша идея была не очень.

– С чего вдруг такая перемена? – спрашивает Пейдж, по-прежнему сосредоточенно играя с Эйвери.

– Ну, ты ведь две недели за ним следила, и ничего. Наверное, мы уже получили ответ.

– Конечно, дело твое, но две недели – это немного. Если он не обманывает тебя сегодня, это еще не значит, что ничего не было или что я не застукаю его, если продолжу наблюдать.

– Я знаю. Просто… Мне кажется, он доказал свою честность, и теперь провинилась я, а не он.

– Слушай, тебе ведь это ничего не стоит, если только я его не застукаю, так? Я еще не сделала последнюю попытку поймать его в ловушку. По-моему, нужно больше времени, чтобы вся затея не стала для него очевидной, но дело твое, поступай как знаешь, – говорит она, вставая вместе с Эйвери на бедре.

Пейдж берет плед с террасы и расстилает его на траве. Потом кладет на него Эйвери, а Кристофер семенит к ним. Пес обнюхивает малышку мокрым носом, та радостно визжит, и мы с Пейдж смеемся. Кристофер наматывает несколько кругов, а затем ложится и кладет голову на ногу Эйвери.

Я рассеянно глажу его по голове. Может, мне просто хочется задержаться в этом безопасном мгновении, где я приложила все усилия, чтобы выяснить, не изменяет ли Финн, и он оказался невиновен. Мне хочется держаться за доказательство его любви ко мне, думать, что это я ошибалась и теперь могу двигаться дальше, не цепляясь к мужу по пустякам. Могу отбросить подозрения и перестать ненавидеть себя, чувствовать, что недостаточно хороша. Мы можем быть счастливы.

Когда-то давным-давно мы спонтанно поехали ночью в Национальный парк Титон [11], чтобы встретить рассвет в пикапе Финна. Мы пили кофе на заправке и разговаривали до хрипоты. Когда мы только окончили колледж, то присоединились к забегу на пять километров, как некоторые вваливаются на вечеринку. Мы просто начали бежать вместе со всеми только ради бесплатного крафтового пива и вечеринки на финише. Я смотрела на Финна в роли Яго в постановке «Отелло» в театре «Шорсайд», а он приходил на все игры моей софтбольной команды «Фокстрот». Мы ели манговый мусс с шоколадным сердечком внутри в уличном кафе во Флоренции и занимались любовью в маленькой гребной лодке на озере, название которого я не помню, когда приезжали к его родителям в Висконсин. Он купил мне наперсток с гравировкой в маленьком сувенирном магазинчике, и я до сих пор храню этот подарок. Мы были влюблены. У нас были идеальные отношения. Я хочу это вернуть.

– Наверное, эта затея становится немного безумной, и я рада, что этим занимаешься ты, а не частный детектив. О чем я только думала? Я ведь доверяю Финну. Я не должна была так поступать. И чувствую себя… виноватой.

– Если ты хочешь все прекратить, то конечно, Кора. Ничего страшного.

– Естественно, я заплачу за потраченное время. Пожалуйста, позволь, – говорю я, но прежде, чем она успевает ответить, мы слышим мужской голос у крыльца.

– Джорджия? – кричит он.

– А, это, наверное, Лукас, – объясняю я. – Я сказала ему, что мы будем здесь, когда они захотят забрать девочку.

– Мы тут! – откликаюсь я.

Через несколько секунд появляется Лукас. Его лицо пылает, а челюсть напряжена, но расслабляется, как только он видит нас, и по лицу расплывается улыбка.

– Привет-привет, – здороваюсь я, задумываясь, что сейчас не больше трех, а в это время он обычно на работе. Никогда не видела в квартале его машину до шести. – Ты рано вернулся.

– Джорджия неважно себя чувствует, – объясняет Лукас.

– Да? По-моему, она выглядела прекрасно.

– Такое случается, когда она пытается набраться смелости и выйти, бедняжка, – произносит он, по-прежнему улыбаясь, подходит к Эйвери и поднимает ее с пледа.

Малышка начинает плакать.

– Давно она у вас? – спрашивает он, и мне вдруг становится не по себе от того, что я отдала ему ребенка, даже не знаю почему. Просто чутье. Его поведение не соответствует улыбке.

– Недолго. Кажется, Джорджия ушла по делам.

– Что ж, было очень любезно с вашей стороны за ней присмотреть. Правда ведь? – обращается он к Эйвери, целуя ее в голову.

– Обращайтесь в любое время. Она просто душка, – говорю я.

Лукас вытаскивает бумажник и спрашивает, сколько нам должен.

– Нет, не нужно, правда. Мы с удовольствием провели с ней время.

– Ну что же. – Он широко улыбается и кивает. – Еще раз спасибо.

– Надеюсь, Джорджия поправится! – кричу я вдогонку, когда Лукас уже уходит.

– Да, конечно, спасибо, – отвечает он и идет к калитке.

Я чувствую тяжесть в груди и снова не понимаю причину. Я знаю, что вечно вижу то, чего не существует, и поэтому сдерживаю себя. Лукас никогда не был самым дружелюбным в мире человеком. В окрестностях полно богатых мужчин с комплексом превосходства из-за их работы или ужинов с сенаторами. Так уж здесь заведено, и я не позволяю себе думать о других плохо. Он ничем этого не заслужил.

– Он какой-то странный, – замечает Пейдж, вытряхивая и сворачивая плед. – Хочешь чаю… или «Маргариту»?

Она смеется.

– Нет, я лучше пойду. Спасибо. Правда спасибо. Ты настоящая подруга, что сделала это. Просто… это немного слишком, и я должна стать более… миролюбивой. Ха-ха! Больше похоже на фразу Опры, но я серьезно. Спасибо. – Я сжимаю ее руку.

По пути через дорогу задерживаюсь посмотреть на дом Джорджии. Что-то заставляет меня остановиться. Мне хочется избавиться от паранойи, которая вечно доставляет неприятности, но… Джорджия должна была вернуться. А он не должен был прийти домой. Что-то тут не так.

12

Джорджия

Наконец я приезжаю к дому, надеясь, что все в порядке. Весьма вероятно, Лукас не заметит, что на видео мы с Эйвери спим уже два с половиной часа. Может, он только разок взглянул на экран.

Выгляжу ужасно. Наверное, когда я появлюсь в таком виде, Кора сочтет меня еще более странной, чем уже считала. В такси я старалась сосредоточиться на мыслях об Эйвери и сохранять надежду и спокойствие, но когда в голову закрались мрачные мысли, начала задыхаться. Со стороны кажется, что все просто. Если б я услышала о женщине вроде меня, то решила, что такого не может быть. Но наш городок небольшой, а Лукас на каждом углу расставил ловушки. Все здесь равняются на него. Все, к кому я могла бы обратиться, много лет с ним знакомы.

Мне долго казалось, что я просто не вижу очевидный способ сбежать. Но очень умный человек потратил очень много времени, чтобы создать этот мир, который устроен так, что из него нет выхода. И до меня наконец-то начинает доходить. У меня нет документов, нет доказательств того, кто я, и нет выхода. Он называет меня Джорджией – это прозвище, потому что, по его словам, у меня бледная кожа, как у персика из Джорджии, – и всем представляет меня под этим именем. Я находила это очаровательным. Но это оказалось еще одной подставой. Меня зовут Никола Доусон, и я вдруг поняла, что больше мне ею не быть.

Так что в такси я задыхалась. Мне предстояло вернуться домой без всякого плана и надежды. Наконец, заметив, в каком я ужасном состоянии, таксист остановился. Я сидела на обочине, зажав голову между коленями, и пыталась восстановить дыхание, собраться с силами, и не успела понять, что происходит, как подъехали медики. Мне пришлось бежать. Не знаю, что было бы хуже: если б меня отвезли в больницу и Лукас узнал, что я сбежала из дома, или зафиксировали мой очередной нервный срыв. Я просто встала и побежала со всех ног, а когда оказалась за несколько кварталов, отчаянно попыталась найти другое такси, но в таком маленьком городке это просто невозможно, и пришлось идти пешком. Я бежала, пока хватало сил. Когда я преодолела четыре мили, оставшиеся до дома, покрытые потом волосы облепили лицо. Я порвала джинсы на коленях, а глаза налились кровью и слезами, но мне плевать, потому что надо было забрать ребенка и пойти домой.

Я подбегаю к двери Коры и звоню. Она быстро открывает и осматривает меня с головы до пят.

– Что случилось? – удивляется она, схватившись за сердце.

– Машина сломалась. Долгая история. Я могу забрать Эйвери? Прости за спешку, я по-настоящему ценю…

– Ничего страшного. Лукас уже ее забрал, – отвечает она, и у меня кружится голова и подгибаются колени, а от лица отливает кровь.

Перед глазами вспыхивают искры, я чувствую, что вот-вот упаду, тело не выдержит, а сердце прямо сейчас остановится, но нужно думать об Эйвери. Нужно войти в тот дом и столкнуться с неизбежным, потому что там Эйвери.

Спотыкаясь, я ухожу от Коры, но восстанавливаю равновесие. Я не могу открыть рот, чтобы заговорить, поэтому просто иду через дорогу, глядя на теплый оранжевый свет в окнах. Там как будто живет обычная семья – если я загляну в окно, то увижу мужа, который пьет пиво и смотрит телевизор, играющего ребенка у его ног, и они ждут моего возвращения, чтобы мы вместе поужинали, поговорили о том, как прошел день, и посмеялись. И посмеялись.

На крыльце на мгновение задерживаюсь. У меня хватило ума щелкнуть пультом, чтобы разморозить изображение с камеры на веранде. Возможно, именно поэтому он вернулся домой раньше, но точно не знаю. А мне нужно знать точно, есть ли хоть малейший шанс, что он не заметил.

Подходя к двери, я не слышу ни звука. Неуверенно пересекаю прихожую и иду на кухню, где за столом сидит Лукас со стаканом виски со льдом и улыбается. Он живет ради этого. Наказание. Контроль.

– Где Эйвери? – спрашиваю я, зная, что вскоре он взорвется яростью, и молюсь, чтобы с ней все было в порядке.

– Спит. Выпьешь? – предлагает он.

Игра началась. Я качаю головой, из глаз брызжут слезы. Стою неподвижно и выжидаю, наблюдая за ним.

– Сядь, – приказывает он, по-прежнему с улыбкой.

Я соскальзывая на стул с противоположной стороны стола. В доме так холодно и темно, шторы задвинуты. Только сквозь щель между ними на кухонный пол тонкой полоской ложится луч послеполуденного света, как будто прочерченный лазером.

– Как ты прекрасно знаешь: все может быть просто или тяжело, зависит от тебя. Где. Ты. На хрен. Шлялась?

Правильного ответа на этот вопрос, конечно, не существует. Почти каждый ответ так или иначе сводится к тому, что я шлюха и сделаю что угодно ради денег, и не сказать, что это так уж далеко от истины: сейчас я готова на все, лишь бы получить немного денег. Но каждый ответ наказуем, одни сильнее других, и поскольку у меня есть деньги, которые он найдет, я говорю:

– Я нашла ожерелье во время прогулки перед домом и пошла его закладывать. Мне хотелось бы иметь собственные деньги.

Последнюю фразу добавляю, чтобы поддержать фантазию, будто я просто домохозяйка, нуждающаяся в деньгах, а не пленница. Эта деталь создает впечатление, что я вижу себя именно так.

– Разве тебе чего-то не хватает? Я всем тебя обеспечиваю. Ты хорошо питаешься, у тебя прекрасная одежда. Оглянись вокруг. Сколько человек живет в подобном доме? Посмотри!

Он требует, чтобы я на самом деле покрутила головой, будто не видела дом, в котором заперта уже целую вечность. Я подчиняюсь.

И вижу белые стены и кухонные шкафчики, белую кварцевую столешницу, белый ковер под бежевым диваном и креслом – безрадостное, лишенное любви пространство, стерильное, как комната ожидания в медицинском учреждении. Я оставила тарелку с тостами на столике в прихожей. Наверное, это вывело его из себя. Мой взгляд падает на стеклянные двери в гостиную. Я вижу свое отражение в маленьком квадратике стекла и вздрагиваю.

Лукас встает и медленно идет ко мне, нависает над моим стулом, и я опускаю голову.

– Вставай, – приказывает он, но не дает мне места, чтобы встать.

Приходиться оттолкнуть стул назад. И тут приходит обжигающая боль – Лукас обхватывает меня за шею и ударяет об стену. А потом удерживает за горло, пока шарит по карманам и лифчику и вытаскивает сорок долларов, украденные у женщины у банка, и двадцатку, украденную у Коры, я ведь так и не расплатилась с таксистом. Лукас швыряет деньги на пол.

– И это того стоило? – вопит он, брызжа слюной мне в лицо. – Шестьдесят говенных долларов! Наверное, я недостаточно многим пожертвовал, чтобы дать тебе все это. Тебе так нужны эти деньги?

– Нет, – послушно отвечаю я.

– Что-что? – орет он.

– Нет, – повторяю я, пытаясь вдохнуть.

Лукас отпускает горло, и я машинально хватаюсь за него руками, втягивая ртом воздух. Наклоняюсь над стулом, изо всех сил пытаясь отдышаться перед следующим актом.

Если Лукас убьет меня, то фантазиям, которые он лелеял столько лет, придет конец. Я знаю, он не хочет моей смерти, но также знаю, что он уже спланировал, как меня убить, если понадобится. Его основной план – устроить мне передозировку антидепрессантов, чтобы никто ничего не заподозрил. Никакой крови, никаких подозрений. Я считаю, Лукас не хочет моей смерти, но могу и ошибаться. Возможно, сейчас он подыскивает в интернете кого-нибудь помоложе, чтобы убить меня, улететь в другую страну и там проделать то же самое с ней. Я понятия не имею, поэтому не сопротивляюсь. Думаю об Эйвери и не кричу, не плачу, не отвечаю.

Когда Лукас открывает дверь в подвал, в горле поднимается паника, грудь сжимается, руки дрожат, но я не буду вцепляться в него ногтями, чтобы он сам отнес меня вниз. Не сегодня. Пусть решит, что я усвоила урок и подчинилась. Мне приходится пройти мимо него к лестнице. Я иду медленно и осторожно, повинуясь его молчаливому приказу. Прислонившись левым плечом к гипсокартону, осторожно делаю второй шаг, не зная, что он предпримет, ведь раньше я всегда сопротивлялась. И вот, когда спускаюсь на четвертую ступеньку, его каблук врезается мне между лопаток и меня обжигает боль, а из легких выбивает воздух. Я не спотыкаюсь, хватаясь за перила или пытаясь восстановить равновесие, а лечу вниз и с треском, похожим на хруст ломающихся костей, шлепаюсь на бетонный пол.

Лукас не запирает меня в бетонном закутке. Просто защелкивает засов на двери наверху и оставляет в подвале. Некоторое время я неподвижно лежу в полумраке. Из окна еще падает слабый свет, и я пытаюсь рассмотреть свое тело, пока солнце не угасло окончательно. Шевелю руками, потом пытаюсь сесть, чувствуя резкие уколы боли. Когда я делаю вдох, спину пронзает боль. Как минимум одно ребро сломано. Ничего страшного, при переломе ребер не требуется медицинской помощи. Ни костылей, ни гипса, только время. Поднимаюсь на колени и понимаю, что на лице и бедре, на которые я приземлилась, будут заметные кровоподтеки, но, похоже, сломаны только правые ребра.

Я подползаю к куче грязного белья в корзине, стараясь дышать неглубоко. Вытаскиваю белье на пол и ложусь на него. Неужели это была последняя возможность сбежать? Пару раз в неделю Лукас разрешал мне качать Эйвери на качелях в скверике за домом, пока наблюдал за мной из окна. Теперь я потеряла и эту, последнюю крупицу свободы.

Запахи грязной швабры и отбеливателя в сочетании с мучительной болью вынуждают меня подползти к раковине в подсобке, но встать я не могу, и меня тошнит на цементный пол возле металлического слива. Я вспоминаю, как в последний раз была уверена, что нашла выход. Уже после того, как поняла, что Лукас заманил меня в ловушку, но тогда он все еще время от времени выводил меня на публику, чтобы продемонстрировать, заставляя соблюдать правила. Никаких туалетов. Если мне хотелось в туалет, мы покидали мероприятие, и он приходил в ярость, поэтому я не ничего не пила целый день, чтобы не пришлось уходить. Я не должна была удаляться от него, обсуждать свое прошлое, хмуриться и быть недружелюбной. Эта фаза длилась всего несколько недель, потому что я попыталась сесть в чужое такси, пока он прощался с друзьями у ресторана. Сколько бы я ни кричала водителю, чтобы ехал, он не торопясь вводил в навигатор адрес, а потом стало поздно: Лукас запрыгнул в машину.

В тот же вечер я нашла триста долларов и решила, что они равносильны свободе. Коллеги Лукаса устроили корпоратив в ресторане, и я весь вечер находилась рядом с мужем. В какой-то момент Лукас увлекся разговором. Я видела, как он несколько раз оглядывался в поисках меня, но там присутствовали важные для него люди, и он не мог быть невежливым, поэтому я выскользнула из его поля зрения и прошла в гардероб. Я перерыла все карманы и сумочки в поисках денег, пока не нашла чуть больше трехсот долларов. Сунув их в нижнее белье, вернулась на вечеринку, решив, что когда-нибудь верну деньги, но так и не вернула, потому что очутилась среди женщин, которые недавно с ним болтали. Я вклинилась в разговор, и через несколько минут подошел Лукас, одна женщина ласково взяла меня за руку и сказала: «Извини, что увела твою голубку».

Так создалось впечатление, будто я все время болтала с ними, и мне оставалось только быть вежливой, как он меня и просил. К счастью, наказания не последовало. И я подумала, что деньги – это определенно путь на волю, о котором он не знает. Я отдала всю сумму одному парню, живущему по соседству, чтобы он достал фальшивый паспорт. Это было до того, как Лукас начал запирать меня на ночь. Он по-прежнему делал вид, будто я обладаю какой-никакой свободой, но, конечно, это была часть игры, потому что повсюду в доме установлены камеры и сигнализация. Наблюдая за Лукасом, я в конце концов узнала код к сигнализации и камерам. Прошло несколько недель, прежде чем я сумела подсмотреть весь шестизначный код, после чего пошла в сквер за домом и отдала тому парню все свои деньги. Я знала его с тех пор, как мы сюда переехали, еще до того, как поняла, что происходит, поэтому доверяла ему. Вроде как. Такой шанс нельзя было упускать.

Теперь я жалею, что просто не сбежала. Эйвери тогда еще не родилась, так что я вполне могла. Даже когда Лукас объявил, что все равно найдет меня и убьет. Но я хотела домой, а для этого нужны документы. Я так их и не получила, парень потратил мои деньги на наркотики. Он сам мне сказал. Хуже того, на другой день Лукас обронил, что гардеробщика уволили за воровство.

Теперь, лежа здесь, без возможности обнять своего ребенка и прожив уже год в этом аду, я хочу просто забыться. Порой мне кажется, что лучше проглотить сразу весь циталопрам и парить в безболезненном, невесомом сне и больше не просыпаться.

Если бы не Эйвери.

И тут я вспоминаю об украденных золотых часах. Я сунула их в ботинок вместе с удостоверением личности, на всякий случай. Закрываю глаза и позволяю слезам стекать по шее, но рыдания сразу же вызывают резкую боль в ребрах. Я морщусь, но думаю только о часах и как их продать. Лукас о них не знает. Я взяла у женщины документы. Я хорошо усвоила: чтобы заложить или продать часы, необходимо удостоверение личности, и теперь оно у меня есть. Она на несколько лет старше, полнее, брюнетка среднего роста, но может получиться. Еще один шанс. Я должна попробовать еще раз.

13

Пейдж

Пейдж просыпается раньше обычного. Она берет кружку с кофе и в халате выходит на улицу, чтобы полить бархатцы и дать Кристоферу пощипать одуванчики в саду перед домом. Она слышит истошный детский плач и видит, что на веранде в розовом сетчатом манеже сидит дочка Лукаса и Джорджии. Обычно Пейдж кричит на нерадивых родителей, чтобы заткнули своего ребенка, как сделала несколько месяцев назад в ресторане «Эпплби», когда отобрала мелки и раскраски у двух малышей и сунула их себе в сумочку, к ужасу родителей. Возможно, не случайно, именно с тех пор Грант больше не пытался вытащить ее в ресторан.

Однако теперь Пейдж вспоминает встречу с малышкой Эйвери и чувствует, как сжимается сердце. Эта боль толкает ее бежать туда и взять ребенка на руки, вот только мать ребенка очень нервная и вызывает у Пейдж беспокойство, поэтому она не следует велению сердца. Она не может понять, почему ей так хочется защитить этого ребенка, но, увидев вышедшего на крыльцо Лукаса, отбрасывает эту мысль.

Дело не только в Лукасе. Он распахивает дверь и придерживает ее, нетерпеливо хмурясь, пока очень медленно выходит его жена. Кажется, Джорджия хромает. В общем, что-то не в порядке. Либо у нее сильнейшее похмелье, либо… может быть, она больна и они это скрывают, поэтому такие странные. Лукас с сердитым видом указывает на ребенка, и Джорджия тут же подходит к дочери и несколько раз целует. Лукас замечает, что Пейдж наблюдает за ними, и машет ей. Она не машет в ответ. Все под подозрением, и этот странный сукин сын не получит от нее ответа. Когда Лукас заходит в дом, Пейдж замечает, что Кристофер наматывает круги, и велит ему покакать на лужайке у дома Кинни.

– Иди туда, малыш. Ясно? Вон туда. Молодец! – говорит она писклявым голосом, каким обычно разговаривает с псом, и он подчиняется.

Она ложится на диван и до полудня смотрит «Доктор Фила» и «Охотники за домами». Словно совсем недавно Калеб сидел справа от нее на кресле, когда шла программа доктора Фила. Сын тогда спросил, как она может смотреть такой хлам. В той программе женщина залила глаза хлоркой, чтобы исполнить «мечту всей жизни» – стать слепой.

– В чем помогает эта передача? Авторы программы утверждают, что пытаются рассказать поучительные истории и помочь другим избежать… чего именно? Сколько человек хочет себя ослепить? Это высосано из пальца, – ворчал он.

Грант всегда шутил, что надо завернуть в бумагу большой ящик и положить его под елку на Рождество, чтобы Калебу было на что встать вместо трибуны, когда начнет спорить с ведущими новостей или объяснять, почему любимые программы Пейдж – это мусор. Пейдж мысленно улыбается, но тут же ощущает знакомое жжение под веками, встает и отгоняет эти мысли.

Ей нужно отвлечься, а значит, самое время узнать, дал ли плоды ее план. Она удивлена, что Финн до сих пор не позвонил после того вечера, но конечно, ради Коры он должен притворяться равнодушным.

Она пишет ему сообщение. «Привет, красавчик. Соскучился?» Пейдж ждет десять минут, и наконец приходит ответ.

«Кто это?» – читает она.

Серьезно, говнюк?! Ну ладно, она подруга его жены, может, у Финна нет ее номера, но, скорее, это игра.

«Неужели тот вечер так легко забыть?» – пишет она.

Теперь вышло туманно, ведь она знает, что Финн спит с проституткой из мотеля. Хотя вряд ли у той есть его телефон. Но Пейдж не уверена. Однако она уверена, что он спит и с Карлоттой, так что, возможно, он просто откусывает больше, чем может прожевать, жонглирует всеми своими женщинами и забывает, кто есть кто. Вполне вероятно, у Финна имеется тайный телефон для переписки с другими женщинами. И он панически боится, что Кора увидит его настоящий телефон.

Пейдж смотрит в окно и видит, как Кора с Финном вместе сгребают листья. Как мило. Если он оставил телефон на крыльце, рядом с садовыми перчатками и кофейной кружкой, Кора могла увидеть всплывающее сообщение. Но она не увидела, а Финн явно в бешенстве. Как опрометчиво со стороны Пейдж.

Приходит сообщение: «Не пиши мне такое». Пейдж видит, как Финн смотрит в телефон, стоя посреди двора.

«Почему?» – спрашивает она.

Ответа долго нет. Пейдж наблюдает, как Мия в легинсах и мешковатом худи выходит из дома и идет к отцу. Финн вздрагивает, его лицо белеет, и он быстро сует телефон поглубже в карман. Мия протягивает руку, и он отдает ей ключи. Они о чем-то разговаривают, но Пейдж не слышит. Затем Мия садится в машину. Кора кричит ей что-то вроде: «Пока, солнышко!» – но Мия не обращает на нее внимания. Бедняжка Кора, думает Пейдж, но через мгновение отвлекается на Финна, который похож на человека, оказавшегося в затруднительном положении. Он втыкает грабли в кучу листьев, садится на ступеньку крыльца и пьет кофе из походной кружки.

Финн вздыхает и на мгновение опускает голову на ладони. Кора этого не видит, отвлекаясь на Джорджию. Смотрит, как та наклоняется, чтобы взять ребенка, но вдруг хватается за бок от боли. Потом опускается на колени и снимает стенку манежа, чтобы сесть поближе к Эйвери. Выглядит это странно, но сейчас Пейдж некогда об этом думать. Она наблюдает, как Финн начинает набирать сообщение, а потом поднимает голову. Он смотрит в пространство, как будто размышляет, но тут встречается взглядом с Пейдж, сидящей у окна. Она машет рукой. Финн оглядывается на Кору – не заметила ли она. Он выглядит ошарашенным. А потом резко встает и идет в дом.

«Не понимаю, почему ты мне это пишешь», – гласит сообщение.

Пейдж прекрасно понимает, что он затеял. В этом Финн мастер. Заметает следы, прикидывается дурачком на случай, если Пейдж покажет переписку Коре и представит свою версию истории.

«Давай встретимся и все обсудим, если не хочешь, чтобы я тебе писала… или звонила», – отвечает она.

Можно пригрозить и посильнее, но надо действовать аккуратно, чтобы он не сдал назад. Ответа нет очень долго. Пейдж видит, как Кора озирается в поисках Финна, но, похоже, ей все равно, куда он подевался, и она просто пересекает улицу. Боже ты мой, надеюсь, она не собирается беспокоить бедняжку Джорджию.

Через полчаса приходит ответ: «В кофейне «Вайлд Рост» в четыре».

Так-так. Просто превосходно.

Пейдж опускается в ванну, наполненную обжигающе горячей водой с эвкалиптовой солью. Не торопясь бреет ноги, натирает их детским маслом и размышляет, что надеть.

Она чувствует себя виноватой из-за того, что обманывает Кору. Пейдж ведь хотела только найти для нее доказательства, но все изменилось, и теперь ей хочется большего. В любом случае они не подходят друг другу, но об этом потом.

Когда Пейдж останавливается у кафе, Финн уже ждет ее, и это немного раздражает, потому что выбор столика и кофе дает ему преимущество. Она заходит, перекидывая длинные блестящие волосы через плечо, снимает облегающий твидовый жакет и вешает его на спинку стула. Она надеется, что Финн встанет и поможет ей, но напрасно. Пейдж садится.

Он не улыбается и не здоровается, только хмурится и вздыхает.

– Так в чем дело? – нетерпеливо спрашивает он.

– Что-что?

Такого она уж точно не ожидала.

– Мне пришлось с тобой встретиться, чтобы ты перестала писать. Что за угрозы?

Финн откидывается назад и скрещивает руки на груди.

– Вот как? Нет, я просто имела в виду, что проще встретиться, если ты не хочешь, чтобы Кора увидела переписку. Может, хотя бы угостишь меня кофе, прежде чем устраивать допрос? – вспыхивает Пейдж, пытаясь взять себя в руки.

– Ага, – сердито говорит он и хлопает обеими руками по столу, вставая.

– Обезжиренный латте, – с улыбкой произносит Пейдж, засовывает в сумочку ключи от машины и вешает ее на спинку его стула.

Финн, как ни удивительно, тут же снова садится и наклоняется над столом.

– Между нами ничего нет, – шипит он. – Просто для ясности.

Потом опять встает и идет к стойке. Пейдж в бешенстве и уязвлена, если быть честной, но также видит возможность, за которую следует ухватиться. В тот вечер в баре она кучу раз видела, как он включает телефон. Пароль – всего лишь росчерк в виде буквы S. Пейдж не хотела подсматривать, просто все происходило прямо перед ее носом. Ну ладно. Значит, так было суждено. И теперь это очень кстати.

Она убеждается, что Финн повернулся к ней спиной в очереди за кофе. Затем включает его мобильный и быстро пролистывает контакты, фотографируя нужные на телефон. Пейдж видит приложение «Заметки», и поскольку перед Финном в очереди еще несколько человек, открывает. Одна из записей называется «Пароли». То, что надо! Пейдж быстро все фотографирует и переворачивает телефон экраном вниз, чтобы Финн не заметил свечения, если вернется до того, как тот выключится. Очень интересно, думает Пейдж. Наверняка он не хотел бы, чтобы это увидела Кора. Пейдж сохранит новую информацию на будущее, вдруг понадобится.

Вернувшись, Финн ставит пластиковый стаканчик с кофе перед Пейдж и садится. Выглядит он изможденным и признавшим поражение.

– Я был пьян, понятно? Так что просто скажи ей, если собираешься. Или что? Чего ты на самом деле хочешь?

– С чего ты взял, будто я чего-то хочу? – отвечает Пейдж, прикрывая раздражение холодным тоном.

Финн фыркает, смотрит в потолок, а потом снова на нее.

– Тогда почему мы здесь? Если ты ничего не хотела, а просто весело провела вечер, так живи дальше. Не втягивай Кору.

– Так теперь ты думаешь, что это было весело, – улыбается Пейдж над стаканчиком, а потом дует на горячий пар.

– Игры. Вот о чем я. Этого не должно было случиться, – говорит он, и Пейдж обрывает его на полуслове.

– Но случилось.

Она больше не улыбается.

– И что теперь? Бога ради! Давай уже, говори. Чего тебе от меня надо?

– Для того, кто пытается скрыть от жены секрет, ты слишком горячо набрасываешься на единственного человека, с которым тебе следует быть вежливее, – произносит она, но Финн только еще больше распаляется.

– Потому что какого черта, Пейдж! – кричит он, и оба оглядываются через плечо – нет ли поблизости знакомых.

Финн понижает голос.

– Думаешь, с тех пор я не ворочаюсь каждую ночь, понимая, как облажался? – продолжает он. – Знаю, я облажался. И что дальше? Что именно ты собираешься ей сказать?

От отчаяния его голос слегка дрожит.

– Ничего я ей не скажу. С чего ты вообще это взял?

Финн не отвечает, просто отворачивается, не поверив ее словам, и ждет развязку.

– Ты же знаешь, я могу все отрицать. Ты не самый здравомыслящий человек в округе, – замечает он, но Пейдж не позволяет себе принять это близко к сердцу.

– Я просто хотела с тобой встретиться, только и всего.

– Что?! – преувеличенно эмоционально восклицает Финн, поднимая брови.

– Почему бы и нет? Тебе, похоже, не помешает кто-то… не очень здравомыслящий. Может, это просто более подходящий для тебя вариант. Посмотри на Гранта. Он милейший человек на свете, но мы переросли друг друга. Можем же мы, в конце концов, просто… развлечься? Хотя это опасные развлечения, – добавляет она и хихикает.

Финн смотрит ей в глаза. Пейдж не может понять, что означает его взгляд.

– Нет, я не такой, – говорит он. Лжец. – Если ты хочешь ей рассказать – давай. Я буду все отрицать, а ты потеряешь подругу.

– Ух ты, ты так в этом уверен?

– Не понимаю, чего ты добиваешься. Я сказал тебе «нет» в тот вечер, когда ты подвозила меня домой, но ты все равно взялась за старое на вечеринке. Я тебе не доверяю. – Финн подчеркивает последние слова, как будто они самые важные.

– Я? Взялась за старое? Я что, сама с собой занималась сексом в туалете? Уж извини. И это ты-то мне не доверяешь? Ха!

Ее голос звучит слишком пронзительно. Воинственный вид Финна сигнализирует об опасности, и стоило бы спустить все на тормозах, но Пейдж не останавливается.

– У тебя нет доказательств, так что…

– Откуда ты знаешь? – фыркает она, и Финн встает, засовывая телефон в карман.

– Думаю, на этом все кончено. – Он выходит из кафе и идет к машине.

Как мило. Он считает, что все кончено.

14

Кора

Я почти уверена, что все вообразила, но в последние пару дней Финн такой внимательный. Нет, решаю я. Все дело во мне. Я постоянно думаю о худшем, что не ценю его по достоинству и не замечаю его старания.

Я стою у плиты и помешиваю в сковородке рагу. Финн лежит на диване и смотрит новости. Мне нравятся приглушенные голоса репортеров, когда за окном сгущаются сумерки, а в доме пахнет подрумянивающимися луком и чесноком. Я подхожу к арочному проему в гостиную и некоторое время наблюдаю за Финном. Впитываю все детали. Наша семья, наш дом. Я могу освободиться от паранойи и пытки, которой сама себя подвергаю. Он не сделал ничего плохого. Дело во мне. И я могу просто остановиться. Поняв это, я ощущаю всепоглощающее облегчение. Иду к холодильнику и откупориваю две бутылки пива. Сажусь на край дивана, протягиваю одну Финну и отпиваю глоток. Он выглядит весьма удивленным.

– А, спасибо, – бормочет он. – Все в порядке?

– Твое здоровье.

Я чокаюсь бутылкой.

– Ты пьешь пиво? – удивляется он, глядя так, будто это шутка и вот-вот случится нечто еще более безумное.

– Да, а что?

– Но ты ведь… ненавидишь пиво?

– Ну, у этого вкус как у моего яблочного пирога, – отвечаю я, радуясь, что нашла в магазине сладкое пиво. Я тоже стараюсь. – Надо посмотреть фильм, о котором ты говорил. Про снежного человека.

– Документалку? – уточняет Финн с явным подозрением: что это я задумала? И должна признаться, это слегка раздражает.

– Ага, ее. Могу сделать попкорн.

– Ладно, – соглашается он и смотрит, как я иду обратно на кухню и раскладываю рагу и салат по тарелкам.

Оборачиваюсь с вопросительным выражением лица, и Финн отводит взгляд.

Я зову Мию ужинать, и она появляется в мешковатых фланелевых штанах и аляповатой толстовке. Она как будто пытается выглядеть бродяжкой. В ушах у нее наушники, и когда Мия садится, то смотрит в тарелку, закатывает глаза и вынимает наушники.

– В чем дело? – спрашиваю я.

– Да ни в чем, просто я веган, не понимаю, почему ты все время заставляешь меня есть эти опухоли и гормоны и как вообще углеводное пиршество согласуется с твоей диетой?

Я занимаю оборону:

– Здесь мало калорий.

Дочь ковыряется в салате.

– Надеюсь, ты почувствуешь боль животного, когда будешь жевать его мертвое тело, потому что это варварство, – бросает она.

– Прошу тебя, мы же едим! – восклицает Финн.

– О боже, это же в буквальном смысле… Я могу просто взять к себе в комнату фастфуд? – спрашивает Мия, хватает со столешницы зерновой батончик и, не дожидаясь ответа, пересекает гостиную. Должна признать, теперь мне не так уж нравится тушеная индейка, и я гоняю кусок по тарелке.

– Кажется, я ее теряю, – вздыхаю я.

– Нет, она всего лишь подросток, – отзывается Финн, глядя на футбольный репортаж по телевизору, стоящему на другом конце комнаты.

– Она давно уже подросток, но это… – Я делаю рукой круг. – В смысле, вот это все – нечто новое.

– Я не стал бы волноваться, солнышко. Она хорошая девочка, просто бывает в дурном настроении. Как и все дети.

Финн кладет ладонь на мою, и сердце наполняется радостью, а голова слегка плывет. Я уже несколько месяцев серьезно обеспокоена ее отстраненностью и подозреваю, что она принимает наркотики, но не признаюсь в этом. Мне хочется, чтобы сегодняшний вечер стал особенным, поэтому я иду мыть посуду и меняю тему.

– Ты по-прежнему собираешься в выходные играть в гольф с Лукасом? – спрашиваю, соскребая свою недоеденную индейку с макаронами в мусорное ведро.

– Хм, нет, он все отменил, – отвечает Финн, открывая очередное пиво, и идет с ним к дивану.

Я прекращаю мыть посуду и иду вслед за мужем, вытирая руки полотенцем.

– Почему? – не спрашиваю, а скорее, требую ответа, потому что как-то это странно.

Финн останавливается на ходу и поворачивается ко мне:

– Что… Лукас не сказал. Может, хочешь поехать вместо него или…

– Ха-ха.

Я бросаю дела на кухне и сажусь рядом с Финном на диван. Не с другого края, как обычно, когда каждый торчит в своем телефоне, а близко. Стягиваю со спинки кресла плед и уютно устраиваюсь у Финна под боком.

– Однажды я обыграла тебя в крестики-нолики, так что, наверное, могла бы его заменить, – шучу я. – Мне он кажется странным. Просто чтоб ты знал.

– Кто? – непонимающе спрашивает Финн.

– Лукас Кинни.

