Нелл Уайт-Смит

Всё о жизни чайных дракончиков

Посвящается моему сыну

Сергею Жирнову,

который придумал чайных дракончиков, не зная, что до него их придумал кто-то другой, да еще и не один раз, и это стало для всех нас небольшим уроком.

Глава первая: про чай

Всем давно известно, и всем, кто читает эту книгу, это известно тоже – что вся жизнь чайных дракончиков заключена в чае. Собственно, о ней больше ничего и не нужно знать. Конечно, такие големы, как чайные дракончики, ничем не отличаются от вас лично или иных живых существ – мы также глубоко чувствуем, также погружены в дело, которым увлечены, то есть в чай, в прямом и переносном смысле слова. О, и если бы я мог одним только словом или единственным метким предложением дать исчерпывающее описание чаю, я не стал бы рассказывать вам мою историю, но так уж сложилось, что я не могу раскрыть сути чая столь емко.

Да, жизнь чайных дракончиков – это, конечно же, чай, а чай для чайных дракончиков – это сама жизнь, но что есть чай? Что в действительности таит в себе этот напиток? Описывая глубину и яркость сорта, раскрывающего в чашке свой глубокий многоплановый аромат, мы этими же словами переносим на литературный язык весь мир каждого, через чьи руки прошла заварка – в буквальном смысле и в метафоричном: каждого, кто наполнил легкие поднимающимся от карей глади паром и кто небом коснулся этого бархатистого насыщенного настоя. Любая жизнь – это чай. И любой чай – это жизнь, я никогда не уступлю никому в споре на эту тему. Вы, возражая в этом умозрительном противостоянии, возможно, скажете, что можно жить, и не вкушая чая, а я отвечу, что можно жить, и не вкушая жизни. Только оглянитесь вокруг, и вы увидите огромное число примеров!

Знайте, что быть чайным дракончиком – значит, растворить себя в чае. Вся суть нашего существования заключается в безмятежной дреме на дне чайной чашки или заварочного чайника. В это время мы, непрерывно поддерживая в этом восхитительном напитке температуру, сохраняем нежной в неизменности все тонкости цвета и вкуса, равномерно распределяем сладость тающей карамели. В эти великолепные минуты синергии мы без всяких сомнений держим на своих плечах всю громаду цивилизованной культуры. Мы несем ее бремя. Культура города абсолютно и безапелляционно равна культуре потребления чая: где нет чая, там и цивилизации нет, и взяться ей в этом диком краю, очевидно, неоткуда.

Словом, именно неспешное течение жизни, именно полная длящаяся гармония с прекрасным и определяет собирательный портрет хорошего чайного дракончика – голема гордого, степенного и обаятельного в своей благостной высокомерности.

Нехороший чайный дракончик, напротив, нервно топчется на полке с посудой, тревожно бросая взгляд на дверцу серванта и ожидая, что она вот-вот отворится и его позовут. Позовут к работе по назначению: спокойствию и гордости. Спокойствию и гордости.

Я – топтался. Но нет, нет-нет, не потому, что я плохой дракончик. Я отличный, я буквально эталонный чайный дракончик, но в последнее время дела мои шли таким незавидным образом, что, безусловно, будучи преисполненным самоуверенности, я тем не менее нервничал и топтался, увы. Я неустанно перемещался из одного конца полки в другой, петлял по неровной траектории вокруг стопок из блюдец и сложенных одна в другую кругом чашек, оглядывался при каждом шорохе, оказываясь на самом краю настоящей паники, но все потому, что я отличный чайный дракончик. А чайные дракончики не любят переезжать.

Ох, наше призвание – это безмятежность! Это тихая поступь снега за сверкающим в фонарном свете окном, трогательные вечера в музыкальной гостиной, чтение любимой книги в мягком устланном пледом кресле. Это негромкие философские беседы, это укрытые большой теплой ладонью изящные пальчики тонкой кисти… это шоколад! Обязательно шоколад со специями в помадке из далеких неспящих городов. Карамельные узоры на молочной пенке и рыжий локон, случайно выбившийся из прически и оттенивший белоснежные зубы в искренней доброй улыбке… встретившие взгляды, кроткое прикосновение, а потом – чай! Ну, конечно же, чай.

Напиток, не терпящий спешки и невнимания. Никто не пьет чай во время суматохи переезда! Переезд совершенно исключает всякий чай! Переезд убивает спокойствие!

Я остановился и прислушался: мне показалось, что рука хозяйки зала легла на ручки серванта.

– Вот, так и замрите.

Мне просто показалось. Я опустил голову, стараясь не отдаться непрошеному приливу острых эмоций, и поднял взгляд на коллегу. Тот, прервав дрему на блюдечном пьедестале у подножия закрепленной бульотки, сдержанно, но с должной настойчивостью в голосе повторил для меня:

– Так и замрите. Вы мешаете мне отдыхать.

Я подавил в себе вздох восхищения: его спокойствие перед неумолимыми переменами поражало! Я испытал безмолвную гордость, которую счел за лучшее сразу же выразить:

– Мне повезло работать с вами, – сказал я тихо, замерев, – и ведь эти простые фразы – первые слова, какими мы обменялись за все десять лет работы здесь, в кафе «О вновь найденном». Так пусть же они будут именно словами уважения и взаимной гордости. Я осознал, в каком прекрасном коллективе мне удалось провести это время. Пусть нас разлучает жизнь, мой дорогой коллега, но я всегда буду помнить о ваших неоспоримых достоинствах.

– Держите впредь свое мнение при себе, – коротко бросил он, и на этот раз я восхищенный вздох подавить не успел. Впрочем, этот вздох тут же встал у меня в горле комом горечи.

Теперь, когда кафе закроется, я все потеряю. Конечно, я понимал, что со временем все образуется, но как именно – не представлял совершенно. Владельцы кафе, гонимые поднимающейся арендной платой, переезжали в другой город, в этом помещении собирались открыть новое заведение, возможно, магазин. Мне, согласно правилам, предлагали назначение и по новому месту открытия «О вновь найденном», и по новому заведению в помещении бывшего кафе. Я решительно, не предаваясь лишним размышлениям, отверг оба предложения.

Я даже думать не желал о том, как буду трястись две недели в поездах с четырьмя пересадками без надежды на собственную точку душевной опоры. Я знаю, что в поездах пьют чай, и я знаю, что есть талантливые поездные дракончики. Эти безусловные мастера умеют ловить мгновение кроткой покорности судьбе вместе с лучом заходящего солнца, скользящего по закругленному ободку стакана, мерно дребезжащего в своем серебряном доспехе-подстаканнике. Я знаю, что они – великие вдохновители безмятежности, запертой в поэтике вечного движения, но не я, не я!

Я знал с той редкой степенью интуитивной несомненности, что не справлюсь с таким жестоким и далеким путем, что получу травму, что навсегда останусь с грузом непереносимой пустоты внутри. Нет, я не мог, не мог поехать вместе с кафе. Я остался в Золотых Кронах.

Что именно будет открываться в помещении «О вновь найденном», окончательно еще не решили, но мне сказали, что Центр предоставил на рассмотрение дому несколько заявок об открытии «карманных» баров. На собеседованиях меня попробовали убедить в том, что уютное заведение под окнами, где в любое время суток угощают авторским пивом, понравится жителям улицы ничуть не меньше кафе-кондитерской и отсюда никуда не уйдет чай. Но уж во что, во что, а в сказки о том, что со сменой формата может остаться неизменной атмосфера я, конечно, не верил. Точнее… тот неуловимый оттенок собственной души дома, та легкая поволока, дымка, та вуаль, что и позволяет нам молча наслаждаться моментом – слышать протяжную светлую нотку нежности внутри себя, отдыхать душой… она возможна только при наличии всех составляющих интерьера, меню и персонала, только так. О нет, нет, эта определяющая толика волшебства никак не могла сохраниться со сменой формата.

В чайнях эта мистическая блестка есть неизменно. В кофейнях – почти всегда (существуют исключения, когда напитки в них продают только на ход ноги, в этих мерзких теплосберегающих стаканах). А вот в отношении баров и ресторанов – как знать, тут все зависело от мастера заведения, хозяев зала и чайного мастера. Я же никого из нового заведения по понятным причинам знать не мог и потому не решился согласиться не глядя.

Далеко в будущем я планировал открыть собственное заведение: я много и часто думал о нем, откладывая деньги на аренду, и даже иногда с ленцой просматривал рынок помещений ближе к центру города, но пока мне еще не доставало средств на толковое открытие, а кое-как я делать не собирался. Я…

– Пожалуйста, – процедил сквозь зубы мой коллега, с каждым звуком давая понять, насколько сурово я истязал его своей топотней, снова (совершенно невольно!) поднятой, стоило лишь мне уйти в свои мысли.

Я присмирел. Устыдился безмерно. Прижал гребень, скорбно улегся на холодный металл полки и положил морду на скрещенные лапы. Я хотел в чай. Очень, очень хотел внутрь чая. Но последний напиток «О вновь найденном» уже подало! Двери закрыты навсегда, а чайные и кофейные машины уже наверняка паковались для долгой дороги. Сотрудники уходили на новые назначения и…

До меня донесся звук шагов. Я встрепенулся, и в этот же момент дверцы шкафчика отворились. Хозяйка зала позвала меня, постучав по полке. (У чайных дракончиков нет литеральной части имен, только номенклатурная, поскольку позвать нас, когда мы внутри чая, приложив одни лишь вокальные усилия, почти невозможно. В то время как стук по стенкам сосуда мы воспринимаем прекрасно.)

Итак, меня позвали на назначение.

Я отвернулся к стене. Я не пошел. Я не знал точно почему, но очень отчетливо чувствовал, что все очень плохо. Что мне не понравится новая работа, что я ошибся и следовало соглашаться на бар. Ладно уж – нашел бы я там какую-никакую частичку чарующей неги и толику хрупкого волшебства. Но меня позвали второй раз, и оставаться погруженным в свою печаль представлялось совершенно невежливо.

Тяжело поднявшись на лапы, сокрушаясь от каждого мельчайшего шороха, что производили при соприкосновении друг с другом мои чешуйки-насытители, я горестно поплелся к краю.

Меня звала низенькая, но ладненькая для своих преклонных лет госпожа Гейраанн, мастерица кафе. Она ласково улыбнулась мне и подставила огрубевшие от прожитых лет ладони, чем заставила волну отчаянья у меня внутри взметнуться до предела. Я не стерпел и отвернулся опять.

– Если мне не понравится новое назначение, то я все равно откажусь, – напомнил ей я, – и не думайте, что это «третье – значит, по судьбе» работает. Это просто поговорка, суеверие!

– Так говорят потому, – мягко укорила меня мастерица, улыбнувшись с некоторой долей особенного кокетства, доступного только добрым старушкам в чепцах, – что третье назначение – обязательное, пока тебе не подберут место работы по вкусу. Ты же умрешь без чая, мой дружок. Третье – по судьбе.

– Я не соглашусь на эту работу, нет, – обратил я к ней вопль отчаянья своей драконьей души. – Все неправильно, следовало мне ехать с вами куда глаза глядят или оставаться здесь, с баром. Я думаю, что все же останусь с баром. Пусть будет бар!

– Здесь не будет бара, мой родной, – доверительно сообщила мне госпожа Гейраанн, – здесь откроют модный салон женских платьев и чай подавать не станут, только игристое.

Я ощутил острый приступ экзистенциального страха, какой, наверно, испытывают перед прыжком в ледяную воду.

Воспользовавшись этой заминкой, госпожа Гейраанн аккуратно взяла меня в руки и бережно поставила на прилавок, показавшийся мне совсем пустым без милых крохотных разноцветных безе, обычно расположенных перед ликровой заводью, где расплачивались клиенты. И я, вместо того чтобы посмотреть на механоида, пришедшего за мной, порывисто оглянулся назад, на зияющие холодом глазницы витрин, еще недавно заполненные банками с ароматными чайными купажами.

– Холодно так за окном, но говорят, что если уж снег пошел, то станет полегче, – улыбнулась госпожа Гейраанн, обращаясь к кому-то поверх моей головы. – Знаешь, мы убрали еще не все машины: сделать тебе чаю в дорогу, милый?

– Да! – воскликнул я, потому что больше не мог находиться вне чая. Одновременно с этим я обернулся на своего нового нанимателя и молча лег на прилавок от слабости в лапах.

Лица его я не разглядел, как и не услышал ни его радостного согласия угоститься, ни смущенного лепета мастерицы Гейраанн, нахваливавшей мои деловые качества. Все это пролетело мимо меня, я даже с чувством мрачного узнавания смерил взглядом ужасный, гробоподобный термосберегающий стакан, в который мне скоро предстояло залезть.

А все потому, что на куртке пришедшего за мной паренька я увидел логотип стадиона и рядом – эмблему одной из довольно известных легкоатлетических команд, чьего витавшего то и дело на слуху названия я, само собою, не помнил.

Стадион! Мне дали третье, то, что, как говорят, «по судьбе», назначение в эту обитель бессмысленности и суеты. Где мне предстоит коротать часы своей жизни? В грязной передвижной палатке для болельщиков, где мне придется насыщать чай в огромном бездонном, бездушном баке кипятка? В этой мерзкой, до чесотки мерзкой, кафешке, штурмуемой во время перерыва пьяной толпой, требующей себе неясный компот из перенасыщенной заварки, именуемой там чаем, чей некачественный заварной купаж будет забивать мои внутренние механизмы и нежные чешуйки? О, Сотворитель, я стану неухоженным, больным… я состарюсь на две сотни лет за один месяц – я слышал, слышал, как это бывает! Меня ждет гибель, мучительное, растянутое во времени умирание души, за которым последуют болезни тела и тоска души, черная, из какой невозможно вернуться.

Или… меня станут сдавать в аренду. Вот в эти вот стаканы-гробы, чтобы какая-то толстая барышня или слюнявый ребенок прихлебывали, пуская туда текущие на морозе сопли… Я скоро умру. Меня предали смерти.

– Эй, дружок, далеко ты собрался? – спросил меня, взяв в ладони, парень как раз в тот момент, когда, перебирая лапами изо всех сил и низко стелясь брюшком к столешнице, я уже почти добрался до края стойки. – Поверь, у тебя будет лучшее назначение на всей черной и белой земле!

Я рванулся, сражаясь за жизнь, я укусил его, но в итоге все равно оказался внутри стакана. Я крикнул, еще в полете, что это похищение, что это противозаконно, что я буду жаловаться в Центр!

Но вот мгновение агонии прошло, и меня принял в свои объятия хранивший тепло родного кафе, насыщенный трогательными воспоминаниями о череде мягких вечеров напиток, сделанный на прощание госпожой Гейраанн. С первым же вздохом я по привычке аккуратно пропустил через себя чай с нежной, кроткой заботой и чопорной щепетильностью. Мои насытительные чешуйки по простой привычке движений, без моего внимания, а потому со стоящей выше моих истощенных душевных сил заботой обо мне самом нагрелись, вобрали в себя небольшую часть напитка и выпустили его назад, в стакан, словно приласкав этим мое последнее воспоминание о доме.

А потом я понял, что это в последний раз – этот чай вокруг, этот знакомый выбор воды и этот почерк мастерицы в прогреве стенок чашки: все уходит, все это невозвратимо! Крышка-непроливайка надо мной закрылась.

И я заплакал, потому что больше не мог терпеть растущее отчаянье; потому что, оставшись в полной темноте, мог себе это позволить, и отчасти оттого, что входящая в моду зимняя чайная карамель еще не проникла на массовый рынок, а мне уже не терпелось попробовать насыщение с солеными полутонами.

Глава вторая: про чай

Наружу из термостакана меня позвали быстро, не прошло и получаса. Напиток к этому времени остался благодаря моей заботе совершенно неизменным, и испивающий его высоко бы оценил мое мастерство, если бы, конечно, этот самой испивающий хотя бы раз чай попробовал! Но паренек, для которого приготовили этот уникальный напиток, даже не пригубил. Пусть бы из праздного интереса. Это обижало и раздражало меня.

Когда я услышал сначала нестройный, не несущий в себе никакой информации стук по стенке, только со временем более-менее обозначившийся в мое имя, я лежал на дне стакана, добросовестно сложив лапы и выправив идущий по хребту гребень строго на северо-запад. Я, когда меня позвали, выполнил свои обязанности как следует, хотя и чувствовал, что действия эти бессмысленны. Впрочем, возможно, это была (с технической точки зрения) моя сама лучшая работа за всю жизнь, поскольку ни до, ни после этого ужасного вечера ни один напиток от приготовления до исчезновения не остался в своем совершенно – до сотой доли градуса, до десятой единицы насыщенности – неизменном виде.

Итак, после того, как меня позвали, а крышку, вопреки технологии использования термосберегающих стаканов, открыли полностью, я послушно вскарабкался по стенке вверх и вынул из чая голову, уповая на то, что горячий напиток сбережет меня от любых термических повреждений шкуры. Кстати, я совершенно, совершенно не мог полагаться на то, что там, на этом новом, чуждом мне назначении, найдется хоть кто-то, кто позаботится о моих нежных внутренних механизмах, требующих частых технических обслуживаний.

– Вы… видели когда-нибудь снег? – спросил меня экзальтированный юноша.

– Почему вы не пьете чай? – строго спросил я его, сверкнув при этом глазами, и злился я вовсе не в шутку.

– Ну, я… – замялся молодой механоид и далее, вследствие сказанных им слов, исчез из моей жизни, перестал быть мною воспринимаем, приравнял себя к пустому месту, ведь шедевр госпожи Гейраанн он воспринимал исключительно как спецжидкость для транспортировки меня, а все потому, что… Он. Не любил. Чай!

– Вы… что, вы не любите чай? – переспросил я, не вполне веря ушам.

– Наверное, не в той степени, чтобы вы оставались довольны, однако я все равно хотел бы… – он запнулся о мой ставший совершенно ледяным взгляд, но преодолел это мимолетное оцепенение, отдав знак внимания в сторону чего-то за мой спиной, – показать ваш новый дом. Я часто прихожу сюда, чтобы посмотреть на стадион с высоты. Это удивительное зрелище, потому что стадион очень красивый.

Я вздохнул, повернул устало голову и подобрался к другой стенке стакана, только чтобы сделать вид, что оценил это бестолковое здание. Юноша замолчал. Я направил взгляд туда, вниз по холму, на залитый ночными огнями город и… я мог вернуться? К работе? Мог ли я теперь?..

Итак, перед моими глазами предстал стадион. Огромный и дурацкий овал, мрачно нахохлившись, громоздился посреди равнинной части города. Блямба, нарушавшая собой идеальный пейзаж, составленный ладными ровными восьмиугольниками жилых домов. Какой бы красивый получился пейзаж из аккуратных оранжевых крыш и верховых магистралей без этой дурынды в центре!

– …И вот я подумал: а вдруг вы никогда раньше не видели вблизи снег, – выразил бессмысленную мысль юноша.

Я сообщил ему:

– Видел.

– Я понимаю, что сейчас вам неуютно и даже, возможно, неприятно думать о вашем новом назначении по работе, но не стоит беспокоиться: судьба ваша у нас сложится как нельзя лучше, и вы бесконечно полюбите девушку, на чье благо мы наши совместные усилия и соединим.

– Так, давайте отсюда подробнее, – я обернулся на него, оставляя вне поля зрения убогое зрелище нарушенной городской архитектуры. – Меня купил не стадион?

– Нет, – ответил молодой механоид почти смущенно, – у вас назначение ко мне лично.

– Что? – не полностью осознал я соль злой иронии. – Ты купил целого чайного дракончика себе одному?!

– Ну не совсем одному, но в целом, с точки зрения Центра, да, – озвучил этот непонятный молодой механоид какую-то феерическую фантасмагорию.

Я присмотрелся к нему и уточнил:

– Да ты хоть представляешь, сколько это может стоить?

– Ну… почему «представляю»? Я точно могу сказать, я же уже четыре месяца ничего не ел, – сказал парень, отдав мне знак неопределенности, а потом добавил, видимо, чтобы я за него не волновался: – Ну, в смысле из еды не ел.

Я зловеще сузил глаза и низким, граничащим с рыком голосом сказал:

– Угол восемьдесят третьей и двести тридцать второй улицы, второй этаж, вход с двести тридцать второй напрямую.

– Но я не планировал… – глуповато начал отказываться он, и я, прежде чем нырнуть назад на дно вытянутого, словно изображавшего из себя морскую впадину, термостакана, приказал:

– И пей по дороге чай!

До места мы добирались недолго. Мой странный и, нужно думать, здорово похудевший за последнее время, если судить по одежде, наниматель доверительно выпустил меня, наклонив стакан, чье содержимое этот недоумок, само собой так и не выпив, предварительно аккуратненько вылил в раковину.

Я выбрался, убедился, что нахожусь в интерьерах одного из самых моих любимых заведений «Об алом и аромате», и успокоено выдохнул: мне нравилась здешняя атмосфера, и если уж пытаться в моей ситуации обрести твердую почву под лапами, то начинать следовало именно отсюда.

Обставлено, нужно признаться, здесь было довольно бедненько, что иногда отпугивало посетителей: стены так и остались от прошлого рюшечного кафе в салатовых с белым моющихся обоях в мелкую вертикальную полосочку, которая то тут, то там прерывалась медальонами с изображениями воздушных шаров, дирижаблей, атласных лент и дамских шляпок. Помешанный на санитарии хозяин содержал эти умилительные картины в сияющей чистоте, и потому те выглядели в соседстве с брутальными столами, чьи рифленые металлические столешницы имитировали пол какого-нибудь металлургического завода, потрясающе неуместно. Столы, к слову, хозяину нравились и, как сейчас помню, влетели в немаленькую сумму.

Сейчас, празднуя нежную поступь восходящей в зенит зимы, по стенам, скорее оттеняя полумрак, чем разгоняя, горели разномастные, непонятно к чему – к мебели или стенам – подобранные светильнички с газовыми рожками. Они пытались чествовать сонную негу морозных вечеров красными, зелеными, фиолетовыми ореолами света, исходящего от цветного стекла абажуров. Трубы, подводящие к ним газ, отчаянно стараясь спасти гармонию зала истовым сочетанием со столами, тянулись прямо по внешней стене, слегка скрадывая обои. Однако, разглядев убранство стен всего однажды, забыть о нежных беленьких солнышках, облачках и ленточках было уже решительно невозможно, они навсегда отпечатывались в сознании. Я ругал эту бессмысленную эклектику вслух, нежно о ней вспоминая в одиночестве.

– А зачем мы здесь? – спросил юноша.

Я сообщил резким тоном:

– Поесть.

– Но у меня…

– Смотрите, кого мы здесь видим! – воскликнула хозяйка зала.

Я приветливо, если не радостно расправил гребень, повел длинными усами и подался к ней, пробежав по тронутой декоративной суровой ржавчиной поверхности стола:

– Добрый вечер, госпожа Аннайранн, здесь мастер Вайерр?

– Ага! Я позову сейчас. Что подать с кухни, пока вы ждете?

– Чего-нибудь посытнее тому бледному юноше за мой счет, пожалуйста, и на нас всех – чайничек «Золотого восхода» с последней в том году отправки из Седого Неба.

– А он еще не пришел, – грустно надув губки, расстроила меня молодая хозяйка. – Выберите из прошлой поставки. Все еще осталось «Хождение за Луной» из Шепота-на-Плетистой, вторая отправка прошлого года. Ну, как вам?

– Ладно, – разрешил я, – а что, скажи, старик Вайерр так распустил свое пузо, что теперь можно успеть поесть, пока он пытается протиснуться между стеной и столом в своем кабинете?

– Вы о моем начальстве лишнего не придумывайте, – улыбнулась хозяюшка, отдала нам игривый знак скорого свидания и удалилась передавать на кухню заказ.

– У вас есть здесь счет? – спросил меня юноша, как только она повернулась к нам обоим спиной.

– У здешнего владельца ко мне неоплатный долг. Без меня он бы давно разорился.

Мой новый хозяин открыл уже рот, чтобы спросить опять какую-нибудь глупость, но к нам успел подойти Вайерр собственной персоной, ну, точнее, сначала подошел собственной персоной его необъятный живот и только уже потом – он сам. Его широкие, хотя далеко не из-за мышечной массы, плечи скрыли от меня вид на вечно закрытую дверь – еще один памятник здешней мешанины в интерьерах: она вела в неарендуемое Вайерром помещение, потому он не имел права менять ее, канцелярскую и неуместную каким-то совершенно иным, по сравнению с обоями, третьим типом неуместности.

– И кто это тут ко мне пожаловал? – радушно спросил хозяин, даже не заметив присмиревшего паренька. – Неужели мой невообразимо дорогой консультант?

– Ты знаешь, что платишь мне всего треть от того, сколько бы следовало, найми ты меня здесь на назначение, – напомнил ему я, вскарабкавшись на верх лежащего на столе стакана и степенно сложив на нем лапы. – Ты ведь осведомлен, что мое прежнее место работы закрылось и я оказался на свободном рынке труда?

– Конечно, я осведомлен, что город больше не расширяется и помещения становятся все дороже и дороже, – ответил владелец заведения, – но, знаешь ли, у меня тут мясной ресторан, а не чайня, так что дракончик заведению не по карману…

– Мясной? – переспросил юноша, уставившись мимо обрамленной донельзя жидкими кудрями головы мастера Вайерра на трогательно плывшие в салатовых вензелях дирижабли. – Здесь подают органическое мясо?! Что, настоящее?

– Вот, учись, – сказал я, с важным видом отдав знак внимания в сторону паренька, которому как раз подали что-то из приготовленных на живом огне, а значит, тающих на языке блюд, составлявших настоящую гордость толстяка-мастера, – как нужно распоряжаться деньгами: этот миловидный юноша, кроме нюха на верные денежные вложения, не обладающий никакими иными талантами или преимуществами, потратил все свои сбережения и зарплатные кредиты года на полтора…

– На три! – поправил меня, чуть при этом не поперхнувшись, объект моих восхвалений.

– На три года, – торжественно продолжил я, – во имя того, чтобы приобрести контракт вашего покорного повествователя и как следует заняться познанием науки чая, коя, безо всяких сомнений, выведет его из нищеты вкуса и мрака стадионных подтрибун к сиянию прекрасного, отличной карьере и успеху в женском обществе.

– Малыш, – попытался проникнуть умом в ситуацию Вайерр, – ты что, действительно потратил все свои деньги и влез в долги, чтобы купить профессионального чайного дракончика?

– Уу, – ответил тот, даже не подняв головы от тарелки.

– Тут, к слову, очень серьезная ситуация. И ее надо обдумать на все три головы, – подытожил я, вводя хозяина мясного дома во вторую часть своего рассказа. – Дело в том, что речь во всей этой несколько необычной истории идет о внимании некой особы…

– Вот как, малыш? И кто она? – полюбопытствовал Вайерр, как только мой новый хозяин проглотил последний кусок с тарелки.

– Ну, – начал повествовать юноша, – она со стадиона.

– Пилот, наверное? – сразу пустился в расспросы толстяк. – Гонки?

– Да, своего рода…

– Ясно, – переключил я снова внимание на себя, – она имеет исключительный вкус на чай.

– Вообще-то, я купил вас не для того, чтобы насыщать чай, – разговорился отогревшийся и разомлевший от душевного тепла и еды парень и пустился в объяснения, от которых у меня перед глазами расцвели и заплясали нервные мурашки: – Речь идет о специфическом насыщении пустой маслянистой ликры…

Дальше я не услышал, так как, кажется, потерял сознание.

Глава третья: про чай

Никакого чувства новизны я по пути до нашего с пареньком жилья не ощущал. Но не потому, что я часто бывал в этой части города, и не потому, что я не волновался, а по одной той причине, что я вообще перестал что-либо чувствовать с тех пор, как мне дали понять, что в ближайшее время (а когда найдется для меня новое назначение, никто точно не знал, и это могло оказаться вопросом нескольких месяцев) мне не удастся погрузиться в чай.

Да ладно бы речь шла только о самом погружении. Ведь что собой представляет, по сути, сам чайный напиток? Да сущую мелочь! Ничто! Чайный напиток – это… просто заваренный с должной степенью перфекционизма в деталях экстракт небесной благодати, олицетворения смысла жизни и вкуса к ней. А это в контексте чая как явления лишь малая доля его естества.

Нет, я не так уж и сильно переживал, что мне еще долго не удастся погрузиться на дно бульотки. Дело тут крылось глубже. Чай для чайного дракончика – это не жизнь и уж тем более не образ жизни. Чай – это бесконечная канва времени, это река-судьба, где мы беспрерывно существуем и вне которой нас нет. Это связь времен и связь поколений, при том не какая-то там жиденькая связь вроде кровного родства или интеллектуального наставничества, о нет…

Это сложная философская, имеющая множество и множество взаимоперетекающих смыслов, глубоких культурных кодов, огромных социальных значений и поведенческих паттернов система! Это целый мир под поверхностью вашей кружки, и мир не примитивный – это высший мир, утонченный и искренний, полная величия и мудрости вселенная подлинных чувств! Не существуют вне чая чайные дракончики! Никак! Потому что жизнь – это чай! Не «как чай», а чай! Сам чай – это жизнь! И иначе никак и никогда быть не может!

А этот отказавшийся от зарплаты идиот не умеет пить чай! А значит, он не умеет жить! Все. Точка. Если я его вдруг убью, то меня не посадят, а если посадят, то отправят на каторгу, а если на каторгу, то там мне придется работать, а если работать, то по профессии, а раз по профессии – значит, восстановлю верный порядок вещей.

Задержавшись на последней мысли со сладким расслаблением перенесенной агрессии, я успокоенно выдохнул, улыбнулся сам себе и попытался понять, где я.

Оглядевшись, я понял, что паренек несет меня по казавшемуся бесконечным в оба направления коридору, пролегавшему под стадионом. Очень скоро мы свернули в неприметное темное ответвление по другую сторону от выхода к арене, потом свернули еще раз и еще (я уже на этом совершенно запутался) и под конец неисчислимых петляний добрались до маленькой и тесной комнатушки, в точности похожей на ту, что я себе представлял, думая о месте ночлега своего нового приобретателя.

Открыв дверь и еле-еле запалив газовый рожок, молодой механоид отпустил меня на рабочий стол, заваленный всяким хламом – железяками неизвестного назначения и клочками бумаг, создававшими на небольшом пространстве столешницы хаотическую мешанину.

Я, боясь приклеиться к чернильным пятнам или что-нибудь подцепить, стоял не двигаясь, внимательно следя за тем, как юноша снимает уличную куртку, плюхнувшись на кровать. Узкая, заправленная ветхой зеленоватой рогожкой, та занимала почти все свободное место, так что переместиться, не присев на нее, было невозможно механоиду любых габаритов, а великан вроде Вайерра тут бы застрял и не выбрался наружу, предварительно вдвое не похудев.

– И чем мы займемся? – осторожно осведомился я, даже не зная, на какой ответ надеюсь.

– Ну, – добродушно начал парень, задрав голову и выловив из вороха висящей над головой разномастной одежды местную спецовку, – обычно я занят весь день, но иногда бывают выходные. Они достаточно редкие, так что завтра с утра разработаем план, и по нему каждый будет работать независимо – на случай, если мы вообще не будем встречаться, – посмотрев на меня и подумав, он решил пояснить: – Не будем встречаться, пока бодрствуем.

– Ты меня кинешь в чан с отвратительным ликровым маслом прямо сейчас? – поинтересовался я холодно.

– Я бы не стал именно так это описывать, но в целом – зачем откладывать, – улыбнулся парень, поставил на стол какую-то банку с чем-то непонятно-механическим запертым внутри, открутил широкую толстую крышку и осторожно взял меня в руки. – Там все просто: прикрепитесь ликровым клапаном и произведите ликрообмен. Нужен просто образец вашей ликры.

И дальше, не успел я пискнуть и слово протеста (хотя, возможно, успел, однако тот так и остался неуслышанным), юноша опустил меня внутрь и банку закрыл.

Следующие несколько десятков секунд растянулись чуть ли не в часы кошмара, в течение которых механические конечности неясного существа, вдвое, а то и втрое превосходившие ширину моего тела, пытались меня раздавить о толстые стенки мутного стекла.

Я кричал, я совершенно не понимал, что происходит, и даже не пытался выполнить никакого ликрообмена. Единственное, на чем я оказался сосредоточен, это спасение собственной жизни, и скоро мне удалось подняться наверх, чудом уйдя от очередной атаки механического чудовища, из-за которой банка треснула, потом треснула еще больше, и на этом, когда пустая ликра из нее полилась, безрассудный мальчишка наконец снова открыл крышку и меня выловил. Я тут же его укусил.

– Ай! – вскрикнул он и встретился ошарашенным взглядом с моим, ничуть наверняка не отличавшимся, и, кажется, только сейчас понял, какое чудовищное сотворил надо мной насилие.

В этот момент банка окончательно раскололась, нечто жуткое выпало из нее и исчезло под столом, и юноша, поспешно положив меня на столешницу, нырнул под стол за ним.

– Я убираюсь отсюда! Немедленно! – крикнул я, выискивая глазами ближайшую ликровую заводь, но не находя.

– Извините, – донеслось до меня снизу, – ему очень опасно находиться без ликры, так что я должен… должен… его поймать…

И поскольку с этими словами паренек мистическим образом растворился в подкроватном пространстве, высказать ему все, что желал, я не смог и вынужденно сосредоточился на том, чтобы успокоиться.

Как скоро он снова появился в поле моего зрения, я затрудняюсь сказать, поскольку думал только о только что пережитом ужасе.

– Второй шанс! – почти крикнул юноша, отдав знак глубочайшего извинения, как только вынырнул, и неподдельный отчаянный ужас в его глазах немного отрезвил и успокоил меня. – Второй шанс, я умоляю! Я ошибся, я не подумал, такого больше не повторится, клянусь!

– Я… что… что это было вообще? Что это, будь ты проклят, сейчас было?! – выкрикнул я сипловато и оттого полукомично (если оставить в стороне серьезность действительно грозившей мне опасности).

– Насытитель. Я думал, что вы быстренько насытите насытитель, и тот насытит ликру…

– Он оказался против насыщения, этот твой насытитель! Ты это понимаешь?!

– Да, я… я не подумал, что он может так агрессивно вас воспринять, я думал, что он вас ждет! Я умоляю, – юноша примирительно опустил руки, – я умоляю вас, останьтесь хотя бы на ночь.

Я открыл рот, чтобы отказаться, но тут у меня перед глазами встала яркая мысль о собственном кафе. Работа не по прямому назначению обычно оплачивается в большем размере. И если я немного потерплю, буквально месяц всего или несколько дней, то отложу довольно много. Конечно, я не прямо так рассудил в тот момент, а только уставился мысленным взором на вымечтанную картину, взывавшую ко мне о собственном воплощении. И я не смог от нее отвернуться. Я выдохнул.

– И ты гарантируешь обращение по инструкции? – осторожно спросил я.

– Ну конечно! – просиял парень. – Мы славно с вами здесь поживем, будьте покойны! Но а сейчас, я думаю, вам хочется познакомиться с той самой девушкой. Давайте?

– С твоей зазнобой? Ну… давай, – повел я усами, чувствуя, как уходит от души напряжение.

Парень неожиданно тепло улыбнулся:

– Вам здесь все, конечно же, чуждо, и не удивлюсь, если противно, но я хочу, чтобы вы знали: вас очень ждали, вы очень и очень нужны. И вполне возможно, что это будет самое особенное назначение в вашей карьере.

– Не исключено, – согласился я, разумея в этом, конечно, только грустный подтекст.

На этом мой новый хозяин торопливо сгреб меня в ладони и, погасив и так едва зажженную лампу, одним движением покинул свою конуру. Нашу конуру. И ведь я туда сегодня еще вернусь. О, Сотворитель…

Мы выбрались на вечерний холод, вынырнув в огромные пространства пустующих подтрибунных помещений, и тихонечко подошли к перилам. Внизу, стремительно оставляя позади бесконечные, замкнутые в одно кольцо боли и превозмогания метры стадионной беговой дорожки, отсчитывала круги единственная спортсменка. Ну, я, конечно, надеялся на пилота, но какая, в сущности, разница, кого именно нам предстоит покорять, главное ведь сам процесс налаживания отношений: эти случайные встречи, горячие взгляды, романтическая ночь, ставшая венцом прогулки морозным вечером, нелепые ситуации, первые прикосновения… словом, все то, что позволяет нам объяснять самую (в действительности, необъяснимую) глубину терзающего наши сердца чувства.

Но тут, сразу следует сказать, дело предстояло непростое. Даже отсюда, даже в скудном освещении полусонного стадиона, даже несмотря на плотную и далеко не нарядную одежду для спортивных занятий, в которую облачилась госпожа нашего сердца, словом, вообще несмотря на все мешающие объективному восприятию обстоятельства, явствовало, что дело у нас – труба.

Точеная фигурка девушки выглядела идеально, заплетенная туго, без всяких уловок, добавляющих волосам густоты и длины, светло-русая коса, раньше, видимо, свернутая в кичку, распустилась и теперь болталась, небрежно чиркая хвостиком чуть ниже поясницы на каждом шагу. Механические ноги сверкали строгой эстетичной легкостью спортивных протезов – стоимостью каждый как средненький паровоз.

Я не мог отсюда разглядеть лицо бегуньи, но даже если бы оно оказалось настолько же омерзительно, насколько прекрасно было все остальное, для того, чтобы начать отношения, имея наши исходные данные, о чае, наверное, нужно знать чуть больше, чем все. Я призадумался.

– Это Кейрра, – с мечтательной добротой в голосе представил паренек объект своих воздыханий.

– Ну… она хороша, – похвалил я наконец его вкус.

– Она чудесна! Она самая добрая и самая удивительная. Она вам сразу понравится, – улыбнулся мой новый хозяин.

Едва произнеся это, он бросился бегом вниз, свернув пару раз на ступеньках, ведших на нижний ярус трибун, потом проделал какой-то сложный фортель, проскользнув, как мне показалось, и вовсе через подземный этаж, и вынырнул из мрачного подземелья уже у края беговой дорожки.

Девушка как раз пронеслась перед нами, и я еле успел проводить ее поворотом головы, поскольку за то время, пока мы спускались, она здорово разогналась. Я теперь с трудом представлял, как юноша собирается нас познакомить, потому что остановить такое, просто сказав «привет», представлялось делом безнадежным.

Однако молодой механоид, даже не поведя бровью в момент приближения красотки, пересек беговую дорожку поперек и в довольно скучной манере потрусил по антитравматичному покрытию основной части стадиона, предназначенной для командных игр. Озадаченный его маневром, я принялся крутить головой, пытаясь высмотреть установленный тренерский островок или другое место, откуда принято просить летящего спортсмена прервать тренировку.

Но вот мы перебрались через поле, форсировали беговую дорожку еще раз, и я, следуя за радостным знаком внимания юноши, наконец разглядел цель нашего похода: в темноте укромного кармашка под трибунами оказалась оборудована зона со странными тренажерами, больше напоминавшими комплекс для реабилитации спортсменов после травм.

Там угловато и грузно, мелкими движениями перебирая руками по параллельным перилам и еле подтягивая неестественно сведенные ноги, двигалась не по погоде тепло одетая девушка с некрасивым лицом. Нос выдавался приплюснутым мячиком, огромные карие, почти черные, глаза немного косили. Переносица и щеки были так густо усыпаны темными веснушками, что мне сначала показалось, что у нее на лице крупно перфорированная вуаль. Волосы, похоже оставшиеся этим утром немытыми, выбились из-под шапки и торчали во все стороны.

– Ну вот, – улыбнулся мой странный приобретатель, осторожно показав меня ей на ладонях, а затем устроив у себя на плече, – вот, это наш новый член команды. Господин чайный дракончик, это Кейрра, вы будете для нее работать. Она большой молодец.

– Здравствуйте, – улыбнулась мне девушка, задав своими зубами арифметическую задачку о стоимости выравнивания.

– Эй, рада тебя видеть, – послышался вместе с легким дуновением холодного ветерка голос остановившейся рядом спортсменки. Красавица, посмотрев на моего дурачка с некой долей робкой надежды, спросила: – У тебя ведь сегодня выходной? Может, ты хочешь перекусить или…

– Нет, я занят сегодня, извини, – быстро и не сказать чтобы ласково сломал мою стройную картину мира паренек и, не удостоив вниманием еще немного задержавшуюся рядом прелестницу (у которой, к слову, прекрасными оказались и лицо, и голосок), горячо обратился ко мне: – Ваша задача будет заключаться в насыщении ликры для Кейрры особым способом для того, чтобы ей помочь. Мы будем пробовать, пока у нас не получится.