Вдруг раздается звон, как будто разбилось стекло, и мы оба вскакиваем на ноги. Это где-то в доме. Я хватаюсь за сердце, а Финн берет бейсбольную биту из кладовки рядом с кухней. Он подносит палец к губам, чтобы я помалкивала. Звон был не наверху, но я по-прежнему борюсь с порывом побежать и посмотреть, как там Мия. Наверное, это в подвале или…

– И что ты собираешься делать с битой? – спрашиваю я.

Руки у меня трясутся, сердце колотится так, что пульс отдается за ушами.

– Пистолет наверху. Тсс! – шепчет он, и мы в страхе замираем, пытаясь расслышать, откуда исходит звук.

Через пару минут становится тихо.

– Оставайся здесь, – велит Финн.

– Ни за что, – отрезаю я, держась сразу за ним, пока он обследует дом, рывком открывая дверь в каждую спальню и ванную, а потом отходя в готовности ударить грабителя. Когда Финн распахивает дверь гаража, я вижу разбитое стекло. Окно со стороны пассажирского сиденья в его машине – вдребезги.

– Кто здесь? – кричит он в темноту.

– Просто запри дверь в гараж и вызови полицию. Не…

Но Финн уже включает свет и осматривает повреждения. Пока он аккуратно обходит обе машины, я стою в дверном проеме.

– Кто здесь? – снова кричит он, и выглядит все немного комично, если честно, с этой дурацкой битой.

Финн заглядывает в разбитое окно, проверяя, нет ли кого в машине.

– Финн! – зову я, а он открывает дверь моей машины, занеся биту над головой, но там никого нет.

– Пусто, – заключает он, и я бегу наверх проверить, как там Мия.

Увидев, что дочь развалилась в кресле-мешке и разговаривает по телефону, вздыхаю с облегчением. Я не говорю ей о случившемся, просто спускаюсь и иду в гараж, где Финн гуглит в телефоне, может ли стекло разбиться случайно.

– Думаешь, оно могло разбиться само по себе? – спрашиваю я, слегка успокоившись после того, как мы обшарили каждый уголок и ничего не нашли.

– Здесь никого нет. Дверь гаража заперта. Не понимаю, – бормочет он.

– Может, это Лукас Кинни.

– Что-что? – резко вскидывается Финн.

– Ты не видел, как он смотрел на меня, когда забирал свою дочь. С ним что-то не так.

– Значит, что бы ни случилось, это его вина, потому что ты его невзлюбила. Может, он колдун?

– Кто-то здесь точно был, – утверждаю я, потому что уверена в этом.

Что-то осталось в воздухе – как будто электрический заряд от человека, который только что здесь был. Финн ходит туда-сюда в шутливой попытке изобразить призрачного налетчика. Я указываю на узкое окошко у потолка гаража. Финн смеется.

– Человек выше меня на голову втиснулся сквозь это? И для чего? – Он садится на водительское место, стараясь не касаться стекла. – Вроде ничего не пропало.

– А если он сделал копию ключа? Ох, точно, что, если он влез сюда просто для развлечения, попугать нас? Ты разве никогда не смотрел фильм «Незнакомцы» [12]? Лив Тайлер и тот парень из «Фелисити» [13] приезжают в дом, и над ними издеваются три жутких типа, просто чтобы напугать… А потом убивают их – потому что могут, потому что они психопаты. Вдруг тут то же самое? Кто еще это мог сделать?

Финн входит обратно в дом, и я следую за ним, заперев за собой дверь гаража.

– Даже не стану говорить, какая все это ерунда, но начнем с того, откуда он взял ключи? – интересуется Финн, берет со столика у дивана пиво и садится, закинув ногу на ногу.

– Несколько месяцев назад ты потерял ключи. Боже мой! Надо сменить замки. Тот, кто нашел твои ключи или забрал их, проник в гараж. Кошмар!

– Кора…

– Это могло случиться в баре или в гольф-клубе. Боже мой! – повторяю я.

Тоже беру пиво и нервно сажусь напротив него.

– Может, вызвать полицию? – предлагаю я.

– Кора. Нет. Перестань. Это смешно. Посмотри на список причин, по которым окно могло разбиться само, – говорит Финн, поворачивая ко мне телефон.

Я читаю список: неправильная установка; трещина, приведшая к спонтанной поломке; температурное напряжение и еще куча других.

– Значит, дурацкая случайность вероятнее? Серьезно?

– Уж точно вероятнее, чем сосед-психопат. Хочешь знать, кто тут со странностями? Бренда Веленски уже поставила рождественскую елку, а сейчас октябрь. Почему ты не решила, что это она преследует соседей? – интересуется он, берет пульт от телевизора и начинает щелкать каналами.

– Погоди. Неужели ты можешь вести себя как ни в чем не бывало? Думаю, надо вызвать полицию.

– Да брось, Кора.

– Тогда смени замки. Мы должны сменить замки. Должны были сменить, еще когда ты потерял ключи, если уж на то пошло, – с возрастающим раздражением говорю я.

– Ладно, сменю, – соглашается Финн.

– Завтра же, – настаиваю я.

– Ладно. Слушай. Ничего не пропало, и мне кажется, можно уже расслабиться, – говорит он, и я неохотно соглашаюсь. Но Финн не видел, как жутковато выглядел Лукас, и не заметил его странного поведения, а я заметила.

Нет, я не стану это игнорировать.

Финн ложится спать рано, потому что ему рано вставать, а я остаюсь внизу, разжигаю огонь в камине и укутываюсь в плед на диване. Мне как-то не по себе, поэтому выключаю свет в гостиной, чтобы никто не мог заглянуть внутрь. Я стою у стеклянной раздвижной двери и думаю, что она может самопроизвольно разбиться посреди ночи. Смотрю на дом Пейдж – все окна темные. А в доме Джорджии горит свет. Лукас сидит за столом в гостиной, сгорбившись над кипой бумаг и ноутбуком. Интересно, что будет, если я подойду и постучусь, принесу бутылку вина, скажу, что просто хочу зайти в гости?

Отключаю свой айпад от сети, сворачиваюсь с ним под пледом и открываю «Гугл».

Набираю: «Лукас Кинни». В связи с его работой всплывает масса информации. Я бы не назвала его публичной фигурой в масштабе города, но материалов достаточно: участие в разных мероприятиях, работа прокурором, профиль на «Линкедин», написанные им скучные юридические статьи. На нескольких сайтах упоминается его второе имя. Кэмерон. Это значительно сужает круг поисков.

Читая почти час малоинтересные сведения, я решаю, что заслужила пригоршню чипсов со вкусом бекона, и уже собираюсь закрыть айпад и лечь спать, как вдруг вижу кое-что любопытное. Объявление о свадьбе. Лукас Кинни и Катерина Каттанео, 12 июля 2009 года. Увеличиваю фотографию Лукаса, который выглядит почти так же, как сейчас, и темноволосой женщины с огромными карими глазами и восторженным выражением лица. Хм. Значит, он уже был женат.

Я ищу Катерину Каттанео, но ничего не нахожу, кроме нескольких профилей на «Фейсбуке» [14]. Нетрудно сопоставить ее фотографию со страницей в социальных сетях. Нажимаю на нужный профиль, но он закрыт. Хм… Интересно, получится ли что-нибудь накопать на Катерину Кинни. Набираю в поисковике это имя, но тут же решаю сузить запрос – «Лукас и Катерина Кинни» и вдруг натыкаюсь на нечто очень неожиданное. Ее некролог. Нажимая на него, я чувствую прилив адреналина. Там не говорится о том, как она умерла, только что была любимой дочерью и другом, женой Лукаса Кинни, а еще есть подробности о похоронах. Закрываю сайт и набираю в поисковике: «Смерть Катерины Кинни».

Я пролистываю не относящиеся к делу заголовки и нахожу статью. Катерина Кинни утонула. «Коронер округа Сент-Джозеф Майк Санчес сообщил, что после вскрытия причина смерти не установлена». Боже мой. Бедная Катерина! Мои глаза увлажняются, я думаю о том, как молода она была. Двадцать четыре года.

«В понедельник, в 18:15, в полицию сообщили об обнаруженном утопленнике. Приехав по адресу, полицейские обнаружили женщину в бассейне на заднем дворе. Ее муж был безутешен. По всем признакам, произошел несчастный случай».

Его жена утонула по неизвестным причинам. Мне хочется немедленно позвонить Пейдж. Она же присутствовала, когда приходил Лукас. И видела его мрачный взгляд. Надо спросить у нее, каким образом она шпионит за соседями. Но потом я одергиваю себя. Нет, она и так уже считает меня чокнутой из-за безрезультатной слежки за Финном. Придется делать все самой.

Захожу на «Амазон» и смотрю камеры наблюдения. И конечно, там сотни вариантов. С ночным видением и чтобы можно было подключить к моему телефону? Да, пожалуй. Тридцать четыре доллара. Щелк. Берегись, Лукас! Кроме благотворительности, Коре все равно больше нечем заняться.

15

Джорджия

На следующее утро Лукас меня отпускает. По щелчку замка на двери я узнаю, что свободна. Дверь не открывается, просто раздается тихий щелчок в темноте. Только один раз несколько месяцев назад он оставил меня внизу больше чем на день. Я просидела здесь два дня, а он, как позже узнала, отводил Эйвери в детский сад, когда уходил на работу. Он не хочет это повторять, не хочет, чтобы кто-то заметил нечто необычное, поэтому я провожу в подвале только одну ночь.

Поднимаюсь по лестнице, не обращая внимания на боль и голод. Ночью я пописала в сток на полу и пила воду, прижавшись губами к крану, поэтому не доставляю Лукасу удовольствия, стремглав побежав в туалет или за бутылкой воды.

Когда я вхожу на кухню, Лукас сидит там, закинув ногу на ногу, читает газету и дует на кофе в кружке. Я спрашиваю, где Эйвери. Он раздраженно встает, как будто я отвлекла его от важного дела, и открывает дверь на веранду. Я медленно выхожу и вижу, что она радостно играет в манеже. Эйвери любит играть на воздухе. Даже в прохладные дни только одно поддерживает во мне энергию – этот маленький кусочек внешнего мира. Поэтому мы всегда здесь. Я подхожу забрать ее, на мгновение забыв о сломанных ребрах. Зажмуриваюсь и опираюсь руками на колени, изо всех сил стараясь просто дышать.

У манежа сетчатые бока с розовыми пластиковыми креплениями, поэтому я легко снимаю сетку, сажусь рядом с дочерью и обнимаю ее.

Наблюдаю за отъезжающей машиной Лукаса и вспоминаю о золотых часах в ботинке. Не знаю, куда он поехал, ведь сегодня выходной, в любом случае не на работу. Нужно быть осторожной, потому что он может вернуться в любой момент и всегда за мной следить. А теперь – вдвойне осторожной, после вчерашнего.

Вчера я полночи думала, где спрятать часы, а потом вспомнила о маленькой дырочке в подушке от кресла на веранде. Удостоверение личности я оставляю на месте, но металлические часы достаю из ботинка и зажимаю в руке, рассматривая кресло. Я не смотрю в камеру. Сейчас не время для сна, и я не могу заморозить изображение, да и не знаю, не обнаружил ли Лукас мою уловку. Вполне в его духе выждать, чтобы снова меня наказать. Но другого выхода нет. Мне все равно придется это сделать, только очень осторожно. Я сажусь в кресло. Эйвери в пушистом свитере с божьей коровкой и такой же шапке хихикает. Улыбаюсь ей в ответ и медленно провожу руками по креслу, пока пальцы не нащупывают дырку справа. Она меньше, чем мне казалось.

Одной рукой я разрываю ее чуть больше, чтобы влезли часы, а потом потихоньку засовываю их внутрь. Все выглядит так, словно я просто сижу, может, слегка нервничаю, что вполне понятно.

Часы почти вошли полностью, когда я вижу, как Кора переходит улицу, направляясь ко мне. Вот черт. Я до сих пор во вчерашней одежде. Это он виноват. Сам виноват, что она увидит меня в таком состоянии. Это Лукас вынес Эйвери на веранду. Не дождался, пока я приведу себя в порядок, был слишком зол, чтобы вести себя по-взрослому.

Я заталкиваю часы, но не знаю, что делать дальше, поэтому замираю на мгновение, задумавшись, как объяснить, что выгляжу не просто как персонаж из фильма ужасов, явившийся вчера к ней на порог, а как жертва побоев с синяками и ссадинами. Проклятье. Не важно, что это Лукас виноват, теперь мне самой придется с этим разобраться, иначе повторится вчерашняя ночь, а то и еще что похуже.

– Доброе утро, Джорджия! – здоровается она. И тут все видит. Мои ссадины и грязную одежду, синяки под глазами, размазанный макияж. – Господи, что случилось?

– Доброе утро, Кора. Все в порядке. Прости за вчерашнее, – говорю я, представляя, как прямо сейчас на телефоне Лукаса выскакивает сообщение и он слушает каждое слово. А может и не сейчас, но точно просмотрит запись позже.

Надо быть осторожной. Мне отчаянно хочется принять горячий душ и поесть, но придется импровизировать, хотя я совершенно не в форме.

– Не извиняйся. Это я должна извиниться, если возникли проблемы. Похоже, твой муж был недоволен, что Эйвери у меня, – произносит она, а потом снова окидывает меня взглядом с головы до пят и добавляет: – Ты неважно выглядишь. Тебе нужна помощь?

– Нет-нет. И нет, Лукас не возражал против того, чтобы она побыла у тебя, просто… Ну, я рассказывала про машину…

– Она сломалась.

– Ну да, в смысле, я ее ударила… неудачно сдала задом и… и поэтому машина сломалась. Сработали подушки безопасности и все такое, и Лукас переволновался. Он не знал, что происходит, – подчеркиваю я.

Надеюсь, Лукас слушает, потому что за такую игру я могла бы получить «Эмми».

– Ясно, – говорит Кора.

Ладно, может, у меня и не вышло. Может, она не купилась. Я рассматриваю себя. Одежда в земле, волосы всклокочены. На лице порезы, и я чувствую запекшуюся на коже кровь от царапин после падения, которые еще не успела обработать.

– Придя домой, я была так истощена, что приняла ксанакс и завалилась спать на диван в чем была. Я как раз собиралась пойти в душ, – объясняю я.

Неплохо. Женщины в окрестностях обожают ксанакс и лоразепам, но можно ли поверить, что я зашла к Коре еще до ужина и только теперь прихожу в себя? Не знаю, но я стараюсь изо всех сил. Лукасу будет не на что злиться.

– Ой, бедняжка, я так тебе сочувствую. Может, помочь тебе по хозяйству? – предлагает она с такой добротой, что мне хочется расплакаться.

– Ой, нет-нет, мне уже лучше. – Я иду к Эйвери и наклоняюсь, чтобы ее забрать.

Когда я поднимаю ее, возникает ощущение, будто ребро разрывает легкие. Я вскрикиваю и дышу как можно медленнее, чтобы облегчить боль.

– Боже мой! Да ты серьезно поранилась. Давай я ее возьму.

– Нет, все правда в порядке, – говорю я, потому что у меня нет выбора.

Если Кора войдет в дом, все пропало. Я даже не знаю, что Лукас может сделать. На спине и в ложбинке между грудями проступает холодный пот. Сжимаю зубы от жуткой боли и беру Эйвери, едва сдерживая слезы.

– Ну ладно, просто дай мне знать, если захочешь, чтобы я опять за ней присмотрела. Она настоящий ангел. Или… все, что тебе понадобится, – неуверенно произносит Кора.

– Это так мило. И я снова должна извиниться. Наверное, выгляжу кошмарно. У меня была тяжелая ночь, вот и все. Спасибо, что заглянула. Правда.

– Конечно, – говорит Кора.

Ей явно хочется еще поболтать, но я улыбаюсь, машу ручкой Эйвери, прощаясь, и захожу в дом. Сажаю Эйвери на высокий стул и заглушаю крик из-за боли в боку. Ведь Кора еще поблизости. Когда я выглядываю в окно, она стоит на тротуаре и смотрит на дом.

«Эх, Кора, Кора, – думаю я. – Ради бога, только не впутывайся в это».

Задвигаю шторы и вытаскиваю коробку с хлопьями, насыпаю горсть на поднос перед Эйвери и себе в тарелку. Ставлю вариться кофе и сажусь за стол, аккуратно поднося ложку ко рту, пока булькает кофе. Стоя у раковины, я выпиваю три больших стакана воды, чтобы заглушить жажду, а потом наливаю себе щедрую кружку черного кофе.

Теперь, прежде чем поднять Эйвери со стула, я готовлюсь к боли. Даже если трещина в кости увеличится оттого, что я поднимаю дочь, мне все равно придется много раз это делать, поэтому набираюсь мужества. Задерживаю дыхание и переношу ее к телевизору, превозмогая дикую боль. Включаю сексистский мультик про принцесс и иду с кофе в ванную.

Я стою под горячей водой, глубоко дыша и пытаясь сохранять надежду, что найду выход, а тонкие черные хлопья засохшей крови падают на белый керамический пол душа.

Втираю шампунь в волосы и, пока пена с фруктовым запахом стекает вниз по телу, понимаю, что не знаю, насколько опасен Лукас в других аспектах. Что еще сойдет ему с рук из-за его положения? В опасности ли Кора? Он никогда не сделает ничего в открытую. Лукас не может так рисковать, но не слишком ли близко она подобралась к нему, когда он забрал у нее Эйвери после того разговора на веранде? По правде говоря, я просто не знаю, что он сделает, если получит возможность. Подставит ее? Подбросит что-нибудь? Я не знаю, как ее защитить.

Вытершись, натягиваю джинсы и свободный свитер и иду в гостиную, досматривать «Спящую красавицу» вместе с Эйвери. Выглядит она как довольный и счастливый ребенок, гулит под мультики и окружена дорогими игрушками. Что она запомнит из такого раннего детства? Сколько еще пройдет времени, прежде чем Лукас начнет наказывать и ее? А может, никогда не начнет. Так он говорит, но откуда мне знать?

Иду на кухню и сажусь за стол перед чашкой кофе. И думаю о камере на веранде, которую заморозила. Знает ли он? Догадался ли, пытаясь сообразить, как я улизнула? Выхожу на веранду, стараясь выглядеть как ни в чем не бывало. Сажусь на край кушетки, чтобы одной рукой аккуратно вытащить из-под матраса маленький пульт управления. Движение почти незаметное, медленное и отработанное. Только на этот раз я ничего не нащупываю. Пульта нет. Лукас все понял. Он меня поймал. Я никак не реагирую.

Иду в дом, наливаю новую порцию кофе в кружку «Лучшая мамочка», которую купил Лукас, когда я забеременела, и сажусь на табурет у кухонного островка. Решение принято. Я должна сбежать.

Вероятно, больше у меня уже не будет такой возможности. Когда мы учились в колледже, моей подруге Келси на день рождения подарили часы «Гуччи» вроде тех, которые я украла. Они стоили тысячу триста долларов. Келси все это рассказала, потому что не могла представить, что ее парень так раскошелится. Я никогда не видела похожих часов дешевле пятисот – шестисот долларов, а значит, в худшем случае получу в ломбарде три сотни. Этого хватит на автобусный билет через два штата и еще останется на дешевую гостиницу и еду на неделю или около того. Теперь у меня есть удостоверение личности для ломбарда. Нельзя упускать шанс.

Возможно, придется еще что-нибудь украсть, когда доберусь до места, и я ужасно себя чувствую из-за этого, но делаю мысленную пометку: все вернуть, как только смогу. Верну документы и заплачу за часы. Даже с процентами, сделаю что угодно, но сейчас должна защитить свою дочь.

Если я выйду из дома прямо перед камерой, он быстро это заметит. И может быть дома через двадцать минут. Я сделаю это в пятницу. Это даст мне пару дней, чтобы спрятать сумку и кое-какую одежду в корзине для белья. Если на видео я вывалю кучу белья в стиральную машину, он не заметит, как я засуну несколько вещей в матерчатую сумку. Я могу сделать это и внутри стиральной машины. В подвале только одна камера, и она не направлена на стиралку и сушилку, но я все равно сделаю все скрытно, предельно осторожно. Утром, когда выйду выпить кофе, поставлю сумку с вещами Эйвери на веранду, потом сделаю вид, будто занимаюсь стиркой, возьму сумку и выйду через парадную дверь. Детская коляска, которой редко пользуются, уже давно стоит на веранде рядом с огромными цветочными горшками. Могу взять и ее. Но мне нужна помощь. Мне нужна Кора.

16

Пейдж

Почему Грант пришел в среду? Пейдж наблюдает из окна, как он сдувает пылесосом листья на газоне. С привязанным за спиной устройством он выглядит словно охотник за привидениями, но листья через час все равно снова нападают, так какой смысл? Лучше кое-что убрать, прежде чем он войдет. Обязательно войдет, чтобы выпить кофе или просто снова попросить ее почаще использовать садовый пылесос и убрать кружки, валяющиеся по всему дому.

Она ничуть не жалеет, что разбила стекло в машине Финна Холмона. Пейдж не впервые пробирается в соседские гаражи. Вообще-то, у нее отлично получается. Она видела, как Финн открыл багажник своего внедорожника, заехав в гараж. Потом с минуту постоял, уткнувшись в телефон, и что-то там писал – видимо, одной из своих баб, потому что озирался с виноватым видом.

Пейдж заметила в багажнике чехол с ноутбуком рядом с клюшками для гольфа. Отвлекшись на телефон, Финн закрыл багажник и дверь гаража, забыв о ноутбуке. Пейдж была уверена, что он оставил ноутбук случайно, но явно вернулся и забрал его до того, как она проникла в гараж, потому что ноутбука там не оказалось. Какое разочарование! Зато, увидев на пассажирском сиденье ежедневник, Пейдж тут же поняла, что он ей нужен. Кто запирает двери внутри закрытого гаража? Уж точно не она, и она такого не ожидала. Финн сам виноват: пришлось разбить стекло. Пейдж заметила неподалеку огнетушитель, схватила его и ударила тяжелым днищем по окну. По-быстрому схватила ежедневник, забралась на мусорное ведро, выскользнула обратно через узкое окошко и спрыгнула на блок кондиционера с другой стороны. Им следует быть осторожнее. Любой мог бы вломиться в дом таким путем.

Теперь ежедневник лежит на кофейном столике, потому что Пейдж еще не успела его пролистать. Завтра днем Финн будет на деловом обеде. Хорошо.

Пейдж относит ежедневник в спальню, где стоит картонная коробка с надписью: «Финн». Грант обратит на нее внимание. Пусть и не сразу. Пейдж бросает ежедневник на фотографии Финна с проституткой и с Карлоттой в коридоре на том приеме. Еще она распечатала его пароли и контакты и хранит розу, которую он подарил ей в баре. Пейдж вынимает ее и нюхает, хотя цветок давно засох, а лепестки стали шершавыми. Она заворачивает розу в полотенце, чтобы та не сломалась, а потом засовывает коробку в шкаф и возвращается на кухню сварить кофе.

– Какого черта ты не надел перчатки? – ругается она, когда Грант входит на кухню, вытирая руки.

Накануне ночью похолодало, похоже, началась настоящая зима. Грант пожимает плечами и наливает чашку кофе.

– Господи, ты же отморозишь пальцы! – ворчит Пейдж, идет к шкафу в коридоре, достает оттуда пластмассовый контейнер с зимними вещами и относит его на кухню. Она ставит коробку на стол рядом с мужем и начинает доставать оттуда разномастные перчатки и варежки.

– Я же покупала тебе приличные кожаные перчатки. Где они? – спрашивает она.

– Это было пятнадцать лет назад.

– Ага, значит, они где-то здесь. – Пейдж вынимает мешанину шарфов и распутывает их. – О-о-о, я как раз его искала, – говорит она, наматывая шарф крупной вязки на шею, и продолжает поиски.

Грант улыбается.

– Что такое? – спрашивает она.

– Ничего. Ты такая милая.

Все с тем же веселым видом он прихлебывает кофе.

– Я женщина среднего возраста. Уверяю тебя, я не милая, – отвечает она и вытаскивает с самого дна коробки пару коричневых кожаных перчаток.

– Вы только посмотрите. – Грант примеряет перчатки, сгибает пальцы и прямо в перчатках дальше пьет кофе. – Спасибо.

– Шапка нужна? – спрашивает Пейдж, вынимая из кучи коричневую лыжную шапку унылого вида.

– Обязательно.

Пейдж нахлобучивает шапку ему на голову и смеется – уж больно комично он выглядит, но Грант пританцовывает, не снимая шапку.

– Ты смеешься, – отмечает он, садясь. Пейдж тут же перестает смеяться. – Так приятно это видеть. В последнее время ты выглядишь… счастливее.

– Ничего об этом не знаю.

– А я знаю.

Он улыбается. А потом встает и относит кружку к раковине, споласкивает накопившиеся грязные тарелки и ставит их в посудомойку.

– Ты не обязан, – произносит Пейдж, запихивая шарфы и шерстяные шапки обратно в контейнер.

– Кто-то же должен, – шутит Грант, но Пейдж не нравится намек на осуждение. Он улавливает ее раздражение. – Слишком много дел для одного, – продолжает он, глядя не на нее, а в окно. – Только во дворе столько всего надо сделать. Почистить канавы, например.

– Для этого я могу нанять кого-нибудь, – равнодушно откликается Пейдж.

– Надо поменять фильтры в кондиционере, заменить плитку с трещиной в ванной…

– Чего ты добиваешься? – вздыхает Пейдж.

Грант ненадолго умолкает, заканчивая загружать посуду, закрывает посудомойку и включает ее. Потом вытирает руки кухонным полотенцем и разворачивается, прислоняясь к столешнице. Пейдж пытается сесть на пластмассовую крышку контейнера, чтобы он закрылся.

– Может, мне лучше ночевать здесь пару раз в неделю.

– Ты хочешь вернуться? Мы вроде это обсуждали.

– Я говорю только о паре ночей в неделю. Чтобы помочь по хозяйству, – говорит он с ноткой обиды.

Пейдж на минуту задумывается.

– Это ведь и твой дом. Значит, можешь делать что хочешь, – отвечает она, бросая затею с крышкой и усаживаясь на стол.

Грант морщит губы и медленно кивает.

– В чем дело? – спрашивает она.

– Когда ты сама захочешь, чтобы я остался, дай мне знать.

Грант мог бы произнести это холодно, но нет. Мог бы выпустить жгучую обиду на то, что его отвергли, или наброситься на нее, или отказаться от нее – в общем, любой нормальный человек отреагировал бы на ее постоянные уколы по-другому, но только не Грант. Он подходит к ней, целует в макушку и уходит.

Пейдж хреново. Как бы ей хотелось, чтобы все было иначе. Она меняет кофе на бокал вина и садится перед окном с Кристофером, который наматывает шесть кругов, прежде чем лечь на подушку у ее ног. Пейдж может думать только о Финне, и это нечестно по отношению к Гранту, нечестно по отношению ко всем, никто не поймет ее одержимость. Ужасно, что Кора стала жертвой этого, но Пейдж уже не может остановиться.

На следующий день она обходит дом, прибираясь на нервной почве, и думает, как лучше исполнить план. Попадаться нельзя, поэтому надо придумать какую-нибудь легенду, чтобы выкрутиться, если ее все-таки застукают. Но ей ничего не приходит в голову, а значит, попадаться нельзя.

Пейдж решает, что парик от костюма Мэрилин Монро на Хеллоуин послужит хорошей маскировкой. У нее ведь длинные темные волосы, а еще она наденет очки для чтения и намажет губы темной помадой. Никто ее не узнает на изображении с камеры и даже если столкнется нос к носу. Она находит все необходимое, запихивает в сумку и выходит.

Обед у Финна с часу до двух, и приходится маяться ожиданием. То ли дело когда она целыми днями спала все эти месяцы. Теперь же у нее появилась новая цель, и хочется действовать. Пейдж останавливается у цветочного магазина, чтобы купить букет из лилий с гипсофилами, а потом подъезжает к офису Финна и ищет его машину на парковке. Обед у него в «Гримальди», и туда ему придется ехать на машине несколько миль. Пейдж паркуется в дальнем углу стоянки и ждет. Финн выходит из вращающихся дверей вместе с Карлоттой. Они не касаются друг друга. Карлотта смотрит в телефон, а он надевает пальто.

Вот, значит, какой деловой обед. Надо бы изменить план, последовать за ним, испортить все удовольствие – войти как будто случайно и сесть за соседний столик, посмотреть, как Финн будет выкручиваться. Но есть дела поважнее. Пейдж наблюдает, как они идут к машине Карлотты. Слава богу, Пейдж следила не только за машиной, но и за дверью. Ей не пришло в голову, что он не сядет за руль. Забравшись на пассажирское сиденье внедорожника (который слишком велик для тощей Карлотты), Финн озирается. Хм. А через секунду Карлотта его целует. Это длится довольно долго, а когда они отстраняются, Карлотта, кажется, смеется. Оба снова осматривают парковку – не видел ли кто. Пейдж пригибается еще ниже. Потом Карлотта пристегивается, и они уезжают.

Думаешь, я спущу тебе это с рук, а? Пейдж берет огромный букет в красивой целлофановой обертке и идет к зданию, а за ее спиной подпрыгивает блестящий воздушный шар, купленный в последний момент.

На четвертом этаже она находит название компании Финна, написанное изящным росчерком на двух стеклянных дверях. Через стекло она видит секретаршу и понимает, что девица с четким каре и огромными накладными ресницами велит оставить цветы у нее и проследит, чтобы Финн их получил, но Пейдж это не подходит. В холле снаружи стоят два кожаных кресла, перед ними – низкий столик с разложенными на нем журналами. Надо дождаться, пока девица с ресницами выйдет из-за стола. Это единственный вариант. Пейдж вынимает мобильник и подносит его к уху, делая вид, будто разговаривает, чтобы не вызвать подозрения, просто нервно стоя на месте. Теперь она выглядит как человек, которого отвлекли, но через минуту он вернется к своим занятиям. Пейдж проходит мимо двери, садится на стул и ждет.

Проходит сорок пять чертовых минут, прежде чем секретарша покидает свое место. Пейдж сомневается, что Финн вернется с так называемого «делового обеда» раньше чем через час, но все равно торопится. Она проходит мимо стола секретарши и рассматривает ряды дверей в поисках нужного имени. Несколько человек сидят в переговорной в центре офиса – современная концепция открытого пространства. Увидев ее, один из них энергично улыбается, несомненно думая о романтичном сюрпризе, идущем в паре с подарком. Если кто-то впустил сюда Пейдж, значит, так и надо, никто не заподозрит ничего предосудительного. Она находит дверь Финна и заходит внутрь. Ноутбук открыт и включен, но экран уже погас. Не важно, для этого есть список паролей. Пейдж выдергивает из стены провод, сует его вместе с ноутбуком в сумку и закрывает молнию, а потом оставляет цветы на месте компьютера и выходит.

– Простите! – окликают ее. Пейдж идет быстрее. – Простите, мэм! – К ней спешит секретарша, которая как раз направлялась к столу с пятью пачками бумаги для принтера. – Вы не должны здесь находиться.

– Ой, простите. Я просто… доставляла цветы. Мне сказали отнести их сюда, – уверенно отвечает Пейдж.

– Кто сказал? Так могла сказать только я, а я не говорила, – заявляет она, вероятно устраивая сцену, чтобы прикрыть свою задницу.

– Кто-то. Иначе я оставила бы их в приемной, верно? У меня нет времени, еще следующая доставка, так что…

И она выходит из двери, не дожидаясь ответа.

Быстро идя к машине, Пейдж озирается, чтобы не наткнуться на Финна. Она с удовольствием представляет, как он прочтет открытку. Сначала она не хотела ничего писать. Решила просто воспользоваться цветами как предлогом, чтобы проникнуть в офис. Но чем больше она думала о том, как здорово было бы запутать Финна и, возможно, ускорить разрыв, тем больше убеждалась в правильности своего решения.

Финн наверняка решит, что это от Карлотты. «Попался!» – написано там. Пейдж посчитала это достаточным, чтобы Финн заподозрил Карлотту и стал жалким параноиком.

Прежде чем сесть в машину, она думает еще об одной выпавшей возможности, которой не ожидала, предполагая, что Финн уедет на деловой обед. Она вытаскивает ключ от машины и, зажав его в кулаке, проводит по всей длине его драгоценного «Рендж-ровера», пока идет мимо. Затем садится в свою машину и едет домой.

17

Кора

Когда я получаю по почте посылку из «Амазона», вскрываю пупырчатый конверт и достаю оттуда крошечную шпионскую камеру, у меня захватывает дух. Она не называется шпионской, но для чего еще нужна таких размеров? Я уже поняла, что разместить ее можно только на дереве на заднем дворе. Пока Лукас на работе, Джорджия часто выходит на веранду. Правда, теперь похолодало и она может изменить привычкам. Хм… Тем не менее приделать камеру вечером, когда он дома, не получится. Это может привести к неприятным последствиям.

Сзади их дома есть небольшой сквер. Я прогуляюсь там, поближе к забору, и прикреплю камеру к ветке. Выглядит она как старый айпод «Нано» с крохотной прищепкой сзади. Все просто, хотя, конечно, не самое лучшее место – что можно увидеть на заднем дворе? Однако там есть раздвижные стеклянные двери, ведущие с веранды на кухню, и может, шторы не всегда задернуты. Но даже если я ничего не увижу, то проверю камеру. Разобраться с приложением на телефоне уже неплохо для начала. Если проверка окажется удачной, я стану посмелее.

Услышав, как открывается дверь гаража, трясущимися руками засовываю камеру обратно в упаковку. Финн рано вернулся. Прячу камеру в шкафчик под мойкой и притворяюсь, что меня не застали на месте преступления, но Финн всегда понимает, когда я что-то скрываю. Вот черт. Если он заметил камеру, то наверняка решит, что я шпионю за ним. Почему он дома? Когда он входит из гаража на кухню, я понимаю: что-то не так.

– Привет, ты что-то рано, – говорю я, заглядывая ему за спину, в гараж. – Вставил стекло? Хорошо. Я волновалась, что утром ты замерзнешь насмерть.

– Хватит уже этого дерьма, – рявкает он, и мое сердце колотится, а по груди разливается жар.

Даже не глядя, я чувствую эти красные пятна гнева.

– Что-что?

Хватаюсь за столешницу, чтобы не закричать. Чтобы не вцепиться себе в волосы и не заорать во все горло. Что еще я натворила? Мне казалось, все наконец-то наладилось!

– Сегодня ко мне в офис приходила блондинка, – шипит он, раздувая ноздри.

Финн вытаскивает из шкафчика бутылку бурбона и берет стакан из бара рядом с холодильником.

– И что? – нетерпеливо откликаюсь я.

– Коллеги описали ее, и она очень похожа на тебя, – говорит он, наливая бурбон и поворачиваясь ко мне.

– С какой стати мне приходить к тебе на работу? – искренне удивляюсь я.

Я не сделала ничего плохого. Как такое возможно? Почему мы опять об этом говорим, если на этот раз я ничего не сделала? Финн лишь преувеличенно пожимает плечами.

– Так вот, это была не я! Что тебе сказали? Описали меня? – кричу я.

– Сказали, что пришла блондинка с коротким каре и оставила цветы.

Он раздраженно смотрит на меня с выпученными глазами, как будто больше ему нечего добавить. Он ждет признания.

– Значит, короткие светлые волосы – это все, что у тебя есть. И ты взбесился, решив, что я купила тебе цветы?

– Да брось. Просто… не надо. Я устал от этого, Кора. Устал постоянно защищаться от тебя.

– Какого хрена? Во-первых, меня там не было. Я понятия не имею, о чем ты говоришь!

– Разве это не ты написала мерзкое сообщение на карточке? Кто еще мог это сделать?

– Отличный вопрос!

– Так вот, на карточке было написано: «Попался!» Ну, я знаю одну блондинку, которая в курсе, где я работаю, и вечно хочет подловить меня. Кто еще это может быть, Кора?

Молчу, лелея свою злость, чтобы не расплакаться. Я не позволю ему взять надо мной верх.

– Прекращай комедию и отдай мой ноутбук, – говорит он, садясь у кухонного острова со стаканом.

Финн раздраженно проводит рукой по волосам и сопит. Он мне омерзителен. Да что на него нашло? Если б он только знал, что с головой себя выдал, обвинив меня. Но в этот раз он ошибся. Это не я.

– Что тебе отдать? – отвечаю я, стараясь держать себя в руках. – Теперь еще, оказывается, пропал ноутбук? Все интереснее и интереснее. Прошу, скажи, что еще я натворила, пытаясь испортить тебе жизнь. Похоже, я все утро не теряла времени зря!

Он кладет голову на руки, а потом медленно поднимает ее как на сцене и пьет бурбон.

– Я занимаюсь кибербезопасностью, черт возьми! Ты представляешь, как это выглядит, когда у меня украли ноутбук? Ты знаешь, сколько там всего важного? Меня могут уволить. Я… в полной заднице. И почему на этот раз? Теперь-то что? Что на тебя нашло? А знаешь… Я даже… Я даже не знаю.

Мое сердце разрывается от каждого его слова. На глазах выступают слезы, и я поворачиваюсь к раковине, чтобы он их не видел.