– Что?! – мгновенно отрезвев, я даже подался назад. – Так, детишки, я не хочу вас расстраивать, но чайные дракончики не предусмотрены для насыщения ликры для других живых существ, и присоединение клапаном к механоиду может оставить меня без чайного признака! Это тянет на…

– Я знаю, – поспешно перебил меня юноша, но я еще поспешнее перебил его:

– Понимаю, ты влюбился, со всеми бывает, но у нее же генетический порок! Даже силой любви это никак не лечится! Никогда!

– Я знаю, – повторил молодой механоид, а я от этой странной нервирующей ситуации расправил свои декоративные крылья, пытаясь в порядке самозащиты выглядеть внушительней:

– Я доложу обо всем в Центр! Меня отнимут, а тебя накажут!

Парень захотел взять меня в руки, но я не дался, вовремя растопырив гребень воротника и вздыбив хребтовый.

– Но вы даже не знаете, в чем дело! – неловко повернув голову и скосив глаза, чтобы меня видеть, попытался оправдаться паренек, и в этом спорить я с ним не стал:

– Да! Именно! Я ничего о тебе не знаю!

– Так я же хочу о себе рассказать!

– Я даже имени твоего не знаю!

– Я вам представлюсь!

– Но это ничего не изменит!

– Тогда почему вы из-за этого на меня кричите?!

Не найдясь с ответом немедленно, я выдохнул и вынужденно попробовал начать разговор заново:

– Дружок, просто верни меня с этого парада абсурда назад, в мой мир! В нормальный мир нормальных механоидов, которые нормально пьют хороший нормальный чай! Верни, пока никто не пострадал, и я обещаю – я никому не скажу о том, что ты хотел со мной сделать!

– Успокойтесь, вы выглядите смешно, – резко осадил меня низкий женский голос, явно принадлежащий голему.

Я обернулся на звук и увидел чайную драконицу, величаво выскользнувшую из-под воротника залившейся краской и трясущейся от страха и стыда дурнушки. Драконица расправила декоративные шейные крылышки, интонационно припечатав меня:

– Вы выглядите жалко. Стыдно смотреть, какими предстают чайные дракончики через ваши ужимки и истерики.

– Кто вы такая? – тихо осведомился я, наклонив морду и сделав шаг вперед по плечу моего нового хозяина.

Силуэт драконицы, ее характерно вытянутая морда, фирменный рельеф крылышек и четырехпалая лапа позволяли определить, что сделали ее на заводе «Оттенки вкуса» – небольшом, но знаменитом предприятии, расположенном на равнине Латунная Чаша, названной так из-за обилия солнечных дней, а значит, застроенной насытительными городками. Этот завод специализировался на дракончиках и машинах для мороженого.

– Я воспитательница юной Кейрры, – с ледяным высокомерием процедила моя новая знакомая.

– И чему вы ее учите? – спросил я не менее холодно.

– Быть чайным дракончиком, – получил я ответ.

– Хорошо, – согласился я как-то сразу, тут же, не думая вообще ни о чем, кроме разве что места и обстоятельств, при которых я ударился головой и впал в кому, где мне снится этот странный сон, – хорошо, тогда я, конечно, вам помогу. Без сомнений! Можете во всем на меня рассчитывать.

Глава четвертая: про чай

Вернувшись в обиталище уныния и пристанище всяких печалей, где мне теперь предстояло жить, я неожиданно для себя крепко уснул. Мне следовало, наверное, разработать план побега, следовало… да чего там, о, Сотворитель, разрабатывать – просто добраться до ближайшей ликровой заводи и дать знать, что со мной обращаются дурно. Ну или сначала обезопасить себя, вызвав курьера, который отнес бы меня в Центр, и вот уже там сообщить, во всеуслышание заявить о вопиющем нарушении правил моего содержания.

Но в ту ночь, опять же повторюсь, по причине, совершенно скрытой для меня самого (и, скорее всего, имеющей природу некоего шока), я каким-то непостижимым образом задержался сознанием в мгновении, когда некрасивая Кейрра вспыхнула неловким счастьем, а юноша с неизвестным мне до сих пор именем обнял ее по привычке аккуратно и оттого как-то особенно нежно, а драконица отдала мне краткий знак одобрения.

Эта безумная сцена казалась столь ирреальной, что я мог лишь оторопело созерцать происходящее. Я, словно бы мне дали обезболивающее для сознания, смотрел на этот балаган, ничегошеньки не понимая, и более того – начать понимать даже не пробовал. Я просто мысленно признал как аксиому, как устоявшийся в науке и не требующий никаких иных доказательств факт, что происходящее не имеет никакого, даже самого отдаленного смысла, а переживать из-за отсутствия смысла, простите за каламбур, вдвойне бессмысленно.

В тот вечер для меня так ничего не прояснилось, так как подошедший механоид – физиотерапевт Кейрры или, может, просто местный смотритель – напомнил, что девушке пора заканчивать занятия, а молодому человеку – приводить зону в порядок и готовить к следующему дню.

Поэтому счастливая компания разбрелась кто куда, а меня новый хозяин отнес к себе. Он не предпринял ни единой попытки помешать моему побегу, не без самодовольства продемонстрировав сооруженную специально для меня креманку – место небольшого голема с автономным подогревом, доступом к ликровой заводи и максимально удобной, согласно всем учебным пособиям по уходу за чайными дракончиками, конфигурацией. То есть очень плохо подходящей лично для меня.

– Ты же понимаешь, что отсюда мы переедем, – сообщил я, как только осмотрел этот предмет бедняцкой гордости.

– Куда?

– В квартирку неподалеку. Я задам параметры и найму. Если ты переживаешь из-за транспортной доступности, то, если сыщется что-то совсем близко, я соглашусь и на опрятную комнату, но продолжать, – мягко произнес я, буравя взглядом пучок пуха какого-то животного, посещавшего креманку до меня, – жить здесь нельзя.

– Простите, мастер, но на это нет денег.

– У тебя есть, есть деньги, – успокоил я его, – ты их платишь мне за работу по назначению, и этого достаточно для того, чтобы переехать. Так что – разнообразия для – ты получишь возможность пользоваться плодами собственного трудолюбия. Как тебе?

– Но, – возразил молодой механоид не слишком решительно, – мне же нужно будет успевать на работы.

– Ы?

– У меня три-четыре работы в зависимости от сезона, и все здесь. Если я буду ездить, у меня не останется времени для сна, а…

– Ладно, мы вернемся позже к этому разговору, – я отпустил юношу к его обязанностям после того, как он извлек вызывавший во мне брезгливость клок шерсти.

Как только парень ушел, я, на секунду похвалив себя за непринужденность, с какой разыграл имевшую место беседу, решил использовать наступившую тишину, чтобы осмыслить свое положение и возможное будущее. Мной овладела жестокая иллюзия контроля над ситуацией, и вот она-то безжалостно, подобно пескам, затягивала меня в нутро своей извращенной логики.

Я аккуратно коснулся ликровой заводи. Стадионная ликра – такая странная, такая вязкая, хранящая в себе нездоровое лихорадочное возбуждение, на котором она насыщалась долгие и долгие годы – хлынула в меня, пропитывая каждую мою детальку необычными образами этого места. Помимо воли, я стал прислушиваться к этим впечатлениям, размышлять о том, как бы выразить все то, что хранила эта необычная ликра через дружеское чаепитие персон на шесть-восемь. Устроившись лежа и обвив тело хвостом, я подумал, прежде всего, о «Стальной поступи» – то ли удачно перепродаваемой, то ли, если правдивы все россказни, действительно производимой самим Апатитовым союзом.

Этот вязкий сорт чая имеет ярко выраженный, отдающий характерной кислинкой, но вместе с тем тонкий вкус, прекрасный сам по себе и в чистом виде, он почти лишен полутонов. У него есть только одно, второе, раскрытие – его можно добиться, если дать ему немного перезавариться, и это раскрытие – сплошная горечь. Мне показалось, что именно он, дополненный толикой сладкой летней карамели, прекрасно описал бы мои сегодняшние воспоминания об одинокой девушке, наматывающей круг за кругом по пустому темному стадиону, на который тонким слоем ложится снег. И ее косичка свободно гуляет по спине… Где-то в этом месте я как раз и уснул.

Пробудился же, как выяснилось позже, чуть за полночь от тревоги и холода. Немного кружилась голова, и в целом я чувствовал себя муторно. Я совсем продрог, а в душе и внутренних механизмах, казалось, кто-то потоптался немытыми лапами.

Пытаясь выяснить причину странного холода, я осторожно коснулся подбородком креманки. Она оказалась ледяной настолько, насколько может промерзнуть металл. От толстенных бетонных стен каморки холод буквально напирал невидимым черным занавесом. Юноши в комнате не было. Неужели еще на работе?

Я, преодолевая тягу попытаться вернуться ко сну, с огромным трудом поднялся на лапы, перебирая в голове возможные причины отключения подачи тепла. Сначала я решил, что это чей-то злой умысел, но сообразил, что дело в подаче газа: разводка на креманку шла от лампы, и когда мой беспутный хозяин погасил свет, тем самым он, олух, и подогрев креманки мне тоже выключил!

Идиот, неспособный правильно сделать разводку в комнате, не имел права содержать чайного дракончика! Совершенно точно не имел, и Центр завтра об этом узнает.

Я потянулся к ликровой заводи, чтобы вызвать курьера и убраться отсюда навсегда. На какую-то секунду я задержал лапу, думая о том, что все же мог бы за пару дней разобраться с этой дурнушкой и дать парню хороший жизненный совет, но потом сделал что собирался. В конце концов, все эти бесконечные волнения и чужие глупости не стоили ни моего здоровья, ни моих нервов. Парень поймал свой шанс, но, увы, быстро его упустил. Курьерская служба приняла заказ на ближайшее время – сразу по открытии стадиона. Вызов я оплатил авансом.

Сделав дело и успокоившись, я принялся обдумывать, как улучшить свое положение до утра. Теоретически я мог бы самостоятельно нагреть свою шкуру и поддерживать постоянную температуру, но это стоило довольно больших усилий, к тому же лично мои механизмы не слишком хорошо реагировали на нагрев вне чая, и я предпочитал спать только в теплых креманках.

Так или иначе, решить проблему мне предстояло полностью самостоятельно. К этому времени глаза мои уже привыкли к темноте: линии света от негасимого коридорного освещения, пробивавшегося снизу двери, хватило, чтобы разглядеть, что газовый выключатель от лампы находится от двери справа, слишком далеко и высоко от меня. Для того чтобы добраться туда, мне пришлось бы спуститься со стола на пол, пересечь всю кровать и только потом вскарабкаться на отвесную стену.

Мои лапы вполне позволяли совершить такое путешествие, но я переживал из-за того, что могу пораниться в процессе, и отложил пока эту экзотическую идею.

Недовольно выдохнув, я отвернулся и изучил стену, к которой был придвинут стол. К моей радости, там нашелся второй, куда более приемлемый газовый кнопель. Карабкаться к нему пришлось бы по журнальным и газетным вырезкам, густо украшавшим все пространство над письменным столом. Это покрытие, конечно же, далекое от представлений о стерильности, казалось мне безопасней отвесной и не сказать чтобы чистой стены.

Разумеется, я не имел никакой гарантии, что этот выключатель сохранял рабочее состояние. И более того, скорее всего, он находился здесь для того, чтобы подавать газ на лампы рабочего стола (сейчас отсутствующие), а значит, его вовсе заклинили. Но при должной степени везения я все же мог получить возможность согреться у бра и подремать там, пока мой бедовый хозяин не заявится.

Вздохнув снова, уже, скорее, смело, чем обреченно, я стал со всем расстройством в душе рассматривать столешницу на предмет гигиенически безопасного маршрута. Выглядело все довольно безнадежно, но из креманки мне удалось выбраться, никуда с ходу не вляпавшись. Дальше, проскальзывая между разномастным хламом и чернильно-ликровыми пятнами, я прошел немного вперед и уже там влип передней лапой в какой-то плохо засохший клей. Это происшествие остановило меня: идея на трех лапах вскарабкаться на стену даже навскидку казалась излишне рискованной.

Подумав немного, я вернулся по собственным следам и залез назад в креманку, где замерз свыше всяких пределов, зато отскреб от лапы засохший состав.

Со второй попытки, оставив по пути бесценный моток собственных нежных нервов, я пробрался ко кнопелю и победоносно его отжал.

Послушно защелкали авторозжиги, и загорелся свет.

Снизу, где-то из-под кровати, из-под стола, следуя вверх один за другим, вспыхнули здоровые рыжие лампы, светящие все как одна куда-то внутрь исполинского стеклянного сосуда, заполненного терракотовой жидкостью.

Я пригляделся. Именно на этом сосуде, а вовсе не на полу размещалась вся скудная меблировка моего хозяина, потому что пол тут вовсе отсутствовал.

Внутри сосуда плавало, передвигаясь то сонно, то импульсивно-резко, нечто щупальцевато-механическое.

Именно с этим чудищем молодой механоид и посадил меня в банку этим вечером. И сейчас, когда я смог его разглядеть, оно уже не вызывало во мне прежнего ужаса. Я понял, что это такое и каким истинным сокровищем этот оболтус, оказывается, обладал.

Я не помнил, как добрался от кнопеля вниз, как спустился на исполинский сосуд, хотя, очевидно, сделал это в рекордно короткое время.

«Что ты такое?» – простучал я механическому многочленистому существу, потому что нечто древнее и важное заставляло меня задать этот вопрос и потому что мне обязательно требовалось, чтобы оно ответило на этот вопрос, ответило, когда я спросил «что ты?».

И оно ответило: «Я – Чай».

Глава пятая: про Чай

Итак, комната, где жил странный молодой механоид, на самом деле даже не являлась комнатой как таковой, а представляла из себя несколько убогих предметов интерьера, водруженных на поверхность какой-то промышленной емкости, доходящей до двери в коридор. Если честно, я даже задумался на какое-то время, как там вообще могла оказаться эта дверь. Она заняла первое место в моем личном списке странных дверей, опередив там вечно закрытую дверь в кафе у Вайерра. Ведь получалось, что, по сути, она вела прямо на крышу бака с ликрой, что даже звучит весьма странно. Однако вскоре этот вопрос потонул в море куда более удивительных открытий.

Например, я обнаружил ведущий вниз зазор у стены. Достаточно большой для того, чтобы туда мог протиснуться даже щуплый механоид, а не то что такое полное изящества и ловкости существо, как я. Я счел за должное исследовать этот удивительный объект: в присутствии Чая я ощущал себя в полной безопасности, да и перемещаться по отвесному стеклу вверх-вниз для дракончика – одно удовольствие.

На ощупь стенки емкости оказались теплыми, а лампы доводили температуру воздуха рядом с ними до практически комфортной для меня, так что неожиданная экспедиция становилась все приятнее и приятнее.

Спускаясь по гладкой, вымытой чуть ли не до хрустального блеска цистерне, я с трудом отводил взгляд от величественной механической фигуры Чая, блуждающего согласно сложной программе в насыщаемой им жидкости и медленно, наверняка с расчетом на получение результата не раньше чем через пару-тройку лет, преображающего пустую заготовку в молодой чайный раствор с помощью особенного чайного признака его собственной ликры.

После того как этот прекрасный голем закончит свой труд, молодой чай будет отфильтрован несколько раз, при необходимости пройдет дополнительное насыщение в другой емкости и другим специалистом (это сильно прибавит к цене напитка). И только затем, после еще нескольких фильтраций, настанет (в Золотых Кронах это будет, кстати сказать, именно в зимний период) всем известный знаменитый период сушки чая. Между прочим, многие по невежеству отождествляют период сушки с периодом насыщения и поэтому так и говорят: «Чай насыщен солнечными лучами», – что, конечно же, глупость.

Хотя, естественно, сушка должна происходить обязательно под заботливым солнцем (сушка под лампами скажется и на цвете, и на вкусе, и, само собой, на цене). Мало кто замечает, но в Золотых Кронах, по статистике, солнечных дней больше зимой, чем летом (лето у нас, как правило, скрыто за пеленою дождя), так что бегать на крышу стадиона здешнему персоналу придется по холоду, беспокоясь при этом, чтобы согревать чайный фильтрат, иначе вода, смерзшись в лед, повредит его структуру: всем известно, что продолговатые крупные жгутики куда приятнее при заварке, лучше отдают аромат и нравятся ценителям. И, наконец, уже после сушки и всех связанных с ней треволнений чай расфасуют и подготовят к продаже.

Наш чай, средних широт, ценится не слишком хорошо, в основном именно из-за того, что его трудно высушивать непосредственно под солнцем, да и к тому же само насыщение исходного ликрового раствора зависит от оттенков исходной ликры, а в городах она всегда содержит множество ликровых признаков, что очень хорошо для того, чтобы обеспечивать комфортное пребывание множества механоидов, но очень плохо для поддержания одинакового состава насыщаемого раствора.

Именно поэтому чай, произведенный в больших городах, всегда представлялся продуктом массового рынка, и в приличных местах его не подают. Если в кафе или мясном доме вам вообще дают чайную карту, значит, никакого чая, насыщенного здесь же, за углом, вы не увидите. Нет смысла заводить чайную карту, чтобы вносить туда плохой чай.

Городской же чай поставляют без маркировки, а продают, не предоставляя выбор. Достаточно сказать в забегаловке: «Мне чаю», – и вам подадут городской, он дешевле всего.

Все сказанное справедливо и для стадиона, так как стадион – самое место для массового бездумного потребления напитков и еды. Чай здесь нужен, чтобы согреться, пироги – чтобы не так сильно расстраиваться из-за плохого выступления спортсменов (вообще информацией о том, что спортсмены всегда выступают исключительно плохо, все мои знания, в общем-то, и исчерпывались).

На этой мысли я даже задержался ненадолго, поскольку неожиданно понял, почему «Стальная поступь» производства огромного неспящего Апатитового Союза показалась мне подходящим сортом для выражения своих чувств к той вечерней бегунье (а в целом – к тому первому, не наигранному впечатлению от стадиона): это городской чай, полный множества надежд и стремлений. Для стадиона – чай, полный пустых надежд, густо замешанных на преодолении трудностей.

Собственно, все вышеизложенное объясняет, почему, обнаружив настоящий живой Чай, пусть и таким странным образом, я после первого осмысления ситуации избавился от всякого удивления и отдал все внимание своему новому знакомцу.

Первое, что бросилось в глаза: он вполне достойно нес бремя холодного презрительного величия, возвышая тем самым всю коллегию насытителей, создателей чая, над мелкими и суетными в их глазах ассистентами в чаепитиях. Я прекрасно понимал, что мы с Чаем, будучи оба жителями одного, ограниченного чаем, мира, все же одновременно жили в мирах различных: он в – денном и нощном неусыпном насыщении, а я – в заваривании и мягких, связанных с этим вечерах.

Итак, заводить со мной беседу он буквально демонстративно не стал, сразу же показательно углубившись в работу после объявления собственного имени. Это нарочитое высокомерие отозвалось у меня в сердце ноткой приятного тембра: такой холодностью мог меня одарить лишь понимающий суть моей жизни голем. В этом обращении я почувствовал что-то неуловимо родное и даже успокаивающее.

Подумав о высокомерии, я невольно вспомнил драконицу – спутницу Кейрры и задумался о ней на некоторое время: она держалась уверенно, достойно и вполне властно, но я не почувствовал того настоящего величия, одаривающего толикой презрения, как истинным самоцветом. По полуобороту головы, по тембру голоса, по оттенку приказного тона я сделал вывод о многом и мог поклясться, что она не работала сейчас чайным дракончиком по назначению, что она не насыщала чай.

Ее интонации скорее напоминали вытащенную из чулана памяти (быстро, заученным насмерть жестом, но все-таки из чулана, темного-претемного чулана) привычку, а вовсе не находящийся на языке образ общения. Без сомнений, в это странное место, к странному его населению драконицу привела ее собственная глубокая душевная неисправность. О, ее не наняли сюда, как меня, обманом, не похитили. Нет, нет: эта убежденная в своей (какой-то там, неизвестной еще мне) правоте особа собственными лапами выбрала свою судьбу. И я не собирался иметь с этой сумасшедшей никаких дел. Она уже не моего круга, она для меня изгой.

Эти мысли, близость Чая и тепло от осветительных приборов наполнили меня уже почти позабытой бодростью. Преисполнившись ею, я заспешил по краю сосуда вниз, в необжитый хтонический мрак, таящийся у подножия емкости, в надежде найти там интересующие меня маркировки и разобраться с происходящим. Но мои намерения потерпели крах.

Эта темнота, куда я направлялся так смело, эта мягкая, призывная, прохладная, влажная темнота, посмотрела на меня парой изумрудных глаз с вертикальными зрачками.

Я застыл, не сразу придумав, как поступить. Как воспитанному голему, мне, конечно, надлежало, в первую очередь, поздороваться, но какой-то древний, идущий от самого первобытного Хаоса инстинкт подсказал мне, что сейчас это лишнее. Совсем, совсем лишнее. Что это не голем, что это не оборотень. Что этот кот – животное и нужно бежать без оглядки.

Я сделал шаг назад в затянувшейся паузе, и в голове уже промелькнула пульсирующая радостью надежда на побег, но в следующее мгновение существо внизу сделало стремительный точный прыжок и сбило меня мохнатой черной лапой со скользкого стекла. Упав, я первым делом ощетинился всеми доступными способами, растопырив и крылья, и воротник, и гребень, и усы, и когти, но хищный силуэт органического кота продолжал неумолимо прорисовываться во мраке.

– Не подходи! – приказал я ему, памятуя, что всякое разумное существо возвышается над примитивом животного и может им повелевать. – Иди прочь! Брысь! Как там тебя?! Кис-кис отсюда!

Но тут примитивное животное, потратив время на то, чтобы принюхаться ко мне своим имеющим механические элементы носом, сделало движение, в равной мере оскорбившее собственную светскую вальяжность и не оставившее мне тени надежды на спасение.

Мгновение – и я оказался у него в зубах.

Дальше последовали минуты отчаянья, в течение которых мохнатый охотник несколько раз отпускал меня, давая возможность отойти на пару дециметров, и вновь ловил, подцеплял лапой, поднимал в зубах, осторожно, но опасно прикусывая, и иным, совершенно паскудным образом упивался моей беспомощностью и собственной властью. Я старался переломить ситуацию всеми доступными мне способами: принимался хитрить, бежать, царапаться, приказывать голосом, прикидываться сумасшедшим, имитировать заразные заболевания и рассказывать коту о том, сколько сто́ю и какие финансовые трудности ждут каждого, кто меня повредит. Но, как ни прискорбно, ничто из этого не возымело на паршивца воздействия, и в итоге, наигравшись всласть, он снова взял меня, измученного и смирившегося с любым исходом, в зубы.

Я, по прихоти моего мучителя и случая оказавшись спиной к зубастой пасти и не видя ее смертоносных клыков, внутренне подготовился к тому, чтобы возопить в последнюю секунду жизни, увидеть угасающей навеки прекрасную картинку моего собственного кафе, но в этот момент уперся глазами в пространство зала.

Там, на границе рассеянной мглы, разгоняемой светом, преломляемым молодым чаем… там находилась еще одна емкость – огромная и открытая сверху. Что-то вроде бассейна из прозрачного стекла, водруженного здесь словно бы для того, чтобы потешить тягу к эклектике некоего безумного волшебника. Эта удивительная емкость была доверху наполнена нежным изумрудным настоем зеленого средненасыщенного чая. И там, там внутри я увидел в последнюю секунду своей жизни Кейрру.

Никогда и ни с чем бы я не перепутал ее округлый приплюснутый нос, большие глаза и болезненно сведенные колени. Правда, здесь, на границе жизни и смерти, они больше не выглядели уродливыми. Волосы ее, не забранные уже под дурацкий берет, растрепались по чаю механическим кружевом медных нитей. И даже респиратор, позволявший девушке дышать в этом небывалом, чудесном и бессмысленном бассейне, даже респиратор ей шел. Он делал ее неземной, переносил в стан воплощенных сказословных грез, вписывал в пантеон полумифических созданий.

Зубы кота сжались чуть сильнее, и я, спохватившись, вспомнил, что от потрясения забыл предаться предсмертной агонии. А ведь именно она могла позволить не пропустить момент и, извернувшись, поранить пасть зверя, заставив этим выпустить меня на волю, где я забился бы под емкость и уж там спокойно умер от города и ликровой интоксикации. Ну, или дал бы моему дурацкому хозяину или Кейрре вовремя меня найти.

Однако кот развернулся и куда-то потрусил, так и недоев меня.

Я видел, что мы пробрались до противоположной стены зала, видел, что нырнули в какой-то технический лаз (возможно, вентиляционный, если здесь вообще была предусмотрена вентиляция), потом выбрались в бетонный подтрибунный коридор – безликий и потому решительно не дававший мне шанса хотя бы попытаться определить, где мы находимся, и затем это мохнатое наказание принялось петлять туда-сюда, окончательно сбивая меня с толку. Все это время я пытался вырваться, но толком не мог даже пошевелить ни гребнем, ни шейными крылышками – видимо, кот привык носить в зубах такую вертлявую мелочь, как я.

Животное остановилось у какой-то двери и выпустило меня изо рта. Я, наученный предыдущими его экзерсисами, решил не тешить его за свой счет и не сдвинулся с места. Я приказал ему:

– Смирно! Смирно, плохой кот! К ноге!

Но, к сожалению, снова не преуспел: кот, даже не думая играть со мной как раньше, просто сильно дал мне сверху лапой, прибив к полу.

И тут же опять взял меня, пришибленного, ощущавшего боль в каждом мельчайшем механизме, в зубы, открыл лапой эту неведомую мне дверь и проскользнул туда. Следующим движением он прыгнул куда-то вверх, где наконец опустил меня на нечто мягкое и относительно теплое.

От неожиданного облегчения я застонал и, подняв взгляд, увидел, что мой меховой мучитель уселся, выпрямившись, и, довольный собой, громко затарахтел.

– О, Сотворитель, – проворчал сонный, но, к счастью, знакомый мне голос молодого механоида, – отстань, пожалуйста.

Тогда кот пододвинул меня поближе к лицу юноши и настоятельно потерся о его щеку, требуя к себе внимания и похвалы. Я чувствовал себя все так же отвратительно, а мысль о том, что мой новый хозяин здесь и проглотить меня никому не позволит, только увеличила усталость. Кот продолжал ластиться, мурлыкая все громче, до тех пор, пока молодой механоид не сгреб его и меня заодно в охапку, приговорив при этом:

– Ну иди, иди сюда. Крылья в порядке?

Признав этот вопрос интересным и обрадовавшись тому, что юноша вообще заметил меня, я, собравшись кое-как, пошевелил и крыльями, и воротником, и усами и ответствовал по итогам этого беглого осмотра:

– Вроде бы все хорошо.

– Тогда спать, – резюмировал парень, вполне возможно разговаривая с одним из героев своего сна.

И я, стиснутый между его почти приемлемо теплой ладонью и негигиеничным в лучшем случае, а в худшем – опасно для меня грязным вибрирующим боком кота, соскользнул сначала в отупелое оцепенение от пережитого стресса, а там и совсем пригрелся и незаметно для себя погрузился в глубокий сон.

Глава шестая: про чай

Утром меня первым делом ждал штраф от курьерской службы. Как я и заказывал, курьер явился, как только стадион открылся для сотрудников, в пять утра, но найти меня, со мной связаться или выяснить, где я могу находиться, он не смог и отбыл. Этот штраф я, проснувшись в собственной согретой достаточно хорошо креманке задолго после полудня, заплатил безропотно, поскольку действительно ощущал за собой вину.

Собственно, проснулся я раньше полудня: лампа горела, а комната опять пустовала, но к тому времени как я более-менее пришел в себя от настойчивой сонной слабости, то и дело снова звавшей меня в мягкие объятия дремоты, у паренька выдался обеденный перерыв, и он, держа в руках какой-то предмет спортивной защитной экипировки, явился проведать меня.

Раздумывая о том, что мне лучше сделать: вызвать курьера опять или покормить это чудо природы, я по душевной доброте и зная, что отбыть могу в любой момент, выбрал второе, и вскоре мы уже сидели в местной столовой для персонала, имевшей на редкость убогий вид, что при огромном пространстве зала множило безвкусие до невообразимых пределов.

Невкусно пахнущую местную кашу парень глотал, почти не жуя, а я брезгливо прогуливался вокруг бумажного стаканчика со слабым раствором бурого разочарования.

– Может, расскажешь мне, что именно у тебя здесь происходит? – ласково пригласил я к разговору молодого механоида то ли из природной доброты, то ли из-за легкого любопытства. – Я видел вчера под твоей комнатой Чай, а еще целый бассейн с чаем, в котором плавала Кейрра, пугая случайных прохожих.

– Ага, она там спит, – кое-как, затрудняясь проглотить обжигавшую кашу, повествовал мне юноша. – Да и какие там могут быть прохожие среди ночи?

– Ну я, например. Кейрра спит в чае?

– Это не чай, это пустая маслянистая ликра, она ослабляет давление на позвоночник и улучшает работу аппаратов, ответственных за сращивание костей после операции.

– Во имя Сотворителя, ребенок, у вас здесь какое-то безумие по безумию катится и пары из безумия поднимает.

Парень, очевидно, попытался это представить во всех красках, но, еще более очевидно, потерпел неудачу и оттого заключил:

– Стараемся. Вы уже можете работать с ней. Я вас отнесу, вы сделаете все, что требуется. Вам понравится!

– Пожалуйста… – явил я чудо терпения, пропустив мимо себя давление юноши и заставив ужесточившимся тоном обратить на себя внимание: – Давай ты действительно, наконец, представишься?

– Дейран.

– Очень приятно, – взял я разговор в свои зубы, – итак, Дейран, что происходит? Объясни мне толком, кратко и ясно. Иначе я развернусь и уволюсь.

– Ну, Кейрра…

– Та самая девушка, в которую ты влюблен?

– Ну да.

– Уже плохо. Так, дальше?

– У нее врожденные нарушения опорно-двигательной системы, но зато удивительные механические волосы и необычайные ликровые признаки, которые позволяют ей насыщать пищевую ликру. Чтобы стать чайным дракончиком, ей не хватает только собственного чайного признака ликры. И я сделаю все на черной и белой земле, лишь бы помочь ей получить назначение! – отрапортовался он как по писанному. Возможно, сделал я себе пометку в голове, действительно писанному – той странной драконицей, работавшей не по назначению.

– Так… отлично, я не понимаю, в чем вообще проблема. Если у нее механические волосы, то Центр ее с руками оторвет ради любого производящего пищу города. Ее там будут одевать в шелка и кормить с агатовой ложечки.

– Ее там запрут в маленькой комнатке и привяжут за волосы к вызревательной машине! – разозлился Дейран, но я не понял его возмущения.

– Да, но что плохого в этом для механоида, который и так не может ходить?

– Держите язык за зубами! – вспыхнул юноша, вскочив из-за неустойчивого стола из тонкой некачественной жести, заставив тот закачаться, а меня – страдальчески закатить глаза и подумать о покупке удобной личной бульотки, которая бы стала моим личным плотом в этом бесприютном океане безвкусицы. Подумав об этом, я медленно выдохнул и начал сначала:

– Так, послушай, сколько у тебя работ?

– Извинитесь, – нижайше и со всем должным почтением попросил меня юноша, забыв, правда, проявить все эти похвальные чувства в голосе, и тот на деле прозвучал довольно-таки хамски.

– Ну, извини, но я, кажется, нужен тебе больше, чем наоборот, так что в твоих интересах правильно и вовремя отвечать на вопросы, – сказал я ему в тон и, дав секунду это осмыслить, повторил изначальный вопрос: – Так сколько у тебя здесь работ?

Дейран расстроенно опустился на стул и ответил:

– Четыре.

– Итак, четыре работы – это значит, четыре зарплаты, при том что ты не ешь ничего, кроме ликровых ополосков, отказался от предоставляемого работодателем жилья в пользу доплаты и вместо новой одежды тоже, наверное, берешь деньгами. Выходит многовато для найма одного меня. Скажи-ка, тот Чай в подвале – тоже твой?

– Да.

– Что… нанятый?

– Да, – отдал знак невнимательности он, – но я сам его сделал, он дешевый.

Невольно вскинув брови, я задал следующий вопрос только для того, чтобы не показывать дальше своего удивления:

– А… кому ты продаешь продукт насыщения?

– То, что он производит, пить нельзя, это токсично пока, – опять отдал мне знак невнимательности юноша, и моя картина мира успокоенно встала на место. Я перешел к следующей части запланированной беседы:

– Ребенок, – многомудро выдохнул я, – не буду скрывать: я не смогу работать с тобой.

– В каком таком смысле?

– Во всех возможных, – отрезал я. – Тебе предоставят другого сотрудника.

Дейран посмотрел на меня онемело с секунду, а потом выпалил с редкой степенью убежденности:

– Нет!

– То есть как «нет»? – скривился я. – Это мое решение – продолжать сотрудничество или не продолжать. Твое согласие Центру не требуется. Я имел обязательство согласиться на третье назначение – я дал согласие, но мое право отказаться от тебя при неподходящих условиях работы осталось при мне, и я использую его. Извини.

– Но я же приходил в Центр! Сдавал экзамены, подписывал бумаги! Они сказали, что никакой другой дракончик не согласится у меня работать, а вы – останетесь!

– Как это они так сказали? – подозрительно уточнил я, потому что решительно отказывался понимать, чем именно я, по мнению Центра, отличаюсь от всех прочих чайных дракончиков этого города.

– Сказали, что вы самый шустрый добряк, что работа в кафе – это не ваше, что насыщаете чай для удовольствия вы плохо и вам лучше подойдет что-то промышленное, что вам…

Он что-то еще говорил, но я уже плохо слышал его и конкретных слов не разбирал. Я просто поверить не мог, что специалисты Центра действительно так думают, и уж тем более дикой казалась мысль, что они правы, дикой до полного и совершенного неприятия. Включился я, когда Дейран закончил речь дурацкой во всех отношениях фразой:

– Да и третье же – по судьбе!

– Ты считаешь, что мне по судьбе пасть под ударом твоего безумного Чая, попытавшегося меня убить, а до тех пор спать в холодной креманке? – как-то бесцветно уточнил я.

– Но она сертифицирована! Вы во сне должны себя греть за счет шкуры!

– Нет, я не должен! Это вредно для чешуек, я не практикую это!

– По документации – должны!

– По документации ты должен каждое утро начинать с пробежки, на ночь выпивать стакан холодной воды и после каждого приема пищи чистить зубы по две минуты, и ничего этого ты не делаешь, а еще у тебя кот!

– Он не мой, а приблудный.

– Это ты у меня приблудный, – сам не зная почему оскорбился я за кота, – а он пытается, между прочим, тебя прокормить!

Мы оба замолчали, синхронно принявшись переваривать смысл моей последней реплики и логические тропы, приведшие меня к ней. Из тупика, куда неудачно свернула наша ссора, нас выдернул окрик высокого, крепко сбитого топтуна с механическими скулами:

– Дейран! – позвал он моего оболтуса. – Хватит греть задницу! Пожрал – и в пит!

– Иди, – отпустил я его редуцированным знаком прощания, – поговорим толком вечером.

– Вечером я работаю, – быстро шепнул мне он, вместо того чтобы выразить радость, что я соблаговолил остаться здесь до вечера. – Утром увидимся! Сходите к Кейрре! Вы все поймете! – бросал он мне на ходу, впопыхах набивая карманы дешевыми бесплатными шоколадками, поданными вместо нормальной карамели. Когда его окликнули второй раз, парень исчез из столовой, не забыв прихватить с собой тот странный предмет экипировки, с которым зашел за мной. Шлем, что ли?.. Зачем ему шлем? Его что, там бьют по голове?.. Но если так, то я их поддерживаю, и шлем – это лишнее, он же все портит.

Он ушел, а я остался наедине со своими мыслями. Грустно оглядев окружавшую меня серую действительность, задержался на бумажном стакане, где плескалось нечто… нечто, что с определенной натяжкой можно было бы назвать напитком по мотивам чая, и подумал, что пока я все равно предоставлен самому себе, то могу хотя бы немного побыть в тяжелой, непереносимо удручающей, но, по крайней мере, привычной среде.

Примерившись так и эдак, я начал взбираться по стакану и, не успев оторвать от стола третью лапу, опрокинул его на себя. Я так и остался лежать – падший на самую глубину дна жизни.

В этот момент к столу подошла одна из хозяек зала – толстая женщина с красным лицом, пухлыми руками и отвратительной одышкой. Ее белый, совершенно неуместный в помещении, где едят механоиды, халат, белый же изначально фартук и даже косынка того же цвета, скрывающая (впрочем, исключительно плохо) редкие сальные волосы… словом, все это белое собственно белым являлось только по идее, а по сути: застиранное и посеревшее с несходящими желтыми жирными пятнами. Я брезгливо отшатнулся, когда она потянулась, чтобы забрать посуду.

– Ба! Тарри, так вы же настоящий чайный дракончик! Что вы здесь делаете, господин, а? – словоохотливо поинтересовалась она, но я не захотел отвечать. Я лежал себе спокойненько на своем дне и проникался мрачной поэтикой абсолютного падения.

Хозяйка зала же, улыбаясь, с вежливым любопытством ждала, пока я отвечу. Эти эмоции казались глупыми, но искренними. Пауза затянулась, и я нехотя бросил:

– Меня нанял… молодой господин Дейран.

– Малахольный этот? Ну, повезло ж, тарри, так повезло, слов нет, слезы одни.

– Нет, он отнюдь, он… много работает, – вежливо парировал я, но не ради своего хозяина, а во имя собственного авторитета.

– У него ж все грязное, – доверительно сообщила мне хозяйка, и я против воли понимающе вздохнул, но заверил ее:

– Мы справимся, – с этим я неспешно отдал знак окончания диалога, приподнял голову, меряя ее взглядом существа, которое, будучи даже на дне, не спешит зарывать чувство собственного достоинства, и повернулся, чтобы покинуть поднос.

– А хотите, почистим вас? – предложила она, с отдающей слабоумием легкостью отметя все то, что я только что ей продемонстрировал.

Я собрался отказаться, но понял, что уйти с должной степенью величия не смогу – мне просто некуда здесь податься: Дейран меня бросил посреди столовой, откуда я своими лапами добирался бы до его грязной комнатки неделю, не говоря уже о том, что я и добираться-то туда не хотел.

Я повернулся, посмотрел ей в глаза, держа паузу, и, наконец прочувствовав, как по лицу ее пробежала (если эвфемизмы подобной тонкости, конечно, применимы к такой ширины лицу) тень нетерпеливого волнения, ответствовал:

– Я приму помощь, если этим сделаю вас счастливей.

– Да уж выше крыши, труб повыше, тарри, – ответила она, оставив меня в легком недоумении, поскольку я не понял, что она имела в виду: положительно хотя бы следовало воспринимать ее слова или как иронию?

В ту же секунду ее дебелые руки подхватили поднос, куда позже нагрузили посуду с других столов, и отнесли на душную и огромную, как и все в этом архитектурном памятнике гиперкомпенсированному комплексу неполноценности, кухню.

Поднос хозяйка поставила на конвейерную ленту, подававшую грязное нескольким паренькам, споро загружавшим все это в огромные моечные машины.

Остаток заварки же из стакана она сначала стряхнула, сильно постучав по краю приемочного отверстия, в какой-то специальный аппарат.

– А зачем это? – полюбопытствовал я.

– О, это машина такая специальная. Мы в ней заварку высушим и снова заварим, – похвалилась она технологией.

Пока я увлеченно испытывал блеклый культурный шок, больше напоминающий общемировую грусть, эта женщина на огрубевшей от бытовой работы ладони отнесла меня на самый краешек длинной стойки, куда раскладчики выставляли готовые порции еды, до такой степени невкусной, что она заранее вызывала во мне отвращение, хотя я даже не собирался пробовать.

Там, в собственной креманке, дремала драконица, та самая. Сейчас, при хорошем ровном освещении, я увидел, что ее шкура невозвратимо повреждена, возможно, некорректной чисткой чешуек. Исправлялось подобное только заменой шкуры полностью.

При моем приближении драконица пробудилась и посмотрела на меня величественно. Я постоял немного рядом и понял: недостаточно величественно. Я заметил, что гребень у нее реставрированный, при этом явно в Золотых Кронах: отчетливо были видны характерные для завода Род абстрактные узоры на механике. Мне не понравилось. Меня это даже как-то неожиданно разозлило. Задело: и эти запахи дешевой еды, и этот неэстетичный вид поврежденной шкуры, и это поддельное, не рождавшее в душе настоящих эмоций, высокомерие… Настала пора со всем этим кончать.

С недостойной чайного дракончика порывистой быстротой я приблизился к ее креманке и вызвал курьера на этот адрес немедленно.

– Что вы сделали только что? – зловещим шепотом вопросила она, сузив веки над изумрудными глазами.