– Чего ты не знаешь?

– Тебе нужна помощь.

Я слышу, как он встает и собирается уйти, вот так просто, оставив меня в полном смятении, лишь бы его слово было последним. Нет уж.

– Когда именно я была в твоем офисе? – спрашиваю я, промокая слезы бумажным полотенцем, прежде чем повернуться обратно.

– Давай не будем, – отмахивается Финн.

– Так когда, по-твоему, я была у тебя в офисе? – почти ору я.

Да, ору. Горло саднит от крика, и Финн останавливается на полпути и потрясенно оборачивается. А потом чуть снова не отмахивается.

– Потому что я весь день провела вне дома, – продолжаю я, хватая сумку с табуретки и вытаскивая пачку чеков из бумажника. – Без десяти одиннадцать я пила кофе с Джанин Уоткинс в «Уайлд Рост». Вот чек за парковку в двадцать минут двенадцатого. – Я кладу каждый чек перед ним, и с каждым доказательством чувствую себя все увереннее. – Одиннадцать сорок пять – салон маникюра. В полпервого – обед с Эми Патеки в «Перри стейк хаусе», мы обсуждали доставку еды для нуждающихся. В полвторого я была на заправке «Коноко». Ровно в два забежала за курицей и салатом для ужина. А сейчас сколько? Полтретьего? Так когда я успела купить цветы и украсть твой ноутбук? – спрашиваю я, швыряя чеки ему в лицо, и они летят на пол.

Я храню чеки, чтобы списывать на благотворительность. Конечно, использую потом не все, не мелочась на чашку кофе или бензин на заправке – это все-таки благотворительность. Просто знаю, что их надо сохранять, вот и делаю это. И они наконец пригодились.

Мертвая тишина в комнате длится целую вечность, пока он наконец не произносит:

– Ты потратила прорву денег.

И выходит. В крови кипит ярость, меня трясет от злости, а руки дрожат так сильно, что трудно собрать разбросанные чеки, и я оставляю их валяться. Пусть Финн этим займется. У меня есть еще несколько часов перед игрой на пианино в ресторане, но я не хочу оставаться все это время дома. Я не пойду за Финном, заявляя о своей невиновности. Лучше потрачу еще больше денег. Вот как я поступлю.

Моя одежда не подходит для игры в баре, но идти наверх переодеваться не хочется. Финн ожидает, что я останусь, извинюсь, приготовлю ужин и буду ходить перед ним на цыпочках, а вместо этого я куплю новое платье и туфли на сегодняшний вечер, поеду к шести в ресторан и буду ублажать себя долгим ужином с закусками, пастой и десертом. И вином. А потом сыграю старый джаз перед приятными людьми, которые по-настоящему меня ценят. Вот как я поступлю. И пошел он в жопу.

Пару часов спустя, после покупки василькового расклешенного платья и сверкающих лабутенов на шпильках, у меня еще остается время, поэтому я иду в салон делать прическу. Настала пора меняться. Я всегда носила волнистые волосы до плеч, даже не знаю почему. Просто привыкла, и это удобно. Поэтому чувствую себя не в своей тарелке, когда прошу сделать наращивание и платиновые пряди. Да, теперь я вспомнила, почему не меняла прическу. Финн однажды сказал, что любит короткую стрижку. Вот почему.

Когда все готово, я с трудом себя узнаю. Изучаю свое отражение в зеркале. Почти Риз Уизерспун, только кудрявая, отмечаю с удовольствием. Я несколько раз поворачиваюсь боком и опять спиной. Я не похожа на зефирину в домашнем халате, которая несколько месяцев назад опрокинула стол на очередную сучку Финна. Я похожа на Кору. Женщину с прической кинозвезды и в шикарном платье, которая оставляет щедрые чаевые, потому что может себе это позволить.

Грант удивлен, увидев меня в «Моретти» так рано. Он суетится и просит персонал отнестись ко мне с особым вниманием, потому что я их солистка. Он хвалит мою новую прическу и говорит, что она мне очень идет, а затем исчезает на кухне.

Я ем хрустящую брускетту, сбрызнутую оливковым маслом и пармезаном – подарок от Гранта, который время от времени подходит к моему столу с белой салфеткой, перекинутой через руку, и бутылкой красного вина и наполняет мой бокал. Я не вытаскиваю телефон, чтобы узнать, пытался ли со мной связаться Финн, даже просто ради развлечения. Только внимаю тихим звукам трубы Томми Дорси [15] из динамиков и приглушенному гулу разговоров за столиками с сияющими свечами. Наслаждаюсь моментом. Не позволяю себе ни о чем волноваться. Я заказываю панцанеллу [16] с артишоками и помидорами, а на десерт – семифредо с ананасами. И мне ничуточки не стыдно.

Пару часов я играю на пианино. Дородный мужчина с щербатым лицом напивается и четыре раза поет «My Funny Valentine». Молодая пара кладет двадцатку в банку с чаевыми и поет «Every Time We Say Goodbye», чудовищно фальшивя, но в основном я играю классические мелодии в качестве фона. А потом, как будто день преподнес еще недостаточно сюрпризов, микрофон берет Грант. Он спрашивает, знаю ли я «In the Wee Small Hours of the Morning», и я отвечаю, что, конечно, это, наверное, шутка. Грант встает с микрофоном перед пианино и начинает петь. Парочки за столиками прекращают болтать и слушают.

У него чудесный, звучный голос, и я по-настоящему потрясена. Грант слишком застенчив, не пытается заглянуть в глаза каждому слушателю и устроить шоу, а когда песня заканчивается, зал взрывается овациями. Одна подвыпившая парочка даже аплодирует ему стоя и бросает в банку для чаевых еще денег.

После того как все разошлись, не считая нескольких человек персонала, убирающихся в подсобке, я задерживаюсь. Вероятно, Грант поднялся к себе, и мне его не хватает, но вдруг он появляется из распашных кухонных дверей с двумя бокалами вина.

– Можно к тебе присоединиться? – спрашивает он.

Я передвигаюсь по табурету у пианино, освобождая место для Гранта.

– Спасибо, – благодарю я и беру бокал. – Мне никто не говорил, что ты так поешь, – поднимаю бокал, предлагая чокнуться. – Ты был… очень хорош.

Он чокается со мной, но скромно отмахивается.

– Ты всегда поешь? Поэтому вечера с пианино так популярны? – интересуюсь я, и он, кажется, краснеет.

– Нет. Я знаю только одну песню, – отвечает Грант, и я смеюсь.

– Странный выбор, если это единственная песня, которую ты знаешь.

– Когда Калеб был маленький, мы смотрели один фильм, названия уже не помню, но там звучала эта песня, и пока я укладывал его спать в тот вечер, мне пришло в голову ее спеть вместо колыбельной. Пейдж работала, так что пришлось мне. А потом он всегда просил ее спеть.

Я не знаю, что ответить. Грант говорит о Калебе, это уже кое-что, и я боюсь сказать что-нибудь лишнее, после того как он показал свою уязвимость.

– Калеб ведь был музыкантом, да? – спрашиваю я, надеясь, что это удачный вопрос.

– Он играл в группе. Ну, не особо хорошей. – Мы оба тихо смеемся. – И изучал журналистику. На третьем курсе колледжа, и ему это нравилось.

– Правда? Я ведь тоже была журналисткой. Работала репортером в Тампе. «Новости залива, 9».

Пейдж, вероятно, упоминала специальность Калеба. Помню, он несколько раз менял будущую профессию, но тогда я не придала этому значения, вот и забыла.

– Я этого не знал. Хотя неудивительно. Ты такая фотогеничная, – улыбается Грант, опуская взгляд на клавиши пианино. – Калеб хотел заниматься расследованиями. По крайней мере, таков был план на полгода. Он мог снова изменить решение.

Грант ставит бокал и рассеянно нажимает пару клавиш.

– Могу научить тебя играть, если хочешь, – предлагаю я, а он смеется.

– Глядя на тебя, можно решить, что это просто, но гарантирую, я ужасный ученик.

– Не верю. Смотри. – Я кладу его палец на до и веду дальше, напевая простые ноты: – До, ре, ми, ми, в часы перед рассветом, до, ре, ми, когда все крепко спят…

Грант открывает рот в притворном удивлении, но он доволен собой и повторяет ноты уже сам, делая несколько ошибок. Грант смотрит на клавиши так, будто они волшебные и каким-то чудом воспроизвели известную мелодию.

– Могу поспорить, ты музыкальный гений, с таким-то голосом, – замечаю я.

– Ты очень великодушна.

Мы оба нервно смеемся. Я поднимаю на него взгляд и не понимаю, кто кого целует. Мы тянемся друг к другу одновременно. Это не страсть, когда прижимают к стене и срывают одежду, как я несколько раз воображала, пока чувство вины не подавило фантазии. Поцелуй мягкий и нежный. Как у любящих друг друга, а не как у неверных супругов, переживающих бурный роман. Грант обхватывает меня за затылок, мои руки бегут по его спине, потом вверх по волосам, а затем, словно нас обоих одновременно настигает понимание, мы так же одновременно отстраняемся. Вроде бы. Вот только я не хотела отстраняться.

– Прости, – шепчет он.

– Нет-нет, это ты прости, – отвечаю я, поправляя незнакомую прическу: мне кажется, волосы ужасно спутались.

– Нам нельзя, – говорит он с печальным томлением, которое мне хорошо знакомо.

С минуту мы молчим.

– Да, – неохотно соглашаюсь я.

А потом встаю, и Грант берет мое пальто со старомодной вешалки у двери и помогает одеться. Когда он открывает дверь, ветер задувает внутрь палую листву, я придерживаю низ платья и взвизгиваю. Грант наклоняется, целует меня в щеку и шепчет:

– Хотя, наверное, я буду сожалеть об этом всю оставшуюся жизнь.

Смотрю ему в глаза и сжимаю руку. Уже в который раз за день мне хочется расплакаться, но я снова сдерживаю слезы.

Я еду в тихой темноте до нашей улицы. Уже очень поздно, и во всех домах темно, даже в нашем. В какой-то степени я чувствую, что мне уже нечего терять, и когда вижу Люцерну, крадущуюся по газону у дома Кинни, решаю, что это неплохой предлог, если меня застукают. Слишком холодно для кошачьих прогулок, и я остановилась, чтобы забрать ее.

Снимаю камеру с дерева во дворе, где она осталась незамеченной. Может, она сняла что-то через окно и покажет, каков Лукас на самом деле. А может, и нет, и на видео запечатлена только стена дома. Но попробовать стоило.

18

Джорджия

В пятницу утром я привожу план в действие. Холщовую сумку запихиваю в самый низ корзины для белья и каждый раз, когда отношу в стирку белье Лукаса, которое он всегда оставляет после сна, потихоньку складываю в сумку вещи, например зубную щетку и носки. План сработает, только если Кора будет дома, и я беспрерывно выглядываю из окна убедиться, что ее машина на месте.

Смотрю на сумку с подгузниками Эйвери и коляску в углу веранды, как будто боюсь, что их украдут. Они по-прежнему там. Ничего не случилось. Дыши. Эйвери завтракает йогуртом и оладьями, которые я нарезаю специальными формочками в виде морских коньков, потому что она их обожает. Дочь жует хвост оладины с голубикой и выглядит настолько счастливой и совершенной, что я просто обязана сделать все как надо. Господи, пусть все получится.

Убрав за Эйвери, даю ей игрушку и надеюсь, что это надолго займет ее и я успею спуститься и вывалить белье из сушилки в корзину, а вместе с ним и сумку. Медленно иду вниз по лестнице, и когда я вижу бетонную подсобку и вдыхаю вонь швабры, стук сердца отдается в горле. Пытаюсь дышать ровно и думать только о плане. Вытаскиваю белье, сваливаю его на сумку и отношу наверх.

Все готово. Я приведу план в действие, как только увижу на улице Кору. Схвачу сумку, спущу коляску на пять ступеней с веранды, быстро засуну в нее детскую сумку, усажу Эйвери и уйду.

Проходит еще один мучительный час, и я уже начинаю опасаться, что Кора проведет весь день дома. Хотя такого никогда не было. Она целый день ездит туда-сюда. Твержу себе, что все в порядке. Сегодня не какой-то особенный день, у меня все готово, и я могу дождаться понедельника, если придется. План останется в силе, ведь Лукас не умеет читать мысли. Дыши.

Уже 11:42, и я жду снаружи. Сижу на веранде, несмотря на холод. Я надела пальто и укутала Эйвери в одеяло. Нащупываю дырку в кресле, нахожу удостоверение и часы и очень осторожно вынимаю их, а потом прячу в ладони. Крепко зажав их, наблюдаю за домом Коры и наконец вижу, как кто-то выходит. Мигают фонари машины, когда Кора щелкает брелоком. Я не сразу ее узнаю. У нее другая прическа, да и выглядит она… по-другому, но это определенно Кора.

– Кора, – зову я, и она удивленно смотрит на меня, но улыбается и машет с подъездной дорожки.

Вряд ли ей приходило в голову, что я могу заговорить первой, ведь раньше я никогда этого не делала, поэтому она просто машет и идет к машине. Сердце так бешено колотится, что я слышу его даже под пальто. А руки так дрожат, что трудно держать ручку коляски. Я прерывисто дышу и боюсь в панике рухнуть. Времени для колебаний нет. Каждая секунда на счету. Надо идти.

– Кора, – повторяю я.

Она останавливается и поворачивается.

– Привет.

Кора улыбается, но не глазами. Выглядит она грустной и растерянной.

– Прости, я по-прежнему без машины, а у меня срочное дело. Ты не могла бы подбросить нас до города, если едешь туда? – спрашиваю я с таким отчаянием, что слышу дрожь в голосе.

Конечно, она может сказать, что торопится, уже опаздывает, и мне лучше взять такси. Но ее лицо меняется. Она улыбается, а глаза вспыхивают.

– Конечно, милая. Я с радостью. Ой, погоди.

Она останавливается.

– Что такое?

Боже мой, она разворачивается. Что?!

– У меня нет детского кресла, – объясняет Кора.

– Ой, наше осталось в моей машине в мастерской, но ничего страшного. Если б это не было так срочно, я бы не…

Она прерывает меня, открывая гараж:

– У нас точно есть кресло. А может, и два!

Хихикнув, Кора копается на полках с инструментами, автохолодильником, велосипедами и старым спортивным инвентарем. Мое сердце вот-вот выскочит из груди. У меня нет времени.

– Я все жду внуков… Ну, не то чтобы жду, но через полтора года Мия уедет в колледж, так что не так уж и долго ждать. Я храню все ее старые игрушки. Хм… Погоди-ка, оно точно где-то здесь.

Я оглядываюсь на наш дом и знаю, что сейчас камеры меня не видят. На них только комнаты в пустом доме, из которого сбежала пленница. Прошло уже минут пять. Если Лукас заметил, как я ушла, у меня максимум пятнадцать минут. В любом случае, время уходит. Но я не выдаю себя, нельзя. Смотрю в землю и нервно дергаю ногой.

– Вот! Я знала, что найду его. – Кора наклоняется к заднему сиденью. – Так, давай-ка посмотрим, помню ли я, как это делается, – бормочет она, а я могу лишь благодарно кивнуть.

Наконец Кора пристегивает детское кресло, и я сажаю Эйвери в машину. Малышка в восторге от приключения. Я сажусь рядом с Корой, и она отъезжает от дома. У меня пересохло во рту, и я не могу отдышаться, но Кора не замечает этого и болтает о детских креслах, их производителях и как в былые времена они делали все более качественно.

Потом она включает поворотник, мы сворачиваем влево, и я вижу в зеркале заднего вида наш дом и думаю: может быть, я в последний раз вижу это адское место.

– Так куда тебе надо? – спрашивает Кора, направляясь к центру, где находятся все магазины и рестораны.

Адреса у меня нет, и я не могу сказать, что мне нужен ломбард.

– Ну, я встречаюсь с подругой. Рядом с «Душевным ломбардом», там есть средиземноморское кафе.

– «Эфес»! – подхватывает она.

– Точно, – говорю я, глядя на восторженное лицо Эйвери – она так редко ездит на машине.

Сквозь щель в окне проникает чудесный прибрежный воздух, вокруг растут пышные зеленые можжевельники, и мне хочется рыдать при виде обыкновенных магазинов и ресторанов вдоль дороги.

– Надеюсь, у твоей подруги все в порядке, – произносит Кора.

– Что-что?

– Ты сказала, это срочно. Надеюсь, все в порядке. Если тебе что-то понадобится, я рядом, – добавляет она и на мгновение отворачивается от дороги, чтобы ободряюще улыбнуться мне.

– Это… Это так мило с твоей стороны, Кора… Большое спасибо за твою доброту, – отвечаю я, с каждой милей все больше расслабляясь, хотя и знаю, что самое трудное еще впереди.

Надеюсь, когда-нибудь я сумею вернуть ей долг.

Когда Кора высаживает меня, я отстегиваю Эйвери, вытаскиваю из багажника коляску и сажаю в нее дочь. Все это занимает целую вечность, и теперь мне придется войти в то кафе, ведь Кора считает, что там меня ждет подруга, попавшая в беду.

– Спасибо, огромное тебе спасибо еще раз, – благодарю я, стоя у машины.

– Может, запишешь мой номер на случай, если тебя надо будет подвезти обратно? – предлагает она.

Мне хочется признаться, что я не вернусь, но, конечно, этого говорить нельзя, как и то, что я единственный человек на планете, у которого нет телефона, поэтому в любом случае не могу записать ее номер.

– Меня подвезет подруга, но спасибо за предложение.

– Ладно, удачи тебе. Пока, Эйвери.

Кора машет рукой и отъезжает. Я наклоняюсь и вожусь с ремнем безопасности на коляске и обувью Эйвери, чтобы дождаться, пока машина скроется из вида, и не заходить в кафе. Удостоверившись, что Кора уехала, закидываю сумки через плечо и быстро иду через парковку к ломбарду.

Внутри за стеклянным окошком сидит на табурете мужчина, чей запах я чую с порога. Его брюхо выпирает из-под футболки с принтом из аниме. Он не поднимает голову, когда звонит дверной колокольчик. Я не теряю времени зря и иду прямо к стойке и становлюсь перед ним. Откашливаюсь, и мужчина наконец-то смотрит на меня.

– Слушаю вас, – официальным тоном говорит он. – Чем могу помочь?

Я вытаскиваю часы и двигаю их через окошко в стекле.

– Я хотела бы их продать.

Мужчина берет часы и рассматривает их под лампой.

– Это «Гуччи», – заявляю я.

– Я умею читать, – отзывается он, но не зло.

Похоже, у него просто такая манера говорить. Мужчина внимательно смотрит на меня и поднимает бровь.

– Где вы их взяли?

– Не помню. А что?

– Надеюсь, это не подарок мужа или что-нибудь в этом роде, потому что они поддельные. – Он возвращает мне часы. – Очень жаль.

– Нет. Нет! Не может быть! – воплю я, но быстро понижаю голос. – Пожалуйста, взгляните еще раз. Прошу вас.

– Я двадцать семь лет этим занимаюсь. Уверяю вас, это точно подделка. Ничего не стоит.

– Они должны что-то стоить! Хоть сколько-нибудь. Десять долларов. Сколько угодно, – молю я. Другие посетители и два продавца из соседних магазинов останавливаются, чтобы посмотреть на меня, но быстро отворачиваются.

– Простите, но они даже этого не стоят. К сожалению, я ничем не могу вам помочь, – вздыхает мужчина, и все вокруг расплывается и движется как в замедленной съемке.

Мои колени подкашиваются. Я не могу вернуться. Такого не должно случиться.

– Нет. Проверьте еще раз. Вы ошиблись. Наверняка ошиблись! – ору я.

– Пожалуйста, мэм. Не устраивайте сцену. Мне очень жаль, что я не могу…

Но я больше не слушаю. Голоса звучат приглушенно. В нескольких шагах стоит мужчина постарше вместе с продавцом и смотрит на меня с жалостью. Второй продавец держит бархатный поднос с украшениями на продажу и показывает их мужчине. Там в основном кольца. Вижу крохотную бирку на кольце с бриллиантом – тысяча триста долларов. По спине бегут мурашки. Я смотрю на Эйвери, которая радостно глядит на блестящие камушки. Что мне теперь делать? Бросаюсь к бархатному подносу, хватаю кольцо и бегу.

Бегу к двери, с коляской перед собой. От рывка и моей паники Эйвери начинает плакать, а продавцы кричат, пытаясь меня остановить. Я выгляжу жалко. В одиночку я сумела бы сбежать, но не подумала о коляске на неровном бетоне парковки, усыпанном камнями. Не подумала о том, как буду открывать дверь с двумя сумками и коляской. Ни о чем не подумала. Просто бегу, и меня хватают еще до того, как я успеваю пересечь парковку.

Они вызывают полицию.

Они пытаются удержать меня до приезда полиции прямо там, на парковке, но я говорю, что ребенок замерзнет, и захожу внутрь. Им приходится последовать за мной. Через двадцать минут приезжают два копа. Конечно же, мужчины. И разумеется, они знают моего мужа, но сегодня по документам я не Джорджия Кинни, а Джун Баррет, и мне тридцать один год. Люди ведь не сообщают об украденном удостоверении личности, а просто получают новое, тем более если вернули кошелек. Видимо, мне предстоит узнать это на собственном опыте.

Мужчина в футболке с аниме рассказывает о случившемся во всех красочных подробностях, но я молчу. Сижу на оранжевом пластиковом стуле у окна, кормлю Эйвери крекерами в виде рыбок и пытаюсь успокоить ее, катая коляску взад-вперед.

Через несколько минут ко мне подходит полицейский и мягко объясняет, что против меня выдвинут обвинения, ему придется меня арестовать. Я смотрю на работника ломбарда, и тот пожимает плечами.

– Все записано на камеру. Чего вы от меня хотите? Я могу потерять работу, – объясняет он.

– У меня ребенок! – кричу на него. – Психопат!

Я ожидала, что мне выпишут штраф, но ареста и представить не могла. Мне хочется сбежать. И я почти бросаюсь в бегство, хотя теперь это было бы комично и нелепо. Чувствую себя загнанным в капкан зверем. Опять.

– Мэм, – говорит полицейский по фамилии Макаллен, – мы разрешим вам позвонить, чтобы кто-нибудь забрал вашу малышку. Мы не отвезем ее в тюрьму.

Он смеется над собственной шуткой, и я пытаюсь что-то ответить, но запинаюсь и не могу произнести ни слова.

– В тюрьму, – повторяю я.

А потом оказываюсь на заднем сиденье полицейской машины, и меня вместе с Эйвери везут в участок. По пути коп объясняет, что если это мой первый арест и не возникнет подозрений, что я скроюсь от суда, меня отпустят под залог всего в несколько сотен долларов. После каждого его слова мне еще сильнее хочется сбежать. Деньги, суд, тюрьма.

– Вы можете остановиться? – прошу я.

– К сожалению, не могу…

– Меня сейчас вырвет! – ору я через разделяющий нас плексиглас. Коп быстро паркуется и отпирает мою дверь.

Я высовываюсь наружу и блюю, пока не начинает болеть нутро. Коп молчит. Когда глаза наливаются кровью от усилий, я закрываю дверь, а он снова выруливает на шоссе и едет дальше.

В участке нам с Эйвери любезно разрешают посидеть в приемной, пока полицейские проверяют мое водительское удостоверение. Слава богу, Джун Баррет чиста перед законом. Я объясняю, что у меня нет с собой денег и я не замужем (естественно, они не видели кольцо, потому что мне не позволено его носить, ведь Лукас знает, что я попытаюсь его продать). Наверное, им меня немного жаль и они всячески пытаются помочь, назначив минимальное наказание и вызвав в суд.

– А что будет, если я не найду никого, кто смог бы меня забрать? – спрашиваю я, снова запаниковав.

– Мы продержим вас здесь до суда, который, вероятно, состоится в понедельник, поскольку сейчас вечер пятницы.

– А Эйвери? Как вы поступите с ней? – чуть не плачу я. Полицейский перестает печатать на компьютере и откидывается назад.

– Боюсь, если ее некому забрать, придется позвонить в соцслужбу, – отвечает он, и я гадаю, какое наказание мне грозит, если брошусь через стол и выколю глаза полицейскому за то, что хотел нас разлучить.

– Есть один человек, которому я могла бы позвонить, – говорю я. – Правда, у меня нет ее номера. Кора. Кора Холмон, и у меня есть ее адрес!

Полицейский протягивает через стол листок бумаги и короткий карандаш.

– Запишите адрес, и я пошлю кого-нибудь за ней.

Я пишу адрес, и полицейский выходит, оставив нас с Эйвери в одиночестве. Мне хочется взять ее на руки и прижать к себе, но слишком болят ребра, и я просто сажусь на пол рядом с ней, целую ее ручки и говорю, что все будет хорошо.

19

Пейдж

Ноутбук Финна оказался весьма полезен. Пейдж скопировала письма за целый год, отправила их себе, распечатала и сложила в коробку с надписью «Финн», лежащую в шкафу в спальне. Она не собиралась оставлять ноутбук, ей просто надо было найти там все необходимое. А потом она подбросит ноутбук к двери Финна. Если он ее заподозрит, хранить украденное уж точно ни к чему. Конечно, вряд ли он что-то сделает, не выдав себя, но стоило пойти на риск ради секретов, хранящихся в ноутбуке. На всякий случай Пейдж протирает все отпечатки влажной салфеткой.

Машин Финна и Коры у дома нет, и по пути к Карлотте Пейдж оставляет ноутбук у их порога. Было совсем нетрудно обнаружить жалкую и приторно сладкую переписку Финна и Карлотты. Он как будто хотел, чтобы его поймали. Пейдж не может понять, почему Коре так сложно было добиться того же результата – ей-то понадобилось всего несколько дней. Финн заставил Кору чувствовать себя сумасшедшей и завел в тупик, наверное, в этом все дело.

В пятницу днем Карлотта не в офисе, судя по переписке. Пейдж пишет Карлотте с аккаунта Финна и назначает встречу в «Милио» за ланчем, добавляя, что это срочно. Карлотта соглашается, спрашивая, все ли в порядке. Пейдж заверяет, что да, но просит обязательно прийти в половине первого.

Пейдж уже многое сделала для того, чтобы получить желаемое, но теперь произойдет то, чего никто не ожидал. Она не стала переодеваться, оставшись в легинсах и свитере. Пейдж наматывает на шею шарф, натягивает сапоги до колен и еще раз репетирует, что скажет на встрече с Карлоттой.

Перед выходом она мажет губы бальзамом. На улице стало холодно и сухо. Она дает Кристоферу печенье, болтая с ним, надевает пальто и смотрится в зеркало в прихожей.

– Ну вот, только не завали все дело.

Остановившись у «Милио», она заглядывает в окно, пытаясь найти там Карлотту, и видит, как та вся на нервах ждет любовника, гадая о смысле загадочного послания. Карлотта держит в руке чашку кофе и барабанит пальцами по столу. Пейдж почти готова ее пожалеть, но все-таки не жалеет. Потаскуха ведь знает, что Финн женат, а значит, не заслуживает сочувствия.

Конечно, Карлотта понятия не имеет, кто такая Пейдж, и когда та входит в ресторан и садится напротив, подскакивает от удивления, но молчит.

– Здравствуйте. Наверное, вы ошиблись столиком? – все-таки произносит она.

– Не помнишь меня, Карла? – хмыкает Пейдж, снова произнося ее имя неправильно.

– Вы кто, простите? – Она откидывается назад и обеими руками теребит красивые волосы. Она настороже, но пока не перешла в оборону.

– А, ну конечно. Ты же тогда прилично набралась. Мы встречались на мерзком благотворительном приеме. Помнишь? Пару недель назад, – говорит Пейдж и отмечает, что Карлотта припоминает грубую незнакомку за столом, неправильно произносящую ее имя.

– Ах да, помню. Приятно было повидаться, но я кое-кого жду, так что…

– Ты ждешь меня, – твердо произносит Пейдж.

Карла безрадостно смеется и берет себя в руки.

– Уверяю, нет, так что прошу меня простить.

– Финн не придет.

– А? Мне жаль, но…

– Ты и должна сожалеть, но я здесь не поэтому. Твой роман с Финном… – начинает Пейдж, но Карлотта гневно прерывает ее.

– Мой роман? Да вы… – Она собирает вещи, как будто собирается уйти.

– Ой, да брось. У меня нет времени для спектаклей, – фыркает Пейдж, вытаскивая распечатки их писем и фото с благотворительного приема, где они обнимаются. Она кладет все на стол.

– Я… – вот и все, что может пролепетать Карлотта.

– Ну давай, продолжай. Что – ты?

– Что это? Чего вы хотите?

– Ты ведь знаешь, что он женат, правда? – спрашивает Пейдж.

Карлотта молча отворачивается и преувеличенно глубоко вздыхает.

– Да. Конечно, знаешь, я сама видела, как тебя представили его жене, – говорит Пейдж.

– Думаю, вам лучше уйти.

– От тебя я хочу узнать только одно: сколько времени это продолжается.

– С какой стати я буду отвечать? Я ухожу. Я позвоню Финну, и разбирайтесь с ним, – бросает она и встает, натягивая пальто.

– Нет, так не пойдет. Твоего мужа зовут Энтони Коэн, – заявляет Пейдж, и Карлотта снова садится. Ее глаза блестят, как будто вот-вот расплачется, но она молчит.

– Когда я сказала, что видела всю вашу переписку, это значит действительно всю. Так что, если не хочешь, чтобы я заговорила, отвечай. Сколько времени это длится?

Пейдж ждет ответа, не зная, то ли Карлотта сейчас разрыдается и выбежит вон, чтобы позвонить Финну, то ли выкинет что-то еще. У Пейдж учащается пульс. Ей необходимо знать.

– Почти два года, – наконец сдается Карлотта, вытаскивает из сумки платок и промокает глаза. – Зачем это вам? Какое вам дело?

– Ты была с ним семнадцатого января прошлого года? – спрашивает Пейдж.

– Как я могу это помнить? В чем дело?

– Я думаю, Финн убил моего сына. Вообще-то, даже уверена. Я еще разговариваю с этим сукиным сыном только по одной причине: мне нужно знать наверняка. Я думаю, он выехал на нашу улицу в половине одиннадцатого вечера семнадцатого января, а в его календаре указано, что он встречался с К. Это ты? Или это был мой сын Калеб? У меня есть и другие причины считать, что это мог быть мой сын. Ты должна что-то знать, – говорит она срывающимся голосом.

– Ты думаешь, он гей? – удивляется Карлотта.

Пейдж хлопает ладонью по столу, и все вокруг оборачиваются в их сторону.

– Ты можешь вспомнить, была ли с ним в тот вечер или нет? – шипит Пейдж.

Карлотта возится с телефоном, открывает календарь и пролистывает его до прошлого января.

– В те выходные я была в Денвере в командировке, – говорит она.

Пейдж хватает ее за руку и закрывает глаза. Она не благодарит, ничего больше не объясняет, просто отпускает ее и произносит:

– Когда увидишься с Финном, я настоятельно рекомендую тебе с ним расстаться. Хорошо бы извиниться перед его женой, но раз она не знает, просто пойми: он опасен. Я не хочу портить тебе жизнь и разрушать семью. В принципе, мне плевать, я же тебя совсем не знаю, но не буду никому рассказывать, если ты кое-что сделаешь взамен.

Пейдж умолкает в ожидании ответа.

Карлотта кивает.

– Конечно, – соглашается она надтреснутым голосом, едва слышно. Карлотта откашливается. – Конечно, я все сделаю.

– Во-первых, не говори ему о нашей встрече. Не упоминай моего сына. Если я узнаю, что ты это сделала, я пойду к твоему мужу с этими фотографиями. Так что разберись со своим дерьмом самостоятельно, не впутывая меня. Хорошо? А кроме того, порви с ним. Финн не твой. У него есть семья, и он мудак. Если хочешь ходить налево, найди кого-нибудь другого.

Карлотта энергично кивает и собирает вещи. Она встает и почти бежит к выходу, стараясь все-таки не привлекать внимания.

Пейдж удивлена, что их роман длится так долго. Кора определенно не напрасно подозревала измену. Впечатляет, как ему удалось изменять так долго, а Кора не нашла ни единого доказательства. Пейдж решает проследить за Карлоттой. Если у них роман уже два года и Карлотта сочтет, что Финн убийца и она в опасности (ее ведь не зря просили с ним порвать), у нее возникнут вопросы. Что еще она может предпринять, кроме как пойти прямо к нему за ответами?

В машине Пейдж размышляет о своем решении сблизиться с Финном тем же путем, что и Карлотта, и выудить из него информацию более простым путем, не разбивая окон и не воруя ноутбуков. Но сблизиться с ним не удалось. Только потому, что для Финна это слишком большой риск, она ведь так близка с Корой. В этом Пейдж уверена. Она подумывала использовать Карлотту, чтобы заставить его рассказать о том вечере или о том, откуда у него в телефоне номер Калеба и переписка с ним. Пейдж могла бы пригрозить, что расскажет об их интрижке, если не получит нужные сведения. Но тут возникает загвоздка. Это займет много времени, и Пейдж не знает, можно ли доверять Карлотте, хотя той есть что терять. К тому же Финн может что-то заподозрить, а Пейдж надо успеть собрать доказательства. В общем, пока у нее есть все, что нужно. Она почти готова сделать свой ход.

Но ради Коры сначала ей хочется посмотреть, как Финна накормят его же лекарством. Пейдж сигналит правым поворотником и заезжает на парковку у офиса Финна. Она паркуется там же, где и в прошлый раз, и наблюдает за дверью. Через пять минут к зданию подъезжает Карлотта. Конечно, как же иначе.

Через несколько минут из двери выходит хмурый Финн и озирается, пока не замечает машину Карлы. Та выходит, и они разговаривают. Никакой бурной жестикуляции или криков. Похоже, Карла выполнила свою часть сделки и не стала рассказывать ему о Пейдж, ее угрозах и предупреждении относительно него. Конечно, Карлотта могла бы рассказать, но Пейдж должна была рискнуть. Ей надо узнать, кто скрывается под буквой «К». Переписка говорит о том, что Финн был знаком с Калебом ближе, чем взрослому мужчине следовало бы знать соседского подростка. Да, Калебу было двадцать два года на момент смерти, но, судя по переписке, они общались несколько лет. Сообщения выглядят зашифрованными. Пейдж пока не смогла разгадать эту часть головоломки, но ей требовалось исключить часть уравнения, и она это сделала.

Финн протягивает руку, чтобы коснуться плеча Карлы, но та отстраняется. Язык тела говорит Пейдж все, что нужно. Карла хочет прекратить отношения, а он не дает. Она спокойна и печальна. Финн в отчаянии, но старается не выдать себя посреди офисной парковки. Пейдж не слышит слов, но он явно умоляет. Это ясно. Карлотта выставляет руки перед собой, как бы говоря: «С меня хватит». Она отступает, Финн шагает к ней. Она садится в машину и закрывает дверцу. Он окликает ее, пытается на минуту преградить дорогу и даже стучит в окно. Она отворачивается. Он сдается. Она уезжает. Он ударяет по кирпичному столбу перед зданием и с окровавленными костяшками пальцев заходит внутрь.

– Вот и ладно, – говорит Пейдж и тоже уезжает.

Получилось неплохо, но теперь она готова его распять. Прежде чем пойти к копам, надо показать все доказательства Коре. Все ей рассказать. Пейдж сожалеет, что пришлось предать лучшую подругу, но другого выхода нет.

20

Кора

Финн ведет себя как вздорный подросток. Похоже, он на самом деле дуется, и я понятия не имею почему. Сегодня пятница, и он должен был уехать в командировку на выходные. И вдруг вернулся домой раньше времени и заявил, что поездка отменяется, но он собирается вечером выпить со своим коллегой Бадди Лафондом.

За пару дней мы и словом не перемолвились, и я замечаю на столешнице пропавший ноутбук. Вот это уже интересно. Разгружаю сумку с продуктами и понимаю, что забыла кокосовое молоко для карри, которое собиралась приготовить для Мии на ужин.

– Боже, твои волосы! – удивляется Мия, входя на кухню в излюбленном наряде – пижаме.

Она ночевала у подруги и еще не видела мою новую прическу.

– Ага, решила, что настало время перемен.

– Пфф! А мне ты не разрешаешь сделать наращивание! – ноет она.

– Когда сможешь оплатить его самостоятельно, нарасти волосы хоть до пола.

– Мне нравится. Ты такая блондинистая. Прямо как та героиня из «Игры престолов», только постаревшая, – говорит она и берет из холодильника яблоко.

– Спасибо, – отвечаю я, приглаживая волосы, и Мия убегает к себе.

Она выглядит почти… как прежняя Мия, а не мрачная затворница. С легким сердцем убираю хлопья с отрубями и арахисовое масло в шкафчик. Уже во второй раз за сегодня мне звонят с неизвестного номера. После первого звонка не оставили сообщения, и я не отвечаю, решив, что это спам.

На кухню заходит Финн, открывает холодильник и, точно как подросток, наклоняется перед ним в поисках перекуса.