Я отступил на шаг и ответил ей честно:

– Пригласил вас в ресторан. На чай. Вы пойдете, у вас нет выбора. Иначе я не вернусь.

Глава седьмая: про чай

Гостья импровизированно организованного мною вечера казалась не слишком довольной тем, что я, пусть и почти невольно, заставил ее наблюдать, как нанятый на выезд чистильщик убирает с моей высокотехнологичной шкуры последствия ночного приключения. Возможно, она завидовала тому, что в свое время позволить себе этого не смогла. Вероятно, ее злил вид разложенных на столе, за краем бархатной скатерти, на которой меня чистили, комбинезонов, заказанных мною одновременно с услугой выездной чистки.

Сложив лапы, я то и дело возвращался к ним взглядом, раздумывая о том, в какой облачиться первым.

Моя собеседница не одобряла всего этого и гордо стояла на голой столешнице, несмотря на то что чай для нее уже подали, а расторопная и ладная хозяюшка «Об алом и аромате» принесла одну из специальных бульоток для дракончиков, какие используются, когда они заказывают чай себе. Ну а что до меня – я с затаенным торжеством наслаждался ее скрытой злостью, поскольку эта злость делала ее для меня настоящей, делала ее для меня больше дракончиком.

Она могла бы погрузиться в приятную ароматную жидкость, понежить шкуру в чудесных восходящих волнах тающей терпкой карамели, а ведь ту специально заказывали у небольшой частной лавочки «Сладкие пальчики», закладывавшей патоку не меньше чем на десять лет. Но нет.

Пока она находилась напротив, я спокойно мог разглядывать ее механику. Кроме гребня, замененного уже в Золотых Кронах, я заметил, что ей реставрировали шейные пластины, заменив на более подвижные, и тоже здесь: мне предлагали сделать такую пластику по сервисному договору, но я отказался, дождавшись следующего поколения обновлений и взяв вариант из лучшего металла. Вообще, модификация, выбранная этой драконицей, оказалась крайне неудачной, и согласиться на нее дракончик мог только в единственном случае – его собственная механика слишком сносилась, и менять пришлось, не разбираясь в качестве.

– Вы должны помочь Кейрре, – наконец процедила она, – и начать следует прямо сейчас.

Когда драконица произнесла имя девушки, у меня перед глазами встали сразу два противоречивых ее образа: дурнушки на тренажерах лечебной физкультуры и дремлющей в чае повелительницы стихии. Оба они, вспыхнув сперва отчетливо, через долю секунды сплелись в нечто усредненно-неразличимое, и я вернулся мыслями к себе.

– Почему я должен ей помочь? – мягко осведомился я. – Заметьте: я не отказал вам сейчас, хотя следовало бы, а лишь спросил о причинах, по которым, по вашему мнению, я должен помочь незнакомой мне девушке. Я понятия не имею об ее обстоятельствах: кто она, чем больна, почему спит в пустой маслянистой ликре и чего хочет от жизни. Пока единственное, что мне достаточно понятно, – ваша хозяйка умело таскает моего хозяина за широко развешенные уши. И нам бы с вами, как взрослым состоявшимся личностям, поговорить напрямую. К чему я и предлагаю немедленно приступить.

– Кейрра неизлечимо больна. Родовая травма. Полгода назад ей сделали операцию, которая при большом везении поможет ей перебраться из коляски на костыли. Но все равно она никогда не сможет нормально ходить, и со временем ее спина будет становиться все хуже. К концу жизни она превратится в сложенную пополам старуху, испытывающую боль каждую секунду…

– Госпожа, давайте вернемся на одну реплику назад, – вежливо остановил я речь драконицы, – к тому месту, где я говорил, что мы с вами взрослые, все понимающие големы.

– Вы понимаете, что я честна, – холодно процедила моя визави.

– Я понимаю, что Кейрра даже не доживет до старости.

Проглотив мою реплику, драконица отвернулась на секунду, обдумывая ответ. Я обидел ее, я видел это, но я к этому моменту совершенно уверился в том, что иначе не мог поступить. Непонятные мне, но важные причины поступков тех, кто окружал моего хозяина, сейчас сплетались в странном и сложном клубке, и если я не хотел, чтобы одна из его ниточек обвернулась вокруг шеи Дейрана удавкой (я почему-то, возможно из прихоти, этого не хотел), мне следовало начинать распутывать узлы, помогая себе зубами.

– Кейрра способна насыщать чай с помощью механики своих волос, – начала с другого бока драконица.

Я спорить с этим не стал, отметив:

– Но все же Кейрра явно великовата для чашки.

– Нет.

– Нет? – уточнил я, прокрутив в воображении живописную картину, предложенную драконицей, и заключил: – Знаете, когда кто-то, особенно еле ковыляющий инвалид, держит в твоей кружке кусок своей прически, то это не слишком приятное чаепитие.

Она вытерпела и это, не дрогнув ни единым механизмом, и, глядя мне прямо в глаза, припечатала:

– Нет, если речь идет о чаепитии големов Паровых Долин.

– Оу, – сказал я.

В этот момент мастер закончил с моей чисткой, быстро обсудил со мной комбинезончики, облачил в выбранный мной (темно-изумрудный с желто-золотой строчкой и ручной росписью в тон ткани, легко стирающийся), а остальные упаковал мне с собой.

Я грустно вздохнул, поняв, что теперь не смогу погрузиться в чай, и тихо пригласил туда свою гостью:

– Воспользуйтесь. Это знакомый всем нам полуферментированный «Полночный танец», произведенный, однако, в нестандартном регионе – у самого края Соленых Озер, где выдается по триста солнечных дней подряд. Я выбирал на свой вкус, но думая о вашем комфорте.

Она поколебалась. Я остро чувствовал, что она много лет не испытывала этого благотворного чувства – магии погружения в чай и ощущения того, что наконец находишься там, где единственно должен. Для нее это ощущение было наверняка уже полузабытым, но таким же важным, как и для меня, и я не стал ее торопить.

Драконица мое приглашение приняла.

Она неспешно, как и следовало, заняла место в бульотке. Внимательно я следил за тем, как бирюзовая жидкость микрон за микроном принимает в себя шкуру этой целеустремленной, но глупой женщины. Я смотрел, как блик от лампы, мерцающий на поднятой погружением мелкой волне, отражается в ее изумрудных глазах. Грация истинной чайной драконицы, занимающей свое законное место, заставила меня на какое-то протянувшееся упоенное мгновение полностью раствориться воображением в ее силуэте, полуприкрытом вздымающейся вуалью ароматного пара. Испив этот визуальный напиток, я взобрался на ободок и устроился там, продемонстрировав прекрасно выстроенный баланс собственного идеального тела…

– Големы…

Когда ее голос начал звучать, я вздрогнул. Эта женщина – увечна. Я вспомнил это как-то неожиданно и только тут понял, что совершенно перестал держать это в голове. Моргнув лишний раз, я сосредоточился на ее словах. Итак, она только что сказала «големы».

– …Паровых Долин – перспективные клиенты для многих чайных компаний, желающих продвинуть культуру чая и разработать особенные сорта. А культура, прежде всего, подразумевает вкушение чая как церемонию, как часть философии. В нашем случае – философии и культуры Золотых Крон. Наш город, возможно, скоро придет в упадок и будет поглощен другими городами, другими заводами. Он больше не расширяется, он уходит в историю, но тем не менее это великий город, и мы можем нести его знания и его дух далеко в мир – в Паровые Долины, в Луну… всюду.

Сбросив с себя чары, только что мною овладевшие, и желая вернуть себе уверенность, я вкрадчиво задал вопрос:

– И девушка внутри чашки – простое и изящное решение, которое к тому же легко можно назвать рупором современной культуры, пронизанной тонкой иронией над вековыми традициями. Верно? Да и дешевле, чем целого большого дракона делать.

– Для Кейрры это огромный, если не единственный шанс жить полной жизнью, – сказала драконица, всей своей интонацией мерзенько давая мне ощутить свое превосходство.

– Даже если воспринять эту идею всерьез, Кейрра все еще механоид, – отметил я очевидное, – и для нее находиться внутри жидкости слишком долго попросту опасно, я уже не говорю о том, что в Золотых Кронах чай принято пить горячим. А опускание механоида в кипяток обычно называется убийством, что, как я смею заметить, далеко не синоним слова «чаепитие».

– У нас такой план, – приняла мою колкость и продолжила свое драконица с такой решительностью и уверенностью, что я понял, что меня подцепили на крючок живого интереса, и теперь я, к своему стыду, действительно хочу услышать, какой там у них план. – Нужно разработать методику, по которой чай, создаваемый для големов, будет, в том числе и с точки зрения температуры, безопасен для Кейрры. Одно чаепитие обычно занимает полтора или два часа, она легко может находиться в жидкости по шесть-восемь.

– Так, а что с составом чая? – спросил я с подозрением.

– Урегулируем в инструкциях, проведем сертификацию. Проект документации у меня готов, для «Полночного танца» или «Стальной поступи», как самых распространенных в мире сортов, сертификация, скорее всего, пройдет автоматически, для них существует широкий спектр клинических испытаний, нам просто нужно будет подать заявку. Кроме того, усовершенствуем ей запястные ликровые клапаны, поставим и настроим там датчики качества напитка. Проект у Дейрана тоже есть.

– Это в любом случае потребуется, раз пробовать чай на вкус она не сможет.

– Верно, – подхватила она, – хотя это не обязательно будет так, все еще возможны максимально общие сорта, одинаково безопасные и для механоидов, и для големов без дополнительных модификаций. Теперь насыщение.

– Да, – попросил я, внимательно следя за ее мыслью, – расскажите об этом поподробней, потому что одного только наличия механических волос в таком сложном вопросе, как поддержание в напитке всей глубины его естественного вкуса и взаимодействие с карамелями, асидами и добавками, подаваемыми через мельничку, явно недостаточно.

– Вот именно для этого вы так отчаянно нужны нам: Кейрре необходимо приучить волосы к выработке особенных для чайных дракончиков ликровых признаков, позволяющих поддерживать насыщенность чая.

– Отлично, то есть у нее нет этих признаков от рождения?

– Да. Но Дейран, благодаря Чаю, разработал особенный тип переходной ликры, которая могла бы не просто насыщаться от ваших родных ликровых признаков, но и «учить» им механику Кейрры. Мы проводили испытания.

– Патентовали? – быстро спросил я, и драконица наконец смутилась:

– Подали заявку, но нам отказали в принятии к рассмотрению из-за отсутствия лабораторных испытаний в сертифицированном помещении. С деньгами у нас, как вы видите, пока все довольно плохо.

– Зато с уверенностью у вас все хорошо, – поехидствовал я на предмет ее надежд. – И несертифицированную жидкость с неизученным механизмом действия вы готовы использовать на мне и на Кейрре, не думая о том, к каким долгоиграющим последствиям для здоровья (я сейчас имею в виду, разумеется, прежде всего, свое здоровье) это приведет.

– Эта ликра не токсична, – заверила меня драконица, но я не поверил ей.

– Кейрра – очень милая, наверное, девушка, и у нее, конечно, прекрасные волосы, кажется, обворожительная улыбка (если она не показывает зубы) и, уж конечно, привлекательные при правильном освещении веснушки, но я не хочу и не буду ради нее рисковать собой.

– Ваш эгоцентризм не делает вам чести! – выпалила она, и я сразу как-то успокоился.

Поданная драконицей как оскорбление похвала моих профессиональных качеств пришлась словно смазка на шестеренки моей души, травмированные бездумной характеристикой Центра. «Шустрый!» «Добряк!» Растаяв, я уже чуть не сделал своей яростной собеседнице поблажку, но вовремя спохватился:

– А она любит чай? – тихо, вкрадчиво, почти мелодично поинтересовался я.

Драконица разозлилась, услышав вопрос. Я, очевидно, задел за живое.

– Она любит жить! Наблюдать за городом, заводить знакомства, смеяться и радоваться. Она мечтает путешествовать и дарить радость другим существам! Именно это и делает ее хорошим чайным дракончиком!

– Я вижу, что вы любите ее, и вы составили планы на ее будущность, как прекрасный чайный букет: тут и мечты, и цели, и надежды – все есть, и все это способно заражать энтузиазмом других. Я вижу, что вы смелая женщина, способная действовать и бороться, и что вы любите эту бедную девушку. Поверьте, мечты прекрасны, но через культуру чая их никогда не сможет реализовать тот, кто сам чай не любит.

Драконица вздохнула, подводя итог беседы и показывая, как разочарована во мне:

– Нам пора собираться назад.

Я, чтобы не огорчать ее больше, молча соскочил с чайника и вызвал курьера, чувствуя себя при этом победителем. Возможно, я зря обидел драконицу и, возможно, вел себя слишком резко, но я ответственно отнесся к ситуации, куда меня погрузила работа по назначению и которая с того момента, как в ней появились несертифицированные механизмы и жидкости, в любой момент могла стать опасной для всех ее участников. Скорее всего, я этим даже кого-то спас.

Кафе я оставил в приподнятом настроении, но до стадиона добрался в мучительной задумчивости, с причинами которой так и не разобрался, хотя понимал, что дело каким-то образом касалось чая.

Вечер я провел в одиночестве, глядя на то, как давешняя ладненькая бегунья, чем-то не угодившая Дейрану, опять наматывает по стадиону круги. Она показалась мне некой аллегорией мира как вечного двигателя. А мир – это не что иное, как чайник, где наши судьбы мечутся стаей мелких чаинок, раскрывая весь цвет свой и вкус, чтобы улечься на дно и уснуть, отдав себя полностью. Возможно, это мирное упокоение, расслабленное созерцание мира над твоей головой, впитавшего твою душу и ставшего лучше от этого, и есть идеальная аллегория счастливо прожитой жизни.

Капюшон спортивной куртки спал с головы спортсменки, и совершенно не приспособленные к насыщению ликры волосы мотались от плеча к плечу при каждом стремительном ее шаге.

Одна в темноте давно наступившего вечера, под крупными пушистыми хлопьями снега, медленно устилавшими только что убранную дорожку, она все бежала и бежала для каких-то понятных ей одной целей. Глядя на нее, я думал о том, что мир-чай сейчас необыкновенно темен и одинок. Что он останется стоять на столе невыпитым и в нем заведутся чайные чертики.

Паренек-курьер, доставивший меня из кафе, все это время ждал меня на пустом сиденье, чтобы после того, как я закончу с размышлениями, донести до каморки Дейрана. Сидел и пил, чтобы согреться, то, что совершенно искренне считал, бедолага, чаем.

Я смотрел на соперничавшую со всей этой давящей пустотой бегунью и постепенно осознавал, что, возможно, если очень долго вглядываться в проверявшую нас на прочность мглу одиночества, в эту бездну, то жидкость в одноразовом стакане паренька однажды действительно превратится в чай, и это станет днем моего глубокого личного поражения.

И, наверное, это единственное, чего я действительно мог не допустить.

Глава восьмая: про чай

Ночью мне снилась примерно та же картина, которую я наблюдал перед сном. Только вместо холодного бетона парапета, разделяющего верхнюю и нижнюю трибуны, где я, поджимая поочередно лапы, стоял в реальности, греза вознесла меня на мягкую шерсть кота: я восседал на нем – черном, словно само роковое провидение, и смотрел, смотрел и смотрел на то, как тоненький силуэт спортсменки мчится по стадионному овалу так, словно бы это само время несется по циферблату, отсчитывая горести и радости, отведенные нам судьбой, а стадион при этом одновременно был кафе, которое я наконец открыл.

Если бы я сейчас писал роман, представляя себя в качестве лирического героя повествования, то мне явились бы в этом сне туманы Паровых Долин и громады големов-мастеров, работающих там с первородным веществом. В этом сне парящим призраком представилась бы мне Кейрра, чью нижнюю половину лица скрывал респиратор, а развевающиеся механические волосы летели бы нескончаемыми нитями судеб через агатовую толщу чая. Но я не поэт и потому видел лишь то, что видел.

Я проснулся с тяжелым настроением, к тому же не выспавшись, и мысленно отругал себя за то, что в последние несколько суток совсем не дремал днем. Такой график вел приямком к истощению, тем более что нервы мои постоянно подвергались испытаниям, а обычного отдохновения в ароматном напитке не получали, и это следовало решительно исправить.

Ночевал я сегодня в приведенной в должный вид согласно моим требованиям креманке, во всяком случае, я там заснул, но по каким-то, оставшимся у меня в памяти размытыми пятнами, причинам проснулся опять между Дейраном и котом. Последний удрал, как только парень сел на кровати (я к этому времени не счел нужным открыть глаза). Более-менее проснулся я, только когда молодой механоид положил меня назад в креманку и принялся спешно натягивать обувь.

– Который час? – сонно спросил его, полагая, что собственно утро уже закончилось, а паренек, пригревшись о нас с котом, непростительно проспал.

– Пять утра.

– Ты издеваешься? Куда ты собрался в такую рань?

– Эйдераанн позвала, – ответил парень, торопясь обуться, – вы, может, видели ее на стадионе, она часто тренируется вечерами одна.

– Та красавица? – оживился я. – Конечно я ее видел. Она молодец и мне понравилась сразу.

– Ага, я у нее подрабатываю на обслуживании. Хотите со мной? Я познакомлю, если там все хорошо.

Я, несмотря на ранний час, согласился, поскольку действительно хотел бы узнать поближе девушку из собственного сновидения и отчего-то не сомневался, что у нее действительно все нормально и она зовет Дейрана… ну, просто… просто так зовет в пять утра. Чтобы никто не заметил, что он придет.

Вообще, я еще с первого дня здесь решил, что паренек ей нравится. Нужно думать, что именно потому она и наняла его в свою команду… И сейчас позвала по той же причине. Конечно, не из эгоистических побуждений, а только из-за волнения перед стартом, ведь каждому хотелось бы видеть рядом того, кто пусть и односторонне, пусть и без надежды на взаимность, но небезразличен. Даже если она самой себе об этой симпатии до сих пор не совершила доверительного признания.

Мы выбрались в коридор, и Дейран, перейдя на очень быстрый шаг, бросил как бы невзначай, не сумев, однако, за обыденностью реплики скрыть затаенную радость:

– Здорово, что вы остались еще на денек.

– Ну, все при условии, что ты больше не посадишь меня в тесную банку с агрессивным големом. На самом деле, я пообещал драконице, что, по крайней мере, поговорю с Кейррой.

– Да? А мне она об этом не сказала, – улыбнулся Дейран.

– Мы и не проговаривали этого вслух, это понятно из самой ситуации: я ведь не ушел на съемное помещение до сих пор, а значит, тем самым пообещал сделать следующий шаг в этой… – я не нашелся с окончанием фразы немедленно и, задумавшись над ним неожиданно долго, скомкал: – В этой вашей ситуации.

– А что же в ней такого, господин? – удивился Дейран, чем, нужно сказать, польстил мне.

– То, что неясно, чего хочет сама Кейрра, по крайней мере. Я знаю ее только с ваших слов, а в них, откровенно говоря, одно только самодовольство.

– В чем же? Я ведь люблю ее!

– А, – зацепился я за ожидаемую реплику, – как ты попадешь в Паровые Долины? Ты что, настолько хороший механик, что тебя туда возьмут, с руками оторвав? Назначение уже получил с открытой датой отъезда?

– Нет, я…

– Ты вообще об этом думал?

– Нет, я…

– А думал бы, если любил! – пригвоздил я Дейрана, и парень, кажется, обиделся.

– Вы очень… Знаете что? Я бы сказал, что вы не можете столько знать о любви, чтобы говорить такие слова, не разобравшись толком, но я уважаю вас за ваше мастерство чайного дракончика и поэтому ничего не скажу больше, – произнес Дейран неожиданно длинную и поразительно осмысленную речь, чем приятно меня удивил, и, приосанившись, я благосклонно просветил своего юного слушателя:

– Знай же, что любовь – это чай, а я знаю о чае все!

На этой реплике, не только продуманной мною заранее, но и часто произносимой (и всегда с прекрасным эффектом), мы добрались до технического помещения Эйдераанн.

Дейран вошел в ее пит, первыми же движениями прибавив света и оставив меня на одной из полок с инструментами.

Оттуда я увидел Эйдераанн на большом, сложной конструкции, чем-то напоминавшем зубоврачебное, кресле посреди этого гибридного помещения.

На девушке, несмотря на то, что по утрам вообще, а в такой каменной громаде, как стадион, тем более, да еще и в зимнее время, температура держалась бодрящая, были только легкий спортивный топик и шорты. И она, что закономерно, дрожала.

– Что случилось, дружок? – почти ласково спросил Дейран, чем по первости порадовал меня, но дальше я понял, что он обращался не столько к Эйдераанн, сколько к ее ногам. А если совсем не кривить душой, то только к ногам он и обращался.

– Я не знаю, – ответила Эйдераанн, и по ее голосу я понял, что ее крупно колотило не из-за неумения подбирать одежду (видимо, байки, что у профессиональных спортсменов другая терморегуляция, вовсе не байки).

Она тряслась от волнения, изводившего ее, очевидно, всю ночь и час от часу только нараставшего. К слову, ноги у нее выглядели совершенно нормально, и никакой страшной катастрофы, по крайней мере, на дилетантский взгляд, не усматривалось.

Девушка, как только Дейран закрыл за собой дверь, выученным движением откинулась на кресле, присоединившись к нему шейным и запястными ликровыми клапанами и закрепив ноги на специальных подставках, очевидно позволявших обслуживающему персоналу удобно иметь с ними дело. Как только бегунья приняла нужную позицию, защитные щитки на ногах послушно щелкнули и сами собой отъехали, открывая всю внутреннюю механику.

– Это колено, – сказала девушка коротко, недвижимым взглядом уставившись в потолок.

Дейран поспешно устроился подле нее и долго молчал.

Потом он встал, набрал целую кучу безымянных и бессмысленных для меня разномастных инструментов, склонился над ее коленным суставом и сосредоточился на каком-то его участке, занося над ним то один инструмент, то другой, но так ничем и не прикоснулся.

Наконец, он сказал:

– Нужно звать тренера.

– Поправь сам, – холодно велела ему Эйдераанн, все это время смотревшая вверх с таким видом, будто потолок ей безнадежно задолжал в карты. Единственное, что она сделала, – коснулась рукой топика, в том месте, где под него уходила длинная цепочка.

– Нет, не стану даже трогать, – решительно ответил Дейран. – Если ошибусь – ты лишишься колена.

– Я сказала тебе, – спокойно и тихо, ненавидя вместо своего механика металлические клепаные балки над своей головой, повторила Эйдераанн, – поправить самому.

Дейран не ответил, и девушка надавила на него голосом:

– Заплачу три ставки, если поправишь.

– Я не могу и не стану тобой рисковать, – сказал Дейран абсолютно спокойно, поднявшись на ноги и отойдя на шаг, – нужно звать тренера.

– Ты уверен? – неожиданно вспыхнула нервной надеждой девушка. – Я просто оступилась во время тренировки, это не слишком серьезно. Ну… Дейран, ну ты же можешь все – посмотри еще раз!

– Так ты оступилась? – повелся на ласковый тон паренек и сделал шаг к ней. – Дай мне протокол твоей последней тренировки. Возможно…

– Уходи! – приказала ему Эйдераанн, вспыхнув одновременно румянцем и гнева, и явного стеснения: она что-то нарушила при этой тренировке, и это что-то как-то связано с Дейраном. Вот бедная глупая девочка! – Уходи сейчас же! Я сама ему скажу.

Дейран же, как типичный парень в подобной ситуации, застыл с полуоткрытым ртом, силясь понять логику двух противоречивых требований Эйдераанн, и, когда девушка, повысив голос, повторила приказ, неумело сделал вид, что его это не задело, и вышел.

Юная Эйдераанн осталась в одиночестве. Очень долго она сидела на кресле, спустив ноги вниз, и, сцепив на коленях руки, смотрела в пол. Она совсем не шевелилась, никого не звала на помощь и перестала дрожать. Она чего-то ждала.

Наверное, прошел час, может, и больше, я не засекал. Как и она, я молчал и не шевелился, со степенным достоинством наблюдая, как разворачивается там, внизу, ее тихая личная трагедия, в которой я мог быть лишь безмолвным свидетелем. Я знал, что на улице идет тихий пушистый снег.

Дверь из коридора бесшумно открылась, и внутрь протиснулась морда того черного котика, который дрых последние двое суток с Дейраном, а меня чуть не отправил в Лабиринт. Начав с порога тарахтеть, кот нагло проник дальше, не слишком грациозно впихнув вслед за мордой довольно ладные механические крылья. По всему было видно, что они у него не родные – протезные, хотя и сделаны хорошо.

Я никак не прокомментировал для себя это обстоятельство, хотя и почувствовал укол обиды на Дейрана за то, что в ту ночь, спрашивая о крыльях, он, как теперь видно, беспокоился не о моей механике – а ведь именно я находился тогда в ужасающей опасности и именно по его, почти что преступной, вине.

При виде черного пришельца бегунья тихонько вздрогнула, словно сбрасывая с себя оцепенение, и снова потянулась рукой к ткани топика, скрывавшей за собой нечто висевшее на цепочке. Доставать это она не стала, да и коснулась-то, скорее, неосознанно, привычно, как иные касаются ликровых заводей, только чтобы лишний раз почистить ликру, получив таким образом ощущение поддержки.

Котик подошел к Эйдераанн, заурчал громче и потерся о механику ее ног, явно выпрашивая ежедневное лакомство. Она тепло ему улыбнулась и, потянувшись, чтобы приласкать, сказала в продолжение своих мыслей:

– Ты прав, Пирожок, нужно уже решаться.

С этими словами она добралась до противоположной от меня полки со столь же непонятными инструментами, что и та, где обосновался я. Подгоняемая нетерпеливым мявканьем Пирожка, Эйдераанн сперва достала ему хрустящий кусочек из специального герметичного контейнера, а затем что-то еще, для себя, из другого – закрывавшегося на два ключа, один из которых висел у нее на специальной шейной цепочке. И что-то мне подсказывало, что это не хрустящая печенюшка.

Затем девушка снова опустилась в кресло, выдохнула, подождала немного чего-то и вдруг резко и сильно ударила зажатой в кулаке колбочкой по колену. Стекло треснуло, и оттуда внутрь механического сустава устремились сотни маленьких механизмов. Эйдераанн откинулась на спинку, закрепила ноги на подставках и снова застыла, холодно глядя в безмолвный потолок. Ни от страха, ни от неизвестности она не заплакала, и дрожь тоже не вернулась к ней. Хотя я точно знал, что она чего-то ждала, и то, чего она ждала, отливало первобытным ужасом.

Прошло два часа, и явились тренер, главный механик, помощник механика, второй механик и просочившийся по стеночке Дейран. Тренер – высокий, широкоплечий мужчина, походивший на карикатурного физкультурника – весело приветствовал ее и прочел небольшое напутствие к сегодняшним, начинавшимся несмотря на отвратительную погоду, отборочным забегам. В расположении духа все находились довольно приподнятом.

Эйдераанн, само собой, ничего никому не сказала.

Глава девятая: про чай

Как я понял из разговоров, сегодня проходили не слишком сложные для такой опытной спортсменки, как Эйдераанн, но тем не менее важные отборочные забеги, где девушке, согласно еще прошлогодним правилам, даже не требовалось участвовать, но из-за того, что город больше не расширялся, а значит, не расширялся и стадион, чего никак нельзя было сказать об остальном мире, правила допуска пришлось изменить и помножить на ноль все прошлые привилегии: все зарабатывали право участвовать в этом кубке заново.

Ближе к рассвету пришла какая-то комиссия, Эйдераанн заняла свое место на кресле, ее ноги послушно щелкнули, открываясь, комиссия осмотрела внутренние механизмы, на внешние пластины ног, как только те сомкнулись снова, торжественно наклеила какую-то специальную бирочку и ушла.

На этом все механики, считая Дейрана, покинули помещение. Тренер накинул своей подопечной на плечи какой-то специальный теплый, нужный для того, чтобы дойти от пита до беговой дорожки, халат и проводил ее туда, подбодрив.

Идти оказалось недолго – вторая, широкая, поднимавшаяся вверх дверь открывалась прямо на поле, но мне с моими короткими лапками оставалось только на нее посмотреть.

В одиночестве я, осторожно вытянув шею, огляделся вокруг, думая о своем следующем шаге. Внимательный мой взор в первую очередь выцепил через открытую в небольшую кухоньку дверь чайно-кофейную машину. Основное помещение, чем-то похожее на гараж (если бы в гараже начал вдруг принимать дантист), было снабжено еще тремя выходами: в коридор, в раздевалку Эйдераанн и уже упомянутым, ведущим прямо к беговой дорожке. Закончив с осмотром, я задумался о том, куда делся молодой котик, то ли опасаясь его следующего нападения с похищением, то ли размышляя на тему своего недавнего сна.

В этот момент вернулся Дейран, молча снял меня с полки и положил себе на плечо – настолько умелым и настолько небрежным движением, что я счел за оскорбление и само это действие, и то, что мне не представилось возможности о своей ущемленной гордости сообщить. Обе обиды я, разумеется, мысленно записал на особый счет.

В пару шагов мы выбрались наружу. Как раз заканчивались приветственные мероприятия, посвященные началу отборочных соревнований, и здешний главный (я понятия не имел, как он назывался) произносил никого не интересующую, совершенно одинаковую для всех подобных мероприятий речь, отдавая каждой участнице знак торжественного приветствия.

Зрителей собралось не много, и все они сгрудились в одном секторе, видимо, друг об друга греясь. Туда же выехал передвижной ларек с горячими напитками.

Дейран и тренер смотрели на большое, поблескивающее от налетевшего жидковатого снега табло, где демонстрировался состав первого забега. В нем как раз участвовала Эйдераанн. Создавалось стойкое впечатление, что все идет своим чередом и спортсменка свою непонятную травму, по крайней мере, до сих пор, ничем не выдала. Наверное, все обошлось.

Молодые бегуньи с еще совсем детскими лицами поглядывали на Эйдераанн восхищенно, явно гордясь уже одним только жребием, сведшим их на общей беговой дорожке. Каждая из участниц заняла свое место на старте, распорядитель дал свисток, и забег завершился убедительной победой нашей девочки.

Она же на это совершенно никак не прореагировала, за исключением, видимо, принятого в этой среде дежурного поздравления двух ближайших соперниц, и сразу отправилась в пит, ждать следующего тура. Всего бежать предстояло четыре раза, и между первым и вторым забегом имелся приличный запас. Чтобы его скоротать, участницы команды Эйдераанн выпили по стакану отвратительной коричневой жидкости, отчего мое чувство прекрасного внутренне содрогнулось (меньше, чем раньше, и это заставило меня подумать, признать, что я начал терять чувствительность).

Но дальше все пошло быстрее: забеги начинались и заканчивались, неопытные спортсменки одна за другой выбывали из отборочных туров, и все вместе создавало, скорее, впечатление рутины, чем хваленого спортивного азарта. Я не увидел никаких слез неудачи или восторгов победы – разве что у одной совсем юной девушки-великанши, ростом чуть ли не в полтора Дейрана. Для нее эти соревнования оказались первыми, но она успешно добралась до финала (если честно, даже я порадовался этому успеху). В остальном же – все как у Эйдераанн: сосредоточенность, фокусировка на собственном теле, рывок, результат.

– А все это не так плохо, как я думал, – поделился я чувствами с хозяином, когда Эйдераанн вышла на дорожку в последний, финальный раз. Настроение у меня, нужно сказать, к этому моменту установилось приподнятое.

– Это же простой отборочный забег, здесь Эйде не с кем соревноваться, она даже не нагружает механику, – улыбнулся Дейран в ответ, отмечая опытным взглядом каждое мельчайшее движение ее ног. – Хотя я бы на месте тренера не выпускал ее сегодня, так как шанс повредить колено остался, а это может поставить под удар весь сезон. С другой стороны, его можно понять: зачем нужен сезон, если нет участия в кубке Эйлира…

Пропустив всю эту галиматью для болельщиков мимо ушей, я счел своим долгом в первой же паузе заложить прекрасную Эйдераанн со всеми потрохами:

– Она так ничего и не сказала тренеру.

Дейран осекся, остекленевшим взглядом наблюдая, как спортсменка берет старт, а затем, и сам дернув не хуже любой из этих девушек, кинулся к физкультурнику. К тому моменту, как он закончил излагать суть поломки коленного сустава, а тренер перестал попеременно багроветь и бледнеть, как огонь в неисправном примусе, Эйдераанн уже выиграла забег с отличным отрывом, обойдя молоденькую великаншу, занявшую в итоге всего-навсего пятое место, к нашему с ней расстройству.

Медалей, как я понял, тут не давали, окончание забегов никак не отмечали, хотя несколько механоидов охотно спустились на беговую дорожку, чтобы взять автографы, и им Эйдераанн отдала решительный знак отрицания, не побоявшись расстроить.

Она направилась к нам. Я видел, Дейран видел и уж, само собой, тренер тоже, что она экономит каждый шаг, что проход до двери гаража для нее, не знавшей еще о нашем с Дейраном совместном предательстве, куда более сложная и более важная дистанция, чем все предыдущие забеги, ведь она сделала что-то страшное, чтобы скрыть свою травму, и все еще надеется, что это не зря. Я чувствовал, как колотится ее сердце, мое трепетало не меньше, Дейран затаил дыхание, и тут Эйдераанн встала как вкопанная. Я понял, что у нее отказало колено. Самое страшное сбылось.

К ней начали подходить за автографами по второму кругу, и она, скромно и тепло улыбаясь, запрещая себе выдать душащий ее страх, расписалась для всех желающих.

Когда толпа рассеялась, ее окружила команда, изображая дружескую поддержку с обязательными подбадривающими хлопками по плечу. Очевидно, травму афишировать не хотели. Наверняка из-за каких-то страшных и сложных интриг в сфере ставок или, может, из-за бюрократической волокиты с допуском к соревнованиям.

Распорядитель игр поздравил Эйдераанн еще раз и прогнал зазевавшихся посетителей. Начали готовить дорожку к другому соревнованию – новый распорядитель уже занимал свой пост. В первый же благоприятный момент девушку, не дав ей даже рта раскрыть, отвезли, заклинив колени в прямом состоянии, в гараж на специальном устройстве и устроили все на том же кресле. С этого момента начало происходить все то ужасающее, неназываемое, чего бедняжка Эйдераанн изо всех сил старалась не допустить.

Тренер на нее орал чуть ли не до хрипоты. Насколько я понял, ей не следовало бегать вечерами, поскольку в это время за ее ногами никто не следил и никто не вел протокол тренировок. Запретить это не удосужились, просто не выдали специального прямого разрешения, что, по мысли тренера, приравнивалось даже не к строжайшему запрету, а к чему-то вроде сакрального табу или даже хуже, поскольку за нарушение табу следовала всего лишь смерть, а за использование свободы, дарованной умолчанием, – вот этот вот сеанс ора.

Далее Эйдераанн вменялось в вину применение средства экстренной починки. Так как оно стоило довольно дорого. По сути, работало это средство с помощью микроскопических механизмов интуитивной адаптации и особенно навредить не могло, но его использование оставалось на усмотрение спортсмена, а действовать на свое усмотрение, как вы уже сами поняли, приравнивалось почти к победе Хаоса.

Выслушав все это, Эйдераанн, чьи побледневшие от нервного напряжения губы казались двумя тонкими белыми полосками, спокойно и очень тихо сказала тренеру, положившему, по его собственным громогласным утверждениям, на ее карьеру самую жизнь:

– Вы уволены.

Физкультурник посмотрел на нее так, как если бы мне подобное заявила чайная ложка, и Эйдераанн повторила то же самое, но чуть громче и обращаясь к команде:

– Вы все уволены.

– Да ты хоть понимаешь, дура, кому ты принадлежишь вместе со своими ногами?! – побагровел почти до отечной синевы тренер.

– Сердцу города, – ответила девушка почти беззвучно, вцепившись в подлокотник кресла одной рукой, а второй сжав спрятанный за тканью кулон на цепочке.

С каким именно бунтом мы тут имели дело? Против чего? Подавление? Насильственная деформация личности? Растление? Эйдераанн выглядела довольно уверенной в себе девушкой, но сейчас она, привыкшая бросать вызов ветру и невозможному, избрала противника явно не по зубам, и я не сомневался, что в ближайшие несколько часов он вернет контроль над ней, еще хуже ее сломав.

– Ты знаешь, что сделает с тобой Сердце, если ты перестанешь приносить ему призовые места в кубке Эйлира? А? А? Отвечай, когда тебя спрашивают!

– Знаю, – ответила тихо Эйдераанн.

Она задрожала сильней, ее глаза все еще горели бездымным пламенем, но она уже готовилась к шквалу сокрушительных аргументов, и те не заставили себя ждать.

– Тебя сотрут, и ржавой пыли от тебя не останется! Ты думаешь, что долго продержишься против Рода, оставшись одна? Думаешь, много набегаешь против спортсменок мастера Тойвана, когда мастер Райхар вышвырнет тебя на улицу?!

– Мастер Райхар? – шепотом переспросил я и, поскольку Дейран даже не услышал, встал на задние лапы и заскребся ему в мочку уха, а когда он и это проигнорировал, укусил и проорал так громко, как мог: – Он сказал «мастер Райхар»?

– Да, – отозвался наконец Дейран, вспомнив обо мне и опять отсадив на полку, – это мастер Сердца города. Он ничего не понимает в спорте и во всем верит тренерам атлетов.

– Так, – выдохнул я, понимая, что теперь владею ситуацией, – я знаю, что нужно делать. Заступись за Эйдераанн. В драку лучше не лезь, но отгони его, и подальше.

– Но…

– Послушай, если ее хозяин – мастер Райхар, то я решу эту проблему, верь мне.

– Вы с ним что, хорошо знакомы?

Мысленно я оценил степень моего знакомства с механоидом, которого никогда в жизни даже не видел, и ответил:

– Я с ним просто идеально знаком! Давай, спасай ее!

Дейран, со свойственным ему полнейшим отсутствием критического мышления применительно к живым существам, взял тяжелый разводной ключ с полки, куда меня отпустил, и встал между Эйдераанн и тренером, глухо, но очень уверенно заявив:

– Вы слышали, что она сказала. Мы все уволены. Уходите.

– Ты… пожалеешь, – зло прошипел тренер, отдав Дейрану знак угрозы. – Ты сейчас уничтожил и ее, и себя. Ты уволен!

И покинул помещение вслед за главным и вторым механиками (тем, нужно сказать, вся эта драма казалась не слишком-то и интересна – видимо, с подобным они здесь сталкивались не раз, и их всегда потом нанимали назад). Я опять обратил на себя внимание:

– Я немного запутался. Кого, откуда и куда уволили? Можете пояснить?

– Я потерял четыре работы, – тихо сказал Дейран.

– Три, – кротко поправила его Эйдераанн, ласково кладя руку на плечо, – ты же останешься со мной, хотя я потеряла тренера и спонсора?

– Да, конечно, я здесь. Сейчас проверим тебя по итогам забега, – печально ответил Дейран, как и ожидалось, вообще ничего не поняв в реплике девушки.

– Ну… – заключил я, – думаю, что мне в таком случае самое время познакомиться вот с той чайной машиной у вас на кухне!

Глава десятая: про чай

Ближе к вечеру я оставил Дейрана сидеть в одиночестве и полной прострации на краю кровати и смотреть в стену. Он впервые за долгое время оказался в ситуации, когда вместо того, чтобы зарабатывать на жизнь, приходилось о ней думать. Так что я счел за лучшее не трогать его в эту минуту редкой мыслительной деятельности.

Со спокойной душой я спустился, как и обещал, вниз к Кейрре, пока та еще не легла (или – в ее случае – не занырнула) спать. Пробегая по емкости, я отстучал привет сделавшему в мою сторону недовольный жест насытительными щупальцами Чаю и пробрался по керамическим (намытым, как я узнал позже, Кейррой специально для меня) трубам до ее бассейна.

Там я нашел девушку сидящей на расположенной на полу подушке-кресле близ бассейна, греющей ноги в теплом пледе и гладящей тарахтящего Пирожка. Хитрая морда получил из ее рук кусочек хрустящего лакомства, и я мысленно отметил, что надо будет сличить марки кошачьих угощений у Кейрры и Эйдераанн на случай, если вместе они превышают рекомендованную дозу. А если у Дейрана появится еще одна девушка – вообще собрать всех вместе с Пирожком и серьезно поговорить. И, скорее всего, не о коте.

Как только я подошел, животному на глаза попался пробежавший по внутренним коммуникациям мелкий голем обслуживания, и наш доблестный мохнатый герой бросился за ним в погоню. Девушка окликнула его, но от Пирожка только хвост успел мелькнуть.