– Твой исчезнувший ноутбук снова появился, – ехидно замечаю я, но вообще-то меня это уже не очень волнует.

– Ага. Интересно, откуда он взялся, – резко бросает Финн.

Я останавливаюсь у столешницы, чтобы запихнуть на полку коробку с пастой, и на мгновение застываю с напряженной спиной. Лучше мне просто уйти, чтобы избежать повторения вчерашнего. Или сесть и объяснить все как на духу, поклясться, что я не имею к этому отношения, но вместо этого говорю:

– Может, ты одолжил его кому-то из своих подружек и забыл.

Чувствую, как воздух заряжен электричеством, напряжение буквально осязаемо. А потом слышу, как Финн захлопывает ноутбук.

– Ты опять за свое? Серьезно, Кора? Снова? Сегодня я не в настроении для этого дерьма, – ревет он, и я шикаю на него и оглядываюсь на коридор – не слышит ли Мия.

– Почему ты так мерзко себя ведешь? – спрашиваю я, ведь даже во время былых ссор из-за его предполагаемой неверности он никогда не повышал голос, пока Мия дома. Это негласное правило, а значит, что-то с ним происходит.

– А как ты себя будешь вести, если тебя постоянно обвиняют в том, чего ты не делала? И кстати, для кого эта прическа в стиле Барби? Для какого-нибудь пьяного мужика, который приходит в бар поглазеть на тебя?

– Что-что?

– Что, нравится? Ты просто выходишь в мир, работаешь, никуда не встреваешь, а тебя постоянно преследуют, сомневаются в тебе, обвиняют. Мы уже столько раз это проходили. С меня хватит, – бросает Финн, засовывая компьютер в чехол.

– Чего именно с тебя хватит? – спокойно спрашиваю я.

– Этих разговоров. Не надо… не смей извращать мои слова, как будто я хотел сказать…

– Я просто уточнила.

– Да, именно этим ты и занимаешься. Манипуляциями. Но считаешь себя невинной покинутой женой. Нет, я на это не куплюсь. Вообще-то, я сыт по горло этим представлением. Тебе нужна помощь, Кора. Нужно сходить… к кому там ты ходила в прошлый раз, когда устроила спектакль?

– К доктору Хиггинсу, – подсказываю я.

– Точно.

Финн больше даже не смотрит на меня, уткнувшись в телефон.

– Ага. Возможно, мне стоит с кем-то поговорить, – отвечаю я, но он не слышит.

Его палец яростно набирает текст, а потом он объявляет, что встречается с Бадди.

– Сейчас четыре. Я думала, ты собирался выпить с ним вечером, – замечаю я, а он вздыхает и идет за пальто, которое бросил на спинку дивана.

– Именно об этом я и говорю! – вот и весь его ответ.

Слышу его шаги по коридору и как открывается дверь гаража. Я сажусь на табурет и закрываю лицо руками.

– Мам! – доносится тихий голос.

Я поднимаю голову и вижу Мию. Она стоит в арочном проходе на кухню, засунув руки в рукава, и выглядит как маленькая девочка.

– Да, солнышко. Все в порядке? – спрашиваю я, а она подбегает и обнимает меня.

Я отстраняюсь, чтобы посмотреть на нее.

– Что такое, милая? Что-то случилось?

В ее глазах стоят слезы.

– Он был так груб с тобой.

– Ох, детка. Мне так жаль, что ты это услышала. Нет-нет. Он просто… Да, он был немного…

– …говнюком, – подсказывает она.

– У него сейчас трудный период, и сегодня папа просто дошел до точки кипения. Прости, что наша глупая ссора так на тебя повлияла. Так нельзя. Но все хорошо, – заверяю я.

– Ладно. Кстати, мне все равно нравится твоя прическа. И совсем она не в стиле Барби. Она классная.

Сердце наполняется любовью. Моя маленькая девочка, которая всегда посочувствует, сопереживая всем вокруг.

– Мне тоже нравится, – говорю я, пользуясь редким моментом, когда ей хочется общения. Она не уходит в свою комнату или к подруге. Сейчас ей нужна мама.

– Если хочешь, я припрятала в морозилке ванильное мороженое, – предлагаю я.

– Это не на нем уже наморозилась целая глыба льда?

– Наверное.

Она пожимает плечами, и мы садимся на стулья у кухонного островка, а небо постепенно мрачнеет и покрывается розовыми и красными полосами. Мия закидывает нога на ногу, и мы едим мороженое ложками прямо из контейнера.

– Вы, что, разведетесь? – спрашивает она, и меня подташнивает как от укачивания.

– Не-ет, – рефлекторно отвечаю я, а через минуту добавляю: – Как бы ты отнеслась к нашему разводу?

Мия не рыдает и не выглядит потрясенной. Похоже, она понимает гораздо больше, чем я от нее ожидала.

– Хочу кое-что тебе сказать, – произносит она.

Я напрягаюсь всем телом. И тон, и слова намекают на то, что дальше последует нечто ужасное, и ни одной матери не захочется это услышать. Мия опускает взгляд и нервно постукивает ложкой по столешнице.

– В последнее время ты постоянно спрашиваешь, что со мной случилось. Ну, типа, где-то уже год. Это, в принципе, тебя не касается, но… в общем, для меня все изменилось… в тот момент. Ну, типа, тот косяк, который ты нашла в январе, а я сказала, что он принадлежал моей подруге. Типа, так оно и было. Мне его кое-кто дал, но я о том, что косяк, который ты нашла несколько недель назад, и правда был не мой. Типа, я понимаю, почему ты сказала все это папе. Пару раз я и сама так думала… просто чуяла.

Я не спрашиваю подробностей. Не спрашиваю, что она имела в виду. При мысли о том, что ее волнует, с кем трахается Финн, у меня ноет сердце. Это меня разъяряет. Но теперь я беспокоюсь только о ней.

– Кто дал тебе косяк? – спрашиваю я.

– В том-то и дело. Мне не хочется тебя злить, но, мам, пойми ты, ради бога! Через несколько месяцев я, типа, официально буду взрослой, так что это просто фигня.

– Ладно, пусть это ерунда, но что именно?

– То, что в январе тот косяк мне дал Калеб Моретти. Ну, он многим давал, и не только это. Он, типа, из тех, к кому можно обратиться за этим самым… – говорит она, и мне не хочется ее прерывать, но я совершенно ошарашена и хватаюсь за сердце.

Пейдж считает своего сына образцовым студентом, бывшим бойскаутом, волонтером с потрясающим послужным списком. Не мог же он быть дилером!

– Что?! В каком смысле «к кому можно обратиться»? – говорю я громче, чем хотелось бы.

Мия вздыхает.

– Мам.

– Нет, я просто… я просто немного… Калеб?! Я не… Так что… Что ты имеешь в виду, конкретно?

– Ну, Калеб говорил, что папа иногда у него покупал, и когда ты нашла в прачечной косяк, я просто сказала тебе, что призналась бы, если б он был мой. Он был не мой. Вот и все, так что…

Мне хочется найти Финна и вцепиться ему в горло, пока он не перестанет дышать, за то, что позволил дочери это узнать, переживать из-за этого. Но я не могу. Больше того, я хочу избавить ее от бремени понимания.

– Так, погоди. Ты говорила о том, как я спрашивала, что с тобой случилось. Я по-прежнему не понимаю, что с тобой случилось, – произношу я, догадываясь, что это еще не все.

Она ерзает на табурете и откладывает ложку.

– Мне он по-настоящему нравился. Да, я знаю, знаю, что он был старше.

Мне приходится проглотить слова, которые хочется проорать: на пять лет! Ну ладно, пять лет – это ерунда в моем возрасте, но девочка-подросток и взрослый мужчина – совсем другое дело, и при этой мысли щеки начинают пылать, хотя я пытаюсь сохранять спокойствие.

– Так ты… с ним встречалась?

– Нет! В смысле… нет. Мы были близки. Дружили, – робко произносит Мия.

– Почему я об этом не знала?

Я ведь знакома с Пейдж практически всю жизнь, и наши дети выросли вместе, хотя, если задуматься, она переехала сюда всего десять лет назад. Мии тогда было семь, а Калебу двенадцать. Он ходил в частную школу. Мы больше дружили как соседи и члены книжного клуба и не ходили друг к другу в гости на семейные посиделки и барбекю. Вообще-то, наши дети почти не общались, пока не повзрослели. Только гоняли по району на велосипедах, но их разделяла огромная разница в возрасте.

– Бога ради, мама! Ничего не было. Он не отвечал мне взаимностью.

– Ох, слава богу, – не могу удержаться я.

– Серьезно?

– Нет. Прости, я просто… Так ты хочешь сказать, что он был торговцем. Верно?

– Ой, да подумаешь, большое дело, – фыркает она, и у меня отвисает челюсть. – Но знаешь, он был потрясающим и хорошим. Все эти дела были совсем не в его стиле.

– Так ты с ним не встречалась? – требую подтверждения.

– Нет. Мне хотелось, но он встречался с кем-то другим, но… в общем, после его смерти я… Я была сама не своя. Чувствовала себя… виноватой. Не знаю, как объяснить, – мямлит Мия, и я чувствую, как она снова отдаляется, выстраивая защитную стену.

– Почему? Почему ты так себя чувствовала? – озадаченно спрашиваю я.

– Не знаю. Просто я скучаю по нему, вот и все. Мне так хотелось бы ему помочь.

Тут у нее льются слезы, а я застреваю в безумном мгновении: я в ужасе, ведь Пейдж не знает, что ее сын был дилером, а моя дочь чуть не начала с ним встречаться… Но одновременно мне хочется продлить это мгновение, с ее головой у меня на плече. Я вытираю слезы дочери пальцем и заглядываю ей в глаза.

– Мне так жаль, что тебе пришлось самой с этим разбираться. Он был твоим другом, я этого не знала, и ты пережила такое горе, – говорю я и как будто слышу доктора Хиггинса, произнося эти истины. – Но ты не могла ему помочь, да это и не твоя задача.

– Я знаю, – всхлипывает она, глядя на свои ладони. – По вечерам мы иногда сидели на качелях за домом Кинни и… ну, просто разговаривали. Много. До сих пор не могу поверить в случившееся.

Мия пытается взять себя в руки. Так вот почему она так резко изменилась. Она была безответно влюблена, а потом Калеб погиб, и не знаю, что там еще… Может, она принимала больше, чем призналась? Я-то думала, что у Мии просто настал период «я ненавижу родителей», хотя она никогда такой не была, а дочь все это время горевала. Я чувствую себя худшей в мире матерью.

– Не важно, уже все в порядке. Я просто подумала, тебе нужно знать… про тот косяк.

Она встает и идет к холодильнику за газировкой, а потом поднимается в свою комнату, уже с телефоном в руке.

Мой телефон снова звонит. Тот же номер. На этот раз я отвечаю, выплескивая раздражение.

– Да? – рявкаю я. – Что? Я не знаю никакой Джун Баррет. Вы ошиблись номером.

– Она уверяет, что знаете и только вы можете ей помочь. Она настаивает. Говорит, вы можете забрать ее дочь, Эйвери. Вы не могли бы подъехать и разобраться? – говорит мужской голос.

Эйвери? Боже мой! Что вообще происходит?

– Да, хорошо. Скоро буду, – говорю я и отсоединяюсь.

Может, это шутка? Это имеет какое-то отношение к Финну? Я в полном смятении. Как будто в тумане из-за всего, что случилось за последние два дня, я хватаю сумку, сажусь в машину и еду вызволять из тюрьмы незнакомку, которая знает мое имя.

21

Джорджия

Когда Кора входит в комнату для задержанных и видит меня, ее лицо белеет. Сказать, что она потрясена, было бы преуменьшением.

– Джор… Джун! – восклицает она, быстро поправляясь.

Кора понимает, что так надо, хотя еще и не разобралась, в чем именно дело. Ей называют сумму залога и спрашивают, готова ли она отвезти меня домой. Она немедленно и горячо соглашается, практически достает кошелек, прежде чем полицейский успевает договорить. Она не спрашивает, почему я здесь. Просто помогает.

Через полчаса, после заполнения кучи бумаг, я сижу в ее машине вместе со спящей Эйвери, все так же пристегнутой сзади, и еду обратно в тот дом. Кора хранит молчание, ожидая, пока я заговорю.

– Спасибо. Огромное тебе спасибо, – произношу я, и мой голос срывается. – Прости, что втянула тебя, ты так много для меня сделала…

– Никаких проблем. Как ты?

– Вообще-то хреново. Я не могу… Пожалуйста, я не могу вернуться.

Я начинаю плакать. Рыдаю навзрыд, так что едва могу дышать, и Кора останавливается на обочине у дома № 8 по Кантри-роуд и пытается меня успокоить. Я даже не в состоянии говорить и все ей рассказать. Просто задыхаюсь от рыданий, стараюсь остановиться, чтобы не разбудить Эйвери, но не могу даже вздохнуть.

– Тише, тише, все будет хорошо, – шепчет Кора, берет меня за руки и гладит по спине. – Ох, милая. – В ее глазах тоже стоят слезы. – Что с тобой приключилось?

Наконец, я беру себя в руки, но дышать еще трудно, потому что рыдания вырываются из груди как икота. Лицо красное, глаза щиплет. Я пытаюсь рассказать.

– Мне нужно выбраться отсюда. Я не могу вернуться. Это опасно, – начинаю я, глядя на Эйвери, а потом снова на Кору.

– Он плохо с тобой обращается, я знаю.

– Все гораздо серьезнее.

– Что? Что он сделал, о чем ты? – удивляется она, и у меня не остается другого выхода, кроме как довериться ей и все рассказать.

В этот раз я не могу вернуться.

– Он насильно удерживает меня там. Не дает уехать, – объясняю я и замечаю, как до нее доходит почему я никуда не хожу, не общаюсь с соседями, не вожу машину. Я не затворница, а пленница.

– Но… на прошлой неделе ты ездила в город, – замечает она, начиная сомневаться в собственных догадках.

Я рассказываю про замороженное изображение на камере и попытку добраться до банка и сбежать. Рассказываю и про прошлые попытки, и как нашла чужие документы на скамейке в парке, и другие случаи, но Лукас всегда меня ловил. Когда я умолкаю, то вижу ее лицо. Такого выражения я ни у кого прежде не видела. Это потрясение и ужас, но также удивление: как он мог удерживать меня у всех на виду? Ее лицо становится белым и испуганным.

– Почему ты не сообщила полиции? Когда была там? Мы должны обратиться в полицию.

Кора уже готова тронуться и развернуть машину.

– Нет, подожди. Пожалуйста. Да, я знаю, что вроде бы все должно быть так просто. Но он же судья. Его мир против моего. Однажды я вызвала полицейских, и он вместе с ними посмеялся над моей «болезнью». Он выставил меня сумасшедшей женой в депрессии. Есть медицинские записи, рецепты, полицейский отчет, когда они решили, будто я не в себе. Нет никаких доказательств, что я говорю правду. Только слово уважаемого человека против моего. Никаких доказательств. Меня отправят обратно к нему, и он меня убьет. Мне необходимо выбраться, уехать как можно дальше, но у меня нет ни денег, ни документов. И некуда идти. Лукас об этом позаботился.

Я дрожу и закрываю лицо руками. Кора включает обогреватель, вытаскивает с заднего сиденья сложенный плед и накидывает мне на плечи.

– Так, послушай. Мы тебя вытащим. Я тебе помогу.

Я смотрю на нее, моргая, и не могу поверить ее словам.

– Ты мне поможешь? Не позвонишь в полицию?

– Нет, ты можешь остаться у меня.

– Не могу. Твоя семья узнает, ничего не получится… Кто-нибудь расскажет… Они проговорятся или будут вести себя нервно. Придет полиция, чтобы расспросить про меня… А Эйвери… Я не могу так рисковать.

– У бассейна на заднем дворе есть домик для свекрови. Туда никто не заглядывал уже бог знает сколько времени. Можешь жить там. Это достаточно далеко от дома, вас не услышат. Финн и Мия не должны знать.

– Лукас же будет в доме напротив!

Руки так сильно дрожат, что Коре опять приходится взять их и прижать к моим коленям.

– Именно поэтому все и получится. Если он будет тебя искать, то не здесь. Верно? Он думает, ты убежала куда-то далеко. А тем временем мы что-нибудь придумаем. Я раздобуду денег. Мы найдем безопасный выход из положения.

Я обвиваю руками ее шею и позволяю себе полностью раскиснуть. Благодарю ее бессчетное количество раз, даже устаю от звуков собственного голоса. Я не могу поверить. Я знала, что могу рассчитывать только на помощь доверенного друга, а не незнакомца, который кому-нибудь расскажет и меня убьют. Лукас позаботился о том, чтобы я ни с кем не сблизилась и не обзавелась друзьями. Возможно, я здесь только из-за сбоя в работе камеры, только потому что мы смогли поговорить. Или причина в том, что Кора так желает окружить меня заботой, хотя я никогда не отвечала на ее доброту. Неужели это и правда происходит?

Когда Кора снова трогается, по мере приближения к дому меня начинает подташнивать.

– Как ты думаешь, Лукас уже заявил о твоем исчезновении? – спрашивает Кора.

– Я много об этом думала, но не знаю. Копы правда ждут двадцать четыре часа, прежде чем принять заявление? Я не знаю. Если и заявил, то, наверное, я успела выбраться из участка за несколько секунд до того, как копы сообразили, что пропавшая жена и есть Джун, она же Джорджия? А может, и не заявлял. Лукас сказал, если я сбегу, то до конца жизни он будет меня преследовать, чего бы это ни стоило, а потом убьет.

– Поверить не могу, все это время ты была там, а я и не подозревала…

Мы выезжаем на нашу улицу, Кора охает и резко сворачивает налево. Я оглядываюсь и вижу перед нашим домом полицейскую машину.

– Так, не паникуй, – говорит она.

– Боже мой, боже мой, – повторяю я, раскачиваясь взад-вперед, от страха перед глазами все плывет.

Кора останавливает машину.

– Выходи, – приказывает она.

– Что?!

На долю секунду я решаю, что меня обвели вокруг пальца и она заодно с Лукасом. А потом Кора открывает багажник.

– Вот как мы поступим. Сзади есть пледы. Не буди Эйвери. Положи ее назад и сама ложись рядом. Я вас накрою. Потом припаркуюсь позади дома. Я выйду спросить, что случилось, а ты прокрадешься в гостевой домик. Поняла?

Я киваю, выпрыгиваю и осторожно отстегиваю Эйвери с детского кресла. Кора снимает со связки ключ и протягивает мне.

– Это от домика, – объясняет она.

Сую ключ в карман. Пока я укладываю Эйвери сзади, Кора отстегивает детское кресло и бросает его рядом с мусорным баком в переулке. Мне бы и в голову не пришло об этом подумать. Ее находчивость в критический момент достойна восхищения. Она закрывает нас пледом.

– Не волнуйся. Им нет причин искать тебя в моей машине. Ты не преступница. Все будет хорошо.

Но мне не кажется, что все когда-нибудь снова будет хорошо. Пока Кора проезжает несколько кварталов, я слышу биение своего сердца, стараюсь лежать тихо и глубоко дышать.

– Черт, – слышу ее голос. – Все в порядке, коп просто помахал мне, прежде чем я свернула. Без паники.

Я слышу, как она открывает окно, и подавляю стон.

– Боже мой, что все это значит? – настолько спокойно спрашивает она, что мне трудно в это поверить.

К горлу подступает рвота. Эйвери толкается и сопит – эти звуки предвещают громкий рев. Из моих глаз брызжут горячие слезы, а стук сердца отдается в ушах.

– Простите за беспокойство, мэм, но мы ищем пропавшего человека. Вы здесь живете?

– Да, вон там. А кто пропал?

– Ваша соседка, насколько я понимаю. Джорджия Кинни. Вы хорошо ее знаете?

– Какой ужас! Нет, не особенно. И давно она пропала?

– Ее нет всего несколько часов, но…

– Несколько часов? Это теперь называется «пропала»? Я уж начала волноваться.

Закрываю рот Эйвери рукой, пока она не успела нас выдать. Горячие слезы катятся по щекам, и я отбрасываю переполняющее меня чувство вины, что делаю ей больно и я ужасная мать.

– Ее муж уверен, что с ней что-то случилось, а он не из тех, кто поднимает панику на пустом месте, поэтому мы восприняли это всерьез и не хотим терять время.

– Ладно, я буду внимательной и поспрашиваю, – говорит Кора.

– Спасибо. Возможно, попозже мы еще зададим вам несколько вопросов, – добавляет полицейский.

– Конечно. Вы знаете, где меня найти, – произносит Кора, и я слышу, как окно закрывается.

Машина въезжает в переулок. Я наконец выдыхаю и убираю руку от горячего и сердитого личика Эйвери. Она ревет и икает. Я целую ее не переставая, говорю, что все хорошо, а Кора останавливается с задней стороны дома. Копаюсь в сумке в поисках конфеты, чтобы отвлечь Эйвери, и она берет ее с широко открытыми глазами и немного успокаивается.

– Домик слева, по другую сторону бассейна. Иди. Когда полицейские уедут, я приду посмотреть, как вы устроились, – говорит Кора, выходит и приоткрывает багажник. Услышав ее удаляющиеся шаги, а потом как открывается и закрывается задняя дверь дома, я вылезаю из машины и закидываю сумки на плечо. Как можно осторожнее беру Эйвери и на трясущихся ногах преодолеваю короткий путь к гостевому домику. Вхожу и кладу Эйвери на кровать.

В домике одна уютная комнатка с кухонным уголком и ванной. На кровати лежат пышные подушки и пуховое одеяло, и в какой бы опасности я ни была, сейчас чувствую себя на удивление спокойно. Я никогда не испытывала такого облегчения. Я лежу рядом с Эйвери, а в голове прокручиваются все варианты развития событий, при которых Лукас меня найдет. Не заподозрит ли он Кору в том, что она мне помогла, после того как забрал у нее Эйвери?

Услышав щелчок замка, я вскакиваю, а сердце готово разорваться. Но это всего лишь Кора. Она заходит с сэндвичами и бутылкой воды. Оставив спящую Эйвери, я пересекаю комнату, и мы садимся за столик на кухне. Кора дает мне блокнот.

– Напиши список всего, что тебе нужно на несколько дней. У нас полно еды, но нужны подгузники и прочее необходимое для Эйвери. Какие-нибудь туалетные принадлежности, например. Пиши все, что придет в голову. Вечером Финна не будет, а Мия все время в своей комнате, так что не волнуйся. Я буду осторожна.

– Поверить не могу, что ты делаешь это для меня. Я никогда не сумею тебя отблагодарить. И никогда этого не забуду.

– Так поступил бы каждый на моем месте, – скромно отвечает она, но это не так.

– Слушай, я правда немного начинаю за тебя волноваться…

– За меня? – удивляется Кора, поднося руку к груди.

– Ты заходила ко мне. Лукас это заметит. Не знаю, на что он способен за пределами дома. Может, я накручиваю себя. Но у него хорошие связи, и он всегда повторял, что может убить человека и сделать так, чтобы это выглядело как несчастный случай.

Я боюсь, что Кора передумает, но обязана все ей рассказать.

– Ну, если он сюда явится, я просто прострелю ему голову, – будничным тоном заявляет она, и я не могу сдержать смешок. – Как и ты, – добавляет она, отпирая небольшой шкафчик, и указывает на пистолет. Кора вручает мне ключ. – Еще в гостевом домике есть сигнализация. Свекровь настояла на ней, когда приезжала в гости. Она и тени своей боится. Не открывай жалюзи. С тобой все будет хорошо, а я точно справлюсь.

– Не сомневаюсь, – улыбаюсь я.

– Ты больше не одна. Я привезу тебе все необходимое, а потом мы сядем и составим план. Надо сегодня же купить тебе телефон, чтобы ты могла мне позвонить, когда понадобится. Прямо сейчас этим и займусь.

Она встает и идет к двери. Потом поворачивается и указывает на шкафчики.

– И кстати, Джорджия…

Я перевожу взгляд с Эйвери на нее.

– Там есть дополнительные одеяла. Здесь есть кабельное телевидение, пульт вон там, и, что самое важное, в мини-холодильнике стоит вино.

Я встаю и подхожу к ней.

– Спасибо. На самом деле меня зовут Никола. Никола Доусон, – говорю я и протягиваю руку, чтобы официально познакомиться.

– Что-что? – Кора смущенно наклоняет голову. – Что… Я не…

– Я не Джорджия. Лукас хотел, чтобы никто из моих родных и близких меня не нашел, поэтому…

Кора закрывает глаза и сочувственно качает головой, а потом крепко обнимает.

– Ох, бедняжка. Мне так жаль. – Она долго держит меня так, а потом заверяет: – Я скоро вернусь, Никола.

22

Пейдж

Пейдж больше часа ждет, пока Кора вернется домой. Время от времени она выглядывает в окно – не появилась ли машина Коры, и гадает, куда та подевалась. Когда Пейдж наконец видит, как Кора паркуется с задней стороны дома, это кажется странным. Пейдж натягивает пальто, берет коробку с надписью «Финн», где хранится все, что она о нем собрала, и идет к Коре. В доме темно, и Пейдж обходит его сзади.

Кора стоит у открытого багажника и вытаскивает сумки.

– Ты купила подгузники? – удивляется Пейдж, а Кора с криком роняет сумку, в ужасе оборачиваясь.

– Господи! – Коре приходится опереться ладонями о колени, чтобы успокоиться. – Какого хрена? У меня чуть инфаркт не случился, – ругается она, пытаясь отдышаться.

– Прости. Я увидела, как ты подъехала. Ты говорила, что Финн в городе и вечером мы с тобой выпьем вина. Я собиралась прийти уже где-то час назад.

– Ой, извини. Его поездку отменили, а потом я просто забыла.

– Ты ничего не хочешь мне рассказать? – спрашивает Пейдж, рассматривая упаковку подгузников.

– Ха! Нет, просто купила кое-что для благотворительного фонда. Заходи. С этим я позже разберусь. – Кора быстро закрывает багажник и ведет Пейдж в дом.

– Погоди, если Финн дома, лучше все перенести.

– Нет, он ушел, – отвечает Кора, и они входят в дом.

Кора вытаскивает из холодильника бутылку вина и достает два бокала. Она выглядит нервной, как будто изо всех сил старается вести себя как обычно. Но Пейдж все равно решает сделать то, ради чего пришла. Она наблюдает, как Кора мечется по кухне, ставит заряжаться телефон, ищет что-то в шкафчике и наконец замечает коробку, которую принесла Пейдж.

– Что это? – интересуется она.

– Мия дома? – уточняет Пейдж, и Кора слегка смущается.

– Нет, пошла к подруге. В чем дело?

– Я должна поговорить с тобой кое о чем и… Даже не знаю, с чего начать, но ты должна знать, что…

– Что? – прерывает ее Кора. – Ты что-то обнаружила. Насчет Финна. В конце концов ты что-то нашла, – произносит она, бледнея.

Пейдж не знает, стоило ли начинать с этого, но все равно отвечает:

– Нашла. Сожалею.

Кора встает, наливает бокал вина и садится на диван. Ее лицо ничего не выражает. Через минуту Пейдж следует за ней.

– Это еще не все, и ты должна меня выслушать.

Пейдж ставит коробку на кофейный столик и вытаскивает фотографии. Сначала с проституткой, потом ту, где Финн с Карлоттой на приеме, достаточно близко, но не слишком, а затем вынимает распечатки их переписки, которые закрывают любые вопросы, оставшиеся после фотографий. Кора рассматривает их. Берет пачку писем и с оцепенением смотрит на них. Она не плачет. Просто откладывает листы.

– Наверное, я уже давно это знала. Конечно, он мне изменяет.

– Мне очень жаль, Кора.

– Не жалей меня. Ты сохранила мне дом и кучу денег. Теперь мне плевать на Финна. У меня не осталось для него слез. Не знаю, что сейчас чувствую, – произносит Кора, но Пейдж прекрасно понимает, что она в шоке. Еще полностью не осознала все факты. На самом деле Коре не плевать.

– Я даже приглашала Карлотту на кофе. Считала ее подругой, – ровным тоном сообщает Кора.

А потом горько усмехается, делает глоток вина, идет обратно к столешнице и приносит бутылку. Она смотрит в темноту за окном и молчит. Пейдж приходится идти напролом.

– Дело в том, что чем дольше я следила за ним и копалась в его жизни, тем больше узнавала… И не только про это.

Кора поворачивается к Пейдж, сидящей в кресле напротив.

– Что?! Что еще ты могла обнаружить?

– Мне жаль. В общем, я просто… не рассказывала тебе о том, чем занимаюсь, потому что хотела убедиться наверняка. Я должна, ради Калеба…

– О господи. Пейдж. Нет. Не надо. Я сейчас не в состоянии это слушать. Прости. Я не… Мне не все равно, но мы перебрали уже всех в округе, и если ты хочешь сказать, что опять подозреваешь Финна, теперь не лучшее время. Пожалуйста. Сегодня я не в состоянии.

– Я понимаю, но ты имеешь право знать, кто твой муж на самом деле, и у меня есть доказательства. И я решила, прежде чем пойти с этим в полицию, было бы честнее рассказать тебе, – говорит Пейдж.

Кора вздыхает и с бокалом в руках откидывается на спинку кресла.

– Он сказал полиции, что только здоровался с Калебом, когда вы приходили к нам на ужин. Сказал, что у него не было причин разговаривать с Калебом и не было его телефона. Но в его истории звонков есть номер Калеба.

– Откуда ты вообще взяла историю его звонков?

– Украла его ноутбук и получила все пароли, – объясняет Пейдж, а Кора распахивает глаза и приоткрывает рот, но ничего не говорит. – Прости, но мне надо было узнать, – продолжает Пейдж. – Я и тебе хотела помочь, но у меня все горело от… предчувствия. А потом он кое-что сказал, и все фрагменты сложились. Я наткнулась на Финна, когда следила за ним, и мы поболтали, даже точно не помню о чем. Это было в баре, но он выругался… ну, как типичный подросток, как говорят друг с другом парни… Ты понимаешь, о чем я?

– Да, понимаю, – соглашается Пейдж, как будто защищаясь, но хотя бы слушает.

Они обе смеются над тем, как раздражает такая манера разговора.

– Так вот, услышав это, я вдруг вспомнила, как за несколько дней до гибели Калеб спорил с кем-то на улице. Ничего особенного, просто на повышенных тонах. Я думала, что с приятелем. Помню, как отчетливо услышала то же слово: «Капе-ец…» Спор был коротким, и когда я выглянула наружу, Калеб уже отъезжал в своей машине, а какой-то парень уходил. Он был в красной бейсболке козырьком назад. И знаешь что? Куча ребят ходит в красных бейсболках, но эта была в стиле девяностых, с клюшками для лякросса. Тогда я не придала этому значения, пока не увидела Финна в баре в такой же старой бейсболке, надетой козырьком назад. Это он спорил с Калебом.

– И все-таки я никак не пойму, что ты пытаешься сказать, – вставляет Кора, но Пейдж не останавливается.

– Зачем им вообще было разговаривать, тем более спорить? Финн – взрослый человек. Калеб, пусть и в двадцать два, все равно оставался соседским сыном. Финн сказал, что они никогда не разговаривали, но звонил ему, это записано в телефоне, и они спорили. Почему? – рассуждает Пейдж, все больше распаляясь.

Однако Кора, услышав все это, выглядит довольно спокойной. Она ставит бокал с вином и опирается локтями на колени, сжимая ладони.

– Слушай, я думаю, это имеет объяснение, – говорит Кора.

– Так объясни, будь добра.

Пейдж скрещивает руки на груди и ждет.

– Мия недавно рассказала мне кое-что, о чем я не знала. Финн покупал у Калеба травку. Может, об этом они и разговаривали. О чем же еще? Вряд ли это что-то более серьезное.

– Что?! Нет. Такого не может быть. Калеб не стал бы… Он же был лучшим студентом. Он… А знаешь что? Почему тогда Финн солгал, не признавшись в покупке травки, когда полиция всех опрашивала? Речь ведь идет об убийстве, а он солгал, рискуя навлечь на себя подозрения из-за какой-то травки? – тараторит Пейдж, прекрасно зная, что Кора ненавидит, когда она называет это убийством, ведь полиция признала гибель Калеба несчастным случаем.

– Уверена, Финну в голову не пришло, что расследование им займется. Он просто решил прикрыть свою задницу, особо не задумываясь.

– Почему ты его защищаешь? После всего, что я тебе показала, мне трудно понять, почему ты даже не интересуешься, какие еще у него могут быть секреты.

– Ну ладно, – вздыхает Кора. – Это все?

– Нет.

– Что еще?

– Ну, интересное совпадение: Финн занимается кибербезопасностью и разбирается в камерах наблюдения, а камеры на въезде в квартал почему-то не работали.

– Они уже сто лет не работали. Управляющая компания об этом сообщала, – замечает Кора, но Пейдж все равно продолжает.

– Финн чинил машину на следующий день после наезда. Я украла документы. Там есть счет. – Пейдж протягивает копию Коре. – Повреждения бампера.

Вопреки ожиданиям, Кора опять не выглядит потрясенной.

– Пейдж. Господи, я понимаю, о чем ты подумала… Нет, это Мия в те выходные врезалась в столб на парковке у супермаркета. Вот и все. Мне кажется, ты…

– Ага, помню, ты мне уже об этом рассказывала. Но говорит ли она правду?

– Серьезно? Тебе не кажется, что сейчас ты уже зашла слишком далеко?

– У нее же есть банковская карта, на которую вы кладете деньги и можете отследить траты. «Greenlight», верно? Так вот, на следующий день на ее счет перевели пятьсот долларов. Ты давала ей столько денег? – спрашивает Пейдж, и Кора явно приходит в ужас.

– Боже мой!

Она хватает распечатку, и Пейдж понимает, что Кора возмущена вторжением в свою личную жизнь. Хотя это касается не ее, а Финна, но все равно она сейчас слишком потрясена увиденным, чтобы об этом волноваться.

– Я этого не знала…

– Возможно, он хотел, чтобы Мия взяла на себя вину за разбитую машину, и заплатил за это? Конечно, я не говорю, что Мия обо всем знала…

– Конечно, нет, в тот вечер она ходила на свидание. Я…

– Да, но, может, таким способом Финн объяснил ремонт машины. Использовал Мию втемную. Смотри.

Она вручает Коре ежедневник Финна.

– Господи, Пейдж. Да как ты все это раздобыла?

– Просто взгляни. Семнадцатое января. Там значится: «Выпить с К». Я думала, это Карлотта, поэтому встретилась с ней, но в те выходные ее не было в городе. Думаю, это Калеб.

– Но почему? Зачем ему понадобилось… Дай мне минутку. Это бред. Почему?

– Вот почему. Тут есть вся эта история. Калеб видел, как Финну делали минет в машине где-то в окрестностях. Он наверняка сказал Финну, что знает об этом, а Финн попытался заплатить ему за молчание, как и Мие. За день до смерти Калеб получил мобильный перевод на тысячу долларов. Мы так и не узнали от кого. Полиция признала его гибель несчастным случаем. Она даже не занималась расследованием. Угадай, откуда я это взяла? – спрашивает Пейдж.

– О нет, пожалуйста. Боже мой! – вскрикивает Кора, накрывая голову руками, когда Пейдж шлепает на стол очередную страницу из банковских выписок Финна.

Кора встает, машет рукой перед лицом и пытается восстановить дыхание.

– Если я отнесу это в полицию, этого более чем достаточно для ареста. Только подумай, что мог бы потерять Финн, если б его разоблачили.

– Я знаю, – почти шепчет Кора. – Просто не могу больше этого выносить. Не могу больше ничего слышать. Боже мой!

– Ладно, – соглашается Пейдж, убирая все обратно в коробку.

Кора идет к кофейному столику за бокалом и залпом осушает его, а потом выглядывает через стеклянные двери на задний двор.

– Позволь мне поговорить с ним, прежде чем ты обо всем сообщишь полиции, – просит она через несколько минут. – Мне нужно услышать все это от него, понять, что он лжет.

Кора уже очень давно не может понять, что он лжет, но Пейдж не хочет об этом напоминать.

– Конечно. Спроси, есть ли у него алиби. Он сказал, что в тот вечер был дома в десять, после того как выпил в баре с Лукасом Кинни, но ты не можешь этого подтвердить, потому что уже спала, а жена Лукаса заявила, что муж пришел именно в это время. Похоже, она подтвердит все, о чем он попросит, так что, возможно, стоит с ней поговорить.

Через пару минут Кора поворачивается.

– Ты шпионишь за всеми или только за Финном? – уточняет она.

Не особо понимая, что это значит, Пейдж размышляет. Кора знает, что она шпионит за всеми, но не знает масштабов.

– Я просто хотела побольше накопать на него, поэтому перестала следить за остальными.

– А как насчет Лукаса Кинни? Он ведь был с Финном в тот вечер. Вдруг он замешан? Тебе не приходило в голову заняться им?

– Типа того. На некоторое время. В прошлом месяце я сунула ему в портфель записывающее устройство, но не смогла забрать.

– В смысле?

– Ага, с этим говнюком оказалось непросто. Пришлось проследить за ним до работы и провести целый день в кафетерии в надежде, что он придет туда пообедать, а он не пришел. Но пошел в «Старбакс», и я влезла в очередь, чтобы встать за ним и подбросить жучок. Я заготовила целую речь о том, какое совпадение, что наткнулась на него тут, потому что теперь на шестом этаже офис моего бухгалтера, но он меня даже не заметил. Удивительно, правда? Лукас явно живет в собственном жутковатом мире.

– Господи, – вздыхает Кора.

– У меня есть компромат на многих людей, но с ним сложнее. Лукас слишком закрытый. Очень непросто действовать, пока не сблизишься с человеком, чтобы было с чего начать, поэтому на него у меня ничего нет.

– А если бы ты вернула тот жучок, то смогла бы извлечь запись?

– Да, но она мне больше не нужна. Ты думаешь… Что? Что он тоже замешан?

– Даже не знаю, что и думать. Мне просто нужно больше времени.

Кора снова смотрит в окно. Она съежилась и выглядит потерянной, как человек, за считаные секунды лишившийся всего, и ведь так оно и есть. Кипящий гнев, с которым пришла сюда Пейдж, сменяется чем-то совсем другим: душевной болью за Кору.

– Мне так жаль, прости, что врала тебе, но это был единственный путь.

– Нет, – резко произносит Кора, на мгновение сбивая Пейдж с толку. А потом поворачивается к ней. – Не тебе надо просить прощения.

Кора обнимает Пейдж и, цепляясь за подругу, дает волю слезам.

23

Никола

Когда Кора возвращается, она выглядит другим человеком. Она явно плакала и выглядит разбитой. Когда Кора тихо входит в дом, в руках у нее два огромных пакета. Я сижу без света перед маленьким газовым камином, а Эйвери играет на пледе. Я вскакиваю, чтобы помочь Коре с сумками.

– Прости, это заняло больше времени, чем я думала, – говорит она, вытаскивая из пакета продукты: зерновые батончики, кофе, хлеб, арахисовое масло и фрукты.

– Ого! Не нужно было все это покупать. Ты и так уже сделала достаточно.

– Тебе же надо чем-то питаться. Вот, держи. Это предоплаченный телефон. Я ввела туда свой номер, если понадобится позвонить.

Теперь Кора выглядит не спокойной и уверенной, а взвинченной. Она идет к холодильнику и вытаскивает бутылку вина.

– Сегодня у меня винный вечер. Присоединишься?

Что-то явно случилось, это точно.

– Конечно, – соглашаюсь я и беру бокал, который она мне налила, хотя и не хочу пить.

Кора садится на плед у камина, смотрит на Эйвери, и ее лицо меняется.

– Только посмотрите на эту сладкую девочку, – улыбается она, покачивая ножки Эйвери, и делает вид, будто хочет укусить ее розовые пинетки.

Эйвери хихикает. Я сажусь рядом с ними, скрестив ноги.

– Полиция приходила с тобой поговорить? – прощупываю почву я, не зная, отчего она так расстроена.

– Нет. Думаю, здесь ты в полной безопасности. Похоже, они официально начали поиски.

Я ставлю бокал и нервно ерзаю, теребя пальцы.

– Мы ни при каких условиях не позволим ему тебя забрать. И плевать мне, кто он, – заявляет Кора, и я люблю ее за это. Вот только вряд ли она понимает масштаб его влияния. Или что Лукас и правда убьет меня, если придется.

– Ты знала, что он уже был женат? – спрашивает Кора.

– Что?! – отзываюсь я, хотя непонятно, почему меня это так удивляет. Хотя, вообще-то, не удивляет. Мне плевать, что было в его жизни до меня. – Нет. А что?

– Это может иметь значение.

– В каком смысле? Для чего?

– Ну, есть кое-что. Ты должна мне довериться и внимательно выслушать.

– Конечно, я тебе доверяю. Как же иначе? – говорю я, понятия не имея, к чему она клонит.

– Его первая жена умерла. Утонула в их бассейне. Много лет назад.

У меня тут же начинает кружиться голова, меня тошнит.

– Причина не была установлена, но, конечно же, он там был, и полиция поверила ему. Не знаю, проводилось ли вообще расследование и насколько это важно. Может, это и не относится к тебе, но…

– Это важно, – тихо произношу я.

– В общем, послушай. Я понимаю, тебе совершенно не хочется рассказывать кому-то еще…

– Нет! Пожалуйста! Я до сих пор не могу поверить, что рассказала тебе. Я не могу… Это… Ох, боже мой!

Я умолкаю, не зная, как из этого выпутаться.

– В том-то и дело. Нам может помочь Пейдж. Да, ты плохо ее знаешь, но она нам нужна. Поэтому я и попросила тебя довериться мне.

– Но зачем она нам? Чем больше людей в курсе, тем выше риск. Прошу тебя! – умоляю я, чувствуя, что совершенно утратила контроль над собственной судьбой.

– Потому что в прошлом месяце она подкинула записывающее устройство в портфель Лукаса. Крохотный жучок может записать сто девяносто два часа аудио.

– Что?! Погоди. Жучок записывал у нас дома? – ошарашенно спрашиваю я. – Но… зачем?

– Возможно, это все, что нам нужно. Так что послушай. Ты знаешь, какой портфель он носит на работу?

– Да, но…

Я не могу закончить мысль, и получается только нечленораздельное заикание.

– Она сделала это, не зная, что получится в итоге. Обычно Лукас приносит портфель домой по вечерам?

– Да. И всегда кладет его на стол в прихожей или в кабинете. Но погоди. Стоп. Я не понимаю. Зачем Пейдж это сделала?

– Скажем так… Мы сочли Лукаса странноватым. Подозрительным. Я и сама думала, что происходит неладное.

Меня затапливает волна благодарности. Кора пыталась спасти меня еще до того, как я об этом узнала.

– Вообще-то, я прицепила камеру к дереву перед твоим домом, хотела узнать, на что он способен, – сознается Кора, и я вдруг хихикаю, прикрыв рот рукой.

Я потрясена, что кто-то волновался за меня. Кому-то было не все равно. Глаза сразу же наполняются слезами благодарности, и я смаргиваю их.

– Не могу поверить, – впервые за долгое время я искренне улыбаюсь.

– Прошу тебя, доверься ей. Я доверюсь ей, и ты тоже можешь. Надо попытаться раздобыть жучок. Пейдж говорит, он включается только на голос, а не работает постоянно. Записывает, только когда кто-то разговаривает. Как ты думаешь, за сто девяносто два часа разговоров мы услышим то, что ты описывала? – спрашивает Кора, наливая еще один бокал вина.

Она все продумала за такой короткий срок, и я стараюсь не отставать.

– Но какое это имеет значение? Мы ведь хотим как можно скорее отправить меня с Эйвери подальше отсюда? – спрашиваю я, и мне не по себе из-за того, что план, похоже, изменился.

– Да. И отправим, но что, если нам не придется?

– Придется! Ты о чем? – паникую я. – О господи, я не могу… У нас должно получиться. Я должна уехать. Я думала, ты…

– Прости, солнышко. Я не хотела тебя пугать. Я тебе помогу. Клянусь. Просто ты же сама сказала, что твое слово против его слова, да еще его статус и все прочее. Если найдется железное доказательство насилия, это не сойдет ему с рук, а тебе не придется бежать и оглядываться через плечо до конца жизни. Эта запись тебя прикроет, – объясняет Кора, ставя бокал, и придвигается ко мне.

Я хочу только одного – чтобы она отвезла меня в аэропорт, но у меня нет документов. Я хочу, чтобы она отвезла меня куда-нибудь через пять штатов, но у меня нет ни денег, ни работы, ни удостоверения личности. Кора мне нужна. Придется выслушать ее.

– А если его просто отчитают и выпустят, а он меня найдет? – Я нервно приглаживаю тонкие кудряшки Эйвери за ушами.

– Ну, просто подумай над этим. Как минимум его арестуют. Это даст тебе время вернуться в Англию, возможно, тебе сделают документы и даже помогут разобраться с делами. К тому же, если полиция выяснит, что Лукас и правда удерживал тебя здесь, украл даже имя… Думаю, его не просто отчитают. Тебе нужны доказательства, а не одни слова, и с доказательствами гораздо безопаснее. В будущем.

Кора так уверенна и энергична, что мне хочется ей верить.

Вот только Пейдж… Не хочу ее вовлекать. Это уже чересчур. Но я понимаю, что выбор у меня невелик. Слова Коры имеют смысл. Мне нужно больше времени, чтобы составить план. Теперь, когда меня ищут, сбежать стало еще труднее.

– Ты совершенно уверена, что Пейдж никому не расскажет? Совсем никому. Уверена, что это безопасно?

– Пейдж как никто другой умеет хранить секреты.

– Ладно, – соглашаюсь я.

Мне хочется еще тысячу раз повторить: «Мы в безопасности? Ты уверена? Пожалуйста, не подвергай нас риску. Я больше не выдержу». Но сейчас я здесь, и приходится ей доверять. Это все, что мне осталось.

– Она в доме. Не волнуйся. Я не сказала ей, что ты здесь. Пейдж пришла… по другому делу, и сейчас я все равно не могу с этим разобраться, так что давай подумаем, как тебя обезопасить. Это я сделать могу, – говорит она, и я киваю.

Кора уходит в дом поговорить с Пейдж и долго отсутствует. Я понимаю, придется много всего объяснить, и при мысли о том, что Кора ошиблась насчет Пейдж и все пойдет наперекосяк, меня тошнит. Я иду к раковине, но меня так и не рвет. Просто наклоняюсь, включаю холодную воду и плещу себе на щеки. Лукас в соседнем доме. Так близко. Пульс отдается эхом в ушах. Я чувствую себя загнанной в угол, как всегда.

Когда они входят, от щелчка замка я подскакиваю. Пейдж смотрит на меня так, будто увидела привидение.

– Привет, – здоровается она, сдержанно махнув рукой.

Пейдж стоит на другом конце комнаты, вероятно, чтобы меня не стеснять, но ведет себя так, будто разговаривает с психом или бешеной собакой – тем, кто может напасть без предупреждения. Я не знаю, как Кора все ей преподнесла и добавила ли, что я опасаюсь ее втягивать.

– Привет, – отзываюсь я и перемещаюсь обратно к Эйвери в естественном порыве защитить дочь.

До последнего времени я почти ни с кем не разговаривала, и так странно находиться рядом с другими людьми, а не с Лукасом.

– Джорджия, я не… – начинает Пейдж, но не может подобрать слова.

– Ее зовут Никола, – вступает в разговор Кора.

– Господи! – выдыхает Пейдж, понимая намек. – Что за… что он за чудовище… Мне так жаль, что мы не знали о происходящем. Я даже не…

Но я ее прерываю:

– Ты не должна никому говорить, что я здесь.

Мне просто надо это услышать, меня переполняет страх.

– Да. Боже. Конечно, я никому не скажу. Мы разделаемся с сукиным сыном, – заверяет Пейдж.

– Как? Прости, я не хочу показаться неблагодарной, но мне кажется, ты не понимаешь. Я знаю о жучке, но нам его не заполучить. Думаю, надо забыть о нем, я просто должна уехать.

– Пейдж говорит, что хочет… вломиться в дом, – объясняет Кора.

– Прокрасться, – поправляет ее Пейдж.

– Прокрасться и забрать жучок, – заканчивает мысль Кора.

Я смотрю на них и понимаю, что они серьезно.

– Это… Нет. Это безумие. Это же… Вы понимаете, насколько это опасно? – спрашиваю я, не веря, что это происходит.

– Ну, если у тебя есть код сигнализации, я могла бы туда проникнуть. Замаскируюсь перед камерами. Я постоянно так делаю, – говорит Пейдж, а Кора нервно улыбается.

– Типа, наденешь балаклаву? Как в кино? Это бред. Тебя убьют.

– Достаточно худи и очков. И ты явно не в курсе, как часто я это проделываю. С перцовым баллончиком я тоже умею управляться. – Пейдж делает вид, будто достает из кобуры на бедре пистолет. – Я постоянно всех прыскаю, – добавляет она, и я открываю рот, хотя и не могу найти слова.

Снова смотрю на Кору, но та лишь робко пожимает плечами и кивает.

– Например, мужика в баре, который распускал руки, – объясняет Пейдж. – Почтальона, когда мне показалось, что он подсматривает. Пьяного, который слишком близко подошел ко мне в очереди в аптеке.

– И тебя не арестовали? – удивляюсь я, ошарашенная этим странным дополнением к моему кошмару.

– А как же. Смысл в том, что я могу себя защитить. Я умею протискиваться через крохотные щели и знаю, где искать жучок в огромном портфеле Лукаса, ведь я сама туда его подложила.

Эйвери вдруг начинает капризничать и прерывисто плакать.

Пейдж как будто на автопилоте тянется к ней и, не отвлекаясь от разговора, берет на руки и укачивает. Я лишь удивленно смотрю, как Эйвери тут же проглатывает подступивший всхлип. Их отношения словно наполнены странной магией.

– Пока Пейдж будет там, мы останемся на связи, – добавляет Кора. – Лучше ее никто с этим не справится.

Я перевожу взгляд с одной женщины на другую и не понимаю: то ли нашла настоящих подруг, то ли они совершенно безумны.

– Но зачем тебе это? Ты даже меня не знаешь.

– Услышав, через что ты прошла, любой поступил бы так же, – отвечает Пейдж, и я невольно усмехаюсь.

У нас явно разный круг знакомств, и если эти двое считают, будто именно так поступают друзья, мне хотелось бы остаться здесь навсегда и дружить с ними. Им так повезло.

– А вдруг Лукас проснется? Схватит тебя? Мы не можем такого допустить. Нет. Ни за что.

– Я ведь уже сказала. – Пейдж опять делает этот дурацкий жест, выхватывая несуществующий пистолет из кобуры. В любых других обстоятельствах это было бы забавно, но сейчас речь идет о жизни и смерти, и ничего смешного тут нет. – К тому же копы привыкли к сообщениям, что я проникла к кому-то в гараж или в машину, и просто решат, что я пытаюсь тебя найти. Как бдительная соседка. Только мне может сойти такое с рук, уж поверь.

– Можно спросить, зачем ты постоянно влезаешь в чужие дома?

– Об этом как-нибудь в другой раз, – отвечает Кора, но Пейдж продолжает говорить:

– Ты ведь слышала о моем сыне Калебе?

Кора ерзает и многозначительно смотрит на нее.

– Наверное, сейчас не время… – начинает она.

– Это всего лишь вопрос, – отрезает Пейдж и снова переводит взгляд на меня.

– Да, конечно, – отвечаю я. – Я видела его в квартале.

– Тогда, быть может, ты помнишь, что семнадцатого января в половине одиннадцатого вечера его сбила машина и скрылась. Полиция говорила с тобой и Лукасом. Он сказал, что в десять уже был дома. А ты подтвердила его алиби.

– Пейдж, – по какой-то причине пытается остановить ее Кора.

Однако Пейдж не обращает на нее внимания.

– Но теперь я знаю твою историю, и Лукас, возможно, заставил тебя сказать то, что ему надо. Ты помнишь? Помнишь, когда он пришел домой?

Ее жесты и поза изменились, и я чувствую, как за считаные секунды превратилась из жертвы в преступницу.

– Это было так давно. С тех пор столько всего случилось, и я не…

Я не знаю, как закончить предложение, потому что на самом деле помню. Помню, что Лукас пришел домой поздно, а я испугалась, потому что сама пришла домой поздно, но, к счастью, его еще не было. Тогда я еще была беременна и в последний раз покинула дом. В тот короткий период я еще не была пленницей. Я выходила гулять и за покупками, пыталась завести новых друзей и пила с ними кофе. Ходила заниматься йогой. Тогда Лукас только приручал меня, и я понятия не имела, что будет дальше. Но этого я рассказать не могу, потому что не знаю, чего Пейдж от меня хочет. Мне нужна помощь. Я не могу допустить, чтобы она передумала и бросила меня. Зачем она это спрашивает?

– Я не помню, – говорю я, и тут у Пейдж звонит телефон. Она мягко опускает Эйвери на плед и вытаскивает телефон из кармана.

– Это Грант. Он сказал: «Включи новости. Ты знаешь, что наша соседка Джорджия пропала?»

Она смотрит на нас.

Кора идет к телевизору и щелкает каналами, пока не останавливается на программе местных новостей. Мы втроем встаем перед телевизором и смотрим, как Лукас изображает горе перед камерой. Половину экрана занимает моя фотография, снятая еще во Франции. На ней я загорелая, улыбающаяся и неузнаваемая. Я вижу женщину, полную жизни и наивной надежды. Вижу человека, которым была, пока он не украл мою жизнь. Кора и Пейдж переводят взгляды с меня на экран и обратно.

– Как это могло оказаться в новостях, если тебя нет только семь часов? – удивляется Кора.

– Потому что это Лукас Кинни, – безжизненно произношу я, когда меня накрывает осознание реальности. Я выключаю телевизор. Не могу больше этого выносить. – Пойду уложу ее спать, – говорю я, беру Эйвери и уношу ее к кровати.

Мне хочется, чтобы они дали мне время все обдумать. Мне надо побыть в одиночестве.

– Конечно, – бормочет Кора.

– Давайте встретимся здесь завтра, – предлагает Пейдж. – Попозже. Когда говнюк уже будет крепко спать.

Это не вопрос. Это план.

– Спокойной ночи, – добавляет она, как будто просто собирается завтра выпить с нами кофе, и уходит.

И на этом все.

24

Кора

Услышав, как после моего ухода Никола запирает дверь, я понимаю, что они в безопасности, сигнализация включена, и возвращаюсь в дом, где темно и тихо. Мия осталась у подруги, а Финна еще нет. Я чувствую себя буквально избитой. Нервные окончания наполнены электричеством, усталость смешивается со злостью и печалью, и я не знаю, что с этим делать. Прохожу через гостиную, в которую сквозь большие стеклянные двери светит луна, поднимаю с дивана бархатную подушку и ору в нее до боли в легких.

Я подумывала дождаться Финна и разложить на каррарском мраморе кухонного островка фотографии его прегрешений, но уже не в состоянии ни говорить, ни плакать. Я не могу больше слушать ложь из его уст или думать, с какой женщиной он проводит сегодняшний вечер. Но не могу и представить, что в три часа ночи он будет лежать в постели рядом со мной, весь в чужом поту и запахах, замаскированными лишь брызгами одеколона и моей усталостью.

Нет, я наливаю большой стакан воды, глотаю пару таблеток адвила, чтобы предотвратить похмелье, которое наверняка наступит после выпитого вина, и иду наверх, в гостевую комнату, где натягиваю на себя плюшевый плед. Мы выбирали его вместе с Финном перед приездом его родителей: белый, а я предлагала серый. Падаю на постель и смотрю на крутящийся вентилятор под потолком. Я включила его по привычке, хотя ненавижу работающий вентилятор в холода. Но Финн предпочитает движение воздуха, даже при минусовой температуре. Смотрю на мельтешение лопастей и удивляюсь, как жизнь может полностью рухнуть менее чем за сутки.

Ненавижу его. И ненавижу себя за то, что постоянно верила ему, когда он говорил, что никогда даже не посмотрит на другую женщину, ему нужна только я, а семья – это главное. Мне просто отчаянно хотелось это услышать, и Финн говорил правильные слова с такой убежденностью, что я лгала себе. Лгала себе, хотя на самом деле знала. И оказалось, впустую потратила многие годы жизни. Если долго думать о том, что я два десятилетия жила во лжи, наверное, можно умереть. Каждый отпуск на пляже, каждое рождественское утро, каждая коктейльная вечеринка, где мы танцевали вместе, каждый особый ужин при свечах – все это было лишь декорациями. Спектаклем.

Я снова и снова воображаю его вместе с другими женщинами, пока окончательно не падаю духом, а когда просыпаюсь, слышу, как прокрадывается в дом Финн. На часах два сорок семь. Думаю о том, как поступила бы та Кора, которой я была еще вчера. Наверное, осторожничала, ведь он сказал бы, что был с (вставить любое имя его приятеля) и они просто играли в бильярд или зависали в баре гольф-клуба, или еще что-нибудь, а я в очередной раз поступила бы жалко, например прижалась к нему в постели, чтобы проверить, нет ли подозрительного запаха, расспрашивала, будто интересуюсь, как он провел вечер, но на самом деле пытаясь поймать на противоречии. Финн всегда насквозь видел мои уловки.

Но сегодня я представляю, как здорово было бы надеть ему на лицо мешок для мусора и смотреть, как он задыхается в пьяном ступоре. Вместо этого в подробностях прокручиваю в голове, как именно расскажу ему обо всем, что знаю. Когда Финн протрезвеет, а у меня будет больше времени подумать над тем, как не дать ему отвертеться.

Я не могу заснуть. Паршиво себя чувствую. У меня похмелье от вина и я почти не спала, поэтому к половине пятого оставляю попытки заснуть и иду на кухню варить кофе. Мия не вернется до полудня, поэтому я делаю именно то, о чем мечтала последние несколько часов. Готовлю грандиозный завтрак из яичницы, бекона, блинчиков с черникой и ржаных тостов с апельсиновым мармеладом. Наливаю себе апельсиновый сок с каплей игристого от похмелья и чувствую себя немного лучше. Я отношу тарелку Николе и говорю ей, что вернусь позже, когда уйдет Финн.

В двадцать минут десятого запах жареного бекона и кофе наконец-то притягивает Финна на кухню. Он спускается в трениках и носках, по пути чмокает меня в щеку и наливает себе чашку кофе. Вот только я знаю, что он в последний раз целует меня в щеку и сидит на этой кухне, пока я готовлю завтрак. Я в последний раз в жизни делаю ему кофе и уж точно в последний раз фальшиво улыбаюсь после стольких лет накопившегося отвращения.

– Как провела вечер? – спрашивает Финн, садясь за кухонный остров.

На его тарелке лежит пачка фотографий и распечатки переписок, которые отдала мне Пейдж, сказав, что у нее есть и другие копии. В его глазах тут же вспыхивает паника. Он белеет. Встает и опускает кружку. Он понятия не имеет, что теперь делать.

– Какого хрена? – выпаливает Финн.

Ну ладно, все только начинается. В сущности, что еще он может сказать?

– Ага, хороший вопрос. Какого хрена? – спрашиваю я, радуясь бессонной ночи, ведь у меня было время успокоиться и мысленно подготовиться. Может, даже смириться с действительностью, вместо того чтобы неожиданно выяснить все самостоятельно и в тот же миг потерять голову. – Интереснее всего мне показался эпизод с проституткой. В смысле, я всегда знала, что ты спишь с коллегами по работе. Ты очень хорошо умеешь врать, но я знала. Но проститутки? Хм… Значит, ты трахаешь всех подряд. Не просто заводишь романы с кем-то, кто тебе небезразличен. Тебе надо только сунуть член куда попало.

Финн выглядит так, будто вот-вот выбежит из кухни. А потом садится на стул и долго смотрит на верхнюю фотографию в стопке – с проституткой. Уверена, он изо всех сил пытается придумать, как это объяснить, но ничего не приходит на ум.

– Не знаю, что сказать, – наконец произносит он.

– Да? Вот как? Я-то предполагала, что ты что-нибудь скажешь, – по-прежнему спокойно отзываюсь я.

– Чего ты от меня хочешь? Мужчины любят секс, Кора. А ты вечно не в настроении. Ты…

Я не даю ему закончить.

– Неверный ответ. Постарайся придумать версию, в которой не обвинил бы меня в том, что спишь с проститутками и коллегами и годами врешь мне.

– Такое случается, многие люди обманывают. Ну, в общем, в этом нет катастрофы. Такое бывает сплошь и рядом. Ты все видела. Что еще мне сказать? Ты…

– Эй! – Я громко, гортанно выдыхаю и поднимаю ладонь. – Только не начинай опять обвинять меня. Я отказываюсь это слушать. Я делала все, о чем ты просил. Да господи, я дала тебе возможность заниматься карьерой! Когда я в последний раз узнала о твоей измене, то предложила сходить на консультацию психолога, но ты заставил меня чувствовать себя сумасшедшей и сказал, что это мне нужен психолог. Я устраивала особенные вечера, покупала неудобное белье, потому что оно тебе нравилось. Я на все закрывала глаза. Ты и все твои подружки, хихикающие за моей спиной, выставляли меня на посмешище. И что хуже всего, я потратила столько лет на мерзкого ублюдка, и если ты еще хоть раз откроешь рот, пытаясь обвинить меня, клянусь Богом, я не только с удовольствием заберу все твои деньги, но и задушу тебя во сне! – говорю я, вернее, уже кричу.

Финн никогда меня такой не видел, это уж точно. Его глаза широко распахнуты, и выглядит он как маленький мальчик, который сидит на стуле и глазеет на меня снизу вверх.

– Прежде чем ты соберешь вещи, позвонишь той, с кем провел ночь, и уедешь к ней, я просто хотела, чтоб ты знал. – Я беру пачку фотографий и распечаток и бросаю ему в лицо, и они в беспорядке сыплются на пол. – Все это – самое меньшее, о чем тебе следует волноваться. Вообще-то, мне на это плевать.

– Ага, так и видно, что тебе плевать, – фыркает Финн, опять пытаясь вывернуть все в свою пользу. Снова натягивает ухмылку, расслабляется и отпускает дерьмовые комментарии. – Слушай, ты имеешь полное право беситься.

– А, ну спасибо за разрешение, только я в нем не нуждаюсь.

– Но люди справляются с такими проблемами, Кора. Я, конечно…

– …манипулятор и психопат, – завершаю я фразу.

Он вздыхает. Финн пытается вести себя так, будто он разумен, а я свихнулась.

– Я наделал много ошибок. Много, признаю. И мне сошло это с рук, и… Наверное, мне это нравилось. Не знаю. Просто я… Это не значит, что я тебя не люблю, понимаешь? Господи! – Финн покраснел и распалился. То встает, то снова садится. Его лицо напрягается, и он прижимает пальцы к глазам, а затем раздраженно фыркает. – Все это, —он небрежно указывает на разбросанные улики, – выглядит ужасно. Я знаю, но это не имело ничего общего с любовью. Это был просто секс, всего лишь глупость, кризис среднего возраста. Я до сих пор тебя лю…

– Только не говори, что по-прежнему меня любишь, а то я на самом деле заору во все горло и соседи вызовут полицию. Кризис среднего возраста, да? Как будто это тебя извиняет. К тому же, насколько я знаю, в первый раз это случилось пятнадцать лет назад. Тебе еще и тридцати не было. Я не ошиблась. Просто ты такой. Лжец и манипулятор. И знаешь что? Я была дурой, когда это допустила, но повторю еще раз: мне плевать. Все кончено. Мы разводимся. Меня волнует только это. – Я показываю ему банковские записи с переводом денег Мии. – Не хочешь объяснить, что это? – спрашиваю я. Он смотрит на банковскую выписку. – И еще вот это.

Тыкаю пальцем в перевод тысячи долларов. Они отправлены Калебу, хотя Финн еще не в курсе, что я это знаю.

– Откуда у тебя мои банковские выписки? Это не наш общий счет, а мой личный! Я не обязан отвечать.

Он отталкивает распечатку.

– Ага, секунду назад ты по-прежнему любил меня и рассказывал, что все люди проходят через это, а теперь не обязан отвечать на вопросы, касающиеся нашей дочери?

– Откуда это у тебя? – повторяет Финн, и у него на скулах дергаются желваки.

– Пейдж за тобой следила. Ты серьезно решил, что она в тебя втюрилась? Она сказала, что ты можешь по глупости так думать, но она просто пыталась заполучить все это, и ты купился. Ты правда не можешь удержаться, да? Даже с моей лучшей подругой.

– Бог ты мой!

Финн встает. Идет к корзине с чистым бельем, которое я вчера собиралась сложить перед тем, как рухнула моя жизнь, вытаскивает белую футболку и идет к выходу.

– Если ты хочешь, чтобы я ушел, я ухожу.

– Пейдж собирается обратиться в полицию, так что, прежде чем уйдешь, тебе лучше меня выслушать, – говорю я ему в спину.

Финн оборачивается и смеется.

– Я знаю, что тебе бы этого хотелось, Кора, но, насколько мне известно, неверность – не преступление. Я проверял.

– Ты перевел Калебу тысячу долларов за день до его смерти. У тебя в телефоне записан его номер, и вы созванивались. Вы ссорились на дороге у его дома. У тебя в ежедневнике отмечена встреча с ним, и сразу после наезда ты чинил машину. Как, по-твоему, этого достаточно для обвинения? – хмыкаю как адвокат в дрянном судебном сериале, но я всю ночь прокручивала эти слова в голове и хочу увидеть его лицо. Хочу получить объяснения.

Финн поворачивается и опускает плечи. Потом шумно выдыхает и качает головой в недоумении.

– Ты выжила из ума? Мия наехала на столб у…

– Такова легенда. Ты заплатил Мие за то, чтобы она так сказала?

– Боже мой! Да ты… Спроси у нее! Да что с тобой? Вот почему Пейдж меня преследовала, чтобы собрать всю эту… чушь и попытаться… Даже не знаю что! Это же… Я чинил машину из-за Мии. И все! – орет он.

Я уверена, что Никола слышит. Надеюсь, что хотя бы другие соседи не слышат, но я не прошу его говорить потише. Наоборот, тоже повышаю голос.

– И все? А как насчет того, что ты дал тысячу долларов парню, с которым никогда не разговаривал? Который теперь мертв? Как насчет этого? – ору я в ответ.

Финн преувеличенно глубоко вдыхает и медленно выдыхает, как будто я взбалмошная, назойливая жена, с которой приходится разбираться. Он проходит мимо меня и садится на диван в гостиной. Я иду за ним и встаю в дверном проеме, ожидая ответа.

– Все это можно объяснить, – теперь уже очень тихо говорит Финн.

– Хорошо, потому что Пейдж собирается пойти с этим в полицию. Это не угроза с моей стороны. Я не имею к этому отношения. Она принесла все это мне. Так что объяснять все равно придется, она в любом случае пойдет в полицию.

– Пейдж пытается выставить меня убийцей, потому что я разговаривал с Калебом? – с вызовом заявляет он.

Я замечаю, что Финн пытается говорить равнодушно, но на самом деле боится.

– Он видел тебя в машине с какой-то женщиной. Которая делала тебе минет. Когда я рассказала Пейдж о нашем брачном контракте, она решила, что ты заплатил Калебу за молчание, потому что тебе было что терять. Это мотив. А потом появилось все это. – Я сажусь напротив.

Финн накрывает голову руками и медленно покачивает ею. Когда он поднимает взгляд, мне кажется, я вижу слезы в его глазах. Мне кажется, я слышу, как он шепчет: «Этого не может быть». Он что-то бормочет с безумным взглядом.

– Он продавал травку, – произносит Финн. – Я покупал… У меня был его телефон на случай, если мне захочется покурить. Что в этом такого? Просто немного развлекся. Вот и все. Боже, это же всего-навсего травка! Да, признаю. Мия заметила, как я прячу кое-что в гараже, и обещала помалкивать. Я не просил ее скрывать это от тебя. Она просто сказала, что это ерунда, да, признаю, но и что с того? Я дал ей немного денег… Хотелось сделать ей приятное. Только и всего. Но Пейдж собирается к копам, так что… – Он хлопает рукой по кофейному столику. – Так ведь это Пейдж. Вечно тычет в кого-нибудь пальцем. Ее не воспримут всерьез. Это же просто смешно!

– Значит, когда она пойдет в полицию, а она пойдет, ты скажешь, что купил у него травку на тысячу долларов. Серьезно?

Мне кажется, будто я отделилась от тела и смотрю на происходящее со стороны, настолько все сюрреалистично.

– Ладно, Кора. Ты хочешь знать? Хорошо. Я покупал и кое-что посерьезнее.

– Что, например? Теперь ты еще и наркоман. Ну что ж, меня уже ничем не удивить.

– Нет. Пару раз покупал нечто потяжелее травки. Боже, ты ведешь себя так, словно люди не могут иногда развлечься, как будто это…

– …преступление! – завершаю фразу я, что бы он там ни говорил. – Это оно и есть! Значит, ты один выкурил дряни на тысячу долларов?

– Боже! – Он качает головой и закатывает глаза. – Это не курят.

– А, нашел к чему придраться. Ищешь возможность поправить меня, вместо того чтобы рассказать, какого хрена тебе понадобилось дряни на тысячу долларов…

– Ладно. Просто прекрати! Да, хорошо. Боже! Я кусок дерьма, согласен. Я проводил время с женщиной, а она любила оторваться… Ну, это случалось пару раз! Я…

Финн пытается объяснить, но я просто начинаю смеяться. Поверить не могу, насколько нелепым все становится с каждым новым фактом, который я о нем узнаю.

– Наверное, это та проститутка. Карлотта вроде не из таких, – замечаю я, не понимая, зачем еще продолжаю мусолить эту тему.

Я должна сейчас биться головой об стену и рвать на себе волосы, настолько это вопиюще. Он молчит, но его лицо и без того достаточно красноречиво.

– Ага, ясно. – Мне и правда все ясно, и я ненавижу себя за то, что это причиняет такую боль. – Значит, еще одна женщина. У тебя в буквальном смысле была другая жизнь. Двойная жизнь, о которой я все эти годы не подозревала, – вздыхаю я, признавая поражение.

Я сажусь на диван и тупо смотрю на мягкий белый ковер под ногами.

– Поверь мне! Да, я покупал у Калеба всякую дрянь, как и еще куча людей. Оглянись вокруг. Это же совершенно безобидно. Да, у нас была небольшая размолвка после того, как я ему заплатил, а он не выполнил заказ, когда мне было нужно.

– А, так у тебя было свидание, а ты не смог купить для нее дряни. Пришлось отложить свои вечерние развлечения с наркоманкой. Да как он мог! Ты понимаешь, насколько мне противно даже говорить на эту тему? До чего же ты мерзок.

– Кора, ты должна мне поверить.

– Нет. Вообще-то, ничего я тебе не должна.

– Ладно, я уеду. Да, я заслужил твою ненависть, но не надо так. Ты же знаешь, что я не имею отношения к смерти Калеба. То, о чем ты говоришь, просто безумие.

– Думаешь, «безумие» – подходящее слово? Вспомни, сколько раз ты его произносил. И каждый раз я была права. Я даже не знаю, кто ты на самом деле, так что нет, я не знаю, лжешь ли ты насчет этого, как всю жизнь лгал обо всем, – отвечаю я и ухожу, хотя и не знаю куда. Мне просто хочется, чтобы все закончилось.

– Кора! Стой! Это же просто дурацкое баловство. Это было неверное решение, признаю, но ты же говоришь о… Как тебе вообще пришло в голову, что я мог что-то сделать с Калебом? – почти умоляет Финн.

– Я уже сказала. Удачи в полиции. Надеюсь, ты сумеешь найти приемлемую ложь.

Выхожу из дома, сажусь в машину и уезжаю, потому что не знаю, что еще делать, и не желаю больше слышать от него ни одного слова, никогда.

По пути я звоню Пейдж и говорю, что она может донести на него.

25

Пейдж

Когда Пейдж приносит свою пачку улик в полицейский участок, то не знает, чего ожидать. Она в курсе, что ее считают немного свихнувшейся на этой теме и будет трудно заставить полицейских воспринимать ее всерьез, но доказательств более чем достаточно. Не важно, что о ней думают копы, у нее в руках гора неопровержимых улик.

Полицейский, занимавшийся расследованием, если его можно так назвать, любил напоминать ей то, о чем она и так прекрасно знает: он искал не мотив и убийцу, а пьяного водителя или того, кто писал в телефоне и случайно сбил Калеба. По мнению копов, преступление заключалось не в убийстве, а в том, что водитель скрылся с места аварии, но теперь Пейдж есть что сказать по этому поводу. Поэтому, когда женщина в приемной предложила ей поговорить с любым свободным полицейским, она ответила, что подождет детектива Деннинга. И прождала почти три часа, вместо того чтобы обратиться к кому-то другому.

Пейдж сидела на жестком металлическом стуле, прижимая к груди коробку. Вот так. У нее ведь куча времени. Она готова была ждать вечно, лишь бы к ней прислушались. Когда Деннинг наконец появился, она вскочила на ноги, прежде чем он успел пройти мимо. Женщина в приемной указала на нее и что-то сказала. Детектив обернулся на Пейдж, и ему наверняка хотелось закатить глаза. Он ссутулился и, похоже, пытался выдумать причину, по которой у него нет времени сейчас разговаривать, но Пейдж уже подошла к нему. Женщина из приемной объяснила ему, как долго ждала Пейдж, и он неохотно мотнул головой, приглашая в свой кабинет.

Пейдж уже бывала у Деннинга в кабинете. Первые месяцы она все время сюда ходила, издевалась над ним и оскорбляла остальных. Она понимает, почему детектив не хочет с ней разговаривать, но считает, что он должен был лучше стараться. Когда все повторяли слова детектива, она пыталась это понять. Раскрыть такое дело очень сложно: ни видео с камеры, ни свидетелей, ни подозреваемых. Случайная авария с безответственным или, может быть, пьяным и неосторожным водителем, но нельзя выписать ордер на обыск и прослушку телефонов каждого соседа, который вам не нравится. Ладно, пусть так. Но теперь он должен ее выслушать. Ее догадка оказалась верной.