– Пусть бежит, – сказал я, давая о себе знать, и Кейрра, со своим широким, чуть приплюснутым, не нравящимся мне носом, с темными веснушками поперек переносицы и щек и густыми, кольцами вьющимися медными металлическими волосами, обернулась ко мне с теплой, немного трогательной улыбкой:

– Здравствуйте, господин дракончик! Вы пришли, потому что вас попросила мастерица?

– Да, я… – я не очень понял, кого она имела в виду, но предположил, что драконицу. – По просьбе твоей мастерицы. Мне очень бы хотелось попробовать чайный напиток, насыщенный твоей ликрой.

Девушка с готовностью отдала мне знак принятия, быстро достала заранее подготовленный чайничек-пресс, где уже ждала готовая заварка расхожего «Бодрого утра», судя по оттенку терракотового настоя. Налив кружку до краев, она выправила прядь волос и опустила внутрь.

На удивление, я не содрогнулся и даже не скривился от этого зрелища. Вместо того мне стало очень тоскливо, словно я находился на странной медицинской процедуре или в механической мастерской… словом, там, где кто-то получает доступ к твоему телу не из доверия, а как специалист, из необходимости. Я вздохнул.

Где-то в глубине здешних коммуникаций кот напомнил о себе.

– Мастерица ДиДи работает со мной от Центра, – пояснила сразу же Кейрра, поскольку заминка меня выдала. – Когда-то ее неправильно почистили и испортили шкуру. После этого она уже не смогла насыщать чай и пошла работать со сложными подростками.

– Ты сложный подросток, Кейрра? – спросил я напрямик, краем глаза отметив, что та самая госпожа ДиДи приблизилась к нам, выйдя немного из мрака за ореолом тускло горевшей масляной лампы, и спокойно легла на край бассейна с ликрой в манере, с какой могут покоиться только чайные дракончики. Мягкую тишину наступившего вечера нарушало только настойчивое мяуканье Пирожка.

– Ну да, конечно, я сложный подросток, ведь никто не знает, что со мной делать, – сказала Кейрра и улыбнулась мне, а затем обернулась на звук.

Как только от моих глаз скрылась ее улыбка, я понял, что она очаровательна, и я хочу, чтобы Кейрра повернулась обратно и я снова мог видеть ее. Очаровательными мне показались и большие карие глаза девушки, напоминавшие тугую шоколадную карамель, расходившуюся при таянии в горячем объятии чая густым широким маревом к остывающей кромке, опускавшуюся оттуда вниз и вовсе рассеивавшуюся в мягкой неге, насыщая чай своей кроткой, но настойчивой сладостью. Глядя в эти глаза, я, в общем-то, довольно ясно понял, почему Дейран пребывал во власти иллюзии своей влюбленности в Кейрру. Видимо, он на зубы ей никогда пристально не смотрел.

– Пудинг, кажется, застрял, его нужно вытащить…

– Кейрра, – сосредоточил я ее внимание на важном, – а чего бы ты хотела для себя сама?

Девушка помедлила, явно волнуясь за кота, и госпожа драконица, отдав нам соответствующий знак, отправилась посмотреть, что случилось, чтобы мы не прерывались.

– Я не очень хорошо знаю жизнь, господин дракончик, – неспешно заговорила Кейрра, снова повернувшись ко мне, – я совсем не умею мечтать. Другие механоиды или големы с легкостью могут представить себя на каком-то другом месте или другом назначении, менять себе в голове одежду, свой образ или вовсе придумывать такое, чего и не бывает никогда, но только не я. Обо мне всегда заботились, мои мастера и друзья всегда делали все для моего блага. Они умеют мечтать, и мне кажется, что лучшее, чего я могу достичь в жизни, – сделать их мечты настоящими.

– Господин дракончик, – позвала меня появившаяся нам на глаза драконица, – мне жаль вас прерывать, но кот действительно застрял, зацепившись крылом. Я вынуждена просить вашей помощи, пока он ничего себе не повредил.

Я, отдав заволновавшейся девушке знаки спокойствия, отправился помогать коту. Где-то на задворках сознания у меня мелькнула мысль, что Пирожок (или Пудинг?) на самом деле в порядке и все это какая-то уловка, но передо мной действительно предстал кот, застрявший крылом и продолжавший дергаться.

– Заберитесь наверх и приподнимите зацепившийся механизм немного, толкнув в мою сторону, – посоветовала мне мастерица ДиДи, чьего настоящего имени я еще не узнал, – я пока успокою его.

С этими словами она обошла Пудинга (Пирожка) и положила морду на нос бедняги, соединившись подбородочным клапаном с мелким редуцированным аналогом ликрового клапана. Кот действительно затих.

– Занятный зверек, – сказал я, разглядывая крыло и путь к нему. Путь – довольно грязный. – Откуда он у Дейрана?

– Сам прибился, – тихо ответила драконица, пока я, преодолевая брезгливость, карабкался вверх. – Дейран нашел его котенком, его кто-то мучал: спинку до костей повредили, пришлось протезировать, чтобы сохранить ему возможность пользоваться лапами.

– О, значит, Дейран у нас, – начал я и скомкано закончил: – Добрая душа, да?

Мастерица ДиДи посмотрела на меня так, будто я собирался сказать о Дейране нечто двусмысленное и касающееся его отношений с Кейррой, и мне почему-то стало стыдно, будто я действительно намеревался, хотя я даже не подумал об этом, зато подумал теперь и тут же пришел в смутившую меня уверенность, что действительно чуть не ляпнул чего-то такого. Отгоняя этот клубок мыслей, я поспешил сменить тему, переведя все свое внимание на котика:

– Так это ему не родные крылья? – спросил я, навалившись на застрявшую часть крыла всем весом, чтобы ДиДи не подумала, что я не стараюсь.

– А кому они родные? – тихо ответила мне драконица, и мне показалось, что она медитативно при этом мурлыкала, успокаивая глупого молодого кота. – Крылья, пока ими пользоваться не научишься, никогда родными не станут. У нас с вами, в конце концов, тоже… тоже ведь есть крылья.

В секунду, когда она это сказала, я сдвинул застрявшую деталь, и получивший свободу Пирожок с пудингом счел за лучшее нас здесь бросить. В разлившейся тишине мы оба услышали незнакомый мужской голос и прозвучавший в ответ голосок Кейрры. Я молча дал знать ДиДи, что сам разберусь. Она притаилась за мной.

– …Дарят всем красивые платья, – говорил перебиравший в руках поля дорогой шляпы мужчина в красивом костюме с атласным жилетом, сидевший на корточках подле Кейрры. – Там всем покупают те платья, какие мастерицам-насытительницам только хочется, даже не обязательно выбирать из каталога – их привезут все, целый магазин прямо к тебе и можно перемерить хоть все до единого. Любые шляпки…

– Но я хочу стать чайным дракончиком, – ответила Кейрра, глядя на него без улыбки и, как мне показалось, не слишком уверенно.

– У тебя будут чайные дракончики. Ты даже сможешь их коллекционировать… Хочешь – от завода Род, а хочешь – от Изразцов, даже Храма, даже больше – Оттенков вкуса! Какие тебе больше нравятся?

– Вы знаете, что ее плохое здоровье не означает, что она тупая? – спросил громко я, представ на месте событий.

Мужчина поднялся и пошарил глазами по комнате, не заметив сразу, кто с ним разговаривает.

– Это мастер ДраДра, он мой друг, – Кейрра указала на меня пальцем, тем самым обнаруживая мое местонахождение.

– Как вам известно, – продолжил я, оценив мысленно легкость, с которой мне присвоили литеральное имя, – с воспитанниками Центра нельзя разговаривать о выборе профессии без их наставников.

– Да, – пряча неприязнь за вежливой улыбкой, признал мужчина. – Но теперь, когда вы здесь, я могу представиться: меня зовут Орьентар, я мастер Центра по ветви…

– Теперь, когда я здесь, вы уйдете, – сказал я с нажимом. – Вы поговорите с Кейррой в назначенное время, когда ее мастерице-воспитательнице будет удобно, иначе я подам частную жалобу за давление на ребенка. Всего доброго.

Изобразив удовольствие от нашей беседы с таким искусством, что я чуть не начал насыщать яд, который источала его улыбка, наш непрошеный гость, отпустив еще нескольких реплик, отбыл. Я машинально оглянулся назад и увидел мастерицу ДиДи, выбравшуюся из укрытия и с тревогой проводившую его взглядом. Ее лежавшая на медной трубе лапа сильно сжалась, и я заметил, что на ней почему-то пять пальцев.

Очевидно, лапу тоже меняли со временем, и, видно, тоже здесь, в Золотых Кронах, на комплектующие Рода, делавшего для дракончиков только варианты с пятью или тремя пальцами. Наверное, этот выбор бедная драконица сделала осознанно, и лишний, с моей точки зрения, палец потребовался ей для дела, но все же я не мог вообразить причины, по которой кто-то мог бы отказаться от классически идеального четырехпалого силуэта «Оттенков вкуса».

В эту секунду я подумал о том, что на крыльях дракончиков «Оттенков вкуса» есть специальные тайные крепления, необходимые для того, чтобы удобно находиться в фирменных бульотках со специальными внутренними выступами. Эти крепления позволяют удобно раскрывать крылья при насыщении и долго их так держать, увеличивая этим площадь насыщения и позволяя дракончику принимать уникальный для «Оттенков вкуса» вид во время насыщения. Конечно, при таких сложностях с комплектацией и при такой нищете эти нежные зажимы для мастерицы ДиДи уже утрачены.

Заглядевшись на это, я спохватился, что чуть ли не забыл о Кейрре, и, собравшись обратиться к ней, невольно представил девушку с очаровательной улыбкой, с крохотными частыми веснушками на круглых щечках, со спиралями густых волос, насыщающую особенный чай для огромных медленных големов Паровых Долин. Таких огромных, что внутри них живут и работают сотни душ обслуживающего персонала из механоидов и несколько десятков тысяч мелких големов.

Я представил себе туман, стелющийся у подножия Машин Первородного огня, султаны пара, поднимающегося над его высокими цехами, укрощающими первородное вещество, само тело Хаоса. И мою милую кроткую Кейрру. Она не умеет ходить, не умеет мечтать, но умеет делать всех вокруг себя счастливыми.

Взглянув на чай, где она попыталась сохранить интенсивность заварки, я проскользнул в кружку и оценил работу девушки: настой оказался излишне кислым, но это обычная, я бы даже сказал, стандартная ошибка новичка.

– Кейрра, – обратился я к ней, выбравшись наружу, – я должен задать вопрос. Возможно, он причинит тебе боль. Скажи, ты действительно хочешь стать чайным дракончиком?

– Нет, – честно ответила она, и я, этот ответ предвидя, сразу же спросил о главном:

– Ты… Кейрра, ты понимаешь, что всем будет легче, если ты согласишься на предложение одного из городов – насытителей ликры? Ты не будешь насыщать чай, но твои волосы смогут делать хлеб, что ничуть не менее важно. И многих тоже сделает счастливыми.

Прежде чем ответить, Кейрра задумалась. Она опустила босые ноги в бассейн, и на мои лапы набежала пустая, едва теплая изумрудная ликра.

– Мастерица ДиДи говорит, что если у меня не получилось, значит, я попыталась. Я знаю, что все очень много работают из-за меня. И что всем будет легче, если я просто соглашусь. Но я и не противлюсь! Вы знаете, мастер ДраДра, что нельзя стать счастливым, пока не сделаешь что-то, что больше тебя, – она взяла паузу, подняла глаза вверх, обдумывая следующие слова, и продолжила так же осторожно: – И все, кто работают для меня, делают это не только для моего, но и для какого-то собственного счастья. Они все хотят сделать что-то очень большое, что станет больше нас всех вместе. Мы можем упасть. И я не боюсь того, что, если у нас не получится, я всю жизнь проведу в комнате площадью несколько метров, привязанная к вызревательной машине за волосы. Да, если я сдамся сейчас, я никогда не упаду, но только оттого, что так никогда и не попытаюсь подняться, и все мы, вместе, не сделаем того большего, что нам так требуется.

– Требуется ли, Кейрра? – тихо спросил я.

– Требуется, ведь мы все здесь.

Я скомканно попрощался, бросил исподлобья взгляд на драконицу, отметив, что она снова застыла в величаво-надменной позе, и поспешил вернуться наверх, к Дейрану. Тот сидел с осоловелыми глазами, а на коленях у него материализовался явно только что разбудивший нашего мыслителя Пудинг из пирожка. Кот то и дело расправлял от удовольствия крылья и, похоже, только что чего-то пожевал. С мыслями о том, что нужно, очень нужно разобраться в его рационе, и с тяжелым вздохом я лег на колючее некачественное одеяло рядом с юношей.

– Вы заходили к Кейрре, – спросил он меня с утвердительной интонацией.

Я ответил утвердительно.

– И что скажете?

– Она никогда не станет чайным дракончиком.

Глава одиннадцатая: про чай

Очень скоро мы все втроем, ни о чем особенно не разговаривая, вышли из каморки Дейрана и направились к Эйдераанн в пит, потому что Дейрану, как механику, надо было снять какие-то показания с ее ног, да и новостями следовало обменяться – весь день спортсменка провела в бумажной волоките, связанной со всеми своими кадровыми перестановками.

Впервые мне удалось разглядеть подтрибунные помещения стадиона в более-менее спокойной обстановке и в обстоятельствах, когда они не пугали меня. Я с определенным интересом окинул взглядом зеленые клепаные балки, частично поддерживающие высокий потолок, а в иных местах пущенные по стенам, наверное, ради декора. Сами стены вовсе не везде оказались такими уж и серыми – и тут и там мы попадали в ближние к выходам на трибуны части, где проглядывала красная кирпичная кладка, уложенная хитро, особенным затейливым узором.

Не могу сказать, что изнанка стадиона открылась мне теперь с какой-то совсем новой стороны, но получилось примерно как с Пирожком, когда я увидел его второй раз в жизни – не такого уж страшного, не такого хищного, совершенно понятного и довольно бестолкового, ушастого.

Дейран дошел до пита и, просочившись внутрь, словно за ширину открытия двери брали пошлину, включил свет. Эйдераанн еще не вернулась с выволочки у начальства. Юноша посмотрел на часы, вслух рассудил, что прийти она должна точно по времени, минут через десять, и отпустил меня к чайной машине. Я ее поспешил включить, чтобы познакомиться.

Кот между тем прошествовал к полочке наверху, где хранились его лакомства, и Дейран без всякой задней мысли его угостил, чем исторг из моей груди вздох, полный истинной мрачной грусти. Чтобы переключиться с этой печали на другую, я заговорил со своим горе-хозяином:

– А тебя теперь еще, наверное, с этого помещения попросят…

– С комнаты? – невнимательно переспросил Дейран, занявшись чем-то непонятным и неинтересным. – Я ее снимаю сам, до конца месяца все оплачено.

– Нет, я про небольшое производство внизу.

– А, так я там незаконно, – успокоил меня Дейран. – Когда при расширении города в очередной раз перестраивали стадион, он поглотил старый пищевой цех, и оказалось дешевле про него забыть, чем демонтировать. Официально там все умерло, так что я просто никому не сказал, что нашел его и починил кое-что по-тихому. Конечно, до него вот-вот доберутся, ведь стадион больше не расширить и придется занимать все помещения, что есть, но пока этого не случилось – я пользуюсь.

– Ну, красота, – протянул я.

– Я… вот думаю: если Эйдераанн меня не уволила, может, попросить у нее место главного механика?

– А ты справишься? – прищурился я, испытывая естественные сомнения.

– Я подал заявку на квалификацию. Сейчас у Эйды нет никакого механика, а мне очень нужна прибавка… раз я потерял три четверти заработка.

– Дейран, – с тяжелым вздохом начал рассудительно я, – ты, конечно, можешь ее об этом попросить. И, скорее всего, она, находясь в таком положении, тебе не откажет, но ты должен понимать, что она это сделает не из-за твоего профессионализма, а потому, что ты нравишься ей как парень. И просить, зная, что ты даже не собираешься отвечать ей взаимностью, не самый правильный поступок.

Когда я это произнес, Дейран не удивился. Возможно, он и не замечал симпатии Эйдераанн, но подсознательно уже привык ею пользоваться, и сейчас то, что он услышал, только глубже расстроило его.

– Я… ей расскажу, зачем мне это все нужно, и не буду врать. Долго занимать эту должность я тоже не стану: как только закончу проект, уеду вместе с Кейррой.

– Куда? – максимально рассудительно спросил я.

– В Паровые Долины.

– Зачем?

– Вы же сами сказали, что если я не поеду с ней, значит, не люблю.

Я опять попытался включить чайную машину и, потерпев фиаско, снова издал тяжелый, очень тяжелый, самый тяжелый из всех возможно-тяжелых вздохов, даже не зная, по какому именно поводу: в нашем диалоге меня расстроило буквально и абсолютно все.

– Что такое? – спросил меня молодой механик.

Я поднял на Дейрана взгляд, думая, как объяснить ему, что не будет никаких Паровых Долин, но потонул в чувстве острой беспомощности. Этот парень жил в каком-то выдуманном мире, куда не проникали никакие мои отказы работать на его безумный-безумный проект. Поэтому я посетовал:

– Чайная машина не включается, – я показательно опустил вниз рычажок. Тот со щелчком бодро вернулся в исходную позицию. – И утром, когда я пытался вскипятить в ней воду для чая, тоже не работала.

– А, эта слушается только Эйду, – вздохнул Дейран, тем не менее тоже попробовав включить механизм. – Очень привередливая: никому, кроме хозяйки своей, не дается.

– Но ты же механик, почини ее, пусть работает нормально!

– Так она и работает нормально, – отозвался парень, еще раз попробовав включить и проверив машину так и эдак, – просто вот так.

– Почему ты всему вокруг себя постоянно позволяешь работать, как кому взбредет в голову? Почему не настаиваешь на том, чтобы все работало как нужно, как требуется?

– А как требуется-то и кому нужно? – спросил меня Дейран в ответ на упрек, приняв, видимо, ставшую привычной для него защитную позу и телом: сгорбившись, выставив вперед плечи и глядя на меня исподлобья, – и интонацией. – Вот, посмотрите на Кейрру – ей что, нужно похоронить мечту и пойти работать на вызревательные машины? Это от нее требуется?

– Так да же, да, именно! Да, да! И у нее нет никакой собственной мечты! Есть только твоя мечта и твоя готовность исковеркать ей жизнь ради этого! – выпалил я и для доходчивости еще раз, громче, повторил: – Чайным дракончиком ей не стать – я только что, буквально десять минут назад, тебе говорил это! Ваш план совершенно ненормален, его нельзя реализовать, с Кейррой ничего не получится! Чтобы ты ни делал и как бы ни старался, и как бы все вокруг ни старались, она не ударится об пол и не обернется чайным дракончиком! Ты понимаешь меня?

– Нет, – мрачно и твердо ответил парень.

Я широко раскрыл воротниковый гребень от острого чувства бессилия:

– Почему? Отчего? Что за маниакальная идея? Что заставляет вас всех игнорировать голос разума?!

– Она должна стать чайным дракончиком. Вы – вы должны ей помочь! Обязательно должны!

– Почему все только давят на меня? Насели втроем и пытаетесь заставить заниматься этим аперспективным безумием! Но я-то нормальный голем! Я психически здоров! Я понимаю, что невозможно сделать то, что невозможно! Что Кейрра не чайный дракончик, она никогда им не станет, она механоид, она инвалид. Да хватит, в конце концов, тешить свое самолюбие за ее счет! Придите в себя вместе с ДиДи! Ты слышишь, что я говорю?!

Мои слова повисли в воздухе. Дейран озлобленно на меня посмотрел, но ничего не ответил, а только сел на стул для механика возле кресла для Эйдераанн и повернулся ко мне спиной. Я видел его в кухонный дверной проем, и наблюдать его таким образом мне не нравилось. Прошло минуты две, затем он мрачно заявил:

– Значит, так: с Кейррой все решено – она станет чайным дракончиком. И никто не запрет ее на всю жизнь.

– Сотни механоидов проводят всю жизнь у вызревательных машин и счастливы, я сам…

– С этим закончили, – надавил на меня голосом Дейран. – Вы нанятый мной специалист. Вы обязаны делать свою работу. И ни шагу отсюда вы не ступите, пока ее не завершите, а попробуете убежать – я скажу Центру, что вы отказались от исполнения обязанностей. Я сдал все экзамены, сертифицировал все оборудование, заплатил за вас, так что вы не докажете никаких нарушений. Зато если я заложу вас, если я только сообщу о вашем отказе работать по назначению, вам потом хорошей работы никогда не найти.

– Вот как?! Угрожаешь мне!

– Да, если нужно! – выкрикнул юноша. – Я угрожаю! Потому что я никогда и никому не дам в обиду Кейрру!

– Не смей повышать на меня голос, – холодно осадил я своего хозяина. – Кто какие обязанности свои выполнял, а кто нет – это Центр будет решать, и еще посмотрим, кто лишится возможностей. Знаешь что, понятно, что у вас с Кейррой проект, но…

– Да нет у меня никого «проекта» с Кейррой! – воскликнул Дейран, почти покраснев от волнения и мелко задрожав. – У меня общий ребенок с ней!

Мой организм испытал сенситивный эквивалент слова «перебор».

В этот момент дверь распахнулась без стука, и Эйдераанн вошла в пит. Девушка сразу, пока я еще тонул в чувстве крайней неловкости от того, что она, скорее всего, слышала последний возглас Дейрана, сообщила новости:

– Тренер все рассказал мастеру Райхару. Тот отзывает мое финансирование.

– Но?.. – нерешительно уточнил я в робкой надежде, что продолжение последует.

– Никаких «но», нас лишают финансирования. Центр настоял на том, чтобы я поговорила с мастером Райхаром лично, прежде чем он примет окончательное решение, но это все пустая формальность: на встречу за деловым завтраком отвели пять минут. Я откажусь.

Бегунья, скорее, по привычке, подошла к чайной машине и включила ее. Та довольно зашумела, принявшись греть воду для заварки и делая вид, что ее не интересует мой тяжелый пристальный взгляд.

В этот момент Пудинг, уставший от невнимания со стороны Дейрана, с заигрывающим мявком бросился ко мне и, прежде чем я понял, что он серьезно открыл охоту, в прыжке схватил меня в зубы и, высоко задрав хвост, ринулся в открытую дверь.

– Соглашайся! – воскликнул я, уносимый этим ужасным существом в неизвестном направлении. – Спасайте меня и соглашайтесь на встречу!

– Это издевательство! – ответила мне Эйдераанн, не глядя на то, как Дейран, ринувшись меня ловить, изловчился закрыть дверь прежде, чем эта мохнатая катастрофа в нее сунулась.

Этим он выиграл для меня несколько кругов почета по питу, и я смог крикнуть Эйдераанн в ответ:

– Никогда не знаешь, что случится, пока чай заваривается! Поверь: в мире нет такой проблемы, которую не могло бы исправить грамотное чаепитие. Нельзя отказываться ни от какого шанса поговорить, тем более в твоем положении, тем более из-за гордости. Ты уже достаточно из-за нее пострадала!

– Дейран, – беспомощно обратилась к своему механику бегунья, указав открытой ладонью на кота, упоенно петляющего по ее питу со мной в зубах, – кто это вообще такой?

– Мой дракончик, – ответил парень, попытался поймать кота, но промахнулся и оказался на полу, чудом ничего на себя не уронив. – Я все же уверен, что с Чаем и чаем у меня что-то получится, – выдохнул он и остался лежать, но все же ободрил Эйдераанн: —Этот дракончик мне сказал, что лично знает мастера Райхара.

– Это правда? – нахмурилась девушка.

– В своем роде: я знаю, что он любит пить чай, и это уже немало!

Оторвавшийся от неумелой погони кот ловко запрыгнул на ближайшую полку и собрался нырнуть в очередное техническое окно, где решетка то ли была не предусмотрена, то ли специально снята.

– Мастер Райхар просто помолчит эти пять минут, и мы уйдем! – крикнула мне туда Эйдераанн. – Нас просто унизят лишний раз! Это бессмысленно!

– Ой, да спорт – это, в принципе, все бессмысленно, но ты же этим занимаешься, – отозвался я, отметив, что Пирожок опять зацепился крылом за угол, но в этот раз справился сам и дернул вперед. Стремительно исчезая в темноте технического лаза, я крикнул туда, детям, свое напутствие: – Когда делать нечего – делай чай!

И голос мой, оставшись безответным, растаял в пустоте и темноте.

Что же до моего похитителя, то он притащил меня на трибуны, положил на ступеньку и завалился на бок, повелевая таким образом играть с собственной персоной.

Я окинул взглядом погасивший огни стадион. Сегодня там никто допоздна не бегал, никто не бросал вызов ни ветру, ни времени. Без одинокой фигуры, так поразившей меня в ту, самую первую ночь, это огромное погрузившееся в полумрак пространство показалось осиротевшим. Мне не хотелось работать с Кейррой, но возможность помочь Эйдераанн в завтрашнем чаепитии я воспринял как личный вызов, потому что я мастер застольных бесед, мастер подбора чая и предстоящая встреча – это своего рода экзамен, подброшенный самой судьбой, и так вышло, что я знал, что и как делать. Жизнь меня к этому готовила.

Возможно (кто знает, в конце концов), если я блестяще ее проведу, то меня наймут для дома мастера Сердца. Я слышал, что мастер Райхар переехал к нам буквально на днях, конечно же, первым делом он окунулся в новые обязанности и еще вряд ли задумывался о подборе для себя чайного дракончика, в то время как все мастера Сердец городов слыли большими знатоками чая.

По легенде (и неизвестно, насколько она может оказаться правдива), чай – единственный разрешенный будущим мастерам Сердец бодрящий напиток, так как работа с энергетическим центром города требует непревзойденной концентрации, исключающей любое искажение восприятия. И лишь благотворное влияние отборного чая признавалось Храмом достаточно благородным и чистым для того, чтобы его употребляли эти безупречные мастера. Более мудрого решения я, нужно сказать, никогда не встречал и с радостью бы его распространил не только на мастеров Сердец, но и на весь Храм и мир.

Тяжело вздохнув, я оторвался от этих мыслей, прикоснувшись к ближайшей ликровой заводи, уделил секунду возбуждению, запечатлевшемуся в ее насыщенности, и уныло дал знать Дейрану, где нахожусь. После забрался с постной рожей коту на пузо, утонул в его густом мягком подшерстке и вволю пощекотал усами и рожками, наслаждаясь тем, что кот время от времени несильно задевает меня лапой, делая вид, что ловит.

На тот момент это исчерпывающим образом описывало все, что я мог сделать с собственной жизнью.

Глава двенадцатая: про чай

– Так что такое «замершая беременность»? – спрашивал я у необычной драконицы следующим утром, раз уж ни о ком, кроме Кейрры, она толком говорить не могла. Мы находились в кондитерской лавке, специализировавшейся на поставках в самые богатые корпоративные дома Золотых Крон. Конфеты здесь стоили целое состояние, но я знал, куда и за чем шел.

– Это такой случай, – терпеливо повторила мне крылато-чешуйчатая мастерица Центра, – когда эмбрион в утробе не развивается и не растет.

– И умирает, не развившись дальше нескольких клеток без зачатков сознания, и делают операцию, и несостоявшаяся мать остается здорова, и все хорошо, – закончил я за нее, обернувшись на витрину и снова собравшись голосом привлечь внимание заливисто щебетавшей о начинках новинок хозяйки, нахваливавшей нежный шоколад чьей-то экономке, чья кожа под белыми кружавчиками капора выглядела как сморщившийся от дождя ботинок.

– Нет. Если он развивающийся в зооморфной ипостаси оборотень, то вовсе не обязательно, что он умирает. Просто он не развивается.

– Никогда? – уточнил я, понизив голос.

– Какое-то время, – вздохнула ДиДи. – Никто не знает, какое. Так бывает, когда организм матери слишком слаб, чтобы выдержать беременность. Поэтому в зачаточном состоянии эмбрион может находиться и год, и два…

– И всю жизнь матери, – предположил я и по укоризненному взгляду понял, что не так уж и ошибся. Обернувшись опять на конфеты, я отвлеченно уточнил: – Отправить ее в Паровые Долины нужно в том числе и из-за этого?

– Есть вероятность, что пребывание среди големов и механизмов поможет, – обтекаемо ответила драконица и, видимо, чтобы не длить тягостную тему дальше, светски поинтересовалась: – А как ты собираешься помочь ребятам, покупая конфеты?

– Ну, как профессионал своего дела, – отвернувшись к витрине, я сделал значительную паузу, чтобы она успела заметить, что я, в отличие от нее, работаю по своей настоящей профессии, – я в курсе, что недавно прибывший в наш город новый мастер Сердца города, господин Райхар, сластена, каких свет не видывал.

– И?

Я шкурой почувствовал испытующий взгляд драконицы, но не повернулся. Мой взгляд упал на ту самую давно анонсированную и наконец поступившую в продажу соленую карамель, и, задумавшись о покупке, я невольно пошевелил усами.

Сморщенная калоша как раз ткнула узловатым пальцем в один из готовых наборов и расплатилась с видом крайнего неудовлетворения. Мастер или мастерица, о которых она заботилась, имели исключительный вкус на шоколад, но этой женщине в пошлых оборочках было невдомек, как ей повезло с подопечными.

Отвернувшись от витрины с важным видом, я пояснил для ДиДи:

– И я покупаю ему конфеты ручной работы, разве ты еще не заметила?

– Если он известный сластена, то ему их покупают абсолютно все! Это отделение знаменитой на весь мир лавки, у нее где только нет ветвей, почти в каждом городе, даже в Храме! Здешний ассортимент меняется очень медленно – ты ни при каких обстоятельствах не сможешь тут купить то, чем его еще не угощали!

– Вот именно! – похвалил я ее авансом, так как ей еще предстояло проникнуть умом в мой чудный замысел. – Я заказал здесь конфеты, какие делают специально для Храма. Те, что он ел тысячу раз.

– Ну и…

– Ну и то, что в Золотых Кронах они уже давно вышли из моды. Давно и катастрофически безнадежно: здесь и в голову никому не придет угостить мастера Сердца такой приторной… такими сладкими конфетами. Сочтут за безвкусицу! Подумай сама: он тут недавно, всю жизнь провел в совершенно другой обстановке и наверняка чувствует себя одиноко. Если кто-то любит сладкое, то душа у него абсолютно точно не черства, и, следовательно, привет из старой, покинутой навсегда, а значит, уже тронутой легким флером ностальгии жизни наверняка улучшит его настроение. И я уверен, что все желающие проявить себя перед ним берут что-то подороже и поновее, так как вкусов его еще никто не знает. Ну как?

Моя дорогая собеседница выглядела потрясенной.

– Ты велел детям пойти против всей бюрократической машины Сердца и стадиона, – медленно, словно надвигающийся таран, начала она, – надеясь на то, что с помощью вышедших из моды конфет сможешь уговорить мастера Сердца покровительствовать им?.. Ты из сумасшедшего дома, что ли?!

– Да, – облегченно выдохнул я, даже не собираясь стесняться из-за того, что ответ мог прозвучать двояко. Если подумает, что это я про сумасшедший дом, ей же хуже: я приехал прямиком с этого ее ненаглядного стадиона – к слову, как и она.

Хозяйка зала наконец освободилась, и нам вынесли собранный для меня заранее заказ. Его передали стоявшему здесь все это время и чрезвычайно внимательно слушавшему нас курьеру.

Я купил себе соленую карамель.

Курьер взял коробочку, меня (мастерица Центра осталась на стойке в гордом одиночестве, поскольку собиралась вернуться к Кейрре) и понес на встречу с Дейраном и Эйдераанн.

Завтрак нам назначили на девять тридцать, и в девять двадцать пять я уже вовсю сокрушался над внешним видом Дейрана. Механик, как оказалось, вообще не имел нарядной одежды и явился в спецовке, разве что повязал на шею какое-то подобие платка. Эта манипуляция мистическим образом сделала его еще неряшливей. Эйдераанн сияла в новом черно-белом клетчатом пальто поверх платья с изящным подолом и в крохотной замысловатой шляпке, идеально сидящей на витиеватой, полной фигурных заколок прическе, чем-то напомнившей изящное убранство моей собственной шкуры.

Когда открыли дверь, Дейрану попытались заплатить за доставку, а на аудиенцию пропустить моего курьера, и я никого не мог в этом винить.

Как только мы вошли, коробочку с конфетами мастерица дома тут же забрала, обворожительно улыбнувшись Эйдераанн и пообещав подать ее подарок к чаю. Детям дали вытереть руки влажными полотенцами, точнее… Эйдераанн дали вытереть руки, а Дейрану – возможность стать первым в истории посетителем дома, умудрившимся в этом провалиться. Затем мы проследовали в гостиную за честно заработанными пятью минутами своего позора.

Мастер Райхар, высокий сухопарый мужчина с темными, зачесанными назад волосами и окладистой, коротко стриженой бородкой, сидел за столом и, собственно, завтракал, читая газету. Выглядел он при этом вполне мирно и про нас как будто бы и не помнил, что наполнило меня сдержанным оптимизмом.

У него на столе стояла бульотка с отличным утренним сортом «Замковый камень»; судя по линиям на стекле, заварка перед сушкой насыщалась от шести до девяти лет. Никаких добавок напиток не содержал.

По утренней традиции, горелку под дном бульотки не запалили, и о чае заботился мой коллега, отлично собранный и отлаженный, что чувствовалось в мельчайшем движении его насытительных чешуек. Характерный, выраженный его профиль не оставлял сомнений в том, что дракончика собрали в Храме: там не делали ни воротниковых гребней, ни гребней по хребту, ни усов, рожки всегда ваяли толстыми, морду – широкой, а шкуру покрывали тончайшей и сложнейшей филигранью, что вдвое увеличивало стоимость содержания, но благотворно влияло на качество чая.

Посмотрев ему в глаза, я подтвердил свою догадку о том, что мастер Райхар – чайный эстет: любой другой мастер, переехав на новое назначение в Золотые Кроны, нанял бы себе дракончика сборки нашего знаменитого завода Род, чтобы понравиться новому окружению. Но тот, кто истинно любит чай, остался бы верен себе, поставив лучшее насыщение напитка выше мимолетного впечатления. А еще подтвердилось мое опасение, что к мастеру Райхару я в чайные дракончики не попаду.

При виде нас мастер поднялся, отдал необходимые знаки приветствия и вернулся на место, никого не пригласив к столу. Механический чайный сервиз на четыре персоны, выполненный в стиле миниатюры дома, держал все свои чашки, блюдца и чайные ложечки внутри себя. Его выставили на стол согласно протоколу, но для нас ни одного из приборов он не выпустил, очевидно, ожидая следующих, более угодных посетителей.

Я крепко-крепко сжал челюсти. И отметил, что сам мастер механическим сервизом не пользовался, предпочтя личную чайную пару из костяного фарфора.

Зная, что беседа закончится скоро, мастер Райхар начал ее в соответствующем ключе:

– Я рад был увидеть своими глазами спортсменку, представлявшую наше Сердце четыре последних сезона!

В принципе, на этом встречу следовало считать законченной, но Эйдераанн улыбнулась, прошла вперед, сама себе отодвинула стул и плюхнулась на него. То же самое сделал и Дейран, с той лишь разницей, что он, скорее всего из чистого профессионального рефлекса, щелкнул пальцами в характерной для одних лишь механиков тональности, и сервиз, не в силах его ослушаться, отпустил две засеменившие на множестве тоненьких ножек чайные пары. Дейрану и Эйдераанн из приличия, символически, на самое донышко плеснули чай.

Теперь все зависело от меня.

Вдохнув аромат разлитого в чашки напитка, я понял, что в корне неверно оценил ситуацию вокруг мастера Райхара, что неправильно представлял его положение в организации этого конкретного чаепития и его положение в собственном доме, если не во всем городе вообще. Все это я понял, когда осознал, что ошибся с сортом чая.

Я полагал мастера молодым, только что приехавшим, но волевым механоидом, умеющим отстаивать свои взгляды и свои бытовые привычки, но нам только что налили прямо в чашки этот трагический «Бархатный завтрак» двенадцати лет насыщения! Этот стандартный, «так принято», сорт для завтраков страстный любитель чая никогда по собственной воле не выберет.

О нет, в этом доме безраздельно правила экономка. И именно она, эта, казалось бы, безликая женщина, встретившая нас на входе, чьей комплекции и цвета волос или механики в теле я сейчас уже не мог даже припомнить, именно она незримо руководила текущей встречей, и, скорее всего, хотя Эйдераанн было обещано пять минут на попытку спасти свою судьбу, в графике мастера Райхара на это действо отводилась всего одна.

Как правило, такое случалось, если мастер действительно полностью погружался в работу и забывал распорядиться о бытовых мелочах. Чувствовавшая себя повелительницей своего очерченного стенами дома мирка экономка в таких ситуациях смело устанавливала довольно суровые порядки: мастера сердца-то менялись, а дом оставался прежним и, по ее мнению, принадлежащим ей и ей лишь одной. Мои подозрения полностью подтвердились, когда нам в течение положенных пятнадцати секунд не подали конфет.

По спине у меня пробежал холодок отчаянья, отчего я даже поднял гребень. Эйдераанн же, не понимая всего этого, начала говорить:

– Я знаю, зачем мы здесь, мастер, но все же я хотела бы объяснить свое поведение.

Согласно собственному плану, мне следовало в этот момент гордо сойти с ее руки и неспешно занять место в чашке, но сейчас все пошло прахом: чая внутри оказалось слишком мало, руки у Эйдераанн дрожали, как и колени, дрожал и голос, она постоянно теребила цепочку у шеи. Так что мой выход выглядел бы смешным.

– Молодая госпожа, – учтиво заговорил мастер Райхар, и я заметил, что он приподнял чашку, нехарактерно отведя ее в сторону, словно хотел что-то увидеть на идеально белом блюдце, но, не завершив движения, поставил ее назад. Меня буквально молнией пронзила догадка. – Я думаю, – продолжал тем временем мастер Сердца, – каждый в этом городе уже знает, что я не интересуюсь спортом. И поэтому лично не смогу принять правильного для легкоатлетической команды Сердца решения. Вы должны понимать, что прежде, чем отозвать ваше финансирование, – он сделал паузу, и я позорно, минуя скатерть, сполз на колени к Эйдераанн и оттуда перебрался к Дейрану, – я проконсультировался со спортивными экспертами, и их оценки оказались единогласны и однозначны: я не получил ни одного особого мнения, ни одного уникального экспертного заключения. За вас никто не заступился. А… будучи недавно назначенным главой Сердца, я не могу позволить себе расстроить болельщиков Золотых Крон.

Я добрался до Дейрана, залез ему в карман и, к своему небывалому облегчению, обнаружил внутри завернувшуюся в подкладку и потому не сожранную бедным механиком плоскую шоколадку к чаю из тех, что вчера подавали в столовой. Схватив ее и наскоро освободив от обертки, я уделил время (когда нет ни секунды, нужнее всего не жалеть времени на проверку) тому, чтобы осмотреть, нет ли на ней какой-нибудь лишней нитки или карманного мусора, нашел их, убрал и бросился вверх по скатерти.

– Я понимаю, что вы уже все решили, – сдержанно возразила Эйдераанн, планируя спорить, но мастер Райхар, отдав ей знак молчания, продолжил:

– Я спрашивал, почему вы могли так поступить. И мне сказали, что, скорее всего, дело в глубоком личном конфликте с тренером: возможно, он на постоянной основе унижал вас. Не буду исключать, что он совершил нечто более ужасное и постыдное, и в таком случае я никогда его не оправдаю, но речь идет не о вашей личной жизни, молодая госпожа. Речь о спорте. Вы отказались от отличного тренера на влете в сезон, в то время как, моя дорогая госпожа, – (я, сгорая от стыда и низко стелясь к скользкой шелковой скатерти, домчался до чашки мастера и положил шоколадку на блюдце. Она не звякнула), – в то время как ваш тренер от вас никогда не отказывался.

Эйдераанн проглотила обиду. Опустила взгляд в чашку, а я изо всех сил нагрел шкуру, сообщая блюдцу приятное мягкое тепло. Я поднял взгляд, желая увидеть Эйдераанн, но уперся им в дракончика, занятого в бульотке. Изящное и грациозное существо смотрело на меня, широко раскрыв от немого удивления глаза, и я видел в них стыд перед миром и чаем за то, что мы с ним коллеги. В отчаянной попытке освободиться от этого осуждающего взгляда, я с мольбой устремил взор на Эйдераанн. Пусть она скажет. Пусть она скажет хотя бы еще что-нибудь и все это уже прекратится!

– Есть еще одна причина, по которой спортсменка на влете в сезон может так поступить со своим тренером, – тихо, но твердо сказала она. – Эта спортсменка знает, что делает.