– Рад снова вас видеть, миссис Моретти, – говорит Деннинг.

Конечно, он совсем не рад, но ей плевать.

– Что у нас на этот раз? – спрашивает он с откровенным скепсисом.

– Доказательства.

Пейдж вытаскивает фотографии, доказывающие неверность Финна, и объясняет, что брачный договор Коры и Финна дает ему мотив, поскольку Калеб застукал его с женщиной. Она показывает выписку с денежным переводом, телефонные записи – в общем, все, а потом наблюдает за детективом. Взгляд Пейдж мечется с его лица на содержимое страниц, которые он листает. Она пытается понять, что он думает. Проходит целая вечность, прежде чем Деннинг наконец снимает очки, откладывает последний листок из пачки и смотрит на нее. Пренебрежительно? Под впечатлением? Пейдж не может понять. Его лицо, как обычно, непроницаемо при любых обстоятельствах.

– Я приглашу его на разговор, – обещает детектив.

Пейдж хочется отчаянно вздохнуть и объяснить все еще раз. Как можно ограничиться обычным разговором? Его нужно немедленно арестовать. Но она встает и благодарит детектива, потому что это гораздо больше, чем ей когда-либо удавалось добиться. Хорошо уже, что он вообще согласился просмотреть документы, после стольких ее попыток. Пейдж говорит, что он может оставить коробку себе, у нее есть копии, и уходит. По пути к машине уголки ее губ приподнимаются в подобии улыбки. Она наконец-то добьется справедливости. Для Калеба. Это все, чего она хочет.

По дороге домой ей хочется позвонить Гранту и все ему рассказать, но она этого не делает, не желая в очередной раз его разочаровать, если по какой-то причине все пойдет не так, как она рассчитывает, хотя это вряд ли случится. Пейдж представляет, как расскажет Гранту, что они наконец-то освободились от этого бремени. Ее одержимость и его подавленность, которые сталкиваются самым ужасным образом и держат их на расстоянии, не должны управлять ими вечно. Она думает о том, как обнимет Гранта, как будет плакать вместе с ним и наконец-то почувствует, что все закончилось, и не проглатывает наворачивающиеся на глаза слезы. Она позволяет им течь, пока едет на встречу с Корой и Николой, чтобы другой говнюк тоже получил по заслугам.

26

Пейдж

Они встречаются в десять. Теперь, когда Финн дома, всего в нескольких шагах, это более рискованно. Кора повторяет, что никто не приходит в домик для свекрови. Годами никто не приходил, и здесь безопасно, но чем чаще она это повторяет, тем больше кажется, что пытается убедить в этом саму себя. А на самом деле им остается только молиться, чтобы так и было.

Пейдж надела черные легинсы и черное худи. Перцовый баллончик прикреплен к запястью в ярко-розовом кармане на липучке и выглядит по-идиотски. Когда она вынимает старую вязаную балаклаву, Никола охает.

– Я думала, ты говорила про худи и очки. Ты правда собираешься это надеть? Выглядишь так, будто собираешься кого-то убить, – замечает Никола.

– Ну, я бы тоже так решила, но потом вспомнила твои слова, что дом кишит камерами. Лишняя осторожность не повредит.

– Господи, даже не знаю, это же… – вздыхает Никола.

– Полное безумие, – подхватывает Кора.

– Да, – соглашается Никола.

– Ага, – вторит ей Пейдж. – Так где там твой рисунок? – спрашивает она, и Никола идет за листком бумаги, лежащим на столике.

Все садятся, и Никола показывает Пейдж грубый план дома, который нарисовала.

– Не забывайте, я сама установила камеру перед домом, – говорит Кора, прежде чем они углубляются в детали.

Пейдж хмурится и озадаченно смотрит на Кору:

– Что-что?

– Что? – переспрашивает Кора.

– Ничего.

– Ага, так вот, когда я проезжала мимо несколько часов назад, занавески на окнах были отдернуты. Давайте посмотрим, – предлагает Кора, прислоняет планшет к стакану на столе, чтобы все видели, и открывает приложение. На экране появляется фасад дома Лукаса.

– Уже больше десяти, в это время он обычно ложится спать. Надеюсь, нам повезет и мы хотя бы сможем наблюдать за тобой, когда ты будешь там.

– Ты только посмотри на себя, агент МакГайвер [17], – смеется Пейдж.

– Кто-кто? – спрашивает Никола.

– Она еще совсем юная, – подмигивает Пейдж Коре с заговорщицким видом, но Кора слишком сосредоточена и нервничает.

– Но если его жена пропала, вряд ли Лукас будет придерживаться обычного распорядка, разве не так? А если он будет бодрствовать всю ночь, пытаясь ее найти? – спрашивает Кора.

– Сомневаюсь, – отзывается Никола. – Он не будет вести себя как любой нормальный человек в такой ситуации. Ему плевать. Лукас в ярости, но не расстроен. Если он считает, что этим занимается полиция, то преспокойно уснет.

Кора кладет руку на плечо Николе и сжимает его, молча извиняясь за все, через что та прошла.

– В любом случае мы будем на связи. У нас есть план. Вы будете видеть, что у меня за спиной, а я могу высунуть телефон из-за угла. У меня есть наушники, чтобы вы со мной говорили. Проще простого, – заявляет Пейдж и переводит внимание на чертеж. – Значит, сигнализация слева от двери?

– Да, – подтверждает Никола, указывая на листок, и отмечает пальцем, как должна идти Пейдж. – Как только откроешь дверь, у тебя тридцать секунд, чтобы набрать код. И какой?

– Восемь, девять, восемь, три, два, пять, – говорит Пейдж.

– Восемь, девять, восемь, пять, два, три, – поправляет ее Никола.

– О боже! Мы завалили дело, не успев даже проникнуть в дом! – восклицает Кора. Чем меньше остается времени до проникновения, тем сильнее она волнуется. Кора хватает ручку, а потом ладонь Пейдж. – Повтори еще раз, пожалуйста.

– Восемь, девять, восемь, пять, два, три, – послушно повторяет Никола, и Кора записывает цифры на ладони Пейдж.

Пейдж позволяет, потому что Кора права.

– Итак, – продолжает Никола, – если портфель не в кабинете, он лежит прямо на столе у двери. Иначе придется подняться по двум лестничным пролетам. Лучше подойди к окнам, чтобы мы видели тебя через камеру.

– Да, – добавляет Кора.

– А потом поверни направо, к лестнице. Его кабинет на втором этаже слева. Обычно портфель на полу рядом с письменным столом или висит на дверной ручке.

– Ясно.

– Ты уверена, что хочешь это сделать? – с тревогой спрашивает Никола. – Мне так жаль. Я просто… Не могу поверить, что вы вот так мне помогаете.

– Уверена, – отвечает Пейдж.

Следующие полтора часа они сидят тихо. В восемь уснула Эйвери, Финн смотрит игру по телевизору, а Мия делает уроки. Когда стемнело, они гасят свет, чтобы не привлекать внимания, и ждут в напряжении. В комнате как будто не осталось воздуха из-за коллективного беспокойства.

Почти в полночь они приступают к делу. Камера Коры засекла, как в 22:14 Лукас поднялся по лестнице и больше не спускался, а значит, скорее всего, лег спать. Они дали ему достаточно времени, прежде чем начать. Пейдж держит в одной руке телефон, а второй заталкивает балаклаву за пояс легинсов – на случай, если ее заметят, пока она будет переходить улицу. Пока что она не надевает балаклаву.

Кора пытается обнять Пейдж у двери, но та отмахивается, мол, чтобы не сглазить, и уходит. Никола и Кора смотрят на видео с камеры в планшете и устанавливают связь с Пейдж. Она слегка раздвигает молнию на худи, чтобы положить телефон в спортивный бюстгальтер. Камера останется включенной и покажет Коре и Николе весь путь, пока Пейдж будет ходить по дому. Подойдя к входной двери, Пейдж волнуется больше, чем ожидала. Да, она уже проделывала подобное, но с людьми вроде жирного Стива Уилкерса, который не встанет с дивана, даже если загорится дом, а не с психопатом, способным убить ее ради спортивного интереса. Она осознает это в тот момент, когда как можно тише и медленнее поворачивает ключ Николы в замке и открывает дверь.

– Восемь-девять-восемь-пять-два-три, восемь-девять-восемь-пять-два-три, восемь-девять-восемь-пять-два-три, – повторяет она, беззвучно набирая цифры на устройстве сигнализации.

Затем пригибается. Присев у закрытой входной двери, натягивает черную балаклаву, которую нашла в коробке с зимними вещами, когда искала перчатки Гранта. На мгновение Пейдж вспоминает мужа, сидящего на кухне в уродливой коричневой шапке из той же коробки. Затем быстро отбрасывает это воспоминание, такое неуместное сейчас, и сосредотачивается.

Пейдж не рискнула надеть маску снаружи, ведь кто-нибудь мог смотреть в окно. Никола сказала, что камера на крыльце направлена внутрь, а не на соседей, но сейчас, когда Пейдж натягивает балаклаву, сидя на корточках в доме, она кажется самой себе немного безумной. Но она внутри. Не время сомневаться.

Несколько минут Пейдж сидит на корточках, слыша только собственное дыхание.

– Все хорошо? – слышит она громкий шепот Коры в наушниках.

Пейдж подносит к груди большой палец, чтобы показать камере, и медленно встает. Снимает у двери обувь, чтобы тихонько красться на цыпочках в одних носках, и направляется к изогнутой лестнице в центре комнаты.

Держась за перила, Пейдж поднимается по лестнице так тихо, что не слышит собственные шаги. Наверху она останавливается и прислушивается. Она слышит флейту и журчание воды. Похоже, на медитативную музыку, такая обычно играет в спа-салонах. Наверное, музыка помогает ему заснуть, но откуда это знать Николе, если ту запирали на ночь в другой комнате? Пейдж не останавливается, чтобы спросить. Идя дальше, она решает, что это к лучшему – он вряд ли что-то услышит. А потом раздаются голоса, и Пейдж замирает с колотящимся сердцем.

– Я умный и сильный. Счастье – это выбор, а не условие. Я выбираю быть счастливым.

Сначала Пейдж разворачивается, чтобы сбежать обратно вниз по лестнице, но быстро понимает, что это тоже запись.

Ну и ну, Лукас слушает во сне мантры для поднятия самооценки. Ничего себе, думает она, но это опять же к лучшему. Ей нужно прокрасться мимо открытой двери его спальни. Сначала Пейдж вытаскивает телефон из лифчика и осторожно вытягивает руку за угол, чтобы камера показала происходящее в комнате.

– Он спит, – раздается в наушниках голос Коры. – Что он слушает? – спрашивает она. – Прости. Тсс. Знаю, я… прости.

Пейдж тихо проходит мимо спальни и приближается ко второй двери слева. Она закрыта. Придется беззвучно открыть ее. Пейдж выравнивает дыхание и очень медленно поворачивает ручку, но замок все равно громко щелкает, открываясь.

– Черт, – шепчет она и закрывает рот ладонью. Она не собиралась произносить ничего вслух.

Пейдж проскальзывает в кабинет, делает несколько больших, тихих шагов к открытому шкафу и прячется внутрь на случай, если шум разбудил Лукаса. И ждет.

– Что ты делаешь? – раздается в ухе голос Коры.

Пейдж разворачивает камеру к лицу и прикладывает палец к губам, чтобы Кора замолчала. Потом крутит камерой, показывая портфель на полу у письменного стола. Пейдж помнит, что сунула жучок в дырочку в подкладке и достать его непросто, но, прождав с минуту и не услышав никакого движения, она подходит к портфелю и сует руку внутрь, нащупывая дырку. Есть!

На нервной почве ее ладони стали липкими от пота и слегка трясутся, пока она водит пальцами по подкладке в поисках маленького металлического квадратика. Пейдж пытается расширить дырку, чтобы сунуть туда ладонь, и рвет ткань как можно тише. Тут кончики пальцев натыкаются на жучок, и Пейдж вытаскивает его. Показывает его на камеру и слышит радостные крики в наушниках. Слишком громкие, они чуть все не испортили. Если б Пейдж была ближе к Лукасу, это стало бы проблемой. Она, не тратя времени, засовывает жучок в лифчик и сожалеет, что не догадалась надеть что-то с карманами. Пейдж осторожно идет к двери кабинета, там она снова прислушивается и ждет.

В доме тихо, не считая шепота журчащей воды и мантр, доносящихся из комнаты Лукаса, но не слышно ни скрипов, ни шагов, поэтому Пейдж крадется по коридору. Вдруг она слышит, как в туалете спускают воду. Пейдж замирает. Кора и Никола охают.

Пейдж не знает – бежать или стоять в коридоре, оба варианта опасны. Не успев принять решение, она видит в дверном проеме Лукаса. Темный силуэт, подсвеченный сзади лампой из ванной. Он выходит из тени и смотрит прямо на нее. Она с криком мчится дальше. Пока Лукас приходит в себя, у нее преимущество, но он тут же бросается следом.

– Какого хрена? Кто ты? – кричит он, когда Пейдж проносится мимо, пытаясь его опередить.

Она уже видит лестницу. Если б только удалось спуститься, Пейдж была бы спасена.

Но Лукас хватает ее сзади за толстовку и резко дергает. Худи натягивается на шее и душит Пейдж, и она падает.

В ухе раздаются бесполезные указания от Коры и Николы, которые велят ей бежать, как будто она не пыталась. Лукас намного крупнее, и Пейдж не знает, что делать дальше. Она приподнимается на коленях и отползает, отчаянно пытаясь восстановить дыхание.

– Ты кто? Эй! Чего тебе надо? – сурово спрашивает он, приближаясь.

Он всего в нескольких ступенях. Бежать некуда.

– Что тебе надо? – повторяет он.

Лицо у него пунцовое, изо рта брызжет слюна. Лукас хватает Пейдж за волосы, отрывая от пола, и у нее выпадают наушники. Она с ревом брыкается, хочет впиться в его лицо ногтями, чтобы он не сорвал маску, но не дотягивается. Лукас слишком силен и держит ее на расстоянии вытянутой руки, по-прежнему не выпуская волосы из кулака. Тогда Пейдж со всей силы пинает его между ног, и когда он скрючивается с криком «Тварь!», бежит мимо него вниз по лестнице. Несмотря на боль, он выпрямляется и бросается следом. Пейдж уже видит дверь и мчится к ней, но Лукас хватает ее у подножия лестницы, опять дергая за волосы. Она изгибается и снова падает, пролетая последние ступеньки, а потом растягивается на мраморном полу.

Пейдж рада, что выпали наушники, потому что постоянные вопли на том конце очень отвлекали. Она нащупывает перцовый баллончик у запястья и зажимает его в ладони. В бедре пульсирует боль, штаны разорваны, а кожа поцарапана в тех местах, где она ударилась об острый край ступенек. На голове после удара об пол набухает шишка. Хотя Пейдж может встать, она на мгновение замирает. Пусть Лукас решит, будто она у него в руках.

Только Лукас не нависает над ней. Его нет. Он уже в другой комнате, копается в ящике. И тут Пейдж понимает, что надо бежать. Он вытаскивает револьвер и подходит, целясь ей в голову. Она упустила свой шанс.

– У меня есть полное право застрелить грабителя, – произносит Лукас, и Пейдж содрогается от холода в его глазах.

Похоже, он надеется, что тем все и закончится, поэтому ждет, когда его вынудят пустить оружие в ход. Пейдж подавляет стон. Отталкиваясь рукой и ногой, пытается отползти назад, подальше от него.

– Даже не думай пошевелиться, – рявкает он, пристально глядя на нее, словно чего-то ждет. – Ну, скажи же что-нибудь! Дело в Джорджии?

Лукас наклоняется совсем близко к лицу Пейдж. Всматривается в ее глаза, пытаясь опознать человека под бесформенной балаклавой, но, прежде чем Лукас успевает стянуть с нее маску, Пейдж делает свой ход. Она целится перцовой струей в глаза и попадает. Лукас невольно роняет оружие и хватается руками за лицо.

Сейчас он ее не видит и не может остановить. Пейдж быстро встает на четвереньки, хотя это причиняет боль, и бросается к двери. Трясущимися руками открывает ее и, забыв про обувь, сбегает по ступеням и практически летит по дорожке.

Бежать к Коре и Николе небезопасно, вдруг кто-нибудь заметит, поэтому она несется к собственному дому. Проскальзывает между кустами и стеной, прячется в тени и сдергивает балаклаву. Добравшись до заднего двора, протискивается в дверь. Запирает ее за собой и выключает свет, молясь, чтобы Лукас ничего не видел и не выследил ее.

Она вытаскивает телефон, понимая, что Кора и Никола в панике. Во время борьбы видеосвязь оборвалась, и Пейдж пишет Коре.

«Получилось. Я дома. К вам идти рискованно, но жучок у меня. Принесу завтра».

Пейдж не ждет ответа, у нее нет сил объяснять что-то еще. Они знают, что она выбралась и теперь в безопасности. Пейдж отключает звук на телефоне и поднимается наверх, хотя понимает, что, проснувшись, увидит сотню пропущенных звонков и сообщений. Такого исхода она точно не ожидала и сейчас просто не в состоянии объясняться. Силы ее покинули. Пейдж раздвигает занавески в спальне на крошечную щелочку, чтобы посмотреть на дом Кинни. Там по-прежнему горит свет. Но входная дверь закрыта, а она оставила ее распахнутой. Пейдж видит, как Лукас выключает свет, и наконец выдыхает.

Она наполняет ванну обжигающе горячей водой и погружает в нее ноющее тело. Нервные окончания пульсируют электричеством, поэтому она несколько раз глубоко вдыхает, чтобы успокоиться. И снова думает о Гранте. Вот бы он был здесь. Эта мысль так давно не приходила ей в голову. Пейдж хочется, чтобы он ждал перед дверью с чашкой чая и халатом, а она обнимала бы его долго-долго, может, годами, если потребуется, пока все не наладится. Но она оттолкнула его так далеко, что уже и не знает, какой он на самом деле.

А потом Пейдж вспоминает Калеба. Она почти все время думает о нем, но после сегодняшних событий совсем по-другому представляет его последние мгновения. Чувствовал ли он такой же ужас? Думал ли о том, что умрет в одиночестве? Бедный малыш. Она отдала бы что угодно, лишь бы избавить его от той боли, лучше бы в тот вечер умерла она.

– Мой малыш, – шепчет Пейдж в темную пустоту вокруг, кладет голову на фаянсовый край ванны и воет, а потом судорожно и неконтролируемо рыдает. Лучше бы она умерла.

27

Кора

Финн выходит из гостевой комнаты на первом этаже, с обмотанным на талии полотенцем и зубной щеткой во рту. Я потягиваю утренний кофе и наблюдаю, как он топает по коридору, ругаясь себе под нос. Он направляется в нашу спальню, чтобы переодеться. Полиция попросила его подъехать и ответить на несколько вопросов, и Финн в бешенстве.

После нашей стычки он со мной не разговаривает. Меня удивляет то, как по-детски он себя ведет, и то, с какой скоростью распадается многолетний брак. Финн винит за свои прегрешения не себя, а меня – за то, что я узнала о них. Не понимаю, почему я всегда думала, что, если поймаю его за руку, он будет рыдать и умолять меня остаться. И мы пойдем на консультацию к семейному терапевту, Финн изменит поведение. Быть может, так и случилось бы, если б у него были просто ничего не значащие развлечения на одну ночь, но после всех улик, которые я на него вывалила, наверное, он понял, что никакими словами ничего не изменит.

Хотя с чего бы ему умолять и рыдать? Финн расстроился из-за денег, которые потеряет по брачному контракту, но притворяется, будто расстроен из-за того, что потерял меня. Я прозрела, он это понял и теперь ведет себя как вздорный ребенок. Его ужимки меня просто бесят.

Хотя не думаю, что он убийца. Какими бы шокирующими ни были свидетельства Пейдж, в глубине души я верю, что Финн совершил много ошибок только со мной. В конце концов, денежные переводы, телефонные сообщения и все остальное говорит лишь о дурацких отношениях, завязанных на дури. Еще я поняла, что совсем не знаю Финна, поэтому могу и ошибаться, но все равно не верю.

Я на грани и дергаюсь, пока Финн не уходит. Его присутствие выбивает из колеи. Меня выматывает сама мысль о предстоящем разводе, адвокатах и судебных баталиях. Я пытаюсь об этом не думать. Пытаюсь на мгновение остановиться и разложить все по полочкам. Его допросят и отпустят. Финн обвинит меня в своем унижении. И что дальше? Съедет в гостиницу? Стоп. Надо немедленно это прекратить. Выливаю остатки кофе в раковину, иначе начну нервничать еще больше. Потом собираю завтрак для Николы.

Через пару часов меня отвлекает от дел треньканье телефона. Сообщение от Пейдж.

«Увези Николу и Эйвери из дома! И все их вещи! Быстро!»

– Черт, – ругаюсь себе под нос, вскакивая с дивана, и бегу за пальто и ключами. Я не спрашиваю причину, просто действую.

Когда я врываюсь в гостевой домик, Никола подпрыгивает и хватается за грудь.

– Прости, нет времени. Надо немедленно уезжать, – чуть ли не кричу, на бегу собирая детские вещи и туалетные принадлежности в наволочку, которую сорвала с подушки на кровати.

Никола ни о чем не спрашивает. Мы просто собираем вещи.

– Спрячься в машине сзади, как раньше. А я соберу остальное, – командую я, протягивая ей ключи.

Никола кивает, быстро подхватывает Эйвери и идет к машине. Я бросаю все, что попадается, на глаза в наволочку и несколько пакетов, в которых приносила еду. Контактные линзы, косметику, детские книжки, даже открытые бутылки с водой и грязные тарелки из раковины. Дом должен выглядеть так, будто здесь никого не жил. Не знаю, зачем я это делаю, не знаю, сколько у меня есть времени, но меня подгоняет адреналин, и я бросаю сумки в багажник рядом с Николой и малышкой.

– Что случилось? – спрашивает она, когда там не остается свободного места.

– Пока не знаю, но надо ехать.

Накрываю ее и сумки флисовыми пледами и бегу к водительскому сиденью. Аккуратно выезжаю и вздыхаю с облегчением, свернув с нашей улицы. Продолжая рулить, звоню Пейдж.

– Пейдж, – говорю я, услышав ее голос.

– Вы уехали? – быстро спрашивает она.

– Да, мы в машине, я за рулем. Что происходит?

– Есть ордер на обыск твоего дома.

– Что?!

Я чувствую боль в груди и внезапное головокружение.

– Приезжайте сюда. Если полиция будет обыскивать дом, то и гостевой домик тоже. Они бы нашли Николу, – объясняет Пейдж, но я ее прерываю.

– Погоди. Давай по порядку. Зачем полиция будет обыскивать мой дом?

– Финн. Его арестовали. Он позвонил мне, потому что ты не брала трубку.

– Финн позвонил тебе?

– Наверняка я была последней, кому он собирался звонить. Финн успел сказать всего пару слов, но смысл его сообщения для тебя довольно прост – ответить на его звонок и как можно скорее убраться из дома.

– О нет… Что… Бог ты мой. Но… ордер?

– Финн же заявил, будто плохо знал Калеба и тот никогда не был в его машине или дома. Но после всего, что от меня получили копы, у них хватит улик, чтобы доказать ложь Финна, поэтому они выписали ордер на обыск машины и дома. Приезжай ко мне. Никола может остаться тут, – говорит Пейдж и вешает трубку.

Невозможно. Этого просто не может быть. Финн жуткий врун, но не убийца. Мне нехорошо. Я останавливаюсь у дома Пейдж. Она открывает гараж, и я въезжаю, чтобы Никола прошла в дом оттуда, не попадаясь никому на глаза.

Пейдж берет Эйвери и садится с ней на диван, а помятые вещи Николы мы заносим в гостевую спальню. Вернувшись в гостиную, я с удивлением вижу, что рядом с ребенком Пейдж совершенно переменилась. Я знаю, что она жила ради сына, но мы не были знакомы, когда он еще был маленьким, а она не похожа на любительницу понянчиться с малышами, поэтому перемены на ее лице поразительны. Она выглядит как прежняя Пейдж, какую я знала до смерти Калеба, и даже в разгар всего кошмара при виде этого у меня теплеет на душе.

– Не знаю, когда они будут обыскивать дом, но лучше не рисковать.

– Спасибо, – ошеломленно произносит Никола.

– Я пришла бы утром, но у полиции появились новые вопросы. А это тебе, – говорит Пейдж, кивая в сторону кухни.

На кухонном столе лежит крохотное устройство, подсоединенное к ноутбуку.

– Я прослушала только несколько минут – узнать, исправен ли жучок. Не хочу вторгаться в твою личную жизнь, поэтому слушай сама, а если найдешь что-то важное, просто отметь время на записи, – говорит она, и Никола задумчиво кивает.

Она встает и медленно подходит к ноутбуку, как будто он может укусить. Никола садится на стул перед ним и глубоко вздыхает, готовя себя к тому, что услышит. Пейдж подходит к ней, держа на бедре ребенка, и вручает наушники.

– Здесь только кнопки «включить» и «выключить». Можешь прокрутить вперед ненужное, чтобы не тратить сто девяносто два часа.

– Хорошо, – отвечает Никола, надевая наушники, и смотрит на экран, на котором дергаются черточки аудиозаписи, напоминающие электрокардиограмму.

У меня гудит телефон. Местный номер. Наверное, из полиции. Они могли забрать у Финна телефон. В полиции правда разрешают сделать только один звонок или так бывает лишь в сериалах? Я не знаю, но мне плевать. Мне не хочется слышать его голос, и я сбрасываю звонок.

Хотя, вообще-то, не наплевать. Слезы встают комком в горле. Человек, которого я любила столько лет, сейчас в тюрьме, а я игнорирую его, лишая спасательного круга. Это несправедливо. Конечно, сейчас я ненавижу его и не способна посочувствовать. Но у Финна есть друзья, есть родные. Я больше не обязана его защищать. Встаю и иду к плите, вскипятить воду для чая, пока Пейдж ищет интересный мультик с разноцветными лошадками, чтобы занять Эйвери. И мы ждем.

Через час мы с Пейдж наблюдаем, как к моему дому подъезжает полиция. Мия в библиотеке, занимается учебным проектом, а я не подумала, что кто-то должен присутствовать при обыске. Или Финн дал им ключи? А может, они взломают дверь?

– Иди, – говорит Пейдж, и я хватаю чашку кофе, чтобы выглядеть так, будто ни о чем не подозреваю.

Я выхожу из дома Пейдж и стараюсь идти медленно. Не знаю, с чего я решила, что должна выглядеть спокойной, когда у моего дома полиция, но раньше в моей жизни такого не случалось. Я подхожу к двери, у которой стоят три копа.

– Привет.

Господи, почему я так сказала?

– Это ваш дом? Вы миссис Холмон? – спрашивает полицейский с модной стрижкой «ежиком» и очках Top Gun – прямо хрестоматийный образ копа.

– Да, чем могу помочь? – отвечаю я, не зная, стоит ли изобразить удивление.

– У нас ордер на обыск дома, – объясняет он, глядя не на меня, а на папку в руках.

Он показывает мне листок. Я вижу, как один полицейский уже шныряет по двору за домом. Мы вовремя уехали, но у меня все равно учащается сердцебиение при мысли о том, что случилось бы, если б Финн не предупредил Пейдж.

– Да? Так мне вас впустить или…

Я понятия не имею, что следует говорить в таких случаях.

– Да, так будет проще, – вступает в разговор коп постарше, с пивным животом и бородкой с проседью.

Вдруг я понимаю, что в спешке даже не заперла дверь. Поворачиваю ручку, открываю дверь и отхожу в сторону. Не иду следом за ними. Я сижу в кресле-качалке на веранде и смотрю, как полицейские снуют туда-сюда.

Когда-то мой дом был убежищем. Сразу после свадьбы мне казалось, что в этом огромном доме я живу как в сказке. С годами он становился по-настоящему моим: с каждой комнатой, перекрашенной моими руками, каждой картиной на стене, каждой свечой или лампой, для которых я находила идеальное место. С кухней, которую я сама спроектировала при перепланировке. И особенно с каждой вехой, которую прошла Мия. Ее футбольные трофеи, украшающие камин, танцы в младшей школе, когда она сфотографировалась в брекетах, стоя рядом со своим кавалером Джонни Алгерсом перед пианино, рождественские праздники, когда она утопает в оберточной бумаге у елки. Теперь все это кажется испорченным. Муж в одночасье стал чужим, врагом, и теперь незнакомцы вторгаются в наш уютный дом, словно на место преступления.

Копы мало что извлекли из устроенного разгрома. Только драгоценный ноутбук, в краже которого Финн обвинил меня. Уверена, нужные файлы у детективов уже есть, как и ежедневник, и телефон. Они не сообщают мне, нашли ли что-то еще, а я не спрашиваю. Меньше чем через два часа полицейские уезжают.

Когда я возвращаюсь к Пейдж, она сидит с Эйвери на полу в гостиной и кормит ее крекерами. Николы там нет.

– Что случилось? Где она? – спрашиваю я.

– Прилегла в гостевой комнате, – объясняет Пейдж, смахивая пальцем крошки с щеки Эйвери, и поглаживает ее по волосам.

– Она нашла что нужно?

Пейдж кивает. Торжественно и печально.

– Боже. – Я закрываю глаза и качаю головой. – Как я понимаю, она дала тебе послушать.

Пейдж снова кивает. Никакие объяснения не требуются. Я уже слышала рассказы Николы, и мне не хочется слушать это снова на записи. Это слишком.

– Полиция нашла что-нибудь у тебя дома? – интересуется Пейдж.

– Не знаю. Как она?

– Не знаю.

До самого вечера мы тихо сидим в гостиной, играем с Эйвери и подыскиваем для нее детские передачи по телевизору. Потом я иду на кухню, беру пакетик с рисом быстрого приготовления и кладу его в микроволновку. Ставлю сковородку на плиту, чтобы пожарить курицу. Мы уже несколько часов не разговаривали. Никола еще спит. Мир как будто остановился. Я вытаскиваю на темной кухне несколько тарелок и ставлю на стол. Пейдж будит Николу, мы садимся за стол, а Пейдж по-прежнему держит Эйвери на руках. Никто не ест.

– Думаю, завтра надо отнести это в полицию, – говорит Пейдж.

– Я могу, – предлагаю я. – Копам не надо знать, где находятся Никола с Эйвери.

– Отнесу я, – возражает Пейдж. – Они уже знают, откуда я могла это взять. Я ведь постоянно собираю компромат на всех соседей. Теперь копы начали принимать меня всерьез.

– Да, наверное, это имеет смысл. А Никола останется здесь. Лучше ее не перевозить.

– Значит, переночуете здесь, хорошо? – обращается Пейдж к Николе, чтобы не выглядело так, будто ее здесь нет.

– Ладно, – соглашается она.

Никола вся как-то съежилась и выглядит сломленной. Неудивительно. Она смотрит на фотографию Калеба на стене, и Пейдж кажется, словно в комнате нет ни воздуха, ни надежды.

– Мы должны заставить полицию расследовать все это и найти ее документы, чтобы получить неопровержимые улики. Аудиозапись в этом поможет? – спрашиваю я, раз осталась единственной, кто ее не слушал.

Никола опускает голову. Я смотрю на Пейдж. Она кивает.

– Да. Поможет.

Прежде чем уйти домой, я помогаю Николе уложить Эйвери в импровизированную люльку, сооруженную из диванных подушек, и сжимаю ее ручку.

– Мы его поймали. Дело почти сделано. Можешь уже не волноваться, – говорю я, и хотя Никола кивает, выглядит она еще больше расстроенной, чем когда рассказывала мне свою историю.

– Спокойной ночи, – прощаюсь я и выхожу из задней двери – на всякий случай, чтобы пройти длинным путем вокруг квартала, и чувствую себя разбитой.

Когда я вхожу домой через заднюю дверь, там страшный кавардак. Не совсем такой, как в сериалах по телевизору, когда дом ограбили и перевернули вверх дном, но полицейские не закрыли за собой шкафы и ящики. Я собираюсь с духом, чтобы прибраться до возвращения Мии, а потом наливаю бокал красного вина, но не успеваю сесть, как дочь вваливается в дверь.

– Привет, мам. – Она хватает рюкзак и запихивает в него айпад и косметику со стола. – Пока!

– Стой! Ты только что вошла. Куда это ты собралась так поздно?

– Мам! Всего-то десять часов. И сегодня я останусь у Челси. Пришла только забрать вещи. Ты же сама разрешила.

– Да?

– А где папа?

Этот вопрос для меня как удар под дых. Я так погрузилась во все происходящее, что и забыла, насколько разрушительно это будет для Мии. Но теперь не время.

– Э-э-э… Вышел.

– А. Пока? – спрашивает она.

– Ладно. Иди.

Я слишком измотана, чтобы спорить. Понятия не имею, правильно я сказала или нет, но все равно не стоит тратить силы на размышления об этом. К тому же я не знаю, нужна ли мне здесь Мия. Она хватает вещи и бежит к машине подруги. Следовало ли мне все рассказать дочери? Или пусть считает отца эгоистичной сволочью, ради забавы употребляющим всякую дрянь с другими женщинами, а не убийцей? Пожалуй, не стоит пока говорить ей правду. Еще не время.

Я прохожу мимо ее комнаты. Там горит свет, работает телевизор, а на полу валяется косметика и одежда, перевернутый школьный рюкзак с вывалившимися учебниками. Еще включенный в розетку фен лежит на куче дешевых серебряных браслетов, запутавшихся в цепочках и резинках для волос. От истощения у меня все болит, но я захожу в комнату, выключаю телевизор и отсоединяю горячий фен. Гашу лампу рядом с кроватью и смотрю на открытый ноутбук на столе. Мия только что ушла, экран еще горит. Прежде чем закрыть ноутбук, я бросаю беглый взгляд на рабочий стол, пока есть такая редкая возможность.

Уже собираюсь захлопнуть крышку, как вдруг взгляд притягивает одна папка. Я не понимаю, что это значит. Она называется «Калеб». Прямо передо мной на экране крохотная желтая папка с его именем. Что это такое? Наверное, фотографии, которые Мия сделала, когда была влюблена в него. Быстро касаюсь пальцем тачпада, чтобы экран не погас, и смотрю на иконку, взвешивая варианты: с одной стороны, я вторгнусь в ее личное пространство, а с другой, мне хочется уберечь ее, если она как-то замешана. Например, прикрывает Финна. Боже!

Я щелкаю по папке, оглядываясь через плечо, хотя наверняка услышала бы, если б Мия вернулась. Открыв папку, я обнаруживаю там видео. На лбу выступают капельки пота, сильно колотится сердце. Запускаю воспроизведение.

Когда я вижу происходящее на экране, сердце на мгновение перестает биться. Я борюсь со слезами, затуманивающими зрение. Не может быть! Откуда у нее это?

Калеб. Он лежит на земле у въезда в квартал. Темно. Он ранен. Кто снял это видео?

Он лежит неподвижно, но еще дышит. А потом я слышу голос Мии. Это невозможно!

– Боже мой! – вскрикивает Мия. – Звони… Ох, господи, позови кого-нибудь на помощь!

Раздается вой далеких сирен.

– Лучше отсюда убраться! – произносит мужчина, но кто он?

– Что?!

В кадре появляется Мия и опускается на колени рядом с Калебом. Ее оттягивает мужская рука, но я по-прежнему не знаю чья.

– Кто-нибудь ему поможет. Нам лучше уехать, – говорит мужчина, и на этом видео заканчивается. По моей спине бежит волна жара, и я снова проигрываю запись, но не могу понять. Что это значит? Мия была там и никому не сказала. Почему? Зачем хранила это в тайне, если пыталась помочь? Господи, неужели Мия замешана? Она убийца? Вот почему все это время она так странно себя вела? Меня тошнит. Встаю и пытаюсь восстановить дыхание. Провожу руками по волосам. Меня бьет дрожь. Что все это значит? Мия сбила Калеба? Какая-то бессмыслица. Она явно пыталась ему помочь. Что-то тут не так.

Смотрю видео в третий раз. И еще раз. На шестом просмотре я замечаю то, что меняет все. Отправляю видео себе по почте и не могу поверить в то, что увидела. Это не Финн. Он не убивал Калеба.

28

Никола

Услышав стук в дверь, я уверена, что это Лукас, он нашел меня. Прежде чем я успеваю броситься к Эйвери, подхватить ее на руки и сбежать, вижу, что это Кора – уже второй раз за сегодняшний день она чуть не довела меня до сердечного приступа. Она входит, а я сажусь на край кровати, наклоняюсь, хватаясь за грудь, и стараюсь вернуть себе самообладание. Ребра болят, поэтому я пытаюсь успокоиться и дышать медленнее.

– Прости. Боже! Я не хотела… Прости, я не пришла бы, но это срочно, – говорит она.

– Боже мой! Что? Что происходит? Как ты вообще сюда вошла? – громко шепчу я, чтобы не разбудить Эйвери.

– У меня есть запасные ключи от дома Пейдж. Я не хотела ее будить, но мне надо немедленно поговорить с тобой. У меня есть видеозапись, – тараторит она, запыхавшись.

– Не торопись. Что… О чем ты? О чем ты говоришь?

– Есть видео с Калебом, – отвечает она, как будто я должна знать, о чем идет речь. – Кое-кто был там и снял видео после того, как его сбили. Там… Он при смерти. – Из ее глаз брызжут слезы. – Его сбили, и есть видеозапись.

– Что… О чем ты говоришь? Я не понимаю. Кто там был? Кто снял видео? И что на нем?

– Мия. Но речь не об этом. Не знаю, почему она никому не рассказала, но это не… Она остановилась там сразу после того, как его сбили. Мужчина, который был с ней в машине, включил камеру и все снял. Но главное – это машина. Просто… взгляни, – говорит Кора, и мои ладони становятся липкими, я нервно сглатываю в ожидании того, что она собирается показать.

Она включает телефон, открывает почту и запускает видео. Увидев Калеба лежащим там, я закрываю рот рукой. Мне хочется отвернуться, и я глубоко вдыхаю. В кадре появляется Мия, и Кора ставит запись на паузу. Я смотрю на Кору, по-прежнему ничего не понимая.

– Смотри. – Кора указывает на что-то в кадре. – С места происшествия отъезжает машина, прямо когда Мия останавливается и еще не знает, что Калеба сбили. Смотри. Это твоя машина, «БМВ». И твои номера! – чуть не кричит она со смесью ужаса и потрясения.

Кора ждет реакцию, а мои легкие словно наполняются водой. К горлу подступает рвота, по всему телу пульсирует электричество. А потом начинают литься слезы, и я не могу их остановить. Ну вот. Так все и закончится. Улики прямо перед моими глазами. Выхода нет. Меня поймали. Все есть на видео. Ложь не поможет.

– Пожалуйста, пожалуйста, Кора, ты должна понять, что это нечаянно. Я не хотела его убивать. Это совсем другое.

Кора замирает с открытым ртом и в смятении прищуривается. Мне кажется, проходит очень много времени. Я жду, пока Кора заговорит, и в ушах звенит тишина.

– Я сказала «твоя машина», но… Я имела в виду, что это ваша семейная машина, то есть Лукаса. Я не думала… О боже, Никола. О чем ты говоришь?

Я понимаю свою ошибку, но уже слишком поздно брать слова обратно. Это мой самый опрометчивый поступок, но, с другой стороны, я наконец-то чувствую глубочайшее облегчение. Да и в любом случае уже ничего не изменишь.

– Все не так, как звучит, – говорю я, но Кора пересматривает видео уже с новой стороны, пытаясь понять.

– Так это была ты? – спрашивает она, а я опускаю взгляд на руки и пытаюсь придумать, как все объяснить.

– Прошу тебя, прошу, просто выслушай. Позволь все рассказать, прежде чем ты меня возненавидишь, – молю я.

Кора нервно проводит ладонью по губам и сглатывает. В ее широко открытых глазах читается страх, но она садится на краешек кровати и разрешает мне объясниться.

– Я уже рассказывала тебе, как отдала все деньги соседскому парню за удостоверение личности, но он меня обманул и потратил все. Это был Калеб. Мы были знакомы.

– К-как? Не может быть! То есть как? У меня такое чувство, что ты обманула меня, и все совсем не так, как ты говорила… Я думала, тебя силой держат в доме. Думала…

– Все так и есть! Я же говорила, что когда только приехала, несколько месяцев все шло нормально. Тогда я еще понятия не имела, что скоро случится. Лукас пытался создать у соседей определенное мнение обо мне, обхаживал. Но в то время я жила нормально. Он позволял мне заводить друзей, ходить на курсы… как в обычной жизни. Я познакомилась с Калебом как-то вечером, когда гуляла в сквере за домом. Мне просто захотелось подышать свежим воздухом, пока Лукас спал. Я сидела на качелях, а он подошел и предложил затянуться.

– И все это время, пока… Пейдж тебе помогала… она даже не знала, что вы были знакомы?

– Да. Но как я могла ей сказать?

– Ты просто должна была сказать, потому что она отчаянно хочет получить ответы, как ты можешь…

Но я прерываю ее, чтобы объясниться:

– Мы с Калебом стали друзьями. Понимаю, тебе это кажется странным, но между нами всего пять лет разницы. Лукас все сильнее пытался меня контролировать, и мне уже хотелось уехать. Тогда я еще думала, что это возможно. Я не была счастлива и сказала Калебу, что хочу вернуться домой. Мы с ним… сблизились.

Я чувствую, как кривится лицо в уродливом плаче, но не могу позволить себе сломаться. Кора должна понять. Впиваюсь ногтями в ладони, чтобы держать нервы под контролем.

– Насколько сблизились? – осуждающе спрашивает Кора. Такого тона я еще от нее не слышала.

– Очень сильно, – тихо отвечаю я.

– Господи… – бормочет она.

– Он был в ужасном состоянии. Поверь. Он был зависим. И продавал. Началось потихоньку, но потом Калеб плотно подсел и совершал отчаянные поступки. Я знаю, ты мне не веришь. Пейдж считает его одним из лучших студентов, совершенством, но он тогда несколько месяцев как бросил учебу. Пейдж и Грант ни о чем не подозревали. Он продавал их вещи ради дури. Поверь. Богом клянусь, я говорю правду.

Я вижу в ее глазах понимание, как будто это не стало для нее откровением, и она уже не в первый раз об этом слышит.

– Я знаю, – говорит Кора, и я чуть не плачу от облегчения. Уже кое-что.

– Вот почему Калеб обманул меня с документами. Ему нужны были деньги на всякую дрянь. Он пытался выудить из меня больше денег, но я не могла ему дать. А потом…

Я умолкаю, не зная, как рассказать Коре самое трудное – то, за что она никогда меня не простит. Иду к мини-холодильнику, вытаскиваю початую бутылку вина и поднимаю ее, глядя на Кору.

– Конечно, – соглашается она, слегка смягчаясь.

Я наливаю два больших бокала и делаю глоток, а потом снова сажусь.

– Это непросто рассказать, но я тебе доверяю. И молю Господа, чтобы ты мне поверила, – произношу я, не глядя на нее, потому что не хочу увидеть в ее глазах сомнения, а рассказать надо. – Калеб постоянно был не в себе. В такие периоды он держался подальше от Пейдж и Гранта. Он мастерски скрывал все от них, но не от меня. Мы постоянно встречались, когда Лукас работал допоздна, но в конце концов я захотела это прекратить. Эти отношения слишком изматывали. Калебу надо было к врачу. Но он не хотел ничего прекращать.

– Что прекращать?

– Он хотел денег. Я воровала у Лукаса сколько могла, чтобы отдать Калебу, потому что он угрожал мне. Я отдала ему свои последние деньги, а потом начала продавать вещи, которых не хватился бы Лукас, но у меня уже ничего не осталось.

– В каком смысле угрожал? Как? Угрожал убить? О чем ты?

– Типа того. Калеб не знал, что это угроза моей жизни. В то время я и сама не знала, – отвечаю, понимая, насколько уклончиво это звучит.

– Ерунда какая-то.

– Он угрожал рассказать Лукасу, что ребенок, которого я носила, не от него, – шепчу я так тихо, что и сама не уверена, произнесла ли это.

Кора охает и подносит руку к губам.

– Боже! Это правда? – Она встает и делает несколько шагов по комнате, но потом останавливается и садится, и снова встает. Кора смотрит на меня, словно чего-то ждет, и указывает на Эйвери. – Так значит, она… от Калеба? – спрашивает она странным писклявым голосом.

Мне хочется заорать и выбежать за дверь. Меня тошнит. Все рушится, и я не могу больше скрывать правду. Я киваю.

– Да, это и была угроза моей жизни. Если б Лукас понял, что Эйвери не его дочь, он убил бы меня, но Калеб этого не знал.

Кора опять садится с перекошенным лицом. Мне хорошо видны ее глаза. Она быстро качает головой, а потом кивает и снова встает. Я не понимаю, что происходит. Она садится. У меня уже кружится голова от ее суматошных движений. Кора заглядывает мне в глаза.

– Она внучка Пейдж, – произносит она тем же пронзительным от накала эмоций тоном.

– Пейдж не должна это узнать, – говорю я гораздо громче, чем хотела, и мы обе смотрим на Эйвери – к счастью, она лежит тихо.

Кора пока не спорит. Она собирается с духом, чтобы успокоиться.

– Я не понимаю. Почему… Что произошло с Калебом? Что ты сделала?

– Он думал, у меня есть деньги, потому что Лукас богат. И не поверил, когда я сказала, что не могу достать денег. Калеб хотел еще. В тот вечер я просто ехала домой. Лукас был с Финном, в баре или еще где-то, поэтому я тоже решила развеяться. Ничего особенного – сходила в кино, а когда въехала в квартал, там меня поджидал Калеб. Он махнул рукой, чтобы я остановилась.

От воспоминаний у меня перехватывает дыхание. Помню, я увидела его, и мне так хотелось, чтобы он был в себе. Я надеялась, что мы посидим на качелях и поговорим, как раньше. Я просто хотела, чтобы у него все наладилось и он стал тем человеком, с которым я могу сбежать. В трезвом состоянии Калеб был потрясающим, но не в тот вечер.

– Он стоял под дождем, – продолжаю я. – И плакал. Калеб был совершенно не в себе, таким я его еще не видела. Я опустила стекло и спросила, как он. Калеб разозлился. Сначала он извинялся, говорил, что просто хотел поговорить, но потом я поняла, в каком он состоянии, и сказала, что мне надо домой. Калеб потребовал денег. Я опять повторила, что у меня их нет. И тогда он вытащил револьвер, – произношу это, и меня бьет дрожь.

Кора накрывает мои ладони руками, чтобы они не тряслись.

– Полиция так и не выяснила, откуда взялось оружие. Так это был револьвер Калеба? – уточняет она.

– Не знаю, где Калеб его раздобыл. Я прочитала в газетах, что его происхождение так и не выяснили. Никаких отпечатков пальцев, наверное, потому, что он был в перчатках. Была зима, холодно, а, учитывая, с какими людьми имел дело Калеб, он наверняка знал, что не надо оставлять отпечатки на оружии. Полиция так и не могла связать аварию с револьвером.

– Но это была не авария, – потрясенно замечает Кора.

– Калеб целился в меня. Даже взвел курок. Он был совершенно невменяем и готов выстрелить. Он был не настоящим Калебом. Кричал, требуя денег и угрожая убить. Он был не в себе. Уже несколько дней подряд принимал все подряд. А потом… Я не могла в это поверить, но он выстрелил. Калеб так трясся, так плохо соображал, что промахнулся, но потом снова взвел курок, схватил револьвер обеими руками и прицелился в меня, и я просто… – Не могу остановить подступающие к горлу рыдания. – Я просто нажала на газ! Я думала о ребенке. Я понимала, что Калеб не в себе и готов убить. Поверь, Кора, у меня не было другого выхода. Его невозможно было переубедить. Некуда бежать. Он держал взведенный револьвер и целился мне в голову. Я не думала, что удар его убьет. Я просто пыталась защититься. Оказавшись в этой мерзкой стране, я только этим и занималась… Просто пыталась выжить, – шепчу я и тут же сгибаюсь, рыдая.

Я не знаю, чего ожидать от Коры. Если она до сих пор не испытала самое большое потрясение в жизни, то сейчас уж точно. Кора сжимает кулаки и кладет на них голову. И долго сидит в такой позе.

– Мне надо подумать, – наконец говорит она и, не произнеся больше ни слова, не посмотрев на меня и не намекнув, что она обо всем этом думает и собирается делать, уходит.

29

Пейдж

Пейдж замирает с открытым ртом на темной кухне, не в силах произнести ни слова. Она держит стакан с водой, так и не донеся его до рта, потому что, собравшись это сделать, услышала голос Коры из видеоняни, которую оставила на кухонном островке Никола, когда уложила Эйвери подремать наверху.

Сначала Пейдж не могла понять, почему из видеоняни доносится голос Коры, и решила, что сама задремала, но потом замерла, прислушиваясь.

Слова, которые она услышала, не складываются в цельную картину. Никола перепутала персонажей истории. Это ведь Финн сбил Калеба, не Никола. Калеб – жертва, а не злодей. Что происходит? Первым ее побуждением было ворваться в комнату к Николе и наброситься на нее, пригвоздить к полу и расцарапать лицо ногтями, выкрикивать имя Калеба. Пока не охрипнет, пока не начнет жечь в груди, а зрение не затуманится от слез.

Но Пейдж не может этого сделать. Эйвери. В ярости и смятении Пейдж пытается взвесить важность одного факта. Эйвери – дочь Калеба. У Пейдж голова идет кругом. Калеб нуждался в помощи, а она даже не знала. Он был в беде. Даже преступник? Пейдж не знала, кто он на самом деле. Боль от этого непереносима, удушающа.

Никола могла бы прекратить эту многомесячную агонию и поиски ответов, но… Могла ли? Можно ли ее винить, учитывая, в каком положении она находилась? Да, решает Пейдж, можно. Пейдж переполняет гнев. Ей нужно кого-то обвинить. И есть кого. Хотя она не уверена. Неужели Калеб и правда слетел с катушек, как описывает Никола? Как Пейдж могла такое не заметить? Что за мать может быть настолько слепа?

Пейдж нужно сесть и подышать. Нужно подумать, но она так и замерла от потрясения, со стаканом воды в руке и широко открытыми немигающими глазами. Она думает о Финне в тюрьме. Как она могла так ошибиться? А потом снова вспоминает Калеба, который оказался не таким уж безупречным. Она тонет в потоке мыслей, слишком быстром, чтобы успеть разобраться.

Потрясение перерастает в нечто другое – Пейдж медленно осознает правду. Обстановка вокруг кажется призрачной. Кружится голова, а колени неожиданно подгибаются. Руки судорожно трясутся, Пейдж не успевает поставить стакан с водой и роняет его на пол, и он разлетается на мелкие кусочки.

Сразу после этого из спальни появляется Никола. Пейдж смотрит на нее – эта женщина убила ее сына.

– Что случилось? Все в порядке? – спрашивает Никола.

– Это была ты.

30

Кора

Мне приходится принять успокоительное. После событий последних дней я никак не засну. Меня словно заставили узнавать один чудовищный факт за другим, и это может в буквальном смысле прикончить, если я не посплю хоть немного. Потолочный вентилятор выключен, потому что Финна нет дома, и мне одиноко как никогда. Говорят, гораздо хуже, если чувствуешь себя одиноко с кем-то рядом, но сейчас я в этом сомневаюсь.

После нескольких часов сна меня поднимает на ноги беспокойство. В голове скачут мысли, но из-за таблеток я вялая и хочу спать. И все-таки заставляю себя подойти к кофеварке и сделать кофе, а потом пишу Мии, чтобы немедленно возвращалась домой. Когда она спрашивает почему, я пишу только «немедленно», и к моему удивлению, к тому времени, как я допиваю первую чашку кофе, ее машина тормозит у двери.

Мия бежит в дом, бросает вещи и резко останавливается, увидев меня у кухонного островка. Я осматриваю ее с головы до пят.

– Что за срочность такая? – взволнованно спрашивает она. Я смотрю на ее глупую пижаму, прекрасные непричесанные волосы, унаследованные от меня, и невинное лицо, и мне так хочется стереть из ее памяти все, что она видела тем вечером. Но я не могу. Мия почти взрослая и должна отвечать за свои поступки. Прошу ее сесть, и она подчиняется. А потом разворачиваю телефон и включаю видео. Ее лицо белеет.

– Господи! Ты рылась в моих вещах?! – кричит она, и я замечаю, как бегают ее глаза. Она лихорадочно подыскивает объяснение.

– Нет. Даже не вздумай говорить об этом, только не сейчас. – Я кладу телефон на столешницу и смотрю на Мию. – Почему, когда мы все видели, как Пейдж пытается разобраться в смерти Калеба, почему ты это скрывала?

Она смотрит в пол.

– Мия.

Она не поднимает головы.

– Я хотела ему помочь. Мы просто ехали домой и увидели его. Я собиралась вызвать полицию, но мы услышали, как она уже едет, и…

– Кто «мы»? – резко спрашиваю я.

– Райан.

Ее бывший парень. Я думала, что именно из-за расставания с ним она столько времени хандрила. Но, видимо, дело было гораздо серьезнее.

– Ты не позвонила в полицию и не сказала ни мне, ни кому-либо еще, потому что услышала сирену? Что-то не складывается.

Я размышляю о Калебе на видео. Он неподвижен, глаза открыты. Видимо, ему было страшно. И хотя я знаю, что он был не в себе, также знаю, что Никола защищалась, настоящий Калеб не такой. Наверное, Финн мог бы помочь ему, вместо того чтобы покупать у него все подряд. Мое сердце разрывается от жалости к Калебу, но я в ярости от того, что все эти секреты воздвигли целую крепость вокруг правды.

– У Райана были с собой таблетки. И еще…

– И что – еще? Какое это имеет отношение ко всему остальному?

– И еще «Молли», – бурчит она, не глядя мне в лицо.

– Что это значит?

– Мам.

– Аха, понятно. Хочешь сказать, ты принимаешь всякую дрянь?

– Клянусь, больше никогда. Я это все возненавидела. На следующий день мне было так плохо. Райан устраивал вечеринку в подвале. Сказал, что прикольно разок попробовать. Мам, если б мы вызвали полицию, моя жизнь была бы кончена! – Мия начинает плакать. – Полиция и так уже ехала, а я ничего не могла сделать, поэтому послушала Райана, когда он сказал, что надо убираться.

– Значит, ты не только приняла, но и позволила нетрезвому парню везти тебя домой?

– Прости, мам. Такого никогда больше не повторится. Это было почти год назад, и с тех пор я не притрагивалась ни к чему такому. Клянусь. Я думала, что никогда не поступлю в колледж, если у меня будет привод в полицию. Я не знала, что произойдет, и просто не могла сказать. Я не знала, что Райан записал видео. А потом он послал мне запись. Решил, что это прикольно, а я с ним порвала. Вот почему он так бесился.

Мия идет к раковине, отрывает бумажное полотенце и вытирает потеки туши с щек.

– Зачем ты сохранила видео? – спрашиваю я.

Мия бросает полотенце и берет новое, вытирает под глазами, снова садится на стул и вздыхает.

– На случай, если Райан решит отомстить. Он разозлился, когда я с ним порвала. Я не знала, на что он способен: вдруг разболтает какие-нибудь подробности и каким-то образом втянет меня? Наверное, я сохранила запись как доказательство, что пыталась помочь, а Райан хотел сбежать и сидел за рулем, если кто-то решит, будто это мы сбили Калеба… – бормочет она.

Я беру телефон и включаю видео.

– Посмотри еще раз, – прошу я, и она подчиняется.

– Ладно. И что?

– Вон та машина. Ты помнишь, как она отъехала? – спрашиваю я, и Мия снова смотрит видео.

– Да, вроде.

– Вроде?

– Да. Помню, потому что первым делом я хотела позвать водителя на помощь, но тот, наверное, не заметил Калеба и проехал мимо.

Я делаю глубокий вдох и с силой выдыхаю.

– Меня арестуют? – хнычет Мия, снова начиная плакать. Я встаю и обнимаю дочь, прижимаю ее голову к груди. – Прости, я должна была тебе сказать. В новостях говорили, что кто-то услышал выстрел и вызвал полицию, но Калеб умер до ее приезда, а значит, я все равно ничего не могла сделать. Мам, если б… если б скорая не приехала, я обязательно рассказала бы… Я осталась бы!

Теперь она уже рыдает. Я обнимаю ее крепче.

– Тише, тише. Тебя не арестуют. Обещаю. Но возникнет много вопросов. Нам придется это показать, – говорю я, и она с ужасом отстраняется.

– Зачем?

– Сейчас не могу объяснить, но клянусь, тебе ничего не грозит.

Мне хочется наброситься на Мию за то, что все это время она молчала, пока Пейдж тонула в горе, не зная правды, подозревая всех вокруг. Но с другой стороны, если б Мия рассказала обо всем раньше, была бы потеряна еще одна жизнь – Никола. Так что, выходит, все к лучшему.

– Посиди сегодня дома, ладно? – предлагаю я, и она послушно кивает, встает со стула и без единого слова идет в свою комнату, радуясь, что разговор наконец-то окончен.

Я сижу в тишине кухни. Смотрю в окно, как ветер треплет палую листву, закручивая в спирали на тротуаре. Включаю газовый камин и сажусь напротив, глядя на искусственные угольки. Финн сейчас в тюрьме за то, чего не совершал, а мы не можем сдать виновного. Что же мы наделали?

31

Пейдж

Чуть позже тем же утром Кора и Никола сидят в гостиной Пейдж и держат в руках чашки с кофе, а солнце сквозь жалюзи на окнах заливает комнату желтым светом. Пейдж отхлебывает из кружки и выглядывает во двор. После того как Кора объяснила происхождение видео, они долго молчат.

Никола всю ночь вымаливала прощение в промежутках между судорожными всхлипами, и в глубине души Пейдж жалеет бедняжку. Никола лишь пыталась себя защитить, уберечь Эйвери. Рационально Пейдж это понимает, но все равно никак не может подавить иррациональную злость. Ей следовало бы простить Николу после всего, через что той пришлось пройти. Но Пейдж просто сидела в оцепенении, слушая объяснения Николы, когда та повторяла уже сказанное.

Лицо у Николы пунцовое, глаза распухли и покраснели. Она то и дело промокает глаза платком, а Кора просто смотрит на свои колени. Никто не знает, что сказать. В тяжелом воздухе висит один вопрос: сдаст ли ее Пейдж. А какие есть еще варианты? Финн, конечно, ублюдок, и Кора считает, что он заслужил провести пару ночей в тюрьме, но нельзя же повесить на него убийство. Ну, вообще-то, если честно, иногда ей кажется, что это было бы неплохо, но нет. Надо найти выход из этого тупика.

Пейдж встает и идет на кухню. Вынимает из морозилки бутылку водки, приносит ее в гостиную и наливает в свой кофе щедрую порцию. Затем поднимает бутылку, предлагая остальным.

– Сейчас ведь… – начинает Кора, но слова застревают у нее в горле, и она откашливается. – Сейчас восемь утра.

Никола поднимает кружку. Пейдж наливает и Коре, прежде чем та успевает возразить. Потом садится на край кресла, делает глоток и смотрит на них.

– У нас нет выбора, придется пойти в полицию и сказать, что Калеба убил Лукас, и у нас есть видео, которое это доказывает, – уверенно заявляет она.

Никола съеживается, а Кора не в состоянии говорить, поэтому Пейдж продолжает:

– Это он виноват. Лукас виноват, что жене пришлось искать поддержки у кого-то другого. Он виноват, что она никому не сказала, кто на самом деле отец ребенка. Он виноват в наших страданиях, потому что все это время держал ее под замком и она не могла сказать правду о том, что случилось с Калебом. Как Никола тысячу раз говорила вчера вечером, она объяснила бы все полиции прямо тогда, если б это не угрожало ее жизни. Виноват Лукас. Но все это вторично, главное – он должен навсегда исчезнуть. То, как Лукас поступал с Николой, просто немыслимо. Одно это оправдывает наш поступок, но если мы не сдадим его и он узнает, что в этом замешана Никола…

– Тогда он заберет Эйвери, – ровным тоном произносит Никола, понимая, куда клонит Пейдж.

– Но этого не случится. Только через мой труп, – заявляет Пейдж.

Кора плещет в кофе еще немного водки, откидывается в кресле и пьет, переводя взгляд с Пейдж на Николу.

– На видео машина покидает место происшествия, но полиция может решить, что это случайный наезд, и отпустит его… – начинает Никола.

Пейдж не дает ей закончить:

– У нас есть мотив. Он узнал, что Калеб – отец малышки. И у нас есть аудиозаписи, доказывающие, что он удерживал тебя насильно. Мы дадим показания, подтверждающие аудиозапись, и полиция начнет расследование, найдет комнату в подвале, все эти камеры и так далее.

– Но все может пойти не так, – в панике говорит Никола. – Люди вроде него всегда выходят на свободу, получив минимальное наказание. А вдруг они не поверят в мотив? Вдруг решат, что это был случайный наезд, а Лукас выйдет и найдет меня? Он ведь хотел убить меня за то, что я сбежала. Только представьте, что будет после того, как я посажу его в тюрьму и…

Она внезапно замолкает.

– Что? – спрашивает Кора, потрясенная внезапно побелевшим лицом и вытаращенными глазами Никола.

– Это значит, что придется рассказать полиции про Эйвери. Он ведь по-прежнему не в курсе. Если он узнает про Эйвери… что она не от него. Боже!

Никола роняет голову на руки.

– Да. Это мотив! – заявляет Пейдж. – В общем, слушайте. Какие у нас еще варианты? Ты скажешь правду, не указывая на него, и тебя арестуют? Нет, это Лукаса должны посадить, тогда ты будешь в безопасности.

– Мы получим защитный ордер, – быстро вставляет Кора.

– Я смотрела про это в кино. От него никакого толка, – возражает Никола.

– Тогда мы имеем полное право сделать все возможное, чтобы убрать его с глаз подальше. Вот что произошло. Ты рассказала ему про Эйвери… и Калеба. Он знает. Поняла? – спрашивает Пейдж, подходит к Николе и поднимает ее голову, чтобы посмотреть ей в лицо.

– Да, – соглашается та.

– Он узнал за несколько дней до происшествия, а в тот вечер они увидели Калеба у въезда в квартал. Лукас отвез Финна и вернулся. Ясно? Лукас хотел разобраться с Калебом. Тот защищался с помощью револьвера, но Лукас…

– Достал его первым, – заканчивает за нее Никола, и они смотрят друг на друга.

– Именно, – подтверждает Пейдж.

– Да. – Никола кивает. – Ладно, – соглашается она, понимая, что легенда выглядит вполне правдиво.

В ее взгляде что-то меняется – он светлеет. Наконец-то у нее есть настоящий, железный способ от него избавиться. Свобода уже близко. Никола выпячивает нижнюю губу, встает и проходится по комнате, глядя по сторонам.

– Первым делом его арестуют. Мы должны обязательно передать аудиозапись, эти улики его добьют. Прежде чем я расскажу кому-нибудь об Эйвери, его запрут в тюрьме, учитывая все доказательства.

– Да, – соглашается Пейдж, и Кора энергично кивает.

– Ладно, тогда… тогда пора действовать. Пока он меня не нашел.

– Да, только надо продумать еще кое-что, чтобы все получилось, – произносит Пейдж. – На Лукаса должен указать Финн. Он подтвердит наши слова, если скажет, что Лукас высадил его в десять.

– Нет! Как? – удивляется Никола.

– В тюрьме все записывается. Невозможно попросить его солгать. Это только все испортит, – в замешательстве вторит Кора. – В тот вечер Финн сам вел машину. А вдруг он уже это рассказал?

– Вполне вероятно, – соглашается Пейдж, – но он может сказать, что соврал, пытаясь прикрыть друга. Против Лукаса столько улик, что полиция не обратит внимания на ложь Финна. Кора навестит его и поговорит.

– Ладно, – неуверенно отвечает Кора, распахнув глаза.

– Она не будет просить его солгать. Доверьтесь мне. У меня есть план, – продолжает Пейдж.

И в самом деле, какие есть еще варианты? Поэтому они все соглашаются, хотя и приходят в ужас от возможных последствий.

32

Кора

После того как у меня забрали все личные вещи и провели по телу металлоискателем, начинается бумажная волокита. Я не знала, чего ожидать от посещения тюрьмы. Думала, все будет как в фильмах: мне придется сидеть напротив Финна, смотреть на него через плексиглас и разговаривать с помощью старой трубки, похожей на телефонную. Все оказалось совсем не так. Меня ведут в комнату, похожую на небольшой кафетерий. Я сажусь на зеленый пластиковый стул за маленький столик и смотрю, как приводят Финна. Он в комбинезоне. Я совсем об этом забыла, и его покорный и испуганный вид вызывает у меня жалость, как бы мало он ее ни заслуживал.

Финн садится напротив. В его глазах мольба.

– Кора, я… Я этого не делал. Знаю, ты меня ненавидишь. Знаю. Но ты должна мне поверить, – тараторит он с такой безнадежностью и отчаянием, каких я никогда не слышала за все эти годы его взлетов и падений.

Финн никогда не выглядел таким. В глубине души мне хочется уйти и заставить его страдать, но он не заслуживает всего этого только из-за того, что он чудовищный муж и дерьмовый человек.

– Я знаю. Я тебе верю, – отвечаю я, и его взгляд меняется, он выпрямляет спину. Таких слов Финн явно от меня не ожидал.

– Что-что? – переспрашивает он.

Я знаю, что за нами наблюдают и все записывают, поэтому стараюсь смотреть ему в глаза, чтобы он понимал, какого ответа жду.

– Есть что-нибудь еще? Результаты обыска? Я должна знать что-то еще помимо того, что сама тебе сказала? – спрашиваю я, потому что мне и правда нужно знать, с чем еще придется разбираться. Но сценарий, который дала мне Пейдж, довольно жесткий и неестественный, и Финн это замечает.

Он явно в замешательстве, но все равно следует по проложенному мной пути.

– Им не хватало только его ДНК, и при обыске ее нашли. В моей машине был его волос. Клянусь Богом, Кора, жизнью клянусь, Калеб никогда не был у меня в машине. Все это…

– Об этом не волнуйся. Мия иногда проводила с ним время. Это объясняет машину. Это все?

– Что?! Она с ним встречалась?

– Это все? – медленно повторяю я.

– В смысле, помимо здоровенной коробки с гребаными уликами, которую притащила им Пейдж?

Объясняя ему, что произошло, я стараюсь говорить очень четко.

– Слушай, есть видеозапись. На ней машина Лукаса уезжает с места происшествия в 22:33.

– Что?! Меня там не было, и я никак…

– Стоп. Я говорю только о том, что знаю: ты покрывал его, когда сказал, что тем вечером был за рулем, но зачем тебе его покрывать? Скажи мне правду, – требую я, стараясь не оставлять пауз, чтобы Финн не успел даже вздохнуть, не то что вставить какую-нибудь глупость. – Он высадил тебя в десять и вернулся к Калебу. Это есть на видео, и как только мы его отдадим копам, тебя тут же выпустят.

Финн моргает, уставившись на меня, как будто видит впервые. Он не знаком с этой частью моей личности, подавленной годами сомнений в себе, но теперь лицезреет подлинную Кору. Поняв, что Финн улавливает, куда я клоню, и у нас может получиться, я обретаю уверенность.

– Можешь сказать мне правду. Ты покрывал Лукаса, да? – говорю я с таким пронизывающим взглядом, что он просто обязан кивнуть, но Финн не кивает.

– Что-что?

Финн наклоняет голову. Он соображает, что должен уловить намек, но пока не понял, на что именно.

– Не волнуйся. Мы знаем, что это сделал Лукас. Это есть на видео, так что остановись. Все очень серьезно. Если не скажешь правду, у тебя будут крупные неприятности.

Финн хмурится, его глаза отчаянно бегают. А потом он кивает и нервно сглатывает. Да, у нас может все получиться, даже если сказать, что это Финн отвез Лукаса домой, а потом Лукас вернулся, но в этой истории есть изъяны. Учитывая ДНК в машине и помятый передний бампер, мне хочется придумать другую, более безупречную версию.

– Ты же сказал, что вы проехали мимо Калеба, который шатался возле скамеек у въезда в квартал, а Лукас заявил, что хочет вернуться и поговорить с ним. Я помню твои слова. Тогда мы не придали этому значения.

– Точно, – соглашается Финн, по-прежнему неуверенно.

– Пора сказать правду. Ты больше не можешь его покрывать. Мы вытащим тебя отсюда.

Я встаю и ухожу. Мне нравится думать, что именно я спасла его задницу. После всего, что он мне сделал, последнее слово осталось за мной. Я приставила нож к его горлу и могла бы надавить, но отпустила.

Пусть смотрит, как я ухожу из его жизни с гордо поднятой головой, не плача и не умоляя, как делала столько раз, начиная с парковки у ресторана «Эпплби» много лет назад, когда обнаружила сообщение «Я от тебя без ума, малыш», а Финн заявил, что это пошутил коллега, и заканчивая опрокинутым столиком на рыжую девицу в баре и последующей дорогой домой, когда меня отчитывали как ребенка. Этой Коры больше не существует. Я чувствую, как Финн смотрит мне в спину, пока не захлопываю за собой дверь.

Если честно, я могла бы утопить их обоих. Я сделала это просто по доброте душевной, но почему-то великодушие кажется мне лучшей местью.

По пути к машине звоню Пейдж – сообщить, что у меня получилось, и передаю ей весь разговор: Финн сделал именно то, что нам было нужно, и самое время обратиться в полицию.

Мне не хочется сразу возвращаться. Входить в пустой дом и заполнять пустоту бездумными телепередачами и избытком вина. Но и Николу сейчас видеть не хочется. Разговоры о Лукасе, планы и рыдания слишком выматывают. Все почти закончилось, и я больше ничего не могу сделать.

Уже в сумерках останавливаюсь на парковке у ресторана «Моретти». Если честно, только в обществе Гранта я почувствовала себя собой впервые за многие недели, а то и годы. Я так жду того времени, когда наконец-то не буду тревожиться, горевать или злиться, когда меня наконец-то выслушают и поймут и я начну жить только настоящим. И даже почувствую себя желанной.

Я вижу его в теплом свете из окна ресторана. Грант в белом фартуке наклонился у бара, разговаривая с посетителем – высоким, костлявым мужчиной с заткнутой за воротник рубашки салфеткой. Судя по всему, Грант в излишних подробностях описывает вино из бутылки, которую держит в руке. Я могу выключить зажигание и войти. Увидев меня, он удивится. Я могла бы сказать, что хочу поговорить с ним наедине, например, в его маленьком кабинете.

И тогда произойдет то, чему мы оба уже долго сопротивляемся и оба заслуживаем. Мы не стали бы разговаривать. Я не отвечу, если он спросит, почему я пришла и все ли в порядке. Просто поцелую его, прижав к стене, пока его удивление не сменится желанием, и тогда…

Я одергиваю себя. Смотрю, как Грант наливает мужчине вина на пробу и улыбается одними губами. Я одновременно злюсь на Пейдж за то, что бросила его, и на себя за готовность предать дружбу, ведь знаю, каково это – испытать такое страшное предательство. Я отъезжаю от ресторана к своему одинокому дому.

33

Пейдж

Когда сгущается вечер, Пейдж ставит на плиту чайник, чтобы выпить чаю и успокоить нервы, хотя бы на несколько минут. Потом идет в гостиную спросить, не хочет ли чаю Никола, и видит, что та стоит у эркерного окна и смотрит на две полицейские машины, стоящие на другой стороне улицы. Их проблесковые маячки пронзают темноту. Когда Лукаса ведут в наручниках по лужайке перед домом, Никола подносит руки ко рту. Пейдж выглядывает узнать, что происходит, и тут же бросается к Николе, утаскивая ее вниз, на пол. Никола воет.

– Ты с ума сошла? – шипит Пейдж. – Он же мог тебя увидеть!

– Я… я… Лукас не увидел. Я просто выглянула в окно, услышав… Все произошло так быстро. Я не…

– Не поднимайся. Везде горит свет. Он мог посмотреть сюда и увидеть тебя, – рявкает Пейдж, а глаза Никола увлажняются.

Пейдж знает, как осторожно всегда вела себя Никола, и удивлена, что та не подумала об опасности. Хотя вряд ли сейчас он станет интересоваться, кто из соседей стал свидетелем его унижения.

– Его арестовали. Поверить не могу, – шепчет Никола, сидя на корточках рядом с высоким креслом.

– Ну, после всего того, что я принесла в полицию, его не могли не арестовать. Но я удивлена, что это произошло так быстро, – замечает Пейдж.

– Надо убедиться, что его правда забрали и не позволят ему что-то сделать или сказать, чтобы выпутаться. Этого не должно случиться, – лихорадочно произносит Никола.

Пейдж с удовольствием наблюдает из окна, как Лукас спорит с полицией.

– Моя жена пропала, а вы тратите время на это? Поверили в смехотворные обвинения? Прекратите! Я требую разговора с начальником полиции, прежде чем… Нет! – вопит он.

Лукас вращает глазами, выплескивая очередной поток мыслей, что ему нужен адвокат, прежде чем его куда-то увезут. Снова кричит и вырывается, но тут поднимает взгляд и смотрит прямо на Пейдж у окна. Ее силуэт подсвечивается лампой на столе.

Она хочет улыбнуться и снисходительно помахать ему, но сдерживает порыв, потому что это ее выдаст, выдаст Николу. В тюрьме он или нет, лучше ему не знать, где Никола. У него слишком много связей. Это небезопасно.

Сопротивление и угрозы не пойдут ему на пользу. Пейдж наблюдает, как Лукасу пригибают голову, запихивая на заднее сиденье машины. Она удивлена, когда он снова выглядывает в окно и смотрит на нее, но это уже не играет роли. Его больше нет.