– Видимо, – собрался закончить беседу мастер Райхар и поднял чашку.

У меня замерло сердце. Сейчас он заметит растаявший шоколад. Я или угадал, или нет. Одно из двух. Так или иначе. У него либо есть «вредная» по чопорным меркам Золотых Крон, а значит, не поощряемая экономкой привычка макать хлеб в растаявший шоколад, либо ее нет – и мы все пропали.

– Видимо, – повторил мастер Райхар, отставляя чашку в сторону, прямо на скатерть, и откидываясь на спинку стула, сцепив привычным движением длинные сухие пальцы на коленях в замок, – у вас есть что сказать.

– Я знаю, что такое побои от тренера, – гордо и холодно сказала бегунья, – знаю, что такое карцер, домогательства, унижения, пытки холодом и истощением сил. И я первая, кто согласится на них, если мой тренер знает, что он делает. Но мой тренер не знал. Я говорила ему об улучшении подвижности коленного сустава, и я оказалась права, но поскольку он так и не разрешил официальных тренировок, мне пришлось тестировать улучшение нелегально, и я повредила ногу. К счастью, несущественно, и неисправности больше нет.

Мастер отдал ей знак продолжать. Моя девочка набрала в грудь воздуха, продумала фразу и произнесла:

– Я скажу так: я уже брала призовые места в кубке Эйлира, но время идет, век бегуньи короток, и скоро я начну терять форму. Мне не нужны больше призы, мне не нужна ни единая медаль в этом турнире – только сам кубок. Только победа. И без этой модернизации я ее точно не получу. Но тогда зачем мне вообще тренер, финансирование, сами ноги?!

– Вот как, – мягко улыбнулся мастер Райхар. Он протянул руку к теплому хлебу на механической тарелке, мягко подавшейся навстречу его руке, отломил кусочек, но оставил его там же, не обмакнув в шоколад. Юноша из прислуги потянулся, чтобы забрать испачканное блюдце, но мастер его отослал знаком. – Вы, нужно полагать, хорошо знаете, молодая госпожа, что через мастерские Сердца на атлетах нередко тестируются наработки Храма. Чем больше город, тем лучше эти наработки. И Золотые Кроны, пусть этот город и остановился в развитии, исторически один из ключевых городов всего мира и важен для Храма. Не зря именно он – дом кубка Эйлира. А это, в свою очередь, означает, что в ваших ногах очень много работы храмовых мастеров.

– Да, знаю, – почти беззвучно прошептала Эйдераанн, испугавшись, что он все отнимет.

– Но вы, – продолжил тут же мастер, не опустившись до этих угроз, и одновременно неспешно положил запястье в ликровую заводь на столе, явно запрашивая какую-то информацию, – утверждаете, что знаете лучше, как вам бежать и какие модернизации делать. Лучше мастеров, собирающих Машины Творения?

– Утверждаю, – почти беззвучно произнесла Эйдераанн. – Четко. И во всеуслышание.

– Хорошо, – принял решение мастер Райхар, сдвинув блюдце и многозначительно на меня посмотрев. – Я вижу, что хотя не далее как этим утром вы лишились всей своей команды, но за неполные сутки все же смогли найти достаточно неординарных специалистов.

Отняв запястье от заводи, он щелкнул пальцами, примерно так же, как и Дейран, только уверенней, громче и резче: блюдца быстренько понесли чашки Дейрана и Эйды, семеня множеством механических ножек, назад к сервизу, а тот, приняв их к себе, выпустил быстро наполнившийся газом баллон, винты, поднялся над скатертью и счел за нужное скрыться за кухне. Я медленно побрел к своим, слыша над головой заключительные слова чаепития:

– Как вы понимаете, финансирование уже отозвано, и изменить своего решения я не могу. С другой стороны, подача заявок закрыта, и нанять новую спортсменку мы тоже уже не успеем. Тем более, как мне доложили, все стартовые взносы внесены еще при подаче заявки, так же, как и денежное довольствие для команды переведено на счета Центра, и вы сможете их использовать. Все, вплоть до влета в сезон. Это означает, что вы не получите ничего сверх, но и имеющихся средств вполне достаточно, чтобы пробиться дальше. Так что сейчас я предлагаю следующее: мы вернемся к этому разговору после влета в сезон. И если вы справитесь – детально обсудим объемы финансирования вашего участия в кубке, госпожа Эйдераанн, бегунья от Сердца Золотых Крон.

Вышеупомянутая госпожа Эйдераанн одновременно с ни разу не неупомянутым господином Дейраном резко встали, и оба почти синхронно отдали знаки благодарности и прощания. А я оглянулся на мастера Райхара, на его дракончика. Я впервые в жизни чувствовал себя голым, хотя вроде и одежды-то почти не носил. Я чувствовал себя опозоренным, хотя не понимал причин. У меня в душе словно что-то сломалось, и какой-то вращающийся механизм, отыскав случайно душу, скреб по ней с диким скрежетом, и мне было неудобно дышать.

Низко повесив голову, буквально каждой чешуйкой ощущая налипшую на меня стадионную грязь, чуть не трясясь от нее, я проковылял по скатерти мимо своего великолепного коллеги, неприятно потрясенного моим поведением. Конечно же, как и я сам.

Когда мы вышли на улицу, Эйдераанн и Дейран радостно защебетали, а я молча вызвал себе курьера.

– Куда вы? – спросил меня Дейран, ожидавший, очевидно, что путь назад мы проделаем вместе на весело дребезжащем трамвае под латунные блики на искристом снеге. – Мы с Эйдераанн едем в Центр – мне назначен экзамен на квалификацию главного механика, а Эйда и мастерица ДиДи попытаются нанять тренера. Поедемте вместе!

– Дейран, – мягко обратила внимание юноши на себя бегунья, – без главного механика нас не допустят к следующему старту, поэтому я должна буду все-таки подать заявку на него на случай, если что-то случится на твоем экзамене.

– Конечно! – успокоил ее молодой механоид, нежно взяв при этом за плечи. – Все будет в порядке теперь! Ты лучшая в мире бегунья, ты сделаешь всех их, вот увидишь! Господин дракончик, подтвердите ей, что…

– Кем я с вами становлюсь?! – горько обвинил их я, перебив. – Я из-за вас опускаюсь до постыдных вещей! Это все ненормально! Из-за всего этого я перестаю быть чайным дракончиком! Вы оба маленькие, глупые, не понимающие, что вокруг происходит, дети! Вы уничтожаете все вокруг! Вы только что уничтожили меня!

Глава тринадцатая: про чай

Остаток дня я провел в моем любимом «Об алом и аромате», где до самого вечера занимался только и исключительно тем, что грел чай посетителям толстяка-хозяина. Я почти что терапевтически проводил время в благодатных жидкостях чудесных заварок, отобранных в чайную карту этого заведения, за исключением нескольких штук, лично мной. Притом с некоторыми из них мне еще не доводилось работать, так что я самозабвенно изучал то, как именно ведет себя безупречно-рубиновый или искристо-лазурный настой, проходя сквозь мои чешуйки. Правда, достойного напитка для моей соленой карамели в этот раз не выдалось, но ее время еще придет.

Я насыщал чай в огромном чайнике «на компанию» для стайки молоденьких подружек, собравшихся после лекций при предприятиях. Я помогал в выборе старенькому мастеру, пришедшему на ежегодную встречу со своим учеником, уже давно нашедшим свою дорогу и теперь рассказывавшим, как у него дела. Участвовал в быстром, но далеко не деловом обеде мужчины и женщины (тут, похоже, имело место свидание за спиной официальных супругов, но радость пары от этого не становилась менее искренней). Мне даже повезло стать свидетелем предложения руки и сердца. Излишне застенчивый юноша, к общему удовольствию, согласился.

Прекрасный чай: бирюзовый, желтый, коричневый, синий, белый и черный, о… чай успокаивал и снова наполнял меня жизнью, смыслом. Мне казалось, что нечто страшное и пустое выхолаживало меня изнутри на этом проклятом стадионе и поселяло в душе мелочный нервный тремор. И только сейчас и здесь я возвращался к равновесию.

Ближе к позднему вечеру, когда Вайерр освободился от своих дел, мы заняли с ним один из непопулярных столиков. Мне хозяйка поставила удобный для ведения бесед чайничек, наполнив его очаровательной заваркой «Лунные аллеи», а у владельца заведения приняла заказ на обстоятельный ужин с мясом и вином.

– Ну, что ты мне расскажешь? – прокряхтел хозяин, уже скучая без жаркого, и я пожаловался ему на жизнь, не жалея патетических эпитетов.

– Ну… если тебя это все так гнетет, почему бы в таком случае не уйти оттуда? – лукаво предложил он.

– Куда? – воскликнул я. – Это последнее предложение Центра. К тому же я узнал, что в Полотне я числюсь как «шустрый» – ужасная личная характеристика для дракончика! Такого не возьмут в приличное место, а сегодня я и вовсе уничтожил свою репутацию! Бегал там… как кот какой-нибудь или… кролик с шоколадом в зубах, и это видели, все видели, понимаешь?.. Считай, что у меня больше нет репутации…

– Ну, раз так, чего бы не уехать из города? Вон кафе твое уехало, я тоже порой подумываю. Может, давай? Дернем вместе. Говорят, где угодно выгоднее, чем здесь, – предложил мне, уже зная заранее ответ, мой друг. – Что, не хочешь?

– Из города я никуда не уеду, – выученно отвел глаза я.

– Город больше не расширяется, скоро здесь станет невозможно строить бизнес. Многие уже сейчас говорят, что вот-вот начнется отток жителей и Золотые Кроны станут тем еще захолустьем.

– Мне все равно, что говорят. Я буду здесь жить, и я здесь открою кафе, – вздохнул я весьма сокрушенно, – а потому не могу терять в деньгах.

– Да куда тебе столько денег? – воскликнул толстяк, как раз когда ему подали ужин из отличных продуктов, стоивших ему почти всей дневной выручки от ресторана. – Ты же чайный дракончик, тебе же и тратить-то некуда!

– Во-первых, я только что сказал, что я собираюсь открыть собственное заведение, но и прямо сейчас расходов у меня достаточно: нужно кормить этого проглота Дейрана, постоянно использовать курьеров для себя и мастерицы ДиДи…

– Ты… называешь драконицу по литеральному имени? – прохихикал Вайерр, но я, стоически пропустив это мимо ушей, продолжил:

– …Покупать хоть какой-то чай, чтобы не сдохнуть там от тоски и вся эта банда тоже не скатилась в клиническую депрессию, да и всяческие комбинезончики, дополнительные мастерские чистки… лакомства Пудингу, который скорее Пирожок… кстати, их нужно купить по дороге…

– Ну, друг мой, – отдал мне беззлобно знак пренебрежения толстяк, – одновременно удовлетворить все интересы очень редко когда получается, и если тебе нужно поддерживать свою семью, то…

– Чего? – скривился я от поцарапавшего мне уха слова. – Семью? Где ты нашел у меня семью?

– В числе прочего, – поучительно сообщил мне хозяин ресторана, выкладывая огромную ложку соуса на пышущее ароматным паром горячее мясо, готовое растаять на языке этого чревоугодника, – семья – это когда ты делаешь то, что тебе не хочется ради тех, кто от тебя ничего не требует.

– Но они только и делают, что требуют от меня того, сего… с этой своей Кейррой…

– И ты хоть что-то сделал для нее? – осведомился Вайерр, и я, приосанившись, сообщил о своих успехах:

– Нет.

– А за Эйду просил тебя кто-нибудь?.. Но ты тем не менее оставил свои надежды на работу в высшем обществе, лишь бы она влетела в сезон. Знаешь, дружок, семья – это не про то, как долго ты кого-то знаешь и из каких передряг вы выбирались вместе, то про дружбу. Семья – это данность, когда сердце выбрало и даже не подумало спросить на входе ни послужной список, ни резюме.

На этом я совсем приуныл.

Мы проболтали еще с полчаса, пока мой дорогой хозяин легкомысленных зеленых обоев не закончил со своим необъятным ужином, и я отправился назад, на стадион. Курьер, заскочив в товары для домашних любимцев, прикупил для Пирожка корма, а мне – книгу по уходу за котами, доставил меня на привычное место наблюдения, и я его отпустил. Спортсменка опять бегала в рано опустившихся сумерках.

Приперся Пирожок, один раз с бьющей через край игривостью тронул меня лапой и сразу же завалился на бок, делая при этом вид, что приглашает меня почесать ему пузико, но на самом деле готовый в любой момент схватить и начать трепать. Я сразу его раскусил.

Тихо, с хвоста, подошел Дейран и с тяжелым вздохом сел рядом. Я поднял на него взгляд.

– Мне нужна ликра, чтобы поднастроить работу Чая, и тогда Кейрра закончит свое перенасыщение. После этого можно будет подавать заявку в Паровые Долины. Я понимаю, что вам тяжело здесь, но… эта работа ведь не навсегда, мастер дракончик. Давайте приступим прямо завтра с утра. Провозитесь здесь неделю и… все, станете свободны.

– Я вот… – начал я, переменив опорную лапу, – я вот как раз об этом и хотел с тобой поговорить. Ты же понимаешь, что все это, все, что сейчас происходит с тобой и между тобой и девушками… что это не навсегда?

– О чем вы говорите, мастер? – спросил меня парень, взглянув даже не устало, а как-то до крайности печально, словно он сам во всю эту историю с Кейррой и с Эйдераанн в период с десяти до полуночи переставал верить и смотрел на мир без глупого оптимизма.

– Я… я, Дейран, говорю о том, что даже если тебя возьмут главным механиком, то работа на Эйдераанн все равно тебе не по зубам. Если она добьется своего и станет чемпионкой, то ее окружит слава и ты просто потеряешься в ее новой жизни. А если не добьется, то жизнь ее прожует и выплюнет – ее просто не будет здесь, на стадионе, а тебе она, как я понимаю, выше бедер абсолютно безразлична. То же самое и с Кейррой: та уедет или в свои Паровые Долины, или в город-насытитель, а мы ведь оба знаем, что ты точно не поедешь с ней. И что бы ты ни чувствовал сейчас и как бы остро ни ощущал свою привязанность к Кейрре или Эйдераанн, драконице или тому парню внутри Кейрры, который никуда не спешит… что бы ни творилось у тебя внутри – это не про твою настоящую жизнь. Это все пройдет.

Дейран вздохнул и посмотрел перед собой, на стадион. Эйдераанн бежала по кругу. Кейрра там, вдалеке, в зоне для лечебной физкультуры, пыталась научиться правильно ставить ноги при ходьбе.

– Понимаете, – снова вздохнул Дейран и посмотрел мне в глаза, – чай ведь тоже всегда выпивают.

Я рассмеялся. Впервые за этот вечер, за день, неделю, за многие месяцы, которые я провел в тягостном ожидании каких-то несусветных каверз от судьбы-злодейки с тех пор, как узнал о закрытии своего родного кафе, впервые с тех пор мне стало легко и чисто. Чай! Чай ведь тоже всегда выпивают до дна, а если чай не выпит, то это же плохой чай!

И в этот момент меня добыл Пирожок. Дейран постарался его схватить, совершенно неудачно, и кот бросился наутек, а парень, перегнувшись через перила, крикнул Эйдераанн, что Пирожок опять взялся за старое.

Несносное животное помчалось со всех ног по ступеням вверх, потом выскочило в коридор, перебралось на другой сектор, выше, еще выше, и я сам не заметил, как оказался на самом-самом верху. У меня перехватило дух.

Здесь гудел ветер.

От былого веселья не осталось и следа – все смыл обездвиживающей ледяной волной очень и очень обоснованный ужас, а кот примерился, как для прыжка, азартно потоптался на месте, оттопырив попу, подбирая момент и не жалея времени на то, чтобы я успел проникнуться всей безысходностью своей несчастной будущности.

И потом Пирожок, дай Сотворитель, чтобы все у него в жизни ладилось, прыгнул с самой крыши стадиона вниз. Мной вперед. Прыгнул, расправил механические крылья, поймав этим какой-то там (восходящий, наверное) поток и… начал падать с грацией утюга.

Нас закрутило так, что я перестал соображать, где верх, где низ и куда нас тащит. В какую-то секунду я понял, что ветром нас задуло назад и мы сейчас приземлимся носом в трибуны, но потом молодой котик все-таки правильно расправил свои протезные крылья, в них ударил воздух снизу, и мы резко ушли вверх.

– Мы летим! – крикнул я, сообщая ему эту новость. – А ты умеешь летать? Ты знаешь, что ты делаешь? Мы же летим! Мы летим, и я тебя ненавижу!

Кот мне, разумеется, не ответил. В первый момент этого странного полета, в какую-то неуловимую секунду неотвратимого ужаса, доходящего до предела и, словно великий Хаос у грани мира, перерождающегося в тело мира, я ощутил в безотчетное счастье. Такое острое и такое неожиданное – не испорченное ни запланированными ожиданиями, ни заготовленными оценками полноты. Оно ворвалось в самую серединку моего сердца леденящим душу восторгом и там и осталось, нежно стихая по мере того, как мы опускались вместе с вальсирующим снегом, а Дейран с Эйдераанн, перекрикиваясь, пытались нас поймать.

Осмыслив их действия, скорее похожие на панику, чем на азарт, мои собственные экзальтированные эмоции нехотя уступили место новому, пока еще озадаченному испугу, и скоро действительно кот утратил контроль над полетом и все стремительно пошло наперекосяк.

– Эйда! На другую сторону! Другую! – крикнул что было мочи Дейран, и Эйдераанн побежала, то и дело задирая голову вверх.

Я поймал себя на мысли, что в тот момент во мне жило и остро пульсировало одновременно два страха: мой собственный страх разбиться о твердь чуть ли не на смерть, а второй, потаенный, страх какого-то второго помысла – за ноги Эйдераанн. Я боялся сейчас так, что готов был пожертвовать какой-то частью моей собственной безопасности за уверенность, что с ее ногами все будет хорошо, и это само по себе, к слову, тоже пугало меня.

Когда до вытянутых вверх пальцев Эйдераанн нам оставались буквально считанные сантиметры, Пирожок резко повернул, почти в то же мгновение попадая в неловкие руки Кейрры, осмелившейся от беспокойства за нас сделать пару шагов в сторону от тренажера. Она сама не осознала, чего добилась этим.

Эйдераанн налетела на нее в следующее мгновение, и мы все вместе оказались на упругом покрытии зоны лечебной физкультуры. От страха друг за друга ни живы ни мертвы.

– Вы пострадали? Вы пострадали? – не скрывая панику в голосе, спрашивала драконица, метавшаяся по одному из тренировочных брусьев Кейрры. – Дейран, беги скорее! Я не уверена, что они в порядке! Дейран!

– Я поймала Пудинга и господина ДраДра, – весело ответила Кейрра снизу, утирая кровь, пошедшую носом. – Все хорошо, мастерица ДиДи!

– Я тоже в порядке, – более-менее спокойно ответила Эйдераанн, сев на колени, посмотрела на кота и тихо сказала: – Его зовут Пирожок.

Черный кот не дался ей в руки, и из неумелых объятий Кейрры тоже ловко вывернулся.

Он, так и держа меня зубами за шиворот комбинезончика, потрусил к бегущему к нам Дейрану и, остановившись в паре метров от парня, положил меня на дорожку и снова призывно завалился на бочок, требуя ласки в награду за свое проворство. Я попытался встать, но лапы у меня дрожали и подгибались. В глазах темнело.

– Несносный кот! – обругал его Дейран и потянулся, чтобы проверить, как у него дела с крыльями, и тут же обратился ко мне: – Вы как?

– Я умираю, – признался я честно, а потом добавил: – Отнеси меня к Чаю и не давай Пирожку никаких лакомств, пока не выясните, кто, когда и чем его кормит – кстати, я тоже ему купил еды.

Глава четырнадцатая: про Чай

К Чаю меня, конечно, отнесли, но в саму цистерну я на ночь глядя не полез, а полез я туда непосредственно среди ночи. Что именно заставило меня проснуться глубоко затемно и отправиться в непростое путешествие ко включающему свет в емкости кнопелю – я, признаться честно, вряд ли мог сказать с абсолютной точностью. Но причине такого поведения, в чем бы она ни крылась, противиться я не стал.

Нужно отметить, что с тех пор, как Дейран лишился трех четвертей своей знаменитой коллекции трудоустройств, его холостяцкое логово стало куда как лучше подходить для присутствия чайного дракончика: на столе он прибрался, столешницу отдраил, стены помыл, протер все бра и трубы, а также почистил потолок.

Я не уставал напоминать, что все поверхности, каких только теоретически может коснуться чайный дракончик, обязательно следует держать в чистоте, потому что любое загрязнение, способное испортить какой-нибудь мой механизм или, того хуже, шкуру – это очень дорого. А как мы все понимаем, никакой нравственный стимул не способен поддержать искреннее рвение лучше, чем угроза лишних расходов. Поэтому в этот раз мои ночные похождения по степени драматизма, к счастью, не шли ни в какое сравнение с первой ночью в этих стенах.

Пока Дейран спал, я деловито включил свет, проскользнул под кровать. Устроившийся у него в ногах молодой кот приподнял при моем приближении голову, но я посмотрел на него строго, выразив этим свой далекий от игривого настрой, и животное снова уткнулось в собственную шерсть, мягко обняв себя черным хвостом.

Суть моей работы, как вы знаете, заключалась в том, чтобы «научить» ликру Кейрры поддерживать в чае насыщенность. Для этого ее ликре требовалось, во-первых, получить, а во-вторых, поддерживать специальный чайный признак самостоятельно.

Признак этот, как следует из естественного хода вещей, содержался у меня в ликре, однако из-за разницы в объемах ликроносных систем я не мог контактировать с Кейррой напрямую. А случись такое – девушка бы мигом выкачала из меня всю мою собственную ликру и заменила бы своей, что выбило бы меня из колеи на пару месяцев, если бы вовсе не сломало изначальную ликроносную систему.

Поэтому, по мысли Дейрана, мне следовало сначала наладить Чай, с чьей ликроносной системой я мог контактировать безболезненно. Тот бы сделал особенно высоко насыщенный чайный раствор, и уже из него насытилась постепенно бы ликра Кейрры.

Этот план, не потерпи он на первом же этапе полный крах, был бы, как ни крути, идеальным.

Добравшись до цистерны и ступив на прогретое стекло, я задумался на мгновение о том, что́, собственно, кроме шуток, я сейчас, в такое время и в таком настроении, здесь делаю. Почему, невзирая на собственные множественные громогласные протесты, я все же продолжаю работать и с Чаем, и с Кейррой? Допустим, речь идет о моей репутации и карьере, и, допустим, я таким образом хочу просто выслужиться перед Центром, доказывая, что не отлыниваю от работы, но тогда почему я собираюсь приступить к задаче посредь ночи? Ведь Дейран спит, и того, как я стараюсь, никто не видит и не оценивает.

Задавшись этими вопросами безответно, я, издав глубокий вздох, принялся откручивать одну из пробок на узком горлышке, необходимом для забора проб из емкости. Пробку там еще давно открутил Дейран – на случай, если мне вдруг спонтанно захочется поработать, и сейчас она держалась чисто символически, так что хлопот мне не доставила.

Аккуратно отпустив ее и проследив, как она, съехав по гладкой поверхности, натянула цепочку, оберегавшую ее от того, чтобы упасть и потеряться, я вздохнул, осознавая, какой глупостью планирую заняться, и направился внутрь.

– Вы не спите в такой час? – окликнул меня голос сзади.

Понимая, кто это, я изо всех сил попытался подавить еще один вздох, но вышло у меня плохо, так что я поспешил повернуться.

– Как видите, госпожа. Смею ответить, что тем же можно пожурить и вас, а потому незамедлительно осведомлюсь о причине таких проказ.

Драконица улыбнулась, почему-то очень напомнив свою воспитанницу, и подошла ближе. Она, поднимаясь, выглядела так, словно совершала обыденную прогулку.

– Ночью многое видится по-другому, и я часто использую эту ее призматическую особенность для того, чтобы обдумать все, что меня беспокоит. Теперь позвольте полюбопытствовать о ваших мотивах.

– Я… – мне почему-то не хотелось ей открываться, хотя, казалось бы, напротив, я имел хороший повод похвастаться. – Я подумал поговорить с Чаем.

– Изнутри?

– Да, с вашего позволения, – произнес я тоном, заканчивающим беседу.

Поняв, что будет мешать, драконица действительно сделала шаг назад, но, прежде чем развернуться и удалиться, сказала мне:

– Это опасно.

Это действительно было опасно, и, если уж говорить честно, теперь, когда это обстоятельство оказалось вытащено на свет, я больше не мог его игнорировать и снова бросил взгляд на лаз в цистерну, теперь беспокойством. Я выдохнул:

– Не думаю, что мне что-то действительно грозит, госпожа. В конце концов, я собирался всего лишь осмотреть Чай поближе и предложить ему свою помощь в насыщении ликры. Скорее всего, он согласится, поскольку понимает собственную ущербность, и я закончу с этим приятно для всех заинтересованных лиц.

– И все же, многое может случиться, – напомнила мне собеседница и порывисто подняла изящную голову кверху, туда, на уходящие под потолок пустые трубы умершего завода, так, будто бы мы любовались звездами. – Мне нравится гулять ночью, потому что ночь – это время, когда можно не замечать многих условностей, не заканчивать начатые днем диалоги и не продолжать настаивать на своем в спорах, а просто, к примеру…

– …Выпить чаю, – улыбнулся я. И снова поймал себя на мысли, что улыбаюсь. – Вы… побудете здесь?

– С вашего позволения, – отдала она знак принятия, – и, если будет нужно…

– Позовите на помощь. Не лезьте сами, – предупредил я, и она согласилась.

С этим я направился к горлышку технического отверстия, забрался на него и только там почувствовал ритмичную вибрацию, исходящую от драконицы. Она повторилась, и я, запомнив последовательность, без труда понял, что она только что сообщила мне свое настоящее имя. Я ответил.

Уже проникнув внутрь емкости, я повторил про себя, словно смакуя на языке и каждой своей насытительной чешуйкой: «госпожа ДиДи», потом – настоящее имя, удар за ударом. Еще через мгновение токсичный для каждого механоида ликровый раствор с головой поглотил меня.

И тут я понял, что раньше никогда не бывал в настолько открытых водных пространствах. Снаружи емкость, конечно, выглядела внушительно, но это все равно не шло ни в какое сравнение с тем впечатлением, какое она производила изнутри. Отсюда она представала целым огромным миром, где оказалось не так и сложно затеряться. Но, выдохнув, я сосредоточился мыслями на Чае.

Я и подумать не мог о том, чтобы повторить прошлую нашу встречу с попыткой насильственного насыщения, поскольку осознавал, насколько хрупок, по сравнению с этим ловким и сильным големом, без устали насыщавшим здешнюю ликру. А потому аккуратно, понимая, что ДиДи с той стороны услышит нас, простучал по стенке сосуда: «Привет!»

Мне не ответили. Тогда я, чувствуя особенную магию ночи как особого безвременья, повторил: «Привет! Я здесь, чтобы отдать тебе чайный признак!»

«Уходи», – получил я ответ и в глубине души понял, как один чайный дракончик понимает другого, что уйти действительно следовало бы, но я все равно попробовал еще раз: «Я просто хочу, чтобы ты начал насыщать настоящий чай».

«Я так и поступаю».

«Нет! То, что ты сейчас делаешь, это не чай. Что угодно, но только не чай!»

«Почему?»

«Его нельзя пить».

«Чай – это не то, что пьют. Чай – это то, что я насыщаю».

«Нет, чай предназначается именно для питья, ведь это то, что собирает вокруг себя, то, что сближает разных по духу и взглядам существ и помогает им найти общий язык!»

«Это – Я».

«Ты… ты мог бы делать настоящий чай, производить растворенное в чашке волшебство, наполняющее мир культурой, объединяющее души! – я не нашелся со следующей репликой, но, как только Чай показался мне на глаза, проявившись множеством своих насытительных щупальцев из мутного раствора, выпалил, словно защищаясь от этого зрелища: – Ты мог бы стать достойным, а только все портишь!»

Чай уставился на меня всем своим безглазым естеством.

«Кто ты такой, чтобы меня судить?» – спросил он, выстучав этот вопрос по стенке емкости и поставив при этом одну из многих насытительных лап совсем рядом со мной. Я опять почувствовал, что каждую букву нашего разговора через вибрацию ощущает застывшая с обратной стороны цистерны драконица. Требовалось дать точный ответ: «Я – эксперт в чае».

«Но не во мне. Я – Чай, и вы не знаете меня».

«Еще как знаю», – простучал я ему, сделав для целей ответа еще шаг вперед, и, когда он фыркнул и повернулся, чтобы исчезнуть, я подготовленным заранее, продуманным движением прыгнул к его насытительному щупальцу и попытался соединиться с ним ликрой.

Поймать его механику в довольно неловких объятиях мне удалось, но дальше началась та же самая кутерьма, что и при нашем первом контакте: Чай яростно пытался скинуть меня, извиваясь и колошматя всеми оставшимися конечностями по ликровому раствору и тому щупальцу, за которое отчаянно, без всяких надежд произвести ликрообмен, хватался я.

Я ясно осознавал, что попал в серьезную, грозящую мне травмой, если не смертью, переделку, и понятия не имел, как из нее выбираться. Мертвой хваткой, со всеми преданными мне ужасом силами, я вцепился в Чай, даже не пытаясь оторвать морды от его механики и поразмыслить, где мы находимся и как мне следует действовать. О том, чтобы составить какой-нибудь план, и речи не могло идти – я даже на секунду вперед не пытался подумать: все мои чувства и помыслы сплавились воедино в пульсирующей, холодящей идее о том, что я в опасности и что я могу умереть.

Кошмар окончился внезапно, словно его обрубили острым тяжелым ножом: Чай застыл, словно парализованный, и только несколько секунд спустя я понял, почему это случилось. Насытителя держала настоящая живая цепь из здешних мелких големов, на которых так любил охотиться наш черный пушистый зверек с двойным именем. А наверху этой хитрой цепи стояла моя ДиДи, беспокойно всматриваясь в белесую непрозрачную жидкость.

На негнущихся лапах я подполз к ближайшему техническому голему, державшему Чай, и собрался уже уцепиться за него, покинув навсегда это опасное место, но что-то не дало мне бездумно сделать это. Я застыл на какую-то долю мгновения, осознавая пережитый только что ужас, а потом пустота, образовавшаяся после ушедшего страха, заполнилась злостью.

В остававшуюся мне секундочку, пока големы еще держали моего горе-коллегу, я приблизился к ближайшему ликровому клапану и победоносно, с гордостью, произвел ликрообмен. И только после этого как можно неспешнее вернулся к цепочке из големов, обхватил лапами ближайшего и позволил вытащить себя наружу.

Драконица все так же, в уже знакомой мне беспокойной манере, прохаживалась у горлышка, ожидая, пока я вылезу. Я выбрался, поблагодарив своих спасителей, и обратился к ней, укоризненно наклонив голову:

– Ну что же вы… рисковали?

– Да я… нет, я… организовала просто, – сказала она и, проследив за тем, как я обернулся на бодро выбирающийся из цистерны поток мелких големов и еще раз поблагодарил, добавила: – Пойдемте… пойдемте в нейтральную ликру, нужно хорошо…

– Да, верно, нужно отлично почиститься, чтобы никому не причинить вреда, – подхватил я ее мысль и, когда она уже повернулась, застыл в остром и ясном ощущении какой-то новой странной лакуны внутри.

Я понял, отчетливо, словно уколом, понял, что мне в душе чего-то не хватает. И это само по себе отчего-то показалось мне прекрасным.

Глава пятнадцатая: про чай

– Нет, Кейрра, так не пойдет – читать нужно уметь, – мягко укорил я свою новую воспитанницу, едва у меня в голове уложился тот факт, что вообще кто-то в ее возрасте может не уметь читать.

– Но у меня же болезнь, я не могу уметь, – улыбнулась она, проявив ко мне почти нежное терпение, какого был бы достоин любой пришелец, по гордости или неопытности пытающийся принести с собой в новое для себя место собственные порядки.

– Болезнь болезнью, – важно напомнил я, пытаясь вспомнить, какой такой недуг не дает учиться читать и существует ли он вообще, – но со всякой болезнью нужно бороться. Например, ты же хочешь научиться ходить и работаешь каждый день…

– Но я не хочу научиться ходить, – поправила меня Кейрра.

– Как это ты не хочешь научиться ходить? Все, кто не могут ходить, мечтают встать на ноги.

– Но мне не нужно никуда передвигаться… наоборот, я люблю находиться в одном месте и лучше смотреть картинки в книгах или слушать по ликре музыку…

– И тем не менее ты много трудишься, чтобы научиться ходить, – надавил на нее я, – хотя это наверняка больно, ты тренируешься каждый день.

– Да, очень тяжело и больно. Но ведь мастерица ДиДи и Дейран столько делают ради этого. Как я могу после всех их усилий не стараться изо всех сил?

– Да, – согласился я, обдумав ее слова, ничего толком не сообразив, и вернул беседу к прежней теме, – возможно, но изучение чая требует образования: нужно читать теорию производства чая, книги по руководству заведениями, обязательно читать газеты, чтобы знать основные предпочтения высоких мастеров города, ну и, само собой, постоянно изучать чайную периодику.

– И вы все это делаете? – опять улыбнулась Кейрра, и мне показалось, что она каким-то образом уже знала, что нет, я не постоянно все это делаю, а сейчас просто раздуваю щеки.

– Я работал в кафе, и часть этих обязанностей выполняла хозяйка, а ты, если получишь место в Паровых Долинах, останешься без шпаргалок! Там не будет чайных журналов, чье содержание распространяется по ликровым венам специально для големов и тех, кто не умеет читать, там не будет друга, готового тебе подсказать, как сопрячь сорт с чая с мероприятием, или с настроением твоего гостя, или с фазой Луны, учесть все тонкости церемонии. Когда ты поедешь совсем одна в Паровые Долины, Кейрра, ты станешь в этом диком месте олицетворением всей культуры чаепитий Золотых Крон. А зачастую культура потребления чая – это то же самое, что культура вообще, потому что другого вида искусства, настолько же доступного и приятного, не существует. Запомни и заложи в каждое движение запястья, в каждый поворот головы, в улыбку и взмах ресниц: твой город – Золотые Кроны, это древний город, идущий ветками железных дорог еще со старого мира, на его станках собрали механику самой Луны. Да, он больше не расширяется, но это не значит, что он не становится больше. Уезжать из города можно по-разному, и ты, Кейрра, уедешь так, чтобы нести культуру Золотых Крон в открытый мир! И в итоге, моя дорогая, выйдет, что в Паровых Долинах будут говорить о Золотых Кронах, а думать – о тебе и по тебе одной судить об этом городе!

– Мастер ДраДра, – мягко указала мне ученица, – простите, но мне кажется, что в Паровых Долинах о культуре Золотых Крон судят по продукции Рода. Это ведь крупнейший производитель деталей для големов, они на тридцать-сорок процентов состоят из нее, и контракт работает уже больше четырех сотен лет. Наверное, место чая в репрезентации города будет все же не такое большое, как вы сейчас описали.

Я молча выслушал ее осторожное замечание, прочистил горло, собираясь с мыслями, и отметил:

– Возможно. Но тем не менее это не отменяет моих слов: читать для поддержания уровня квалификации необходимо.

– Да, но я смогу нанять себе сотрудницу для чтения вслух при первой возможности, а для начала хватит и багажа знаний, – улыбнулась Кейрра.

– Так, и… как же мы будем получать этот багаж знаний?

– Ну, – оценила свои способности девушка и предложила: – У меня хорошее обоняние.

– Да, но для того, чтобы запоминать чай по запаху, нам нужны образцы, много образцов.

– Они есть во всех чайных лавках, – подсказала девушка.

Я огляделся: в странном подвальчике-цехе Дейрана мы с Кейррой остались одни. Эйдераанн с драконицей и сам Дейран уехали в Центр кадрового администрирования продолжать утрясать формальности с новыми назначениями на работу, а также проводить собеседование с претендентами на должность тренера для Эйдераанн.

Сегодня на стадионе проводились какие-то командные соревнования, и в коридор мне посоветовали не выходить, что я, собственно, делать и не планировал, потому что здание в прямом смысле слова гудело от наплыва посетителей, и я чувствовал это через балки даже здесь, в подвале. Непроизвольно я бросил взгляд на Чай. Тот, будто заметив это, сделал резкое движение в сторону.

Все же у Дейрана сложился вполне себе неплохой план. Жаль, что сам Чай его не поддерживает.

Закончив с тяжелым вздохом свой бессмысленный осмотр небольшого заводика по производству ядов, я вновь обратился мыслями к Кейрре.

– Скажи, а ДиДи готовила тебя? Она тебя чему-нибудь учила?

Девушка сразу потухла. Хитрюжка намеревалась уговорить меня поехать в город, в чайную лавку, под видом несуществующей учебной необходимости.

– Да, господин дракончик, она учила меня теории и истории чая, учила чайным церемониям, учила чайным разговорам, правилам сопряжения…

– И, – подхватил я ее речь менторским тоном, – конечно, она водила тебя в самые приятные и самые красивые чайни, где предлагают вкуснейшие пирожные?

Кейрра, поняв, к чему я веду, улыбнулась с очаровательной застенчивой хитринкой во взгляде и ответила шепотом:

– Нет.

– Тогда, думаю, стоит устроить такую практику!

Она радостно взвизгнула, совсем по-детски захлопав в ладоши, и я сразу почувствовал себя лучше. Наконец-то я получил то, чего мне так долго не хватало в этой огромной ловушке из бетона и клепаных балок, – чувство, что я приношу механоидам искреннюю радость.

Именно она, эта эмоция, делала нас, чайных дракончиков, самими собой. Она заставляла нас казаться и высокомерными, и степенными, думать о жизни неспешно, мягко насыщать и подогревать чай. И, наверное, без него, без этого ощущения, ликровый признак, позволявший поддерживать насыщенность напитка, как раз и исчезал. От радости в глазах Кейрры я снова почувствовал себя в своей чашке.

Девушка отправилась одеваться, а я собрался проследить, чтобы она не удумала, чего доброго, надеть нарядные, но легкие вещи, но, к своему неудовольствию, выяснил, что таковых у нее просто нет: летние убраны до сезона, а зимние подобраны с беспокойством о здоровье. Во мне естественным образом поднялась волна протестных мыслей о том, что каждому подростку нужно давать возможность ошибаться и замерзать. Тут я вспомнил, что у Кейрры и так внутри замерла в развитии ошибка подростковых поисков, и покорно проследил за тем, чтобы она укуталась.

Впрочем, зимнее пальто нашей Кейрры оказалось отличного жизнерадостного желтого цвета, что очень понравилось мне и несколько реабилитировало в моих глазах ее гардероб.

Не без трудностей и приключений мы выкатились на улицу, дождались подходящего для инвалидных кресел трамвая. Во время поездки до выбранного мною кафе «О воздушных шарфиках» мы смотрели на рано укрывшийся пологом темной ночи город, усеявший себя разноцветными огнями окон и витрин.

– Я так люблю, как сверкает снег под бликами от механических листьев наших бульваров, – сказал я, с нежностью думая о городе.

– Я слышала, что здесь даже с крыш совсем не видно звезд, – сказала Кейрра с какой-то мечтательной грустью. – Как вы думаете, в Паровых Долинах будут видны звезды, если забраться к самым цехам Первородного Огня, наверх?

– А ты говорила, что не умеешь мечтать, – напомнил я.

– Я же просто спросила. Мне интересно!

– Ну… – задумался я на секунду, силясь представить, как оно выглядит все там, далеко, в этих непонятных долинах, окутанных плотным туманом, где ходят эти огромные, великие, неспешные големы, – я… не знаю, малышка. Мне всегда хватало звезд под ногами. Искрящийся снег казался целой россыпью алмазов на сверкающей дорожке из света, манящей за собой до самого конца, где хранится заповедная банка «Лунного серебра»… заваришь его и найдешь все, что потеряно.

Мы добрались до кафе и устроились в здешней обстановке, в качестве темы избравшей нежные девичьи грезы о шарфиках, шалях и воздушных шарах (не тех, что на обоях «Об алом и аромате», а нормальных). Устроившись, мы, став чудесным дополнением к лилово-белой гамме бархатных портьер и стеклянных столиков, отлично вписались в интерьер. Я всегда любил вписываться в интерьер, становясь его диковинным аттрактором.

– Итак, моя дорогая, – сказал я Кейрре, как только принесли меню, – подбери, пожалуйста, чай для сегодняшнего вечера, пирожное к нему и подумай, что можно предложить после того, как десерт съеден. Для этого используй ассоциации и впечатления, которыми мы насытились с тобой по дороге в этот теплый уголок.

Кейрра послала мне приветливую мягкую улыбку, и я со вздохом вспомнил то самое, с чего мы начали заведший нас в «О воздушных шарфиках» разговор: Кейрра не могла ничегошеньки прочесть из меню.

Я уже открыл рот, решив предложить ей несколько сортов на выбор и раздумывая над тем, как бы задать вопрос с интересным подвохом, когда девушка нетерпеливо постучала по моей спине пальцем:

– Ой, мастер ДраДра, смотрите, там сидит основной соперник нашей Эйды!

Я быстренько оглянулся, забыв о нормах приличия, но, окинув наметанным взглядом зал, почти сразу поймал себя на мысли, что подсознательно ожидал увидать здесь спортсменку в шортах и топике, как ходила на стадион сама Эйдераанн. Само собой, никого в таком виде здесь быть не могло, но и особенно физически развитой девушки, одетой легче остальных, я тоже не заметил. Зато ровно по направлению взгляда Кейрры я уперся глазами ни в кого иного, как в мастера Райхара.

Он сидел за столиком на двоих, проводя вечер в беседе с пожилым, дорого, но не броско одетым мужчиной. Тот, как и Кейрра, прибыл сюда на инвалидной коляске, но у него совершенно не было ног – никаких, даже плохеньких протезов для виду.

– Это мастер Тойванн, – громким шепотом посвятила меня Кейрра в тайну личности старика, – главный инженер завода Род-из-под-Золотых-Крон. На легкоатлетической команде завод тестирует самые новые технологии живой механики.

– Как и Храм в лице Сердца – на своей, – протянул я, разглядывая странную парочку. – То есть, грубо говоря, мастера Райхар и Тойванн – самые отчаянные соперники в этом городе, так?

– Ну… как сказать… Наверное, одна половина города с удовольствием убила бы одного, а вторая – другого. А так… мне не кажется, что они соперничают…

Я прошелся до края стола и с интересом понаблюдал за тем, как общаются два самых ненавидимых механоида этого города, и не нашел особых отличий от буквально вчера виденной мной встречи старого мастера и его ученика. Безногий инженер Тойванн что-то с жаром доказывал юному еще, по его меркам, Райхару, а тот, держа руку на обсуждаемой ими книге, ждал возможности вставить уже сложившийся у него в голове тонкий аргумент, улыбаясь себе в бороду.

Конечно же, я знал о мастере Тойванне, пусть лично никогда и не видел, но моя информация о высоких мастерах Золотых Крон ограничивалась их чайными предпочтениями, а этот мастер, начав карьеру на Луне, так и вернулся к нам в мир с прозаическими лунными привычками и чай пил всегда… из пакетиков. Ну а сейчас, когда мастер Тойванн уже давно достиг возраста, когда питаются в основном таблетками и порошками, бульотка с запаленной под дном спиртовкой и вовсе стояла только со стороны мастера Райхара.

Там, судя по уникальному багровому цвету, заваривалась идеальная для этого вечера (и, кстати, отсутствующая в меню) «Пунктирная линия» – экспериментальный когда-то сорт, ставший за несколько поколений настоящей классикой для знатоков. Я одобрительно кивнул мастеру Райхару – отличный выбор! Вот теперь я вижу его собственную руку и личный вкус, и они, как и ожидалось, утонченные.

Возможно, присутствие двух таких влиятельных механоидов в кафе со столь легкомысленной тематикой показалось бы необычным неискушенному зрителю, но я прекрасно знал, что в сегодняшний снежный вечер мы могли встретиться только здесь. «О воздушных шарфиках» идеально подходило для посещения гостями на колясках (не важно – инвалидных или детских): первый этаж, широкие двери с привратником, большое расстояние между столиками, прямо напротив – трамвайная остановка, и подъезд постоянно очищают от снега. Все это – незаметные глазу обывателя мелочи, предопределяющие выбор для тех, кто ограничен в легкости передвижения.

Пока старик говорил, мастер Райхар потянулся к хлебной тарелке, отломил кусочек с хрустящей корочкой и обмакнул его в блюдце, пропитав шоколадом, после чего быстро отправил в рот. Я с глубочайшим интересом просеменил вбок и разглядел, что личный дракончик мастера Райхара сидит, сложив кое-как одну на другую лапы и с видом величайшего оскорбления на благородном челе греет тарелку снизу.

– Вы улыбаетесь, – сказала мне Кейрра.

Я обернулся к ней.

– Нет-нет, милая, чайные дракончики никогда не улыбаются, у нас это не предусмотрено конструктивно.

– Ну и что же? – положила она голову на ладони, чтобы лучше меня рассмотреть. – Когда кто-то улыбается – это всегда видно.

Я снова оглянулся на столик: господин Тойванн, в прошлом лунных дел мастер, убеленный сединами главный инженер величайшего завода мира, воровато осмотрелся по сторонам, видимо опасаясь встретить здесь ненароком собственную экономку, и тоже обмакнул теплый еще ломтик хлеба в растопленный шоколад.

Да, я улыбался.

Мы вернулись через пару часов и сразу же, как Кейрра вложила руку в ликровую заводь при служебном входе на стадион, получили строжайшее наказание от драконицы немедленно ехать к Эйдераанн. Мы, предусмотрительно понурив головы, так и поступили.

– Ну ладно тебе, – попытался я сгладить ситуацию, как только мы перекатились за порог комнаты, – я обучал ребенка чаепитию.

– Где вы были?! Я обнаружила, что вас нет во всем ликровом квартале! Я уже сформировала запросы в больницы! – выпалила драконица.

Я подумал и повторил:

– Ну ладно тебе. Я обучал ребенка чаепитию.

Мастерица ДиДи взглянула на нас с усталым немым укором, горестно выдохнула и собралась продолжить отповедь, но сидевшая в кухонном помещении с кружкой кофе и понурым видом Эйда ее остановила:

– Они, по крайней мере, не потеряли зря время, в отличие от нас.

– А что случилось? – замел хвостом я, подхватывая общий дух беспокойства, пока Кейрра, обогнув техническое кресло Эйды, направлялась к столу.

– Центр отказал нам в заявке на нового тренера для команды, – мрачно ответил Дейран, перебиравший какие-то неведомые мне инструменты среди стройного порядка гаражных полочек. – Но и это еще не все. Пришли результаты моего экзамена на квалификацию, и я провалился с треском на всю округу.

Я спрыгнул с плеча Кейрры и, слушая юношу, добрался до чайной машины, на автомате попытавшись ее включить. Рычажок, как и раньше, щелкнул и вернулся в прежнее положение.

– В отношении тренера, – пояснила Эйдераанн, включив машину за меня, и та услужливо зашумела, – Центр сказал, что в Золотых Кронах все отказались, а та пара специалистов из других городов, что откликнулись, смогут приехать только недели через две. Но влет в кубок Эйлира завершится раньше. После влета, если мы пройдем, то уже и наши все согласятся работать. Это сейчас, – она откинулась в кресле и, поставив ноги на удобные для обслуживающего механика подставки, по привычке уставилась в потолок, – никто мараться не хочет без выгоды. Они трусы.

– А зачем вообще нужен тренер? – на всякий случай уточнил я, решив подбодрить ребят, и попробовал снизить температуру нагрева воды, но и тут машина меня не послушалась. – Кажется, что пару недель мы сможем протянуть самостоятельно, да и вроде наука в этом вашем беге не сложная. Даже я в ней уже разобрался: чтобы победить, нужно бежать быстрее всех по прямой, иногда заворачивая направо вместе с дорожкой.

– Кубок Эйлира – это кубок конструкторов, а не спортсменов, – напомнила Эйда, встав с кресла, подойдя и снизив температуру нагрева в машине, как я хотел. Я проследил за ее движением: она делала ровно все то же самое, что и я!

– Кроме бега по прямой, как вы выразились, – пояснил мне Дейран, – здесь предполагается бег с препятствиями по пересеченной местности. Потребуется принимать огромное количество решений. И чем дальше, тем сложнее, особенно с учетом травмы Эйдераанн. Влет в сезон ничем не лучше первого этапа самих соревнований. К тому же, – он взял в руки то, что искал, и повернулся, – если без тренера мы хотя бы имеем право выйти на старт, то без главного механика мы вообще не команда и продолжать не имеем права. Нас просто не выпустят завтра! Вы понимаете, мастер?!

– А вот теперь вдохновись этим, – шепнул я Кейрре, – и приготовь всем чаю.

Глава шестнадцатая: про Чай

В тот вечер, за неимением лучших идей, мы действительно выпили чаю. Его всем заварила Кейрра, и пусть я не смог ее похвалить за выбор сорта, да и новая попытка насыщения опять сделала чай в пробной кружке кислым, само чаепитие прошло удовлетворительно: настроение наше улучшилось, и каждый принялся за свою работу.

Дейран остался до глубокой ночи в мастерской Эйдераанн, а сама она отправилась договариваться с кем-то, кто, по ее мнению, мог еще нам помочь. Я вызвался ее сопроводить, но там, куда она шла, не пили чая и не приветствовали лишних глаз.

Успех ее предприятия казался сомнительным, но его никто не обсуждал, особенно сосредоточившийся по подготовке к завтрашнему дню Дейран. Завтра, при должном успехе, нас всех ждала длинная дистанция.

Проблема с коленом Эйдераанн хотя и отошла на второй план в свете грозящей дисквалификации, все еще оставалась нерешенной, и Дейран смог гарантировать только то, что сустав не развалится во время бега именно завтра. То, что он будет при этом функционировать в штатном режиме, было вероятно, очень вероятно, но далеко не стопроцентно, ну а до повышения функциональности, столь ожидаемого Эйдераанн, когда она сама влезла исправлять собственную механику, было как Дейрану до главного механика.

Я не стал висеть у них над душой и тоже занялся своим делом, приготовив всем хороший большой чайник купленного мной в кафе сорта «Летний шторм», подходящего для долгой ночной работы – крепкого и с тонизирующими добавками.

Рассуждая о «Летнем шторме» (а не рассуждать о сорте, раз уж я его упомянул, никак нельзя), нужно обязательно сказать, что он напоминал родного брата двенадцатилетнего «Бархатного завтрака» (бедного брата-оборванца на побирушках, потому что никакие добавки не заменят естественного длительного насыщения), но сорт все равно подходил к ситуации, и это главное.

Закончив с оптимальным насыщением и строго-настрого наказав чайной машине поддерживать хотя бы температуру, я увидел пришедшего на шум Пирожка и спустился к нему.

Глупое животное сунулось снова играть со мной, но я после нескольких попыток, копирующих поведение госпожи ДиДи, проворно коснулся его ликрового клапана на носу своим подбородковым клапаном и внушил ему яркую картинку лакомства, припасенного у меня в комнате. Как я и ожидал, котик поспешил туда. Я успел забраться ему на спину у крыльев, удобно устроился там, и мы поскакали.

Топоча по безликому, полосатому от теней клепаных балок коридору, Пирожок-Пудинг то и дело пытался помогать себе крыльями, но подняться от пола он так и не умел.

Добравшись до креманки, я угостил своего ездового кота заслуженным хрустящим кусочком. Он устроился на постели Дейрана, я – у себя в спальном месте. Подумав лечь спать не столько, чтобы восстановить силы, сколько в попытке спрятаться от давящего на меня чувства беспомощности перед завтрашним днем, я присоединился клапаном к ликровой сети. В тишине одиночества я сразу почувствовал ее – насыщенную особенным густым привкусом азарта и боли ликру старого стадиона.

Потом внутри нее я почувствовал Эйдераанн. Это оказалось довольно несложно, потому что я думал о ней и потому что она держала руку в ликровой заводи, возможно, готовясь совершить банковский перевод на имя согласного на взятку спортивного клерка, возможно, просто стараясь компенсировать острое чувство беззащитности.

Я почувствовал, что она сидит с кем-то в том жутком, огромном, безликом кафе-столовой, пытается договориться, но я ощущал лишь эмоции: блестящую у самой поверхности отчаянья нелогичную надежду, напряженную работу мысли, обыскивающей самые сокровенные уголки памяти в поисках ценной информации, подходящей для того, чтобы выложить ее сейчас на стол козырем. Но… ничего не находилось.

Секундой позже Эйдераанн убрала руку из ликровой заводи, но размытая картинка перед моими глазами не исчезла, проявившись вновь, на этот раз – с другой точки: за девушкой с безопасного расстояния наблюдала госпожа ДиДи, стоявшая именно там, где мы встретились с ней во время прошлого моего посещения этого ужасного места, – у своей креманки. Продолжая зябнуть даже в душном помещении кухни, увечная драконица смотрела на нечеткий силуэт спортсменки, сидящей в сгущавшемся полумраке скудного освещения с толстым распорядителем.

Я почувствовал, как на волне какого-то душащего отчаянья Эйда дернулась к цепочке у себя на шее, вытащила ее, показав подвеску. Толстые короткие пальцы спортивного клерка потянулись к вещице, коснулись, проверили качество, и вот уже в следующую секунду Эйда отдала самое дорогое, что хранила, продала, чтобы продержаться здесь еще один круг.

Имелась ли ценность в этом ее кулоне, постоянно носимом под топиком или майкой, я не знал, поскольку никогда не видел его, но понимал ясно: он был ее волшебным амулетом в мире, напрочь лишенном всякого волшебства. Хватит ли его крохотной силы на то, чтобы завтра мы остались в гонке? Наверное, хватит, если его приняли как оплату.

Я почувствовал, как мужчина встал, отодвинув хлипкий дребезжащий стул, и ушел, а Эйда сжала крепко-крепко кулаки и до боли стиснула зубы, что ей хотелось заплакать, но она не заплакала. Не потому, что стала сильнее этих скупых, просившихся на глаза слез отчаянья, а оттого, что они просто не пришли. Она снова опустила запястье в заводь.

Эхом запечатленного в ликре прошлого я почувствовал Эйдераанн у себя в комнате, в окружении бесконечных чертежей, ведших свою родословную чуть ли не от детских каракулей. Мне стало очень жалко эту запертую в собственных амбициях девушку, ведь ей оказалось не на кого опереться и пришлось поставить все на себя.

Как жаль, что те, кого мы любим, становятся более умелыми и ловкими, но лишь в наших глазах, как жаль, что это не более чем мираж, и от нашей любви ни в ком не происходит чудесного преображения, и опыт, сила и ум не появляются из вспышки благословенной искры. Зато иллюзия эта заставляет нас возлагать на тех, кого мы любим, бремя, порой непосильное для них, порой даже опасное, способное их сломать. Как жаль, что подобным образом мы чаще всего любим самих себя.

Вздохнув, я встал, включил свет в емкостях и спустился к Чаю. Проникнув в емкость и закрепившись на внутренней стороне толстого стекла, я долго смотрел, как тот (заметив меня и показательно оставив без внимания) с видом важного, самодовольного прилежания двигается слева направо и снизу вверх в емкости. Он очень старательно, выкладываясь изо всех сил и не останавливаясь ни днем, ни ночью, насыщал жидкость, которую нельзя пить, и не давал мне исправить его недостаток.

Чай – он как вся наша жизнь.

Он, голем, гордый собой без всяких границ и меры, на показ четко перебирал своими сложными сочленениями, демонстрировал мне то так, то эдак шкуру со множеством и множеством двойных чешуек. Таких мощных, так быстро насыщающих и прокачивающих сквозь себя ликру, что останься Чай без своего раствора, его собственная ликра перенасытилась бы буквально на глазах и он заболел бы от ее густоты, а через сутки – и вовсе умер.

Насыщаемый им раствор через десятки мощных клапанов разных размеров всасывался и впрыскивался обратно через другие десятки клапанов, создавая этим еле различимые глазу фонтанчики ликры внутри ликры, видимые из-за разницы в плотностях жидкостей. Я искренне не знал, что в нем не так.

Я хотел узнать, что в нем не так. Я очень, очень желал это исправить, словно имелась какая-то наша общая, какая-то нас роднящая, какая-то важная, главная, идущая паром вверх от напитка, сквозь жизни наши поломка. Что-то, о чем я не знал, пока не попал сюда. Что-то, не дающее мне теперь уйти.

Вздохнув, я отвернулся и собрался подняться в креманку, но, как только сделал первый шаг, Чай остановился. И я остановился, потому что остановился Чай. Мы провели какую-то секунду недвижно, оба.

«Ночь – это когда ты можешь сделать что-то такое, чего не сделал бы днем. Что случилось ночью, того, считай, не случалось», – простучал ему я, понимая, что кто-то должен сделать первый шаг и озвучить то, о чем мы оба думаем.

Чай ничего мне не ответил, но и не исчез. Я подумал уже мимолетно о том, что его начала менять информация о настоящем, реальном чайном признаке внутри моей ликры и он понял разницу между бессмысленной работой и реальным чайным насыщением, но я тут же отмел от себя самодовольные мысли и абсолютно честно простучал Чаю: «Вы ничего мне не должны и не должны никому. Просто сейчас ночь. Зимняя. И зимней ночью можно совершить то, что нам интересно».

Чай снова не ответил и снова не двинулся.

Я вздохнул, опустив голову и приняв тот факт, что ничего не получилось. Что ж, он действительно ничего не должен ни мне, ни Кейрре, ни Дейрану. Невозможно же, в конце концов, жить в мире, когда ты кому-то обязан только потому, что тебя создали для определенных целей. Эта только что родившаяся во мне мысль всколыхнула душу, вызвав раздражение и гнев на иллюзорный безрадостный мир, живущий по этим принципам. Я так остро почувствовал эту мысль, что поспешил поделиться ею с Чаем, ибо он как никто оценил бы ее: «Невозможно же жить в мире, когда ты должен кому-то и что-то только потому, что тебя создали для определенных целей, – громко и четко отстучав это, я замер на какое-то мгновение, а потом добавил, мягче касаясь когтями толстого стекла: – Ты прав. Каким бы ни был твой состав, какие бы свойства ни имел и из чего бы ни состоял – это чай. Потому что чай – это то, что Ты насыщаешь».

Выждав еще с полминуты в неожиданно бросившейся мне в уши тишине, я, осознав, что делать мне в цистерне больше нечего, поплелся вверх, к Дейрану, креманке и, возможно, Пудингу, а может статься, что и Пирожку.

Я поднимался и поднимался, но тут вдруг мое внимание привлек Чай. Он ничего не отстукивал мне в ответ, но, оглянувшись, я понял, что он последовал за мной наверх, ровно настолько, сколько я прошел. Поняв, что я смотрю на него, голем спешно подплыл ко мне ближе. Я все еще стоял недвижимо, и поэтому он пригласил меня словами: «Мне интересно. Раз ночь».

И я направился, к нему, к Чаю. Подплыв к телу голема и найдя наиболее подходящий для себя клапан, я соединил наши ликроносные системы.

Чай выждал немного, словно применяя на себя мою новую, странную для него ликру с моими новыми, странными для него ликровыми признаками, и снова приступил к своим обычным насытительным обязанностям. В первые секунды, когда он только начал работу, я подумал, что это очень похоже на первые движения танца. Забавно, что я так подумал, ведь я никогда ни с кем не танцевал, хотя… почему? Почему?.. Я не задавался этим вопросом. Почему? Да как-то случая не подворачивалось, как-то… обстоятельства не сложились, вроде бы такое само собой происходит, а у меня вот ни разу не произошло, да я и не замечал этого, и никогда не жалел, и не скучал, и… Хотя, нужно признать, это странно звучит, что я никогда не танцевал.

Потонув в собственных мыслях, я совсем пропустил момент, когда Чай вернулся к своему привычному ритму насыщения, к своей обычной работе, и чувство новизны между нами иссякло.

Некоторое время мы молчали, потом я стал рассказывать ему, как прошел мой день: в лицах, вкусах, сожалениях… Я через ликрообмен рассказал ему все, что вспомнил о себе, и продолжал повествование до тех пор, пока меня не сморило.

Я не провел всей ночи с Чаем, наверное, по той единственной причине, что тот постоянно двигался и этим то и дело будил меня. Совершенно разбитый, еле держа открытыми глаза, я добрался до верха емкости, где лежал затарахтевший при моем приближении Пирожок. Я зарылся к нему в шерсть и уснул. Какое счастье, что он не понес меня кататься с крыши!

Глава семнадцатая: про чай

Утром я кое-как разобрался с тем, чтобы заставить кота отвести меня к Эйдераанн, и для этого мне пришлось вспомнить, где та хранит лакомства. Впрочем, атрофированная, но все же хранившая некоторые остатки функционала ликроносная система Пирожка мне услужливо помогла.

Получив угощение от меня, мелкий проказник тут же предался своим обычным развлечениям, но им никто и не подумал умилиться: все ждали визита распорядителя соревнований. Если придет тот, которого вчера подкупила Эйдераанн, проблем не должно возникнуть, и сегодня наша команда выйдет на старт.

Распорядитель явился примерно через четверть часа после нас с Пирожком. Часы показывали половину восьмого утра, и по полу все еще ощутимо тянуло холодом.

– Мне нужна сигнатура вашего главного механика для допуска к стартам, – холодно сказал он – высокий мужчина средних лет с пузом, механикой локтевых суставов, постоянно щурящий мелкие глаза.

Именно с этим распорядителем Эйдераанн говорила вчера ночью в пустом кафе. Именно он взял ее кулон взяткой за допуск к соревнованиям. Взял, потому что не нашел причин не брать, и не допускал теперь, потому что не нашел причин допускать. Ему-то что, этому толстому, ведь он в безопасности – не станет же Эйда жаловаться на то, что у нее взяли деньги за нарушение закона и обманули.

– Я официальная бегунья Сердца Золотых Крон, – сказала Эйдераанн так, будто это решало дело. Глупая девочка все еще надеялась, что вчерашняя сделка в силе. Распорядитель скупо отдал знак принятия и повторил:

– Мне нужна сигнатура главного механика для допуска к стартам.

Дейран набрал полную грудь воздуха, чтобы попытаться начать уже заранее проваленные переговоры, и я даже немного засомневался, что чаепитие здесь сможет помочь, но тут от двери в кухню какой-то мужчина небрежно ответил:

– Сейчас я поставлю, подождите буквально секундочку. Меня заштормило что-то тут.

Он, этот кто-то, высокий, скорее узкий, чем тощий, с залысиной, идущей аккурат поперек головы между затылком и лбом и придающей донельзя странный вид двум островкам темно-коричневых кудрявых волос, росших какими-то пучками, вышел из кухни.

Походя, он отдал Эйдераанн знак приветствия, а затем приблизился к распорядителю, протянул запястье и коснулся ликрового верификатора. Распорядитель поднес к прибору собственный ликровый клапан и отдал знак принятия этому неизвестному мужчине и Эйдераанн:

– Стартуете во втором забеге, на четвертой дорожке. Жребий в этот раз поставил вас с Кьертарьярр, она на пятой.

Эйдераанн сверкнула на распорядителя глазами:

– Я не тянула жребий.

– Потому что не явились на жеребьевку, молодая госпожа. Искали вашего механика, по всей видимости, – при этих словах распорядитель позволил себе бросить взгляд собственно на механика. Пялиться на того казалось вроде бы неприлично, но очень хотелось, чем все мы и занимались. – Если вы сомневаетесь в честности процедуры, то знаете, как и где ознакомиться с протоколами.

– Нисколько, – холодно ответила девушка, не боясь двусмысленности тона, – я нисколько не сомневаюсь в честности… процедуры. Главное, что мой главный механик наконец прибыл.

– И это верно, рыбка моя, – похвалил ее вышеназванный главный механик, – в следующий тур проходят четверо, поэтому вам с юной Кьертарьярр нечего делить. Пробежишь как по морским волнам, чисто и спокойно, детка. Нам в этот раз механику грузить незачем, да, моя ты хорошая?

– Удачного забега, – подытожил не слишком приятный разговор распорядитель, отдал всем знаки скорой новой встречи и исчез.

В образовавшейся гробовой тишине наш главный механик отхлебнул чай, безобразно при этом сербая, и, пока у меня заходились от этого звука в судороге подшкурные механизмы, с разочарованной миной достал из кружки даже не начавший завариваться чайный пакетик:

– А вот чайную машину могли бы починить, красавицы!

– Ну… – сказал Дейран, преодолевая общее чувство странности происходящего, – наверное, нужно провести диагностику перед стартом и все подготовить для опечатания механизмов. Комиссия придет минут через сорок.

– Ага, – согласился главный механик, отставив брезгливо кружку, и, посмотрев на послушно откинувшуюся в кресле Эйдераанн, похлопал ее по плечу. – Все путем.

Они вместе с Дейраном склонились над ногами спортсменки, и наш необычный член команды сразу же начал осмотр с проблемного колена, а потом бегло изучил все остальное и сказал девушке:

– Ни о чем не беспокойся, детка, и не спеши… Бег спешки не терпит. Проведешь тур ты сегодня у нас как по морским барашкам.

– Вы на флоте, что ли, служили, – спросил Дейран, оторвав взгляд от своего участка работы.

– Ага, – ответил главный механик.

– А в каком?

– В Лунном.

Через тридцать пять минут явилась, как и в прошлый раз, комиссия, осмотрела ноги Эйдераанн на предмет запрещенных механизмов и торжественно опечатала их. После чего бегунья прошла на старт.

Технически Эйдераанн могла бы подождать второго забега и здесь, внутри пита, но не стала этого делать, видимо, чтобы не находиться в одном помещении с новым механиком и не отвлекаться на рефлексию в его отношении.

– Он ничего не трогал в моих ногах? – нервно спросила она у Дейрана, как только они выбрались к кромке дорожки.

– Нет, даже не прикасался, только смотрел. Он дал пару советов, но все по делу.

Эйдераанн хотела, наверное, отметить, что ей эта ситуация не нравится, но вовремя вспомнила, что сама же все и заварила, и потому промолчала. Как раз закончился первый забег – я заметил, что в этот раз дистанция стала в два раза длиннее.

На место пробежавших спортсменок подтянулись новые, в том числе и та самая Кьертарьярр. И то, что она – та самая, я понял не по номеру ее дорожки, а по внешнему виду и какому-то особенному ореолу уверенности в себе: смуглая стройная девица с золотой радужкой глаз и смелой прической из множества мелких косичек каждым своим жестом хвасталась механическим скелетом и механикой ног, идущей до самого таза. Эта Кьертарьярр выглядела решительней, чем наша Эйдераанн, привлекательней и всем этим буквально светилась изнутри.

– Она здорово проиграла Эйдераанн при наборе в команду Сердца, – тихо пояснил мне Дейран, глядя вместе со мной на то, как спортсменки занимают места на старте, – сейчас тренируется в команде с очень странным финансированием. От Лиги производителей обоев. У них не очень хорошо с инженерией, но при этом в команде держат двух спортсменок. Ее и Нейдойкеенн. Та побежит в следующем забеге. Но руководит командой Кьертарьярр.

– Удивительно, что она проиграла, ведь у нее столько механики, – шепнул я.

– Да, но одной механики мало для того, чтобы хорошо бегать. Бег – это когда твой организм целиком выдает то, чего нельзя получить из суммы усилия всех мышц и механизмов.

– Так бег – это как чай? Вот уж не подумал бы, – удивился я.

Эйдераанн тем временем вышла на дорожку и встала рядом с Кьертарьярр молча, не обратившись к ней ни словом, ни взглядом. Все приготовились, и распорядитель дал сигнал к старту. Эйдераанн спокойно вырвалась вперед, планируя финишировать второй, Кьертарьярр держалась за ней, и вместе они далеко ушли от остальных атлетов. Незадолго до финиша Кьертарьярр начала стремительное ускорение, поравнялась с Эйдераанн и… оступилась. Она еле удержалась на ногах, широко при этом взмахнув руками в обе стороны. И наша Эйдераанн, словно предвидя это финт, сделала движение столь же ловкое, сколь быстрое, и я с трудом понял, как именно она избежала столкновения, чтобы тут же ускориться самой и финишировать первой.

– Вот зараза, – громче, чем следовало, высказался Дейран и уже направился к Эйдераанн, но его удержал за плечо главный механик.

– Спокойно, – осадил он юношу, – слушай шум прибоя в своей душе, дружок. Они не должны знать, что у нас творится в машинном отделении.

Сам же он подошел к Эйдераанн, поговорил с ней вполголоса, и девушка осталась на стадионе. Мы дождались, пока пройдут остальные забеги первого круга, я оценил ту самую Нейдойкеенн, напарницу Кьертартярр – миленькую, но не слишком красивую девушку, как мне показалось, старше Эйды на пару лет. Она успешно финишировала третьей.

Во втором и третьем круге Эйдераанн взяла первое время, а в последнем забеге держалась в общей массе и осторожно прибежала третьей – после Кьертартярр и впереди Нейдойкеенн.

Вечером мы собрались за ужином. Нового механика никто не звал, но ему это совершенно не помешало прийти и сесть с нами за общий стол с открытой бутылкой пива.

– Здесь пьют только чай, – холодно сказала Эйдераанн, и тот, примирительно отдав знак принятия, налил себе полкружки, а затем наполнил ее из пивной бутылки до краев и даже с верхом. Мне стало плохо.

– Кто вы такой и откуда взялись? – спросила его Эйдераанн, после того как он с видимыми удовольствием и любопытством сербнул пенной шапкой.

– Я хороший механик без работы, – он странно нам улыбнулся, – слышал, у вас образовалось место прямо посреди отборочных соревнований с неплохими перспективами влета в сезон. И подумал: вы в безвыходном положении, я в безвыходном положении, и при этом у нас обоих есть то, что нужно…

– Но вы, – прервала его драконица, – проникли сюда без спроса!

– Я мог бы, – ответил он, – прийти ночью, проговорить с вами, обрисовать всю скорбность наших ситуаций, и вы бы взяли меня. Но вчера вечером я слишком устал. К чему все эти лишние разговоры?

– Эйда бы не стала тратиться на подкуп распорядителей! Мы деньги бы сэкономили! – выпалил я.

Все синхронно на меня уставились, а механик, сочувственно скривив губы, признал:

– Это да, – он налил поверх отпитого пива еще чаю, – но я терпеть не могу собеседования.

Глава восемнадцатая: про чай

– Я была в Центре и купила сведения по его ликровой сигнатуре, – начала следующим утром механическая госпожа ДиДи, когда мы собрались в пите Эдейраанн за завтраком, – его зовут 487584 Эйхнар, постлитерального кода нет. Работал механиком лунных челноков в Низком Ветре, но его уволили оттуда за пьянство. Назначение на работу со всем, что связано с Луной, аннулировали. После он нанимался достаточно часто, с легкостью проходил квалификационные тесты в разных отраслях, в том числе в спорте, но отовсюду вылетал по одной и той же причине.

– Как в первый раз? – спросил Дейран, не слишком надеясь на отрицательный ответ.

Драконица отдала знак согласия:

– Как в первый раз.

– Наверное, и нам стоит поступить по примеру предыдущих его работодателей? – задала резонный вопрос Эйдераанн. Он повис в воздухе, примерно так же, как вопрос о том, стоило ли господина Эйхнара брать к нам в принципе.

– Но без главного механика мы не сможем соревноваться, – вовремя напомнила ДиДи.

– Значит, оставим до влета в сезон, – без удовольствия ожидаемо согласилась Эйдераанн.

– И почему нам не попался кто-то получше? – грустно протянул я, вынырнув из большой кружки Эйды, и, отвечая на высокомерно-вопросительный взгляд ДиДи, закончил мысль: – Он же вышел из-за угла, а всем известно, что из-за угла появляется все, что угодно, за углами законы физики вообще не работают…

– Я готова! – радостно позвала меня снаружи от двери Кейрра и сердечно поприветствовала остальных.

Девушка, в соответствии с моим заданием, оделась в темное и даже справилась с тем, чтобы убрать волосы назад. Дело портило только ее единственное пальто – все такого же желтого жизнерадостного цвета, поскольку специальной накидки на случай траура ее гардероб не содержал.

– Готова? Вот и правильно, – похвалил ее прошедший мимо Эйхнар и тут же обратился к спортсменке: – Эйда, детка, давай-ка приниматься за работу, ее много: эта хитрая тварь вынудила тебя вчера нагрузить ногу в самом неудачном для твоего колена движении. У нее ушки-то поворотливые, как я погляжу, у этой душечки, нашей Кьертарьярр. Не дремлет, знать, грозная Лига обойщиков!

Он поставил себе на стол кружку, наполнив ее чаем до половины, как и вчера. Представив, что будет дальше, я, выражаясь в его стиле, поспешил покинуть палубу.

– Кейрра! – позвал я девушку. – Солнышко мое, пошли, пока не опоздали, – и сразу, во избежание лишних вопросов, сказался драконице: – Мы идем на поминки.

– Куда это вы собрались? – с запозданием строго спросила она, и я, услышав у себя за хвостом звук льющегося в чай пива, передернул усами и гребнем и вежливо пояснил:

– Я договорился вчера, чтобы Кейрра провела траурное чаепитие на поминках. Это важно, если она собирается стать дракончиком.

– Она умеет, – холодно одернула меня ее наставница, но я, уже забираясь на плечо Кейрры, ответил:

– Отлично, пусть она мне это и покажет. Она не станет взрослой, если ты будешь держать ее под хрустальным куполом, ДиДи.

Драконица ничем не парировала. Уже выезжая с Кейррой, я подумал, что, наверное, обидел ее, да к тому же при всех. Наверное, всему виной сложившаяся в нашей странной компании атмосфера, где хотелось все говорить прямо и быстро принимать решения. Подумав это, я сделал себе замечание: чайный дракончик не должен себе подобного позволять.

Мы с Кейррой взяли большой запас по времени и прибыли в зарезервированную для поминок отдельную комнату «Об алом и аромате» сильно раньше начала самого мероприятия.

Поскольку кафе для доступа инвалидов так и не собрались оборудовать, Вайерр спустился за нами сам и отнес девушку наверх на руках.

– Надо бы ту вечно закрытую дверь для этого приспособить, – задумчиво заметил я, когда Вайерр подошел за коляской, которую я оставался сторожить, – будет прямой доступ со второго дорожного яруса.

– Чтобы ее открыть, нужно арендовать дополнительное помещение, а мне это невыгодно, – крякнул толстяк, и мы начали подниматься.

– Так мы могли бы чайню там сделать, – отозвался я, все еще раздумывая.

– Да, – сказал Вайерр, опуская свою ношу на вершине лестницы, – о чем я тебе постоянно и говорю.

Поймав на себе его взгляд, буквально призывающий меня немедленно вложиться в это помещение, я поспешил сделать вид, что занят Кейррой. Потому что открывать кафе именно там по-прежнему не хотел: пространство, лежавшее за вечно закрытой дверью, было слишком маленьким для кафе моей мечты. Вайерр воспринял мое молчание как обычный ответ и отреагировал тихим вздохом.

– Знаешь, – признался он, пока мы еще не зашли внутрь, – я думаю уезжать из Золотых Крон. Я уже примерился по финансам и решил податься в Апатитовый союз.

– Зачем? – забеспокоился я. – Ты уже владеешь рестораном в Золотых Кронах, это же верх мечты! Владеешь рестораном в Золотых Кронах – все, ты точно состоялся и в профессии, и по жизни, это очень престижно!

– Верно, престижно, но, – выдохнул Вайерр облачко пара, – выручка падает, а я никогда не гнался за всем этим «престижно», «респектабельно». Мне нравится просто кормить механоидов вкусной едой. Качественными продуктами. Кормить вкусно. Вот что главное. И здесь скоро я этого делать больше не смогу. А поэтому двинусь.

– Друг, если дело в деньгах, то мне можно за консультации и не платить, я…

Вайерр прервал меня смехом:

– Ну нет, приятель, у тебя это не так работает: получение денег для тебя – обязательное условие бескорыстных отношений. Я давно это понял про тебя и отношусь совершенно спокойно, тут ведь вопрос не в жадности – просто ты чайный дракончик, каждое твое действие – это работа, без работы тебя нет. Значит, общаться с тобой, не получая от тебя прибыли, нельзя, и да – нужно платить, чтобы выровнять это. Такие дела. Ну, – он открыл дверь и прокатил вперед коляску, – иди, работай по назначению. Позже поговорим.

Я, оглянувшись на него, проехал вместе с креслом в ресторан и буквально уперся взглядом в знакомого мне сотрудника Центра, уже уговаривавшего Кейрру принять назначение в вызревательных оранжереях.

– …Я понимаю, что назначение в один из городов-ферм тебе кажется путем наименьшего сопротивления, – говорил он тем временем Кейрре, – но путь наименьшего сопротивления – это не всегда плохой путь. Я знаю, что ты любишь смотреть за соревнованиями по бегу, а значит, знаешь, что именно тот бегун, который занимает место за лидером, и выигрывает, так как его путь, путь наименьшего сопротивления ветру, самый удачный.

Кейрра смущенно промолчала, промолчал и я. Не знаю, почему: то ли оттого, что Вайерр только что оказался прав на мой счет в отношении денег, то ли потому, что даже я услышал в словах этого механоида какую-то рациональную сердцевину.

– В качестве работы чайного дракончика, – продолжил мастер Центра, – ты можешь добиться многого, но можешь и не преуспеть, и ты должна понимать, что существенную роль в этом будут играть не зависящие от тебя причины. Например, здоровье. Подумай, если ты не преуспеешь – разве ты сможешь помочь тем, кто тебя любят настолько, что ради тебя сейчас, не раздумывая, влезают в долги? Какой выбор более зрелый?

– Господин Орьентар, – громко прервал его речь Вайерр, не скрыв пробежавшей в голосе злости, и, когда мастер Центра обратил на него внимание, быстро закончил разговор: – Вам здесь больше не рады.

Взяв с вешалки пальто и шляпу, механоид быстро удалился, отдав всем, особенно Кейрре, вежливые знаки прощания.

– Ты его знаешь лично? – спросил я.

– Бывший мой завсегдатай. Мастер Центра по ветви городского союза Латунной Чаши. Всегда заходит сюда ради хорошей еды, когда приезжает в город. В смысле раньше заходил.

– Мне очень жаль, господин Вайерр, – прошептала побледневшая Кейрра, и толстяк поспешил ее успокоить, а я напомнил о том, что нас ждет работа. Работа, куда очень нужно было окунуться нам обоим.

Желая отделаться от этих мыслей, я с вниманием, усиленным невольным чувством вины и за разговор с Вайерром, и за то, что позволил слишком долго говорить этому Орьентару, подробно обсудил с девушкой грядущее событие, и она проявила себя отменной умничкой.

Когда собрались гости, моя новоявленная чайная драконица достаточно правильно начала проводить событие: гостям не пришлось ждать чая, наша Кейрра как хозяйка зала проявляла себя максимально спокойной и вежливой помощницей.

Пришедшие, конечно, находились в очень подавленном состоянии. Особенно за столом не разговаривали, а если беседа и завязывалась, то в основном на темы вечные. Много плакали, стесняясь этих слез и пряча их, хотя то и дело кто-то срывался, и тогда его нежно поддерживали соседи. Кейрра помогала как могла, и ее старание оценили несколько сухоньких старушек и высокая белобрысая девушка, которой настолько не шло траурное платье, что вместе они смотрелись слово чайная пара, составленная из разных сервизов.

Словом, в такую угнетающую обстановку хорошо вписался теплый чай нейтральной крепости. Кейрра решила сделать два чайника и поставить их на разных сторонах стола: один чистый сорт, другой с несколькими раскрывающими аромат добавками, собственного яркого вкуса не имеющими. Когда время поминок закончилось и гости покинули арендованное для этого пространство, я почувствовал, что мне нужно немного подбодрить Кейрру, да и себя тоже, и мы остались на обед. Вайерр к нам вышел:

– Ну, как справилась первая чайная драконица Паровых Долин? – спросил он вполне участливо, садясь за стол после того, как сделал заказ за Кейрру.

– Все прошло хорошо, если это слово, конечно же, тут применимо, – ответила она с одной из тех теплых улыбок, какие заставляют вспоминать о солнечных бликах в чайной кружке.

– Да… Это все, нужно признать, выбивает из колеи, – согласился я с ней, пожаловавшись при этом толстяку Вайерру на мероприятие, куда сам же и напросился. – Вот только я за все это время так и не понял, кто же, собственно, умер.

– Никто! Это общество траура выходного дня! – расхохотался Вайерр, ухаживая за Кейррой. – Они у меня каждый третий день месяца!

– Общество по интересам? – не поверил я собственным ушам.

– Золотые Кроны – большой город, – объяснял хозяин ресторана, наливая при этом Кейрре в бокал поданный лимонад, – каких здесь только нету обыденных чудес социального взаимодействия. А какие еще будут, при таком перенаселении…

– О да, – согласился я, глубоко вздохнув и устроившись в принесенном чайничке излюбленного мной изумрудного чая, – вот только тренера не найти.