– Смотри, они уехали. Его увезли. Все в порядке, – говорит она, проглатывая поток эмоций. Никола встает рядом с ней у окна.

– Ты это видела. Видела, как его посадили в машину?

– Да. Слава богу. На этот раз они наконец-то сделали свою работу, – отвечает Пейдж, и Никола выдыхает. – Тебе нужно забрать из дома какие-то вещи? Хочешь, я могу их принести.

– Мне ничего не нужно из этого дома. Больше никогда в жизни не хочу переступать его порог, – твердо заявляет Никола.

Пейдж смотрит на нее и кивает. Они вдвоем смотрят на красные проблесковые огни, подсвечивающие шоссе, пока те не скрываются из вида.

По настоянию Пейдж Никола идет в постель, а Пейдж мягко покачивает Эйвери в гостиной. Они все толком не спали уже несколько дней, но Пейдж нужно наконец рассказать Гранту о том, что происходит, и на случай, если уже сегодня в новостях покажут Лукаса, надо сделать это сейчас. По телефону она рассказала ему, только что соседка Джорджия, которую он видел пару раз, попала в беду. Лукас держал ее в заложниках, но теперь его арестовали, и Джорджия (Никола) вместе с ребенком пока поживут у нее. Грант потрясенно молчит на другом конце линии. Потом несколько раз растерянно повторяет: «Лукас Кинни?» – и говорит, что попросит бармена закрыть ресторан и придет.

Час спустя Грант сидит рядом с Пейдж на диване и пьет то, что она ему налила.

– Хорошо, что ты сидишь, – говорит она.

Пейдж не умеет лгать Гранту. Насколько она помнит, никогда ему не врала. Конечно, он заслуживает знать правду, но что хорошего это принесет? Какая ему разница, кто виноват, Никола или Лукас? Его раны затянулись, насколько это возможно для отца. Только она была одержима поисками истины, правосудия… И теперь получила все это. Все же так странно не рассказывать ему всего. Пусть с ней иногда непросто, но она всегда была прямой и откровенной.

Однако они с Корой и Николой поклялись, что правда навсегда останется между ними. С каждым новым посвященным увеличивается риск, что все развалится, а Пейдж не может потерять Эйвери. Ни за что.

– Всплыло видео, на котором Лукас уезжает с места происшествия… от Калеба… тем вечером, – произносит она и пристально изучает лицо Гранта.

На его щеках появляются красные пятна, а складка на лбу углубляется. Он не спрашивает, откуда взялось видео. Просто ставит бокал и сдвигается к краю сиденья, проводя рукой по губам.

– Он был пьян? Поэтому он не… Это ведь Финн обычно водит пьяным. Я не удивился, когда…

– Нет, это не был несчастный случай.

Пейдж кладет руку ему на колено, и тут Эйвери начинает тихо хныкать. Она проснулась, поэтому Пейдж встает, чтобы взять ее на руки. Она держит Эйвери у бедра и ритмично покачивает.

– Ладно, Пейдж, ты всегда это утверждала. Что ты пытаешься сказать сейчас?

– Лукас узнал, что у его жены роман. С Калебом. Узнал, что она беременна.

– Погоди. Что?! Это не твои фантазии? Это реальность? – ошарашенно спрашивает он, нервно ерзая и вытаращив глаза.

– Да. И есть улики. Видео, доказательства, что он держал ее силой и издевался, мотив, все… И Никола все мне рассказала.

С минуту Грант смотрит не мигая, пытаясь найти слова для ответа.

– Погоди. Погоди. Стой. Как? Ты хочешь сказать…

Его глаза вспыхивают. Они смотрят друг на друга, а потом Грант смотрит на Эйвери, которая снова задремала на руках у Пейдж. Она кладет малышку Гранту на колени и, прежде чем успевает что-то сказать, видит, как его слезы капают на бледный лоб малышки и он прижимает ее к груди. Потом сажает на колени, держа под мышки, и разглядывает. Изучает. Он слегка качает головой, все еще не в силах поверить, и явно сомневается, что это происходит на самом деле.

– Как такое может быть? – шепчет Грант в теплую маленькую макушку и молча обнимает малышку, пока она не засыпает.

Когда Грант укладывает спящую Эйвери обратно в люльку, к нему возвращается способность говорить, и они с Пейдж перемещаются на кухню, чтобы не разбудить девочку. Осталось еще столько вопросов, столько информации, которую Грант не сможет переварить мелкими порциями, как Пейдж, поэтому она не знает, с чего начать.

– Где они будут жить? – задает Грант первый вопрос. Об этом сразу же задумалась и Пейдж – эгоистичное желание знать, будет ли она видеться с внучкой.

– Она хочет домой.

– Туда? – удивляется Грант, указывая на дом с другой стороны улицы.

– Господи, нет. В Англию. Конечно, я не могу ее винить. Но я поеду вместе с ней, если придется.

– Но он же… После всего, что ты мне рассказала, разве Лукас когда-нибудь выйдет? Разве она здесь не в безопасности? – спрашивает Грант, и Пейдж прекрасно понимает отчаяние в его голосе, потому что сама чувствовала нечто подобное весь прошлый год.

– Надеюсь. Сейчас у полиции есть улики, касающиеся только бытового насилия и того, что он удерживал ее силой… – начинает Пейдж, но Грант ее прерывает.

– Только? – фыркает он. – Лукас же, похоже, настоящий психопат, как в какой-нибудь серии «Закона и порядка». Этого что, недостаточно?

– Я о том, что полиции пока неизвестен мотив. У копов есть видео, где машина Лукаса удирает с места происшествия. Это уже много, но когда они узнают про мотив, про Эйвери, надеюсь, этого будет достаточно.

– Надеешься? – повторяет Грант. – Даже крупицы того, что ты мне рассказала, будет достаточно!

– Не уверена. Я слышала, что торговцы дрянью получали пожизненное, а парень, избивший жену до полусмерти, – всего пять лет. К тому же, как это говорится? Он же столп общества. – Она изображает пальцами кавычки. – Всякое бывает. И конечно, Лукас ведь белый мужчина. В смысле, у Николы есть основания опасаться, что он не умрет в тюрьме и найдет ее. Но он хотя бы будет под замком и состоится суд, верно?

Пейдж обдумала каждый сценарий тысячу раз, даже искала ответы в интернете, пытаясь разобраться, как все будет дальше.

– Даже если его не признают виновным в убийстве, Лукас все равно надолго сядет. У нее есть время.

– Да, – соглашается Пейдж.

– Они должны остаться здесь. Они будут жить с тобой, да? – уточняет Грант.

Пейдж пытается улыбнуться. Она не понимает, что чувствует. Конечно, ей хочется, чтобы Эйвери была рядом. Но Грант не знает, что совершила Никола и как Пейдж бывает порой трудно на нее смотреть. Ей это не нравится. Хочется отделить правду от боли, но на это требуется время.

– Если будет суд, ей придется на нем присутствовать.

– Да, я… Да, она знает, что может жить здесь, – говорит Пейдж, но Грант подозрительно косится на нее.

– Она что, тебя боится?

Пейдж фыркает и почти смеется.

– Что за странный вопрос?

– Ты была с ней мила? Она хочет остаться? Ты прекрасно знаешь, о чем я спрашиваю.

Грант прав. Пейдж и сама в курсе, какой бывает несносной, но он не знает и половины того, что произошло на самом деле.

– Она ведь здесь, – пожимает плечами Пейдж, но Грант не отвечает.

Она идет к дивану и садится. Грант следует за ней, садится рядом с Эйвери и наблюдает за спящей малышкой невообразимо долго.

– Я могу поспать на диване? – наконец спрашивает он.

Пейдж хочется ответить, что он не должен задавать таких вопросов в собственном доме. Это и твой дом!

Пейдж садится рядом с Грантом и кладет голову ему на плечо. Судя по тому, как он напрягается, а потом расслабляется, это его удивляет.

– И я с тобой, – шепчет Пейдж.

Грант поднимает голову и смотрит на нее. Она знает, что он уже почти год мечтал это услышать. Пейдж встает, идет к шкафу и достает стопку простыней и одеял. Они допивают свои бокалы и сворачиваются вместе на диване рядом с Эйвери.

Лежа в темной комнате, Пейдж смотрит в окно на черное небо с ноготком луны. Теперь она наконец-то знает, что произошло. И есть капелька надежды, что она сумеет с этим смириться. В свое время Грант узнает о том, каким стал Калеб в последние месяцы жизни, но сейчас она будет наслаждаться моментом. Пейдж где-то слышала, что луна – это мертвая звезда, попавшая в гравитационное поле Земли и оставшаяся в нем навсегда. Именно так она себя и чувствует – как мертвая звезда, удерживаемая неподвластными ей силами. Она хотела бы остаться такой навсегда.

Они сидят, переплетя голые ноги, а Пейдж прижимается к груди Гранта. Она знает, что не заслуживает его прощения и нежности, но так в них нуждается.

– Наверное, нам понадобится помощь по дому, – произносит она и, кажется, чувствует, как его сердце начинает биться быстрее, но Грант, по своему обыкновению, отвечает не сразу, в особенности когда речь идет о ней и ее непредсказуемых словах.

– С ребенком много возни, – замечает он спокойно, но его выдает учащенное сердцебиение.

– Хочешь помочь? Может, перевезешь вещи обратно?

Он не произносит ни слова, явно пытаясь сдержать эмоции. Просто несколько раз кивает, хотя Пейдж этого и не видит, но чувствует плечом.

– Хорошо, – произносит она, и они снова молча пьют.

34

Кора

Финна выпустили из тюрьмы, и, собираясь ехать за ним, я перебираю все способы, которыми могу его убить, поскольку теперь нет ни единого шанса, что какой-нибудь заключенный, неравнодушный к офисным работникам среднего возраста, зарежет его в тюрьме. Я могу отвезти его куда-нибудь в глушь, и с каждой милей он будет все больше паниковать, снова и снова задавать вопрос, куда я его везу, пока, наконец, не выпрыгнет из машины прямо на шоссе и не попадет под грузовик.

Мия прерывает мои фантазии:

– Мам!

– Что? Почему ты кричишь?

– Я тебя звала. Мама Энджи Хиллиард узнала от Бевви Нильсон, что папа в тюрьме. Какого черта? Он же в три часа должен отвезти меня на футбол, – возмущается она.

– Э-э-э… И отвезет. Я как раз собираюсь его забрать. И что за выражения? Веди себя прилично.

– Он что, напился?

– Что-что?

– Его арестовали, потому что он напился?

– Нет. Нет. Конечно, нет. С чего вдруг ты так решила?

– Он много пьет. Не знаю, а за что еще?

– Нет… Возникло недопонимание. Я позже объясню. Мне пора, но не волнуйся. Папа будет дома вовремя и отвезет тебя.

Когда я выхожу из дома и щелкаю брелоком, чтобы открыть багажник, то вижу на другой стороне улицы Гранта. Он вытаскивает с заднего сиденья чемодан на колесиках и захлопывает дверцу машины. Закидываю в машину вещи, прикрываю ладонью глаза от солнца и окликаю его.

– Доброе утро.

Он вздрагивает от неожиданности.

– Доброе утро, Кора, – здоровается Грант, подходя ко мне.

Пейдж собиралась в общих чертах рассказать ему, что случилось, и, видимо, он еще до сих пор потрясен. Не сказать, чтобы я сильно удивилась, увидев его, но, если честно, не ожидала увидеть с чемоданом. Хотя это совершенно не мое дело. Грант смотрит на дом Лукаса.

– Просто какое-то безумие. Пейдж рассказала, что ты спасла жизнь этой женщине.

Он кивает на тот дом, имея в виду Николу.

– Ничего об этом не знаю. Наверное… Даже представить не могу, как ты был потрясен, когда узнал про Эйвери и… Как ты?

Грант улыбается, и солнце отражается в его темных глазах, отчего они сверкают, впервые за целый год.

– Несмотря ни на что, я ужасно рад. Да.

– Хорошо, – говорю я, хотя и не уверена, что искренне.

Конечно, искренне, вот только, когда я смотрю на него не как на мужчину, которого целовала и с которым так сблизилась, с кем могла бы сбежать, если б все пошло по-другому, а как на соседа, мужа подруги, совершенно недоступного для меня, внутри что-то болит. Я как будто отрываю от себя кусочек. Вот это чувство и называется безнадежностью? Я указываю на его чемодан.

– Куда-то собираешься? – шучу я.

Грант переводит взгляд на свой дом, потом обратно на меня. В его глазах доброта, а не жалость. Возможно, к этому примешивается извинение за то, что было между нами. Я точно не знаю, зато знаю, что он скажет дальше.

– Нет, на этот раз я остаюсь. Въезжаю обратно, – говорит он, а я киваю и закрываю багажник.

Мне хочется хлопнуть им, но он закрывается автоматически с тихим щелчком. Какое разочарование.

– Отлично, – выдавливаю я. – Рада за тебя.

Мы взмахиваем руками в неуклюжем прощании. Грант идет в дом, а я сажусь в машину и еду забирать своего мужа, серийного изменника.

По дороге через город я жду, что меня охватит печаль из-за потери того, что никогда мне не принадлежало, и я почувствую сокрушительный удар, но почему-то этого не происходит. Проехав несколько миль, обнаруживаю, что настроение даже улучшилось. Я представляю, как захожу с битой в логово Финна, разбиваю его игровую приставку, восьмидесятидюймовый телевизор и золотые безделушки, и это не просто фантазия… Нет, не с битой. Я могу взять его клюшки для гольфа. Той, что поменьше, можно вдребезги разбить бутылку виски сорокалетней выдержки. А широкой раздербанить сукно на мерзком бильярдном столе. Ох, я чувствую, как…

Нет, это не поможет собраться. Наверное, хорошо, что у нас с Грантом ничего не было. Так мне гораздо приятнее узнать, что он возвращается к Пейдж. Не важно, через какой ад она заставила его пройти, он ждал. Он знал, что ею движет страшная боль, и продолжал любить. Это и есть настоящая любовь.

Это внушает мне надежду. Я с удовольствием представляю, как Финн на ходу выпрыгивает из машины, но держусь только благодаря упорству Гранта.

Когда я подъезжаю к тюрьме, мне все еще не верится, что это моя жизнь и я с каждым днем все больше привыкаю к этой невероятной ситуации. На прошлой неделе я проводила ярмарку поделок для девочек-скаутов, а теперь… Кто я? Совсем другой человек, вот кто.

Прежде чем Финна отпускают, приходится ждать и заполнять бумаги. Когда открывается дверь и выходит Финн, полицейские ведут себя так, словно делают мне одолжение, воссоединяя нас или что-то в этом роде. Мне хочется поднести ладони рупором ко рту и заорать: «Можете оставить его себе!» Я едва сдерживаю смех, до того это забавно. Может, потому что так внове. Отчаянная потребность цепляться за мужа не просто растворилась, а превратилась в нечто жесткое и горькое. Именно такой мне и следовало стать уже давно. И это так… бодрит.

Финн выглядит осунувшимся и исхудавшим. Взгляд остекленевший, подбородок за пару дней зарос щетиной. От него странно пахнет, но мне его не жаль. Финн дергает плечами в мою сторону, как будто хочет обнять. Только на мгновение. Он наверняка видит, что я не собираюсь обниматься и приехала только забрать его и ввести в курс дела, потому что история, которую я ему скормила, понадобится ему позже, когда дело дойдет до суда.

Холодным ясным утром мы молча идем к машине и проезжаем несколько миль, пока он наконец что-то произносит:

– Так ты собираешься объяснить, что вообще происходит?

– Я уже говорила, когда навещала, и ты ведь на свободе, верно?

– Ты сказала, что это сделал Лукас. Серьезно? У меня было такое чувство, будто ты совершенно слетела с катушек, я не знал, что думать. И вдруг с меня снимают все обвинения?

– Это правда он. Но надо было избавиться от косвенных улик, указывающих на тебя. Так что ты, в сущности, не наврал. Просто подтвердил истину. Не волнуйся. Против него куча улик.

– Значит, ты сделала все это ради меня? – спрашивает Финн.

Я не могу сдержать смех.

– Нет, не ради тебя. Ничуточки. Просто такова правда.

Он хмурится, вздыхает и отворачивается к окну.

– Погоди. Куда мы едем? – напряженно спрашивает Финн. На секунду я снова представляю, как он на ходу выпрыгивает из машины, или нет, лучше я вытолкну его. Я улыбаюсь. – Что такое? – снова спрашивает он.

– Я отвезу тебя к Джерри Такеру. Я уже ему позвонила. Ну, то есть я позвонила его бывшей жене, и она сказала, что вы вдвоем любите шляться по ночным клубам. Забавно, но я всегда считала, что вы с Джерри приятели по гольф-клубу. Я вообще не знала, что люди за тридцать ходят в ночные клубы, ну да ладно. Я собрала тебе пару сумок с вещами, так что останешься там, – говорю я спокойным, будничным тоном. – Ах да, твою машину я тоже перегнала, чтобы в три ты мог отвезти Мию на тренировку.

– Или я могу остаться в собственном доме. Хватит уже этого дерьма, Кора.

Интересно, Финн и в самом деле думает, будто живет в какой-то параллельной вселенной, где я прощу его только потому, что он не убийца, и все вернется на круги своя?

Мне не приходится произносить фразу «брачный договор». Я просто одной рукой достаю с заднего сиденья конверт с документами о разводе, которые составил мой адвокат. Финн даже не открывает его. Увидев фамилию адвоката, он швыряет конверт обратно на заднее сиденье.

– Ты все всегда понимаешь неправильно, да? – чуть ли не кричит он, когда я сворачиваю в квартал, где живет Джерри.

– Точно! – соглашаюсь я, не вступая в спор, как бы Финн ни пытался меня втянуть.

– Ты считаешь, я что… убийца? И засунула меня в тюрьму, потому что разозлилась. И кто из нас псих? У меня всего лишь был роман.

– Ы-ы-ы, – добавляю я.

– Что-что?

– Во множественном числе. Романы-ы-ы.

– Господи, Кора. Тебе не кажется, что все это немного чересчур? Это ты подстроила арест Лукаса? Кто разозлился на него? Ну ладно, все равно ничего не вышло, его уже выпустили. Скажи, кого ты со своим кружком безумных ведьм посадишь следующим? Чью жизнь разрушишь ради извращенного удовольствия? – Теперь Финн уже кричит.

Я резко бью по тормозам перед домом Джерри.

– Что?! – ору я так же громко.

– В смысле?

– Ты сказал, что Лукаса выпустили. О чем ты? Его арестовали вчера вечером. По серьезному обвинению.

– Ага. А утром он все организовал и его отпустили под залог. Насколько я слышал, за два миллиона долларов, так что вы хорошо поработали, ведьмочки. Испортили жизнь еще одному мужику.

Финн пытается продолжить, но я наклоняюсь над ним, открываю пассажирскую дверцу и выпихиваю его. Плюхнувшись на тротуар, он хлопает дверцей и поднимает руки.

– Мои вещи! – вопит он, когда я трогаюсь с визгом шин.

Но времени нет.

Я звоню Пейдж. Она не отвечает. Звоню Николе. Не отвечает. Боже мой! Лукас на свободе. А вдруг он знает, где она? Звоню в полицию и надеюсь, что успею вовремя.

35

Никола

Кажется, прошло уже несколько недель с тех пор, как я чувствовала тепло солнца на своем лице. Хотя утро холодное и накрапывает дождь, я сижу на заднем дворе Пейдж под навесом и наблюдаю за Эйвери, которая подпрыгивает на одеяле, улыбаясь и оглядываясь по сторонам, завороженная криками птиц и белок. Грант спозаранку уехал в ресторан, но сегодня утром я наконец-то с ним познакомилась, и они с Пейдж выглядели… так уютно. Пейдж принимает душ перед тем, как мы отправимся в город, чтобы купить одежду и пообедать. Пообедать. Вроде бы такая ерунда, но я не помню, когда в последний раз обедала в городе. Чувствую прилив воодушевления. Я знаю, что это еще не конец, однако настроена чуть более оптимистично.

Вдруг, как раз в тот момент, когда Эйвери поднимает голову и смотрит на меня, сжимая крохотные кулачки в вязаных варежках, в виске взрывается боль и в глазах темнеет. Но только на мгновение, потому что я сразу вижу его. Сквозь туман и цветные пятна перед глазами вижу, как он стоит надо мной. Я зову Эйвери, но Лукас оставил ее во дворе и тащит меня за руку. Безвольно оседаю на пол, когда он волочет меня на кухню. Металлический порожек врезается мне в бок. Боже, Лукас хочет, чтобы никто не услышал и не увидел, что он будет со мной делать.

Открываю рот, чтобы снова закричать, но Лукас быстро закрывает его, залепляя скотчем. Я вижу приоткрытый кухонный ящик. Лукас что, успел подготовиться? Или схватил первое, что подвернулось под руку в порыве ярости, и у него нет настоящего плана? Не знаю, что хуже.

Стук колотящегося сердца отдается в голове, а я стараюсь держать руки за спиной, подальше от Лукаса, чтобы он их не связал. Я лежу на холодном кафельном полу за раздвижными стеклянными дверями. Эйвери плачет и кричит, разрывая мне сердце.

– Ты правда думала, что тебе сойдет это с рук? – шипит он с ухмылкой, нависая надо мной.

Я слышу только свою дочь, приподнимаю бедра и пинаю его ногой, попадая по челюсти. Лукас падает на колени, а я вскакиваю. Бегу к другой стороне кухонного островка, срывая с губ скотч, но не могу бросить Эйвери, хотя она совсем рядом. Я слышу ее плач и кричу:

– Чего тебе от меня надо?

– Я все тебе дал! Посмотри на этот дом. Посмотри на все, что я тебе дал. Неблагодарная. Вечно ты всем недовольна, – кричит Лукас.

По моему лицу текут слезы, и дрожащими руками я хватаю со столешницы нож. С трудом удерживаю его, а Лукас смеется. Он медленно подходит ко мне, решив, что я не пущу нож в дело.

– Я тебя видел. Как ты смотрела на меня, думая, что победила, – со смехом произносит он.

Лукас видел меня в окне. Я сама виновата. Была слишком неосторожна.

Он с улыбкой подбирается ближе, и я вытягиваю нож дрожащей правой рукой. Пячусь, и тут он бросается на меня, так что я не успеваю отреагировать, хватает нож за ручку и подносит его к моей шее. Я смотрю через стеклянные двери на свою дочь. Ее личико покраснело и опухло, она рыдает с такой силой, что вся дрожит. Лезвие прижимается к моей коже и прорезает ее.

– Чего ты хочешь? – спрашиваю хриплым шепотом. – Скажи, и я все сделаю.

– Скажи им, что солгала.

Я понимаю, что он еще не знает про Эйвери. Я ведь еще не рассказала полиции про этот важный фрагмент головоломки, доказывающий его мотив, и Лукас считает, что его обвиняют только в бытовом насилии и в том, что скрылся с места происшествия. В чем он не виноват. Видимо, он думает, что выкрутится, если я соглашусь? Если скажу, что это неправда.

– Ладно, – всхлипываю я.

– Это просто твои сексуальные фантазии. Мы кричим. Играем в похитителя и жертву. Короче, скажи что-нибудь такое. Я ведь много раз тебя предупреждал: что бы ты ни делала, все кончится именно так. Ты доставила мне неприятностей, Джорджия, это уж точно, но все равно все кончится так, как должно.

– Ладно, – повторяю я, хотя мне хочется только позвать Эйвери. – Просто скажи, что я должна сделать.

– Мы идем домой. – Лукас отпускает нож и смотрит на меня. – Ты позвонишь в полицию и скажешь, что солгала. Что ты…

Воспользовавшись тем, что он ослабил бдительность, я хватаю нож, пусть и небольшой, и со всех сил втыкаю в него. Не целюсь, просто закрываю глаза и надеюсь, что Лукас не успеет перехватить нож и я его раню. Нож входит ему в левое плечо. Он хватает нож правой рукой, пытаясь выдернуть, и воет от боли.

– Вонючая тварь! – вопит он.

Я не знаю, что безопаснее – побежать за Эйвери или не втягивать ее в это, хоть она и в ужасе. Я решаю ее забрать. А вдруг Лукас знает правду? Вдруг решит что-нибудь с ней сделать назло мне? Я не могу рисковать. Когда дочь рядом, я сумею ее защитить.

Пока он извивается на полу, пытаясь вытащить нож, я бросаюсь к Эйвери и хватаю ее на руки. Решаю, что лучше всего бежать к дому Коры – по крайней мере, я окажусь на улице, где нас увидят. Но, прежде чем успеваю выбежать со двора, Лукас дергает меня сзади за волосы. Наматывает их в кулак и контролирует каждое движение.

– Ты меня не перехитришь. Ты была всего-навсего официанткой, когда мы познакомились. Даже не думай, что тебе удастся победить, – шипит он мне в ухо и заталкивает обратно в дом, подальше с глаз.

Я слышу наверху какой-то шум. Пейдж! Но и Лукас тоже это слышит. Он удивленно поднимает взгляд. Он ведь был так осторожен. Он знает, что Грант здесь не живет. Наверное, дождался, пока утром от дома отъедет машина, решил, что это Пейдж, а я осталась одна, и теперь не понимает, в чем дело. Лукас снова смотрит на меня, а потом наверх.

– Кто это? – выплевывает он, так крепко вцепившись мне в волосы, что выдирает клок.

– Собака, – отвечаю, надеясь, что мой тон достаточно убедителен и Лукас не поймет, что я рассчитываю на помощь.

– Уходим. Сейчас же, – приказывает он.

Кровь из его плеча заляпала плитку цвета слоновой кости; он держит в трясущейся руке липкий от крови нож. Если Лукас уведет меня в тот дом, все будет кончено. Никто меня не спасет. Мне уже никогда не выбраться. Я понимаю это всем своим существом.

– Мы просто пойдем домой. Сейчас же. Поняла? И без глупостей, я в любой момент могу воткнуть эту штуку тебе в почку, – чеканит он, глядя на нож. – Даже если меня закроют, Эйвери ты не получишь.

Я чувствую боль. Лукас дышит мне в лицо, поливая знакомыми, как дождь, угрозами, но сколько бы раз я ни оказывалась в такой ситуации, так и не смогла понять его извращенный разум. Зачем ему требуется полный контроль над кем-то? Наверное, в тот день на курорте он мог нацелиться на кого угодно, лишь бы получить удовольствие. Если б это был кто-то другой, сейчас я была бы свободна. Но он предпочтет сесть в тюрьму, лишь бы причинить мне боль, разлучить с единственным человеком, которого я люблю. Он просто чудовище.

– Ладно, – соглашаюсь я. – Мы идем.

Лукас кивает и раздвигает двери. Я прижимаю к груди рыдающую Эйвери и шагаю наружу. Он следует за мной, тыча ножом между лопатками.

Внезапно раздается вой сирен, и Лукас останавливается. Сирены еще далеко. Может, машины едут сюда, а может, и нет, но его колебания дают мне шанс. Лукас опускает руку и оглядывается, ослабляя бдительность. Я разворачиваюсь и бегу мимо него, пока он смотрит через забор. Вбегаю в стеклянные двери, захлопываю их и запираю. Я пытаюсь перевести дыхание. Даже не понимаю, кто воет, я или Эйвери, и кладу ее на кресло, чтобы отдышаться. Я сгибаюсь, кладя ладони на колени, пытаясь успокоиться, чтобы подумать. Лукас в любую секунду может выбить стекло, но сначала надо отдышаться. Мне надо просто…

Тут я вижу, как по лестнице спускается Пейдж в халате и с мокрыми волосами, налипшими на лицо. В ее руках дробовик. Лукас тоже ее видит. Она проходит мимо меня, а Эйвери продолжает кричать, потому что сирены завывают все ближе и громче. Пейдж берет дверь на прицел. Лукас перестает пинать ее и неожиданно начинает смеяться.

– Ты та самая мразь, которая вломилась в мой дом? – фыркает он.

Но когда Пейдж открывает стеклянные двери и целится в него, усмешка на его лице сменяется страхом. Пейдж медленно выходит во двор, не опуская дробовик. Лукас пятится и спотыкается, наткнувшись на розовый куст, но восстанавливает равновесие и пускается бежать. Я вижу, как Пейдж двигается следом, но не понимаю, что она собирается делать.

– Полиция скоро приедет! – кричу я.

Нельзя же стрелять в спину. Но тут Лукас натыкается на низкую ограду из колючей проволоки вокруг грядки с салатом, сделанную, чтобы не пробрались кролики. Он падает и до крови раздирает голень. А когда встает, оказывается лицом к лицу с Пейдж. Она стоит рядом с любимым креслом, прицелившись в Лукаса, и он поднимает руки, показывая, что сдается.

– Ладно, мать твою! – шипит он.

Скоро здесь будут копы, и Пейдж может держать его на прицеле до их приезда. Она оглядывается на меня и Эйвери, которая по-прежнему так надрывается от крика, что ее лицо стало пунцовым. Потом разворачивается обратно к Лукасу и без единого слова нажимает на спусковой крючок. На его груди расплывается красное пятно, и он беззвучно падает на землю.

Пейдж держит дробовик на вытянутых руках и дрожит всем телом. Лукас не шевелится. Эйвери плачет, а сирены уже совсем близко. Копы едут к нам? Почему? Сирены воют так громко. Пейдж не двигается. Наверное, у нее шок.

Она спасла меня. Больше Лукас никогда не вернется. Я слышу, как хлопает дверца машины, а сирены умолкают. Голос Коры зовет меня по имени. Она врывается в дверь. Все происходит так быстро и одновременно как в замедленной съемке. На мою ладонь падает капля крови, и я подношу руку к ране на голове, полученной от удара Лукаса. Никто не должен знать, что он пытался убежать и поднял руки, когда в него стреляли. Это была самооборона. Они увидят меня и поймут, что так оно и было. Лукас пришел за мной, и я должна была с этим покончить.

Я забираю у Пейдж ружье. Она не пытается мне помешать, просто смотрит на мертвое тело. Держу дробовик в трясущихся руках, наставив его на Лукаса, и тут сквозь кусты в сад влетают полицейские. Увидев у меня оружие, они на всякий случай вытаскивают свое, но я немедленно бросаю дробовик и опускаюсь на колени.

Пейдж кидается ко мне и обнимает. Конечно, нас разлучат, чтобы задать вопросы. Я крепко сжимаю ее руку и заглядываю ей в глаза.

– Я застрелила его. Мне пришлось.

Она кивает и тоже сжимает мою руку.

– Тебе пришлось, – соглашается она.

– Все кончено, – повторяю я снова и снова, стоя на четвереньках в грязи. – Все кончено.

Эпилог

Год спустя

Никола

Когда приходит письмо, я как раз выхожу из дома. Почтальон просит меня расписаться, а затем небрежно кивает и уходит, как будто в этом конверте не вручил мне новую жизнь. Трясущимися руками я засовываю письмо в сумочку и кладу Эйвери в коляску.

Знакомый соленый бриз с Кельтского моря приносит горечь. Я кутаюсь в плед и иду к пирсу. С тех пор как я вернулась в Корнуолл, ничто не воспринимаю как должное – ни холодную морось, ни вечно хмурое небо. Я улыбаюсь даже продавцам, зазывающей к себе назойливой гадалке, пожилому мужчине в кондитерской, склонившемуся над маленькой меловой доской, на которой печатными буквами написаны ежедневные спецпредложения, и улыбающейся грузной женщине в булочной, где я остановилась, чтобы выпить чаю и съесть две черничные булочки. Я передаю одну из них Эйвери, и мы садимся на потрепанную ветрами скамейку с видом на море. Я с наслаждением вдыхаю его запах.

Достав содержимое конверта, я невольно хватаюсь за сердце. Я думаю о Коре и Пейдж. Никто из нас не остался в Брайтон-Хиллз. В прошлом месяце Кора прислала мне фотографию, на которой стоит перед вывеской «Продается» у домика на пляже в Форт-Лодердейле [18] после того, как отвезла Мию в общежитие университета Флориды, а Пейдж сказала, что им с Грантом давно следовало переехать из того дома. Я прекрасно понимаю их стремление уехать как можно дальше. Пейдж и Грант навестят нас на рождественские каникулы, а потом, может быть, переберутся в штат Мэн, как сказала Пейдж. Или на Кейп-Код [19], они еще не решили.

Я не ожидала ничего подобного. Судебного процесса не было, прокурор даже не выдвинул обвинений. Свидетельских показаний и доказательств, что это была самозащита, оказалось более чем достаточно. История его насилия надо мной неоспоримо подтвердилась. Я была просто рада, что все закончилось. Больше мне ничего и не требовалось.

Но деньги… Я их не ждала, но вот они, у меня в руках. Закон, запрещающий супругам получать страховку, распространяется на умышленное убийство, но если это самооборона и государство не преследует виновного, то, как выяснилось, он не действует. Кроме того, Лукас оставил наследство. С одной стороны, мне не хотелось его получать, но с другой, я считаю, что это своего рода правосудие. Смотрю на цифру в чеке и не могу в нее поверить. Рассматриваю оборотную сторону, водяной знак и опять возвращаюсь к сумме. Закрываю глаза и прижимаю чек к груди.

Я свободна.

Благодарности

Огромная благодарность моему агенту Шэрон Бауэрс и замечательному редактору Бриттани Лэвери за то, что продолжают верить в меня и помогают ориентироваться в новом мире издательского дела. Они не только необыкновенно талантливы, но терпеливы и всегда готовы помочь. Мне очень повезло, что я работаю с ними.

Спасибо моему замечательному мужу-супергерою Марку Глассу. Без него у меня ничего не получилось бы. Он всегда был моим самым главным болельщиком и безоговорочно поддерживал.

Спасибо моей семье, Дианне Нова, Джули Лерер, Тамаринд Кнутсон и Марку Кнутсону – за то, что всегда поддерживали и ободряли на протяжении всего пути.

И отдельное спасибо моим далласским подружкам: Алексе Маррах Кардифф, Шерил Прайс Джинн и Лоре Нитери – за то, что благодаря им я наконец-то вжилась в этот город.

И конечно, от всего сердца благодарю своих читателей.

Примечания

1

Стробоскоп – прибор, воспроизводящий яркие световые импульсы.

2

Мостаччоли – печенье, распространенное на юге Италии. Очень мягкое и пряное. Часто подают на стол во время Рождества.

3

Гужеры – несладкая выпечка из заварного теста с сыром.

4

Тсуга – род хвойных вечнозеленых деревьев из семейства сосновых.

5

«Золотые девочки» – американский телесериал, выходивший на экраны с 1985 по 1992 год, в центре сюжета которого четыре женщины средних лет.

6

Кордильеры – самая протяженная горная цепь на Земле, простирается от Аляски до Огненной Земли.

7

Спагетти путтанеска – популярная итальянская паста с томатами, оливковым маслом, анчоусами, оливками, каперсами и чесноком.

8

Название мотеля «Роел Инн» (Royal Inn) можно перевести как «Королевский».

9

«Холостячка» (The Bachelorette) – американское реалити-шоу о свиданиях. Выходит на экраны с 2003 года.

10

«Преступления в объективе» (Snapped) – американский телесериал о реальных преступлениях, совершенных женщинами. Выходит на экраны с 2004 года.

11

Гранд-Титон – национальный парк в штате Вайоминг, в США. Включает в себя большую часть горного хребта Титон и северную часть долины Джексон-Хоул.

12

«Незнакомцы» – американский фильм ужасов 2008 года с Лив Тайлер и Скоттом Спидмэном.

13

«Фелисити» – американский молодежный сериал, выходивший на экраны с 1998 по 2002 год.

14

21 марта 2022 г. деятельность социальных сетей Instagram и Facebook, принадлежащих компании Meta Platforms Inc., была признана Тверским судом г. Москвы экстремистской и запрещена на территории России.

15

Томас Фрэнсис «Томми» Дорси-младший (1905–1956 гг.) – американский джазовый тромбонист, композитор и руководитель биг-бэнда.

16

Панцанелла – тосканский овощной салат, где главный ингредиент – кусочки размоченного в воде с уксусом, а потом отжатого черствого хлеба.

17

Отсылка к главному герою американского приключенческого сериала «Секретный агент МакГайвер» с Ричардом Дином Андерсоном в главной роли.

18

Форт-Лодердейл – город на юго-восточном побережье штата Флорида, который славится своими пляжами.

19

Кейп-Код – полуостров в штате Массачусетс, популярное место для летнего отдыха.

Content

Серафина Нова Гласс
На тихой улице

Пролог

1 Год спустя Пейдж

2 Кора

3 Джорджия

4 Кора

5 Джорджия

6 Пейдж

7 Кора

8 Джорджия

9 Пейдж

10 Джорджия

11 Кора

12 Джорджия

13 Пейдж

14 Кора

15 Джорджия

16 Пейдж

17 Кора

18 Джорджия

19 Пейдж

20 Кора

21 Джорджия

22 Пейдж

23 Никола

24 Кора

25 Пейдж

26 Пейдж

27 Кора

28 Никола

29 Пейдж

30 Кора

31 Пейдж

32 Кора

33 Пейдж

34 Кора

35 Никола

Эпилог Год спустя Никола

Благодарности

Примечания