– Для вашей спортсменки? – полюбопытствовал Вайерр, которому Кейрра как раз сделала комплимент, похвалив обои заведения. Я в первый раз в жизни увидел механоида, искренне залюбовавшегося ими.

– Да, – вздохнул я, – для Эйдераанн.

– Ну, по крайней мере, один-то точно есть. Тот, которого она уволила, – уловив, что при этих словах выражение моей морды не изменилось (видимо, чувствительность у меня притупилась уже значительно), толстяк со вкусом продолжил развивать мысль. – Подумай, это всем хорошо: во-первых, у него точно сейчас нет работы, во-вторых, он отлично знает и Эйдераанн, и всех ее соперниц вроде той яркой девушки, что пыталась ее толкнуть. Тренер он опытный, а что до личной неприязни, то до поры можно и потерпеть, если от сотрудничества всем лучше. А откажется – так вы ничего и не потеряете.

– Я поговорю с детьми, – вздохнул я и повернулся в мягких чайных объятиях, неожиданно остро вспомнил свою бытность в кафе, когда моя работа состояла в том, чтобы дремать в чашках и чайниках, на автомате, уже не замечая, что делаю, следя при этом за температурой чая и его насыщенностью.

Мне стало горько за это ушедшее время, и вместе с тем оно впервые показалось мне каким-то пустым, словно чего-то большого, общего, важного в жизни мне не хватало. Я почувствовал острый укол одиночества, не поняв, откуда взялось его подлое, дремавшее где-то в душе жало. Очень странно, ведь чайные дракончики по самой природе своей самодостаточны. Им сложно переносить чужое общество иначе, чем сквозь призму чайного напитка. И все же я пожалел, что рядом нет ДиДи и что она не может оценить этот вечер.

Кейрра, правильно уловив эту странную перемену в моем настроении, перевела беседу на что-то занятное и нейтральное, с каждой фразой обнажая необычайную для неграмотной девушки эрудицию. Мне нравилось с ней проводить время, и вскоре я согрелся мыслью о том, что я в сфере чая, что в кругу друзей. Хотя они могли бы и не появиться, если бы Центр действительно ошибался на мой счет в показавшихся нелестными мне оценках.

Назад мы добирались трамваем.

Снег валил густой и пушистый. Он оседал каемкой внизу стекол, и Кейрра с трудом могла разглядеть начинающие зажигаться в фиолетовом кристалле сумерек празднично-оранжевые огни. Под шум колес, в подпрыгивающем и шатающемся на поворотах вагоне я уловил нотку светлой доброй грусти в груди. Какого-то особого сорта одиночество, в котором нет и не может быть отчаянья или страха. Скорее, это чем-то напоминало ощущение, будто все души мира привязаны ниточками к чему-то высокому, к звездам, и я сейчас необычайно ясно чувствовал свою. Застыв в этой эмоции, я помолчал, глядя в окно, и Кейрра, уловив мое настроение, тоже молчала. Мимо нас проплывал прекрасный и живой город.

Улыбнувшись внутреннему теплу, я принялся говорить об обыденном и очень скоро принялся жаловаться Кейрре на нового механика, одновременно с этим беспокоясь о том, чтобы плед не сполз с ее ног и те остались в тепле.

– Может, научиться подбирать для него сорт? – осторожно предложила Кейрра, на что я недовольно фыркнул:

– Да что бы ты ни подобрала, он просто набухает туда опять пива! Ты понимаешь ведь, что алкоголь притупляет вкусовые рецепторы, и тонкости вкуса для такого механоида, как наш горе-механик, уже давно не доступны! Там просто не с чем взаимодействовать!

– Я имела в виду – подобрать сорт для того, чтобы добавлять в него пиво, – улыбнулась она.

– Кейрра, – назидательно вздохнул я, – чайный дракончик должен хранить традиции. Он учит других наслаждаться его высокомерием, потому что если к нам будут относиться как к самоходному ситечку, то пострадает само понятие чаепития, ведь оно не может достичь достаточной полноты без легкого чувства благоговения перед чайным дракончиком как перед самим понятием чая.

– Да, – согласилась девушка, а потом вспыхнула и даже показала пальцем на вывеску за окном. – Там книжный магазин! Я думаю, нам нужно показать наше высокомерие, а потом изучить пивные коктейли! – на ее лице появилась та обезоруживающая озорная улыбка с хитринкой, какой Кейрра давала понять, что ее вот-вот можно привести в восторг буквально одним приятным нам обоим одолжением, и я не устоял.

Конечно, мы могли и посмотреть книги, и прочитать аннотации, не выходя из гаража Эйдераанн, но… в книжных есть своя магия, и если уж об этом зашел разговор, то посещение этих заведений, как и чайных, всегда делает вечер лучше.

Так что мы выбрались на ближайшей остановке и, с трудом выбирая дорогу среди свежего снега и делая значительный крюк из-за заносов, покатились в магазин. Потому что там, внутри, пахло зимним печеньем, типографской краской и свежей бумагой. Потому что я хотел обязательно держать книги в своем собственном кафе, когда однажды открою его, так что меня тоже тянуло внутрь. Малышка Кейрра только что придумала маленькую, как нежный снежный шарик, мечту и растворила ее внутри моей души. Она не заставляла меня в нее поверить, она лишь разрешила мне полностью насладиться ей.

И пока девушка изучала те книги, ради которых приехала, я быстро просмотрел каталог и сделал один заказ из Девятой Горы.

Глава девятнадцатая: про чай

Вечером я наблюдал, как Эйдераанн наворачивала круги по стадиону. Ее длинных светлых волос больше не существовало, и только ровный хвостик метался в такт шагам из стороны в сторону. Эйхнар смотрел за ней, потягивая что-то из термостакана. Я даже приблизительно знать не хотел, что именно. Когда Эйдераанн пробегала мимо него, он почти всегда наклонялся вбок или приседал, для того чтобы посмотреть на ее ноги, а в остальное время просто следил за тем, как она двигается Кейрра, находясь на своем месте, занималась лечебной физкультурой. Кажется, у нее получалось день ото дня все лучше и лучше. Я чувствовал, как во мне пульсирует эта странная стадионная ликра, заставляя меня куда-то двигаться и чего-то хотеть. Наверное, именно под ее воздействием я все больше думал о своем собственном кафе, все четче и четче прорисовывая его в мыслях.

– Вы сегодня опять ночевали у Чая? – спросил меня Дейран.

Он подошел и сел рядом совершенно незаметно для меня.

– Да, но мне там не отдохнуть, и я уже вторую ночь досыпаю на Пирожке, – пожаловался я и поспешил напомнить: – Ты плохо обо мне заботишься.

– Извините. Я стараюсь как могу, но у меня не все получается.

– Ты брал пробы из ликры Чая? Есть там нужный ликровый признак?

– Брал, – вздохнул Дейран, – чайного признака внутри так и нет, но по какой-то причине его ликра стала более насыщена признаком скорости.

– Это еще что такое? – недовольно переспросил я, потому что в мои планы не входил никакой признак скорости, там числился только чай.

– Особенный ликровый признак. По нему в детстве отбирают спортсменов. Он позволяет ликре производить каждое действие механики быстрее. Я… вообще-то изначально я хотел помочь Эйдераанн насытить этим признаком ликру, собрал для этого Чай, но… «скоростных» дракончиков не существует. Только чайные, – он грустно мне улыбнулся.

– А зачем Эйде признак ликры, который у нее и так есть? – спросил я на автомате, но, оглянувшись на мчавшуюся по кругу девушку, все понял. Молодой механик, однако, моего озарения не заметил и, опустив взгляд себе по ноги, признался:

– Ну, – щеки Дейрана при этом слегка порозовели, – ну, конечно, изначально у нее не имелось своего признака скорости. Я помню, что мы познакомились с ней, когда она была совсем крохой, а я чуть постарше. Она в тот день плакала, потому что ее не взяли на занятия. Тогда она еще не знала, что из-за ликры. Но она все равно бегала. Каждый день. Потом мы чуть подросли, я достал для нее у своего мастера ликровую ракушку. Такую… крошечную штучку, она насыщает внутри себя какой-то один признак до очень высокой концентрации, его можно впрыснуть себе. Держится недолго, но на день-другой хватает.

– Ах вот что там у нее на цепочке! – догадался я.

– Да, это стало ее талисманом, – признался Дейран.

– Эти штуки дорогие?

– Тогда (я учился на ликровых дел механика) у мастера их сотни хранились, валялись просто так – их очень несложно делать, но сейчас их оборот жестко ограничен из-за нечистоплотных дельцов, и, получив такую, можно задорого продать на черном рынке.

Вспомнив распорядителя, я невольно скрипнул зубами, но поскольку говорить, что ракушку Эйда отдала зазря, я, само собой, Дейрану не хотел, то поспешил перевести тему:

– Так… ты с младых ногтей занимался должностным подлогом?

– Главное, что Эйду приняли на обучение в спортивный дом, и с тех пор она больше никогда не плакала, – ответил Дейран, уже не стесняясь улыбки. – Ликровый признак – это ведь такая мелочь, мастер, ее недостаток скоро стал всем известен, но у огромного количества механоидов признак скорости насыщается в родной ликре, а меж тем у них нет и сотой доли чутья и воли к победе, какие заложены в Эйду, вот и все.

– И ты уже в детстве это знал? – чуть укорил я его.

– Да я как-то всегда это знал, – светло вздохнул в ответ Дейран, – всегда. Никакая часть нашего тела не делает нас теми, кто мы есть. Ничто в отдельности вообще не делает и не может сделать нас самими собой. Я всегда хотел, чтобы Эйда бежала, чтобы Кейрра оставалась свободной. Может, – он резко опустил голову, спрятав лицо в ладонях, – мастер, может быть так, что я одновременно люблю двух механоидов?

– Я не исключаю, что ты одновременно любишь два своих проекта, Дейран. И не умеешь отделять свою любовь к проекту от того, на ком проект реализуется.

Мои слова прозвучали как-то слишком спокойно и как-то слишком холодно. Юноша поднял на меня взгляд и пристально посмотрел. Так мы, глядя друг на друга, провели некоторое время.

– Я хочу очистить ликру Чая, сбросив на изначальные, родные признаки, – перевел разговор Дейран. – Я… знаете, я, – он снова отвел взгляд, и я понял, что парень опять сейчас заговорит о том, что глубоко его трогает, – так сильно хотел помогать кому-то. Исправлять то, что сломано, но мне всегда казалось мало просто чинить механизмы. Мне хотелось приводить в порядок ошибки, возникающие между ликрой и… ну… этой штукой, которая делает нас чем-то большим, чем то, из чего мы состоим.

– Признаком эмерджентности, – сформулировал я то, что он описал. Дейран улыбнулся:

– Душой.

– Слушай, – предложил я ему, – думаю, нам нужно запустить Чай непосредственно к Кейрре, и я бы мог перебраться к ним, пока не наладим насыщение.

– Нет-нет! Исключено, – при этих словах Дейран окончательно скинул с себя всякую мечтательность. – Он умудряется все вокруг себя делать ядовитым, и Кейрра не может в этом находиться всю ночь. Тем более что она носит ребенка.

– Ты такой молодец, Дейран, что вспомнил об этом, но она его всю свою жизнь, видимо, будет носить, поэтому ориентироваться на это никакого смысла нет. Когда-то нужно уже делать следующий шаг: пусть она и Чай со мной вместе по очереди находятся в какой-то емкости с новой пустой ликрой. Вдруг появится чайный признак? Не сразу, но, – я снова посмотрел на светлый хвостик Эйдераанн, словно маятник на часах самой жизни, мотающийся из стороны в сторону, – но шаг за шагом они добьются этого. Кто знает – вдруг даже и без меня – просто за счет необходимой фильтрации чайного раствора, ведь чай-то, по сути, – та же сушеная ликра, а если еще точнее – сушеный чайный ликровый признак.

Дейран вздохнул и снова опустил голову. Мимо нас, словно отлетевший от ветки механический лист, вниз пролетел Пирожок. Он катал очередную свою добычу и постепенно изучал маховый полет.

– Как у этого кота вообще появились крылья? – наконец озвучил я всякий раз поднимавшийся во мне вопрос, проследив за тем, как юноша дернулся к парапету и убедился, что котик приземлился безопасно. Обернувшись, он мне ответил:

– Это я сделал. Как-то… ну, просто так получилось. Спину все равно пришлось протезировать, ну я и… немного увлекся.

– А с Кейррой у вас тоже так? Просто как-то так вышло и ты увлекся?

– Ну да. Я раньше никогда не задумывался о том, почему я поступаю так или иначе, просто делал. Но сейчас… Меня, знаете… мучает один вопрос: а что, если я в реальности действительно никого не люблю?

– Ты и…

Я попытался понять, что именно за чувство сейчас родилось у меня в груди и завладело моей душой. Оно казалось мне карим, терпким, глубоким, но я не мог дать ему одно из каких-то заранее заготовленных имен вроде грусти или радости. Скорее, оно походило на ощущение длинной дороги, когда свет бесконечной вереницы фонарей отражается в окнах трамвая, по очереди приближаясь, освещая их и уходя в небытие, когда ты чувствуешь, что вокруг разворачивается твоя история, что ты – словно герой повествования или пьесы, застыл в задумчивости, пока оркестр сообщает зрителям правильное настроение музыкой. И ты понимаешь, что твоя роль и твое долженствование сейчас, что само твое место – оставаться недвижным в вагоне, скользящем сквозь снег, смотреть за окно и чувствовать, что повествование твоей жизни, как янтарные пятна фонарного света, проносится мимо тебя в особенном ритме замершего времени.

Я очнулся от мыслей и договорил:

– Мой мальчик, ты не обязан кого-то любить. В мире вообще нет чувств, которые ты, или я, или кто-то другой обязан испытывать, и, Сотворитель свидетель, пойми: обязанности чувствовать не существует. Ты не можешь обещать любить, или презирать, или гневаться всю свою жизнь. Ведь чувства всегда возникают и исчезают помимо наших желаний. Главное – отдавать себе отчет, что́ именно и к кому ты испытываешь, чтобы не обманывать того, другого, чтобы никто и никогда не сломал своей жизни из-за того, что ты назвал любовью простое желание помочь.

– Мне кажется, – иронично отметил Дейран, оторвавшись от перил и приблизившись ко мне, – что вы неравнодушны к Эйде, с романтической стороны.

И, ну что же, он не ошибся. Я посмотрел на то, как Кейрра делает неуверенные, буквально сантиметровые шаги в сторону ободряющего ее Эйхнара, пока Эйдераанн отдыхает после тренировки, прогуливаясь по стадионной дорожке.

– Ну… это такое… мимолетное чувство, ближе к яркому очарованию, в нем нет глубины… Оно, дай ему пару недель, пропадет без всякого следа, я даже не хочу на нем задерживаться. Жалко, конечно, что ты никак не хочешь посмотреть выше ее ног, но знаешь, – цокнул я языком, положив грустно на лапы голову, – в любви есть такая подлость: ты постоянно любишь не тех и не так, как тебе этого хочется.

Глава двадцатая: про чай

Мы все меняемся. И это часть жизни. Жизнь изменчива, как изменчив в действительности чай. Я часто упоминал, что чайный дракончик находится в чайнике или чашке затем, чтобы вкус чая оставался неизменным на протяжении всего вечера, но, на самом деле, это не так. Далеко не так. Глубоко не так. Насыщенно – не так.

Чайный дракончик остается внутри чайника или чашки для того, чтобы чай изменялся синхронно тому, как во время чаепития изменяетесь вы сами: мы немного корректируем и температуру, и насыщенность в зависимости от того, как идет беседа, какое настроение у гостей, как быстро или как медленно чай пьется. И именно из-за этого выверенного изменения всем кажется, что дракончики поддерживают чай таким же, каким его заварили.

Но жизнь такова, что нас меняет каждое чаепитие. Нас меняет все: каждый порыв ветра, каждый блик латунных листьев на мерцающем снегу, каждый звонок трамвая на повороте. Шорох затворяющихся окон, взгляды, мимолетные прикосновения, день, протекший так же, как и сотни предыдущих дней, меняют нас… Нас меняет каждый глоток чая. Все это насыщает нас вкусом жизни.

Я думал об этом, пока, устроившись на ободке опустевшего заварочного чайника в пите Эйдераанн, следил за тем, как Эйхнар копается с каким-то механизмом, собранным им за эти ночь и утро.

– Что это? – спросил я у него наконец.

– Копия коленного сустава нашей красотки, – кинул он мне в ответ таким тоном, будто задал загадку.

– Завтра ждет старт с препятствиями, – пояснил Дейран, – нам нужно решить, как именно Эйдераанн побежит – налегке или в обвесах.

За стенами нашего в меру уютного обиталища шумела, словно живое море, толпа, поддерживавшая команды на дружеском корпоративном матче между двумя цехами. Мероприятие это, заявленное, как целиком увеселительное, тем не менее привлекло много зрителей, для удобства которых на трибунах даже пришлось включить отопление.

– А какая разница? – спросил я, обращаясь, скорее, к главному механику, чем к младшему.

– Разница в реакции ее травмированной ноги, – ответил мне адресат. – Наша детка попробовала провернуть один хитрый фокус с суставом. Идея бы вывела нас в лидеры, сделай все опытный механик. Но – такая беда – Эйде никто не помог. Из-за этого все и пошло не так. Исправить это можно, только заказав нужную протезную деталь, а это долго-долго, мы еле втиснемся в межсезонье. Сейчас все держится на честном слове и заплатках из мелких големов – мы их подновляем перед каждым стартом, но заплатка есть заплатка, и все ухудшается, так что сейчас нам нужно не только опередить соперников на каждом отдельном этапе дистанции, но и опередить время, с которым разрушается ее механика. Двойная гонка.

– Кьертарьярр ее не толкала, самого толчка и не требовалось, – подхватил Дейран, – она просто хотела заставить Эйдераанн сделать неоптимальное движение, и тогда, не сориентируйся Эйда так ловко, сустав мог бы полететь совсем. Интересно, как эта тварь узнала, что́ у нас за проблемы…

– Ой, да об этом все только и говорят! Поливают вас помоями на каждом углу и смеются в голос, – легко подхватил Эйхнар, отхлебнув от наводящего на меня ужас напитка, в этот раз приготовленного мной же самим. – Думаете, почему я вас нашел-то? Из-за пересудов, а пересуды услышал, потому что протрезвел, а протрезвел, потому что деньги кончились…

Его последние слова потонули в реве толпы, отметившей какое-то особо удачное событие в игре. Я видел, что Дейран вспыхнул, желая вставить какое-то замечание, но опередил его:

– Так, ну и какая разница – в обвесах бежать или нет?

– Все просто: обвесы защитят колено Эйды, но замедлят ее скорость, – ответил механик.

– Не очень понимаю, – признался я, – разве эти самые обвесы не должны увеличивать скорость бега? Это же те красивые штуки, в них еще всегда изображают бегунов на открытках и…

– Да, верно, «те красивые штуки», – согласился Эйхнар, – и они нужны, чтобы спортсмен во время взятия препятствия меньше нагружал ногу, ну и, конечно же, быстрее бежал, как без этого, но они и весят немало. В итоге прибавка к скорости не такая и большая. Те части механики, которые разгружает обвес у Эйды, работают и без того достаточно хорошо, спасибо Храмовым прототипам, так что мы можем рискнуть, понадеявшись, что новой травмы не будет. Теперь смотри, – он протянул последнюю гласную и посмотрел на меня так, будто приготовил трюк, – Эйда привыкла тренироваться без ликрового признака скорости, это преимущество, и к тому же никто не ожидает, что улучшение ее коленного сустава работает, а оно, – он, не скрывая гордости, куда-то ткнул на своем прототипе, и тот начал двигаться с сумасшедшей скоростью, – работает! Все вместе это легко позволит Эйде показать лучший результат на одной родной механике, избавившись от всего того, что другим спортсменкам как раз и улучшает результат. Парадокс настройки ликры. Вот как это называется.

– Значит, скорость против безопасности, – подвел я итог. – С одной стороны, предстоит отбор, но с другой – у нее будут неопытные соперницы, – пораскинул мозгами я. – Конечно, безопасность сейчас важнее.

– Ну не скажи, – протянул Эйхнар, – всякие неопытные девки числились у нее в соперницах раньше, но сейчас они уже все ушли.

Полюбовавшись мелькающим механизмом, он сказал Дейрану:

– Вот как это должно работать. (Толпа на стадионе, словно бы в одобрение этих слов, опять заревела.) Твоя Эйда в прикладной механике молодец. Решение изящное, но простое. Инженер с образованием на такое никогда не решился бы, у него в голове куча правил, и действует он как по рельсам, ни шага в сторону. А Эйда ваша хорошая, подзаборная. Как я.

– Да, работает хорошо, – согласился Дейран, бросив взгляд на то, как мелькает механика, – вот только, как вы правильно заметили, у Эйды нет признака скорости, чтобы выдавать такое быстродействие.

– Ну, так и здесь нет, – Эйхнар отхлебнул, – если заправить, будет еще быстрее, в два раза! Я же сказал тебе – молодец твоя Эйда, что надо девчонка. Девчонка высшей пробы. К тому же, – он посмотрел на молодого механика с прищуром, – не нужно врать, что Эйда не использует признак скорости. Она тренируется без него, это правда, но…

С этими словами он пнул то самое Эйдино «зубоврачебное» кресло, все еще являвшееся центром всей композиции нашего гаража, и боковая крышка безликой прямоугольной металлической части, на которую я до того никогда даже не обращал внимания, считая ее просто пьедесталом, упала на пол. За ней я увидел стеклянный сосуд, а в нем – голема. Дейран покраснел, я вопросительно поднял брови, а Эйхнар Ужасный пояснил:

– Я открутил винты ночью, чтобы все выглядело эффектно.

– Дейран, что это такое? – тихо спросил я, не то чтобы ругая его, потому что в действительности я не понимал, что именно происходит, как это расценивать и чем оно может нам грозить, но юноша выглядел настолько виноватым, что одно это сбивало с рационального восприятия.

– Это механический насытитель вроде того, с которым вы работаете, – тихо сказал он, и я воскликнул:

– Это Чай!

Меня поддержала толпа радостными криками и скандированием: «Молодцы!»

– Ну, своего рода «Чай скорости», – отдал знак неопределенности старший механик, – все думают, что у Эйды нет родного признака скорости, оборот «ракушек» давно ограничен, да и спортсмен с ликрой, насыщенной таким жестким способом, не пройдет предстартовый контроль, так что многим кажется, что Эйда – просто чудо во плоти, верно, мой мальчик? Ее результаты представляются феноменальными, а она сама – эталоном стойкости и упорства. Но в реальности на самые важные старты она берет признак скорости в нормальных, производимым здоровым организмом объемах и соревнуется с другими спортсменками на равных.

– Мы никого не обманываем, – ощетинился Дейран.

– Вы не нарушаете правил, – поправил его Эйхнар, – но вы играете на общественном мнении, ловко используя в своих целях имидж красивой девушки, преодолевшей физическое увечье и подбирающейся к кубку Эйлира. Неплохое подспорье при поиске спонсора.

– Мы не получаем за это денег! – воскликнул Дейран, но старший механик, подняв со стола кружку с чаем, тут же его осадил:

– Ой ли? Мастер Сердца, этот Райхар, ваш основной спонсор, заморозил новые поступления средств, но разрешил пользоваться уже переведенными, что, по сути, означает полноценное спонсирование влета, а это немалая сумма, так что у него имелись весьма и весьма серьезные основания выкинуть в мусор такие деньги!

– Организационные взносы за старты нельзя вернуть, – не сдавался юноша.

– Это для Лиги обойщиков их нельзя вернуть! Сердце уж как-нибудь бы договорилось!

– Он поверил в нас, – тихо произнес молодой механик, опираясь на эту мысль, как на последний островок твердой почвы под ногами.

– Он захотел резонанса! Формирования положительного образа! Что очень полезно для мастера Сердца, который не может найти энергию для того, чтобы как следует расширить город! У него нет достаточного веса в обществе, флер новизны уже стерт, а репутация еще не наработана, вот он в нее и вложился! Ваша Эйда – символ стойкости, железная сердцевина воли Золотых Крон. Он так же, как и вы, прикрылся имиджем преодолевшей невозможное инвалидки, потому что этим слишком просто манипулировать, верно?

– А вот и другой вопрос, – подал голос я, и оба механика одновременно повернули головы, – кто насыщал этот Чай ликровым признаком скорости изначально? Ведь у тебя, Дейран, его нет.

Дейран отвел глаза, и в этот раз я безошибочно понял, почему. В момент осознания у меня в груди родился странный гибрид жалости и отвращения к нему. Я произнес:

– Это же Кейрра. У Эйды, посвятившей всю свою жизнь бегу, нет родного признака скорости, но он есть у Кейрры, хоть и бесполезен для нее. Поэтому Эйда вынуждена принимать унизительную ситуацию: она спонсирует своего возлюбленного, а тот у нее на глазах тратит все эти деньги на другую женщину и не стесняется нагло просить еще и еще, – я вздохнул, отвел глаза и закончил: – И именно поэтому волосы Кейрры постоянно перенасыщают чай. Вот почему он всегда выходит кислым.

Повисла тяжелая пауза. И пока она длилась, Эйхнар уже привычным мне движением разбавил чай пивом, состряпав столь полюбившийся ему парадоксальный напиток. Чайная машина отказывалась с нами сотрудничать до сих пор, и, чтобы он мог это сделать, я применил метод холодной заварки: заварка со специальными добавками настаивалась четырнадцать часов.

А потом Эйхнар Ужасный изрек:

– Ну, с этим разобрались, давайте теперь вернемся к старту.

– Я… понял, что использование ликрового признака и улучшение коленного сустава гарантируют нам победу, – тихо сказал я, пытаясь вернуться в прошлое русло беседы.

– Победу ничто не гарантирует, – также тихо отозвался Дейран. – Кубок Эйлира – один из самых престижных соревнований, и ради влета все средства хороши. Если до атаки додумалась Кьертарьярр, то и другие додумаются.

– Значит, нам тем более нужно делать упор на безопасность, – сделал я вывод, заставивший Эйхнара паскудненько усмехнуться:

– Не вырвется в лидеры – ее просто сметут. Шлеп – и нет нашей Эйды!

– Погодите, – возразил я, – но ведь если кто-то толкнет Эйдераанн на беговой дорожке, то эту спортсменку дисквалифицируют.

– Ага, – прыснул смешком главный механик, – только спортивный бег – игра командная, и Эйде противостоят команды побогаче ее: Род-из-под-Золотых-Крон, Паровые Долины, Хребет Мира, Ангары Восходящей Луны… просто Луна в этом сезоне! Опять же – Сердце Золотых Крон.

– Но это же мы – Сердце Золотых Крон.

– У многих больших предприятий по несколько команд, и вторая бегунья Сердца – поперспективней нашей Эйды. Она тренируется на специальной базе, вместо того чтобы прозябать здесь, как мы. Словом, богатых команд много, и у всех них – по две-три спортсменки. Так что одной они могут пожертвовать, – он обернулся ко мне, – одной на всех.

Он снова завел свой механизм, дав ему сделать несколько итераций и сразу за этим увеличив скорость. Я понял его мысль, но она, при всем уважении к амбициям Эйдераанн, показалась не более чем забавной.

– Сговор команд? Чтобы уничтожить Эйдераанн?

– Она восходящая звезда, и все при ней, – пояснил Дейран серьезно. – Можно иметь какие угодно технологические улучшения в механике, но победа все равно в голове. В тело той же Кьертарьярр природа заложила больше предпосылок бежать лучше Эйдераанн, но она не может лучше бежать. Я уверен, что все знают, что мы используем признак скорости для серьезных стартов, но феномен Эйды это не отменяет, и они смеются над нами сейчас потому, что боятся в реальности! Боятся!

– Ну… – философски протянул главный механик, отставив свой жуткий напиток, – у нас тут все-таки кубок Эйлира – здесь важно все: и тело атлета, и мозги, и… техника. Без техники никуда. И у нас такое сумасшедшее преимущество по технике… – Эйхнар повернул рычажок, отступил на шаг и сложил руки на груди, исподлобья глядя на то, как металлический сустав мелькает со скоростью, едва различимой для глаза. – …Было бы, не травмируйся Эйда.

– Мы думаем, – резюмировал Дейран, – что нужно вообще не ставить обвесов и, наоборот, максимально облегчить Эйде ноги. Для того чтобы она заняла лидирующую позицию сразу и на ней же и финишировала.

– Но если кто-то ее действительно толкнет, – еще раз повторил я, – то ее карьера на этом закончится. Не произойдет никакого восхода ее звезды, и мечты Кейрры в этот же момент рухнут, потому что ты потеряешь свою последнюю работу и деньги кончатся.

– О да, если Эйда оступится, вы тут, ребятки, потеряете все, – согласился Эйхнар Ужасный, лаская взглядом работающий механизм. – Победа или поражение, все или ничего. Или нет, не так, – он принял позу важного повествователя, прежде чем продекларировать: – Ничего или надежда на ничего, но попозже. В этом весь спорт, обожаю его!

Глава двадцать первая: про Чай

Добраться от пита до нашего небольшого чайного предприятия нам с Пудингом оказалось довольно сложно из-за потока посетителей, хлынувшего в перерыве спортивного состязания в коридоры за напитками, перекусом и в поисках общения.

Меня весь этот гомон откровенно пугал, и, хотя кот пробирался вдоль стенки с категорически независимым видом и задранным вверх хвостом, я попытался как можно лучше спрятаться в его шерсти и трижды пожалел, что сунулся в эту толпу. Раньше огромные коридоры стадиона казались мне гротескно пустыми, и все это пространство просто требовало заполнения, но сейчас, когда на дружеский увеселительный матч к нам пожаловало целое предприятие, занимавшее в городе несколько кварталов (не знаменитый Род, конечно, но тоже что-то крупное и очень известное в профессиональных кругах – производитель линз и зеркал вроде бы), я чувствовал себя так, словно все эти механоиды вторглись в мое личное пространство.

Хорошо, что в самом моем доме их, к счастью, не появится, и я спокойно проведу вечер с Кейррой и Чаем, и, может статься, даже с госпожой ДиДи, и та не станет злиться на меня.

«Вообще, – рассуждал я с Чаем четверть часа спустя после того, как мой ездовой кот добрался до пункта назначения и получил заслуженное и выверенное по рекомендациям умной книжки лакомство, – мне не очень понятно, почему ДиДи постоянно злится на меня и почему я всегда этого жду. Я понимаю, что во многом не оправдываю ее ожидания, но мне кажется, что в главном я как раз и не подвожу».

«А что главное?» – спросил меня Чай в меру заинтересованно, и я, отметив, что ему стали нравиться мои рассказы о всяческих неурядицах, какие мы переживаем на пути к кубку Эйлира и поиску чайного признака для экстракта.

«Главное – это хорошее отношение к Кейрре, забота об ее интересах. Я пекусь об этой девушке и не понимаю, почему ДиДи это не одобряет».

«А может, – предположил Чай, немного изменив траекторию и перестроив порядок движений, – в этом все и дело: она ревнует вас как наставника Кейрры, ведь приглашали вас совсем не для этого и учить вам следовало не ее, а меня?»

«Ой, я не собираюсь вас ничему учить, что за глупости! – отмахнулся я, даже не озадачившись поразмыслить над этим серьезно. – Вы, как и я, прирожденный специалист своего дела, вы оказались правы в день нашей первой… – я скривился, вспомнив в деталях действительно первую встречу, и поправился: – …В день нашего первого разговора: чай – это именно то, что вы насыщаете, а то, как потреблять это и к чему приспосабливать, уже вопрос культуры, не больше и не меньше».

«Если вы в самом деле так думаете, господин, то я полагаю, что могу открыть причину, по которой вашим надеждам на мой счет не суждено сбыться», – сообщил Чай вежливо и спокойно, чем заставил всего меня обратиться во внимание.

Скажи это кто-то другой, кто-то из детей, кто-то, к кому я отношусь снисходительно, я бы и ухом не повел, но Чай – существо, имевшее право на мое уважение, поднимавшееся из самой его сути, из нашей общей сути, и потому любую его причину и любую его мысль я готовился выслушать с благодарностью за доверие, о чем я ему и простучал.

«Юный Дейран, мой создатель причинил мне и великое зло, разлучив меня с моим братом и оставив здесь, лишив права выбора места работы, права решать за себя. Конечно, я симпатизирую молодой Кейрре, в какой-то мере даже разделяю ее мечты, но…»

«У нее нет собственной мечты», – отстраненно заметил я, наблюдая за силуэтом девушки сквозь мутную жидкость и толстое стекло. Кейрра тренировалась с термосами – с заваркой в стиле Пустых Озер, или «щелчковой заваркой». Ее ручки и шея казались отсюда совсем тоненькими. «Она работает очень усердно, работает, насколько только хватает ее сил, и, если слишком много внимания обратить на ее обыкновение разговаривать цитатами из бархатных книжек, то может показаться, что она работает ради очень большой, ради прорывной мечты. Это все… наша мечта: ДиДи, Дейрана, моя теперь… ваша тоже в какой-то степени. Она хорошая, наверное, она добрая, просто… она не ее. А доля Кейрры здесь – только страхи. Страхи и ответственность перед теми, кто ей помогает. Это называется бремя любимого ребенка».

«Мне жаль юную Кейрру, но я не могу помочь механоиду, грубо разлучившему меня с братом, заточившему его, заставившему делать ужасные вещи…»

«Он насыщает признак скорости для Эйдераанн, – простучал я. – Делает своего рода чай скорости. Мы не разговаривали, но, возможно… он счастлив, хотя мне это неизвестно точно. Точно, я думаю, никто не знает».

«Так или иначе, я не выйду отсюда без него».

Я посмотрел вверх, на крышку емкости, на толщу ядовитой жидкости и спросил: «Так это ваша тюрьма? Вы сами себя заточили, чтобы никто не мог к вам подойти?»

«Да… думаю, это тюрьма», – согласился со мной Чай, поразмыслив. Он мерно двигался внутри.

«Но вы продолжаете работать над ней».

«Она, – отозвался Чай, и это показалось мне словами существа, живущего многие тысячелетия, – мой единственный акт искусства».

Когда я, уже глубокой ночью, думая доспать на Пирожке, выбрался из емкости, меня уже ждала мастерица ДиДи. И я понял, что она все же опять мной почему-то недовольна.

– Я хотела бы, чтобы вы представили учебные планы Кейрры, – набросилась на меня драконица с ходу. И я, посмотрев на нее устало, примирительно наклонил голову:

– Но сейчас же ночь, добрая госпожа, а ночью, как вы говорили сами, стоит забыть о тревогах, гложущих нас при солнечном свете.

– Мне хотелось бы, – с видом вежливого терпения повторила она, – чтобы вы показали мне учебные планы, листки и стратегии, по которым вы планируете учить мою девочку.

– Вы прекрасно знаете, что у меня нет никаких планов. Я не учу ничему Кейрру. Я ее балую. Потому что мне это приятно.

– Вы… понимаете, что для нее крайне важно сейчас…

– Нет, – честно оборвал я ее, – не понимаю, что для нее сейчас важно. Но я вижу, что вы давите на нее и заставляете делать то, чего она, возможно, не хочет.

– Я давлю на нее, – произнесла драконица, явно с трудом признавая сам факт давления, – только в отношении профессии, но профессия – это еще не вся жизнь.

– То есть как это «профессия еще не вся жизнь»? – возмутился я искренне. – Профессия именно и есть что вся жизнь, потому что в жизни ты должен знать, что нужен и важен, и ничто, кроме признания в профессии, не даст точного знания об этом!

Драконица терпеливо вернула беседу в прошлое русло:

– Самое главное для Кейрры и сейчас, и потом – не стать приложением к чему-то большому, не потерять свою личность…

– Как, например, сейчас? – спросил я и по секундному замешательству драконицы обо всем догадался. – Вы постоянно подменяете ее желания и ее стремления своими. Но однажды она уедет в Паровые Долины совсем одна и….

– Она не останется одна там. Мне одобрили заявку на пересечение межей. И я поеду с ней, потому что я люблю ее и не позволю, чтобы все, кто клялся ей в любви, ее бросили.

– О ком это вы сейчас говорите? О Дейране? Так их отношения – это тоже ваших лап дело?

– Вы не имеете права лезть в их отношения, – процедила сквозь зубы она.

– «Лезть в них прежде вас» – вы хотели сказать?

– Вы должны просто дать от себя чайный ликровый признак и исчезнуть! – сверкнула глазами драконица, чем нешуточно разозлила меня, и я, низко припав к стеклу цистерны, из этой агрессивной, готовой к прыжку позиции сорвался на крик:

– Вот так?! Знать свое место, да?! А как же ваш собственный чайный признак? Почему вы утратили его? Повреждение шкуры давно можно было устранить! Вы прячетесь за собственной неполноценностью, как за ширмой, которая всегда оправдает и вашу слабость, и вашу страсть к власти! Кейрра – отдельная полноценная девушка! От вас – отдельная! И она не должна заполнять вашу внутреннюю пустоту! Если вы пострадали при чистке, то вам следовало обратиться в страховое общество! Заменить шкуру и жить дальше! Вот так просто!

Я иссяк, устыдившись своего поведения, а драконица не обиделась на мои слова. Не разозлилась и даже ни на шаг не отступила. Она сказала мне мягко:

– На моих глазах умирала маленькая девочка. И никто на черной и белой земле не хотел за нее вступиться, а все, что имела я, это была страховка за шкуру.

Я выпрямился. Не могу сказать, что история Кейрры и мастерицы ДиДи чем-то меня потрясла или удивила хотя бы немного – я ждал чего-то именно в этом духе. А потому я вместо прощания грустно подвел итог нашей беседе:

– Вы спасли ей жизнь, но сейчас, нависая над ней в прямом смысле, не даете ей жизни, – я выдохнул. – Знаете, право слово, не стоит нарушать правила, вами же и введенные, это делает невозможным доверие. Сейчас ночь, а ночью…

– Мне хотелось бы знать, что вы здесь, – произнесла вдруг драконица, и ее одновременно скованный и резкий голос пресек последний мой слог, – и ночью, и днем. Что вы с Кейррой.

– Именно с Кейррой? – уточнил я, не удержав дрогнувший в надежде голос, и получил ответ:

– Именно с ней.

На этом мы расстались, пожелав друг другу довольно сухо спокойной ночи. Хотя прекрасно понимали, что спокойно мы ее уже никак не проведем. Я даже не разбирал, что́ чувствую кроме усталости. И тем более я не знал, почему оглянулся на тихий уголок Кейрры прежде, чем подняться наверх. Мастерица ДиДи уже исчезла из вида, но я был уверен тем ясным, сверхъявственным образом, какой не вызывает сомнений и переживаний, что этой ночью мне приснится, что она обернулась, пока я уходил. И что этот сон будет вещим.

Утром я понял, что имели в виду наши механики под обтекаемым понятием «обвес»: все соперницы Эйдераанн стояли на старте, снабженные каким-то подобием механических ботинок и усилителей позвоночника, крепившихся к основанию шеи и плечам и оставлявших у каждого созерцавшего их некоторое визуальное послевкусие доспехов. По сравнению с ними, одетая, как обычно, Эйдераанн выглядела уязвимой, и мне стало за нее страшно.

В этот раз зрителей набралось довольно много, не меньше нескольких сотен, и они почти полностью заполнили целый сектор стадиона и даже край соседнего, хотя, нужно признать, это, конечно, не шло ни в какое сравнение со вчерашней толпой.

Препятствия впереди оказались вполне условные – просто планки на уровне бедра поперек прямоугольной конструкции. Через них следовало перепрыгивать. Кое-где имелась имитирующая ямы разметка, а также специальные полукруглые металлические тумбы для демонстрации маневров вбок – столкновения были возможны именно на этом этапе. Сама дистанция увеличилась вдвое.

Участницы встали на старт, я зажмурился, когда распорядитель подал сигнал, и открыл глаза только к середине забега. Эйдераанн умчалась вперед, оставив всех далеко позади. Ее ближайшая соперница отставала на корпус или два, хотя бежала при этом с небывалой быстротой. Я увидел, что это та самая Нейдойкеенн, напарница Кьертарьярр, и ей будет так несложно толкнуть Эйду и избавить свою команду от конкурентки, если только она поравняется с ней.

Перед финишем она начала ускорение и действительно догнала Эйду. У меня в этот миг сердце ушло в лапы, но мгновение, когда они бежали рядом, прошло, спортсменка оставила Эйдераанн позади, ничем не задев мою девочку, а вскоре потеряла лидерство и безнадежно отстала.

Эйда завершила забег и без лишних вопросов удалилась в гараж. Дейран и Эйхнар последовали за ней. В этот раз второй забег являлся последним, и на него Эйдераанн вышла с небольшой задержкой.

Дали старт, и Эйда замешкалась, не сумев быстро выбраться из общей массы спортсменок. Я видел, как ее задели, но потом она начала уходить вперед. Она ускорялась, ускорялась и ускорялась. Все, что она делала в этом забеге, – набирала скорость. Больше всего это походило на один бесконечный рывок перед финишем. Я знал, что с ней что-то не так, я это чувствовал.

Она пересекла финишную черту, оставив второй номер далеко позади себя. Механики, предчувствуя беду, как и я, сразу же устремились к ней, игнорируя приятную послефинишную возню. Эйдераанн, совсем бледная, обернулась к ним и сказала:

– Дейран, мне больно.

А затем потеряла сознание.

Глава двадцать вторая: про чай

Я находился на плече у Дейрана, когда Эйда упала. Не знаю почему, но прежде, чем я успел что-то почувствовать или подумать, я уже спустился по одежде юноши и перебрался на девушку. Мне показалось, что только так я смогу ее защитить и что она нуждается в моей защите.

Подоспели дежурные медики, и кто-то из них, осмотрев Эйдераанн бегло, достал из врачебного саквояжа шприц с лекарством и приготовился его ввести, но его руку перехватил со всей своей бескомпромиссностью Эйхнар Ужасный.

– Что это у тебя там? – поинтересовался он.

– Обезболивающее, – ответил врач, глянув на нашего механика поверх очков.

– Нет-нет-нет, обезболивающее ей нельзя! – поспешил вмешаться Дейран, опустившись на колени рядом с нами и почти неосознанно взяв Эйду за руку.

– У нее перелом ноги, господа, – возразил доктор, но руку со шприцом отнял, – ей нужно в больницу. Возможно, даже на операцию. Мне очень жаль, жаль, правда! Но она уже никуда не побежит.

– Да врешь, – отозвался Эйхнар.

Отстранившись, а я краем глаза заметил, что к нам приближается Пирожок, подвозя в своей густой шерсти мастерицу ДиДи, и понял, что очень рад ее сейчас здесь видеть. Эйхнар тем временем рыкнул на собравшуюся вокруг толпу:

– А ну пошли прочь отсюда! Все! Прочь!

– Послушайте, она потеряла сознание от боли, и, не давая лекарства, мы рискуем ее здоровьем, – парировал доктор, обращаясь уже скорее к Дейрану, по которому было видно искреннее беспокойство за здоровье подруги, и тот, готовый сделать все, лишь бы ей помочь, начал поспешно отдавать знаки согласия, кажется, вообще толком не слушая и не слыша, что происходит вокруг.

– Если госпитализация, на ваш взгляд, необходима, – вмешалась госпожа ДиДи, и все одновременно посмотрели на нее, повинуясь громкому голосу и приказному тону, – то, значит, мы поедем в больницу немедленно. Времени терять не будем. Но в отношении лекарств, пока Эйда еще не снялась с кубка Эйлира, решение принимать может только ее тренер, а в его отсутствие – она сама. И это правило мы все должны уважать, если не желаем судебного преследования. Верно?

– Да… – согласился Дейран, окончательно потерявшись между мыслями о том, что без обезболивания Эйде угрожает опасность, и о том, что обезболивание разрушит ее спортивную карьеру, – да… да.

– Значит, едем в госпиталь? – уточнил с некоторым облечением доктор, обернувшись на подошедшего как раз грузного медицинского голема, пригодного для транспортировки раненых, даже если они в спортивных обвесах.

Дейран беспомощно отдал знак согласия, Эйхнар сверкнул глазами на ДиДи, но она ответила им обоим:

– Все в порядке, я поеду с ней. Будьте на связи, я передам по ликре, как дела. Хорошо?

Все согласились, и голем забрал Эйду вместе с так и оставшейся на ней драконицей. Распорядитель, который, как оказалось, все это время находился рядом, сообщил нам, что отметил отсутствие посторонних инъекций, а дальше будет ориентироваться на официальные отчеты из госпиталя. На этом все более-менее успокоились, толпа рассосалась, мы тоже потянулись назад. Я проследовал за всеми, взобравшись на Пирожка, которого, правда, пришлось покинуть из-за того, что котику приглянулся какой-то из мелких големов, и он счел своим долгом за ним погнаться, а отвлечь его обещанием нового лакомого кусочка я не решился, потому как умные книжки не советовали так часто ими потчевать.

– Дейран, – обратился я к юноше, когда мы добрались до пита, и, поскольку паренек не обратил на мой оклик внимания, повторил погромче: – Дейран!

– Да? – обернулся он, побледневший, рассеянный. – Да, мастер?

– Я… говорил с Чаем недавно и узнал, что он очень злится на тебя за то, что ты не даешь ему общаться с братом, работающим на Эйду…

– Мастер, – оборвал меня Дейран, обессиленно опускаясь на табуретку механика рядом с опустевшим креслом. К нам беззвучно вкатилась Кейрра, – давайте чуть позже. Сейчас не время, пожалуйста. Я не могу о Чае сейчас.

– Все будет хорошо, – нежно сказала Кейрра, коснувшись его плеча, а Ужасный Эйхнар, прошедший на кухню, крикнул оттуда:

– Иди-ка ты, малыш, на жеребьевку, пока там корабль не уплыл. Нужно, чтобы кто-то следил за тем, чтобы нашу сирену не сняли с участия на основании одних слухов.

– Да, верно, – согласился юноша, ободряюще похлопал по руке пытавшуюся обнять его Кейрру и вышел.

Девушка, когда дверь закрылась за ним, тихо попросила у меня разрешения дождаться вместе с нами новостей, и я не нашел повода ей отказать. Из кухни все это время до меня доносились становившиеся все более и более яростными щелчки кнопкой чайной машины, завершившиеся, наконец, криком:

– Да почему у вас тут все не работает в это идиотском городе?! А? – за этим последовал грохот, с которым, по всей видимости, пнули сервант: – А?!

– Работает, – громким, но спокойным голосом ответил я, накрыв собой задрожавшую ладонь Кейрры, – просто не так, как вы привыкли. Ваш чай, уже заваренный, там, в термосе справа, осторожно – это крепкая заварка, впрочем… – это я сказал уже под знакомый удручающий шипящий звук, – как разбавлять, вы помните.

Услышав еще один подозрительный шорох, я пробежался по подлокотнику кресла Эйды и заглянул в кухню, чтобы вовремя остановить Эйхнара, уже взявшего в руки коробочку.

– Эта соленая карамель моя. Не трогайте ее, пожалуйста, – и, проследив за тем, чтобы он молча убрал упаковку туда, откуда взял, отметил глазами, что пачка не вскрыта, – спасибо.

Сделав себе напиток, механик, уже больше не разговаривая с нами, вышел в зал и принялся что-то делать со своим прототипом. Кажется, улучшать.

Мы с Кейррой посидели немного над теорией интервалов «щелчковой заварки»: тридцать секунд на девяноста градусах, затем полторы минуты на семидесяти для сорта «Снег на ресницах», полторы минуты на пятидесяти градусах, потом пятнадцать для «Тайны протянутой руки», «Замкового камня» и так далее. Раз уж время оказалось свободным, я предложил Кейрре снова попробовать поддержать насыщение чая волосами под моим контролем на этот раз, но опять вышло кисло, слишком кисло для того, чтобы пить, пусть и в меньшей степени, чем раньше.

Позже мы съездили пообедать в столовую, где поболтали с уже знакомой мне хозяйкой. Та долго нам сочувствовала в связи с тем, что Дейрана выгнали отовсюду, кроме нашей команды, вот она бы обязательно сделала наоборот, потому что другие команды ей совсем не симпатичны, не то что мы… Новостей все не поступало.

Я часто обращался к здешней ликре и чувствовал Дейрана в пределах ликрового квартала (тот то и дело касался заводи по своим причинам), но он молчал. День, наполненный тянущейся тревогой, казался каким-то особенно пустым.

Стемнело рано. Мы вернулись в пит, где Эйхнар продолжал работать над ему одному понятными вещами. Вслед за нами вскоре пришел Дейран. Стряхнув с ботинок снег, он зачем-то щелкнул рычажком чайной машины, тщетно, как и всегда.

– Жеребьевку мы провели, – сказал паренек, – и ДиДи передала новости из госпиталя. Новости такие, – он глубоко вздохнул, запихнув руки в карманы, – нога у Эйды не сломана, но в органической части бедра, сразу над механикой, трещина. Бежать она не сможет.

– Ясно, – отозвался Эйхнар Ужасный, – это из-за нашего нового механизма. И я тебе скажу больше: вторая нога у нее полетит скоро точно так же. Если этого и можно избежать, то я пока не знаю, как именно…

Дейран стряхнул снег с плеч и сел на свою табуретку, глядя прямо перед собой. Ни у меня, ни у Кейрры не нашлось ни единого слова, чтобы его поддержать. Молчание снова нарушил главный механик:

– Ну, давай, поплыли, – окликнул он Дейрана, копаясь с ликровым замком в какой-то неприметной шкафной двери, – у нас не так много времени на то, чтобы привести все в порядок перед финалом.

Дейран поднял на него тяжелый взгляд, и Эйхнар снизошел до объяснений:

– Если мы не продолжим участие, то лично я останусь без работы. Не знаю, как ты, а меня лично это не слишком устраивает.

– Она не может бежать, – тихо, почти угрожающе произнес Дейран, – и за два дня кость не заживет!

– Но за четыре-то немного схватится. Прорвемся! Просто найдите замену на следующий забег!

– В этой команде только одна спортсменка!

– Найди вторую! Дай объявление в Центре – и набежит толпа! Нам не нужно побеждать в следующем забеге, нас устроит четвертое место! Да я хоть эту вот, – он указал на Кейрру, силясь вспомнить ее имя, и та ласково подсказала, – в обвесы запихну, и она пробежит!

– Замены может делать только тренер, – все так же спокойно, уже находясь за гранью какого-то выстраданного до самого конца отчаянья, пояснил Дейран. – Мы оставили заявки на тренера, и к нам никто – из всех Золотых Крон никто – не пошел. Просто потому, что они ненавидят Эйдераанн!

– Значит, уволь ее! Значит, найди тренера где-то еще, – прошипел Эйхнар, и я заметил, что он пошатнулся при этом, – значит, стань тренером сам к завтрашнему дню! Я здесь, в этом ужасном, застрявшем без расширения душном городе, не для нее, и не для тебя, и не для команды, а для работы! Работу нужно делать!

– Мне кажется, вам уже достаточно пить, – резюмировал Дейран, поднявшись на ноги с угрожающим видом.

– А мне так не кажется, – зло ухмыльнулся главный механик и открыл наконец ту дверь, с которой сражался.

За ней находились полные обвесы Эйдераанн. Они выглядели потрясающе.

– Ты не прикоснешься к ним своими пьяными пальцами! – вспылил молодой механоид и поспешил к ухмылявшемуся с какой-то потусторонней злобной самоуверенностью Эйхнару.

Я отвернулся, но начало драки не пропустил: Дейран с первого же удара промазал, и Эйхнар его толкнул. Молодой механик, в попытке удержать равновесие, отступил почти до самой внешней двери, но в итоге все же растянулся. Эйхнар к нему подскочил в пьяном азарте, но Дейран успел встать на ноги и как следует тому врезал. Отлетев назад и еле удержавшись на ногах, Эйхнар задел кнопку, автоматически поднимающую широкую гаражную часть двери, и, тут же напав на Дейрана, сильным ударом вытолкнул того наружу. Дейран упал, проехавшись по свежей наледи до самой беговой дорожки, Эйхнар оказался рядом с ним в считанные секунды, поднял за одежду и ударил снова, а потом повторил это еще разок. Дейран пытался сопротивляться, но безуспешно, хотя, наверное, от холода у Эйхнара уже прояснилось в голове, и он перестал бить молодого механика. Он что-то кричал и на него, и на нас… а в драку продолжал лезть только Дейран, я не различал ни единого слова, поднималась буря.

– Кейрра, – попросил я, – закрой дверь, милая, не нужно смотреть на это.

– Мы должны это остановить, – уверенно сказала она, и у меня потемнело в глазах при одной мысли, что моя девочка поедет туда, где снег, где дерутся эти два огромных, опасных для нее существа, а я слишком маленький, чтобы защитить ее.

– Кейрра, не нужно тебе туда, ты ничего там не сможешь сделать. Послушай, Дейран – он… он любит, точнее, он не любит…

– Он не любит меня? – переспросила девушка, обернувшись ко мне, и у меня пересохло в горле. Я попытался подобрать слова:

– Нужно понимать, – попытался найти слова я, отчаянно жалея, что поднял эту тему, – что, возможно… возможно, он… возможно, не любит тебя.

– Это он так сказал или это вы считаете, что Эйдераанн лучше подходит для него, чем я? – спросила меня Кейрра прямо, не дрожа, не умоляя взглядом, ничего не боясь, хотя я видел, как сцепились ее пальцы, как напряглись мышцы шеи, как заблестели глаза.

– Родная…

– Вы – так считаете?

– Кейрра! – крикнул Дейран оттуда, из снежной бури, и она оглянулась на него. Эйхнара уже ни рядом, ни поблизости не было. – Кейрра, я не видел на Эйде амулета, когда ее забрали в больницу. Она без него не справится! Финишная линия как раз проходила здесь – наверное, она потеряла, нужно поискать!

Я слышал отчаянье в его голосе. Страшное, совершенное отчаянье, какое бывает, когда уже нет и не может существовать ни единого осмысленного действия и ты пытаешься сделать хоть что-то, хоть чем-то помочь тому, что исправить уже невозможно.

– Ты слышишь? – напомнил я о себе очень тихо, и Кейрра ответила мне:

– Да, я слышу… – ответила она странным, каким-то бумажным голосом.

– Кейрра, здесь такой снег! Помоги!

И Кейрра поехала вперед.

– Нет! – крикнул я ей. – Остановись! Ты не имеешь права решать за себя сама!

Она остановилась, но не повернулась ко мне, а только спросила:

– Почему?

– Потому что даже я не знаю, как правильно поступить! Ты не можешь сама решать за себя не потому, что я хочу держать тебя в клетке! – сам запутавшись в пульсирующих в моей ликре отчаянных чувствах, я приостановился, понимая, что второго шанса у меня не будет, и повторил тише: – Ты не можешь сама решать за себя не потому, что я хочу держать тебя в клетке, а потому, что я не знаю, безопасен ли будет для тебя твой собственный выбор. Все очень сложно впереди, все очень тяжело, моя малышка, поверь, даже я не знаю, как правильно!

Кейрра молча поехала вперед, и я побежала за ней по подлокотнику кресла.

– Остановись, милая, остановись! Ты даже проехать туда не сможешь, ты застрянешь колесами! Ты же слышала, ты все слышала сама: он любит ее, он не любит тебя! Не любит!

Кейрра посмотрела на меня, обернувшись в коляске:

– Есть много причин помогать.

Добравшись до кнопки, регулирующей гаражную дверь, она нажала ее и начала двигаться под опускающиеся ролеты.

– Кейрра! Ты заморозишь ноги! – крикнул я, перебирая лапами, забывшись, не понимая, что не успею догнать. – Кейрра, остановись!

Подлокотник кресла Эйды кончился, я прыгнул, раскрыл крылья, надеясь хоть этим себе помочь, но не справился, после секундного парения просто шлепнувшись на бугристый бетонный пол, и засеменил, перебирая своими маленькими лапками, к ней:

– Нет там этой ее ракушки! Она ее продала, она ее отдала как взятку, и ее обманули! Это бессмысленно – там ничего нет! Ты ничего…

Меня оборвала заблокировавшая выход дверь.

Я открыл и закрыл рот, под языком чувствовалась странная горечь. Она скопилась и в горле, и ниже, в груди. Я сделал еще пару шагов вперед, словно бы этим мог оказаться ближе к моей дорогой девочке, которая только что стала настоящим чайным дракончиком. Большим чайным дракончиком, каким мне никогда не быть, и почему-то, по какой-то неизвестной никому в мире причине, это оказалось никак не связано с чаем.

Я опустил голову, даже не зная, что чувствую.

И в этот момент послышался звонкий щелчок сработавшего самовольно рычажка. Из кухни заурчала чайная машина. Вода в ней начала весело булькать, согреваясь.

– Спасибо, – сказал я ей, – спасибо. Спасибо.

И понял, что так же, как я научился вопреки конструктивным особенностям улыбаться, я теперь плачу.

Глава двадцать третья: про чай

Эйда и мастерица ДиДи вернулись рано утром. При этом Эйда пришла своими ногами. Я, если честно, ожидал, что теперь она как минимум месяц будет лежать в больнице с загипсованным бедром, с ногой, подвешенной на растяжку, и так далее – все по иллюстрациям в газетах. В реальности же дело ограничилось жестким фиксатором, крепившимся к родной механике и потому даже не слишком заметным под одеждой.

На утренней летучке, где присутствовали мы с ДиДи, Дейран и Эйда, тут же встал вопрос о возможной замене, и молодой механик с живописным синяком на пол-лица повторил вчерашнее:

– Замены может делать только тренер, у нас же его нет. Никто из нас квалификационный экзамен за одни сутки сдать не успеет. А если бы и успевали – провалились бы. Все до одного тренеры Золотых Крон нам отказали.

– Вообще-то, – подал я голос, показавшись из бульотки с «Бодрым завтраком» годовой выдержки, – остался один, кто еще не отказал, потому как мы его еще не спрашивали.

Все молча перевели на меня взгляд.

Сорок минут спустя мы втроем с Дейраном и Эйдой направлялись к первому, ныне уволенному тренеру нашей команды.

Итак, наш физкультурник жил в средней части когда-то общего, а теперь разгороженного на частные пространства барака – среднестатистическое жилье для механоида его уровня доходов. Ликрового замка при входе не имелось, дверь запирал только механический. Дейран занес руку для стука, но почему-то поколебался, и Эйдераанн сделала это сама.

Тренер оказался дома и сразу открыл. Он бросил беглый взгляд на фиксирующую больное бедро девушки конструкцию, безошибочно определив ее под свободными брюками, и молча отступил вглубь комнаты, знаком приглашая нас внутрь.

– Сесть не предлагаю, – сказал он, обращаясь только к своей бывшей подопечной.

– Тренер, – произнесла Эйдераанн сдержанно, – я прошу вас вернуться в команду.

Он никак не отреагировал, она выждала немного и значительно тише добавила:

– Вы мне нужны.

– Вот как? – откликнулся он, сцепив упертые в колени руки.

Его конечности находились в каком-то постоянном движении: он мял кисти, мелко притопывал носками. Я мимолетно отметил, что ровно в этой же, только статичной, позе сама Эйдераанн ждала, пока подействует заплатка на больное колено тем утром, когда все началось.

– А как, – порывисто заговорил тренер, – как, скажи, пожалуйста, я могу вернуться в команду?

Он поднял на Эйдераанн испытывающий взгляд, глаза его блестели каким-то затравленным интересом. Дейран двинулся вперед, готовый в случае необходимости заслонить Эйдераанн собой. Девушка промолчала, и, выждав, тренер продолжил:

– У меня мораторий на тренерское назначение. Ты знаешь почему?

– Нет, – сказала Эйдераанн совсем неслышно, еле пошевелив губами, и тренер гаркнул, аж побагровев от сдерживаемой злости:

– Ты знаешь, почему меня отстранили от работы? Знаешь, тварь?!

– Нет, – громче и холоднее, сжав руку в кулак, повторила Эйдераанн.

– Потому что ты сказала, что я тебя насиловал, что я тебя бил и закрывал без еды и воды в комнате! Они проводят проверку! Они опрашивают всех, с кем я или ты работали. Они ничего не найдут, – он вскочил, из красного сделавшись багровым, – они ничего не найдут, но сейчас они ищут! Потому что ты оболгала меня! Оболгала меня перед мастером Центра! Скажи, я хотя бы раз, хотя бы когда-нибудь тронул тебя? Хотя бы пальцем, тварь, я тебя коснулся?!

– Нет, – тихо, совсем по-детски сказала Эйдераанн, зажмурившись и еще крепче сжав пальцы.

– Тогда за что ты так со мной?

– Мне нужно было сохранить финансирование, – призналась девушка, отпустив по щеке горячую слезу, – и пришлось сказать что-нибудь, чтобы мне дали возможность попытаться влететь в сезон Эйлира.

– Тебе требовалось финансирование? – тихо и удивительно спокойно уточнил у нее тренер. – Ты его получила. Теперь вон отсюда.

– Тренер…

– Вон! Отсюда!

– Мне нужна замена на следующий круг. У меня трещина в кости на ноге.

– Разумеется! – снова перешел на ор ее бывший тренер. – Разумеется, она у тебя треснула, а что ты еще хотела, делая эти изменения в колене?!

– Мне нужна замена, – плача, попросила Эйдераанн, – я…

– Ты, – оборвал ее мужчина, – сделала все, что хотела, и так, как захотела сама. Я ничего теперь не могу тебе дать. И исправить тоже ничего не могу. Ты хочешь кубок Эйлира, ты считаешь себя инженером. Считаешь себя будущей чемпионкой – так иди и выиграй этот кубок Эйлира! Сама!

Эйдераанн развернулась, и Дейран хвостиком последовал за ней. Они молча, если не считать пары задавленных всхлипов девушки, вышли из барака на улицу.

– Да, – протянул юноша, – видимо, наверное, не следовало его увольнять…

Эйдераанн обернулась, взвившись, подобно пружине, и влепила ему пощечину. Я при этом чуть не слетел с его плеча, но не удивился.

– Да! – крикнула Эйда. Щеки ее уже просохли. – Мне не следовало его увольнять, чтобы дать тебе возможность получать больше в деньгах ради твоей новой девушки!

– Эйда, мне нужно… – мягко начал Дейран, но закончить ему она не дала.

– Тебе нужно, чтобы я бежала! Потому что ты зависишь от меня и она зависит от меня – от денег, которые появятся, только если я буду бежать! Что бы со мной ни случилось! Бежать и бежать хорошо! Вы все висите на мне, и я вас всех тащу, и знаешь что – я, со сломанной ногой, я побегу завтра.

И она заковыляла прочь от Дейрана.

– Ну, и чего ты стоишь? – поинтересовался я для порядка.

– Мастер, – выдохнул Дейран, снял меня с плеча и поставил на пятнышко ровно легшей краски барачного подоконника, – я должен вам кое-что сказать. Не очень приятное.

– Я знаю, – молвил я, глядя на него испытывающе, но Дейран, видимо решив получить все пощечины разом, помолчал пару секунд, шмыгнул носом и признался:

– Мне будет нечем вам платить, начиная со следующей недели. Личную карту Кейрры нужно было продвинуть в очереди для того, чтобы ее рассмотрели в этом году и она успела попасть в Паровые Долины в теплый сезон. Это важно для ее…

– Ты обидел хорошую девушку, которая этого не заслужила, – обратил я внимание Дейрана на довольно очевидный факт, – а она сделала для тебя все на свете!

– Я думаю о Кейрре! Кейрра вчера сделала для меня…

– Ты все это время думаешь только о себе!

– Вы же сказали, что нет ничего плохого в том, чтобы думать о своих проектах! Кейрре нужен этот шанс! Она должна была попробовать получить это назначение!

– Она получила?

– Нет, – сдавленно, преодолевая ком в горле, произнес молодой механоид, поставив руки на покрытый бугристой наледью подоконник, и я спокойно ему сообщил:

– Нет ничего плохого в том, чтобы думать о своих проектах, но в том, чтобы подставлять ради них других, есть. Я не буду работать с тобой без денег. Кейрра не сможет получить свой чайный признак без меня, и второго шанса без Эйды у нее не появится. У Эйды сломана нога. И все это твоя вина. Ты почему-то решил, что все будут себе в ущерб тащить твою ношу, но это не так! Даже те, кто тебя любят, не могут дать больше, чем у них есть, а ты требуешь и требуешь от них, Дейран!

– Но я же старался изо всех сил! – крикнул Дейран громко, во весь голос от отчаянья.

И страшное, выстраданное бессилие в этом крике заставило оторопеть даже меня. Отголосок этого крика, как мне показалось, поглотил в себе обычные звуки улицы. Мне сделалось нестерпимо жалко Дейрана. Он, как и его Чай, прилагал невозможные усилия, но получал в итоге одну ерунду.

Мне, как вчера, стало приторно, почти невыносимо горько внутри, будто кто-то из непутевых механиков плохо почистил меня от той самой знаменитой солено-горькой карамели, от которой я гонял Эйхнара, и вот – каждый микроскопический механизм у меня внутри теперь стал горек и солон.

Дейран оторвался взглядом от меня. Он затравленно посмотрел вслед Эйде, чей силуэт, по идее, уже должен был затеряться в нарастающей пурге. Но он не затерялся, он был вот тут, совсем недалеко. Она обернулась, когда он крикнул. И в ее взгляде в полной мере отражалась вся глубина его отчаянья. Ужаса, в котором они оба продолжали бежать вперед.

Дейран снял куртку с себя и в странном, бессмысленном жесте заботы и защиты накинул на Эйдераанн, которая зябко к нему прижалась. Меня они тоже забрали. Потом, когда закончили целоваться.

Глава двадцать четвертая: про чай

– Дружище, а ты не помнишь, кто мне вчера так рожу разукрасил? – спросил с живым интересом Эйхнар, когда мы добрались до гаража Эйдераанн.

– Бризом надуло, – коротко сообщил молодой механоид, помогая спортсменке разуться.

Дейран все еще злился на Эйхнара и явно собирался говорить вполне и вполне невежливо, но его шутку встретили таким теплым смехом, что он, пройдя на кухню, невольно присмотрелся к публике, собравшейся за нашим столом.

Там сидели уже проявивший себя Эйхнар, хорошо, хоть и печально знакомый нам толстый распорядитель, какой-то незнакомый мне высокий и плечистый механоид, тоже походивший на карикатурного физкультурника, и… Кьертарьярр. Чай никто добыть себе не смог, и потому включение при появлении Эйды чайной машины также встретили одобрительными возгласами.

Дейран, чувствуя себя весьма скованно, принял у Эйдераанн куртку и отодвинул стул, чтобы она могла присоединиться к этой странной компании. При этом он тихо спросил физкультурника:

– Чем обязаны?

Я тем временем отметил, что за общим столом, а точнее, на общем столе, а еще точнее – на сахарнице, возлежит, чинно скрестив передние лапы, почтенная госпожа ДиДи.

– Друзья, – взял слово распорядитель, – ситуация и сложности, с которыми сталкивается ваша команда, широко освещаются в спортивной прессе, если вы ее читаете. (Мы все переглянулись, поняв одновременно, что нам было как-то все время не до прессы.) И участие вашей команды поднимает посещаемость отборочных соревнований. Что, как вы знаете, обычно не самая прибыльная часть сезона, так что сообщество заинтересовано в том, чтобы вы остались в деле.

– Мы тут узнали, что вам нужен тренер, – физкультурник приветливо улыбнулся нашим хмурым рожам, положив руку на плечо своей Кьертарьярр, которую, по всей очевидности, и тренировал, – и замена на следующий забег.

– Ты пришла пятой, – бросила в сторону Кьертарьярр Эйдераанн, не скрыв при этом обвинительного тона.

– Ну, может, меня не устраивали технические контракты моей команды, – хищно улыбнулась в ответ та, золотоглазая, – и я решила прийти под твою руку…

– …Чтобы было удобней еще и ее мне сломать, – закончила за нее Эйдераанн.

Дейран, поерзав на стуле, вступил в разговор:

– В любом случае переход из команды в команду после начала отбора запрещен. Для того чтобы вы могли присоединиться к нам, вам нужно будет распустить свою команду. И снять себя с участия. А сделать это следовало до того, как Кьертарьярр проиграла забег.

Смуглая девушка слушала эти разумные речи, сложив руки на груди и улыбаясь с хитрым довольством, которое ей удивительно шло.

– Нейдойкеенн пришла четвертой, – пропела Кьертарьярр, – поэтому команда оставалась в деле, когда… – она сделала паузу перед эффектным завершением фразы, – я ее распустила.

– Ах ты тварь, – тихо и как-то совершенно беззлобно прошептала Эйда, – ты угробила для Нейдойкеенн сезон. Пока она найдет новую команду, может потерять форму.

– Жизнь сложна, – ответила хитрая девушка едко, – а я хочу влететь в кубок Эйлира. Тебе нужна замена на следующий забег. Я могу тебе дать и другое, а после влета…

– Сначала влети, – оборвала ее Эйдераанн и встала, обратившись к Дейрану: – В финале бегу я. В отношении остального – договорись. Эйхнар?

– Да, мой капитан? – спросил наш механик с напускным подобострастием, не лишенным, впрочем, своей доли очарования.

– У меня есть новости в отношении нашей инженерии. Ты мне нужен. Сейчас, – велела Эйда и, проследив за направлением его руки, добавила: – И без чая.

Они ушли, и, пока Дейран пытался сообразить, о чем и как теперь нужно договариваться, я подчеркнул главную мысль:

– Здесь очень любят пить чай.

Так или иначе наши гости не задержались: обсудили только, во сколько и как сегодня доставят обвесы Кьертарьярр, и на этом удалились. Дейран остался сидеть в каком-то подобии ступора. Эйда и Эйхнар вернулись буквально тут же – мастерица ДиДи даже не успела меня в чем-либо упрекнуть.

– План такой, – сообщил вполголоса Эйхнар и убедился взглядом, что никто из нас не касается ликровой заводи, – мы поработаем над обвесами Тарьи, исправив их согласно чертежам Эйды, то есть на основании разработки ее колена. Снимем результаты и отшлифуем полные обвесы для финала. Сработает – отлично, не сработает – и с Эйдой бы не сработало, а техника все равно не наша.

– Гениально, – состроил кислую рожу Дейран.

Эйхнар же отдал ему знак лукавого внимания и постучал по баку с Чаем скорости.

– Давай-ка мы уберем этого нашего друга на то время, пока здесь ходят чужие. Для поддержания мистификации.

– Дейран, – вмешался я, – Кейррин Чай очень скучает без своего брата. Если ты дашь им поговорить, то, возможно, он перестанет замыкаться и наконец-то начнет сотрудничество.

– Да… кстати, это действительно идея, – признался Дейран и обратился к Эйхнару: – Поможете мне перенести оборудование в другое помещение? Я приготовил нейтральный состав, но пока ни одного голема туда не поместил.

– Без проблем! – согласился главный механик, проследив глазами за тем, как, попрощавшись со всеми, Эйда вышла из пита, и достал из-под стола уже початую бутылку.

– Интересно, – выразил я мнение, когда емкость с Чаем начали грузить на специальную тележку, – а то, что производит Чай Эйды, можно пить?

– Не знаю, – с удивлением протянул Эйхнар, приняв нас с драконицей себе на плечо, – можно попробовать, но только осторожно.

– А еще мне интересно, – продолжил я рассуждать, как-то даже потерявшись в собственных мыслях, – а были ли Кьертарьярр и Нейдойкеенн подругами?

– Они были друг другу спортсменками, – отозвался Эйхнар. Колеса тележки позвякивали и поскрипывали как-то весело. – Подруги или нет – десятое дело.

– А не стоит ли Эйде предложить Нейдойкеенн место в команде, раз уж та настолько серьезно поплатилась за то, что не стала толкать Эйду, хотя у нее имелась возможность?

– Вот здесь – точно нет. Спорт – это жестокая карусель, мой маленький механический друг, – глубокомысленно заявил наш механик, и до самого прибытия в пункт назначения я обдумывал эту мысль, и, как ни крутил, она мне ни с одной стороны не нравилась.

Несколькими десятками минут спустя мы, затаив дыхание, следили за тем, как Эйхнар опускает в длинную цилиндрическую прозрачную емкость из толстого стекла Чай скорости, а на него смотрит со дна его старший (или младший), но потерянный брат – просто Чай. Чай… чая.

Итак, они оба застыли, а затем медленно направились друг к другу, завороженно касаясь кончиками насытительных щупалец:

– У големов это все происходит довольно медленно, – признался Эйхнар, почесав затылок. – Я думаю, мне стоит вернуться к работе, как раз обвесы золотоглазки должны бы уже доставить. Останетесь здесь?

– Конечно! – радостно отрапортовался я, и следующие минут десять, а может, и все пятнадцать мы с госпожой ДиДи, стоя рядышком, внимательно смотрели за тем, как многосоставные щупальца Чаев медленно исследуют механические тела друг друга.

– Как красиво, – произнес наконец я, осторожно укрыв ее своим крылом, – жаль, что здесь Кейрры нет. Кстати, а где она?

– Я… думала, она выполняет какое-то твое задание по учебе, – мгновенно насторожилась ДиДи, и мы уставились друг на друга.

– Нет, я… не видел ее с утра, когда она приходила поздороваться.

– Но она ушла, сказав, что ты ее отправил на практику!

– Она соврала! – на секунду между нами воцарилось молчание. Я почувствовал совершеннейшую беспомощность и странную пустоту в груди. – Но… как же так, она же такая хорошая девочка, она не стала бы врать…

Морду госпожи ДиДи исказила гримаса отвращения. Она резко отпрянула вбок, выбравшись из-под объятия моего крыла:

– Это ты… ты велел ей пойти куда-то, где она пропала. Ты что-то задумал против нее!

– Нет! – с ужасом ответил я, даже не представляя, как такое чудовищное обвинение могло прийти ей в голову. – Ты сейчас очень расстроена, но нет! Нет, я никогда бы не пожелал зла Кейрре! Конечно, у меня не все получалось сразу, но смотри, дела идут на лад!

С этими словами я обратил ее внимание на два Чая, и в ту же секунду между големами началась нешуточная драка. Они превратились в единый, быстро мельтешащий комок механических щупалец, буквально взбивавший пустой ликровый раствор внутри емкости.

– Я пойду их разнять! – крикнул я с мыслью, что с удовольствием прыгну туда, и пусть меня убьют, лишь бы ДиДи перестала смотреть на меня так.

– Стойте, – позвала она, – нужно же искать Кейрру!

– Точно! – согласился я и бросился в другую сторону.

– Нет, куда вы?.. – соображала ДиДи. – Нужно разделиться: вы разберитесь с Чаями, а я – на поиски Кейрры.

– Конечно! – выпалил я, даже не представляя свое следующее движение, и в этот момент от двери раздался мужской голос:

– А здесь находится голем 875873683894 Чай?

Мы с ДиДи застыли, одновременно посмотрев в его сторону. За нашими спинами яростный клубок из механических щупалец стукнулся о стенку.

– Я курьер от Центра, – молодой мужчина поправил сумку через плечо, сдвинув вправо лямку и показав нам жетон, – пришел забрать сотрудника госпожи Кейрры, 75873683894 Чай. Это он?

Мы с ДиДи оглянулись на големов и вернули взгляд на мужчину.

ДиДи на плохо сгибавшихся механизмах проследовала до ближайшей ликровой заводи, коснулась ее и сказала мне:

– Кейрра оставила нам сообщение по сети Центра. Что… решила пока уйти в свой старый работный дом, чтобы там подождать окончательного назначения в… в один из вызревательных городов.

– Так я заберу ее сотрудника? – еще раз уточнил курьер.

ДиДи беспомощно легла на пол.

– Я разберусь, – пообещал я ей, но она никак не отреагировала. На мою удачу, мимо как раз протрусил Пудинг, и я не упустил момента оседлать его. – Поверь мне, все будет хорошо!

– Как? – не устыдившись отчаянья в голосе, спросила драконица, и мне оказались приятны надежды, которые она на меня возложила этим эсхатологическим окриком.

Пирожок, чувствуя мое возбуждение, ударился галопировать по коридору стадиона, производя шума не меньше, чем целый печатный цех, и иногда раскрывая крылья. Раз или два ему удавалось приподняться в воздух, и это если и не ускоряло наших передвижений, то, во всяком случае, помогало мне справиться с нетерпением. Так что мы в буквальном смысле слова влетели в пит:

– Дейран, беда! – крикнул я и, как только завладел его вниманием, кратко изложил суть вопроса. Молодой механик побелел, как снег. Испугавшись этой реакции, я поспешил у него уточнить:

– Но нам же не о чем волноваться? Это же ты – создатель и хозяин Чаев, у нас же ничего не отнимут против твоего желания?

– Они оба записаны на Кейрру, чтобы содержание обходилось дешевле, и у них одинаковый номер! – на одном дыхании выпалил парень. – Для Центра они один и тот же Чай!

– Дейран, да сколько можно! – не выдержал я. – Ты хоть шнурки можешь завязать, не мошенничая?!

– То есть сейчас и Чай скорости у Эйды отнимут? – вмешался главный механик, протянув юноше куртку, и выражение ужаса в глазах Дейрана оказалось красноречивее любых слов. Он прошептал:

– Я пойду и со всем разберусь.

– Даже не смей, – резко окликнула его Кейрра, и мы уставились на нее все вчетвером, считая Пирожка. – Сокрытие живого существа преследуется по законам Золотых Крон. Тебя могут задержать, тебя могут посадить в тюрьму.

– Ну и что, если это ради…

– Кого? – не выдержала Эйда.

И Дейран, попытавшись что-то прочесть у нее в глазах и не сумев сделать этого, сухо ответил:

– Ради Кейры и тебя.

– Не можешь выбрать, какая из двух инвалидок больше привлекает? – прямо и зло спросила Эйда, и Дейран, посмотрев на нее с застывшим в глазах, но каким-то холодным гневом, подошел ближе и тихо сказал:

– Не бывает инвалидов. Есть физические преграды между душой и целью. Я механик и я их убираю.

– Где проходит граница между твоим увлечением и чувством к реальной женщине?.. Я скоро поправлюсь и снова перестану нравиться тебе, и ты снова переключишься на Кейрру? Так у тебя это происходит?!

– У нас с Кейррой общий ребенок, я никому не дам ее или его обидеть. Но она уедет, я не смогу остаться с ней. А что будет у нас с тобой, я не знаю. Но ты будешь бежать. Цель твоей души – бег. Вот ради чего это все – чтобы ты могла быть настоящей.

– А вот потом и поженитесь, – обратил на себя внимание так и стоявший с курткой Дейрана на весу Эйхнар. – Всегда нужно попробовать, никогда нельзя опускать руки, падение – это лишь новый шанс встать на ноги, вы это все и без меня знаете, – заботливо защебетал он, надевая куртку на юношу, и погладил того по плечу, убирая оттуда воображаемые пылинки. – Иди. Сделай, что сможешь сделать, а мы будем делать каждый свое. Да, флагман мой белопарусный? – обратился он к Эйде, но та, поняв, что не сможет переубедить Дейрана, повернулась и молча вышла из помещения, сильно хромая.

– Ну, я пошел, – сказал юноша, взяв меня с собой, и дверь, захлопнутая за нами Эйхнаром Ужасным, закрылась на три поворота ключа.

Глава двадцать пятая: про чай

Дейран устремился бегом по коридору. Мы с Пирожком порядком от него отстали, а когда добрались, то трое курьеров уже разобрали обоих Чаев – совершенно одинаковых на вид и с номерами тоже одинаковыми – по прозрачным контейнерам, погрузили на тележки и собрались увозить.

Дейран принялся что-то объяснять, но его грубо отстранили, я увидел, что вместе с контейнерами на тележке находится и ДиДи, и, ни о чем конкретно не думая и не обращая внимание на попытки Дейрана объясниться с курьерами, бросился к ней, начав взбираться на контейнер, и пробежал уже половину, когда она грозно осадила меня:

– Не смейте.

– Но… я хочу с вами, я могу помочь…

«Да как ты смеешь! Я отрекся от всего, чтобы вытащить тебя!» – продолжали тем временем ссору Чаи, перестукиваясь в сосудах, которые, по недосмотру курьеров, соприкасались друг с другом.

– Уйдите! – крикнула ДиДи, и я отметил весьма запоздало, что мы снова перешли на «вы», и испугался, что это уже навсегда.

«Посмотри, куда мы попали из-за твоей глупости! Я могу больше никогда не вернуться к работе из-за тебя», – мощно простучал брату Чай Скорости, завершив последнее слово столь яростно, что, как мне показалось, чуть не разбил емкость.

Я сделал два шага назад, я не мог разобраться в урагане противоречивых (от злости на ДиДи за этот тон до душащего желания обнять ее крыльями) эмоций, и это меня убивало.

– …Помочь… я… я хочу вам помочь, я маленький, но я же могу что-то сделать!

«Я отказался от чайного признака! Я отказался от карьеры и призвания! Я пошел против мира только для того…»

«Чтобы уничтожить все, чем я дорожил!»

– Я могу еще что-нибудь сделать, ДиДи, – прошептал я, закончив фразу ее настоящим именем, но мой стук потонул в яростной ссоре големов.

– Вы уже что-то сделали, вы уже очень много всего наделали, и, пожалуйста, не надо больше! Отстаньте от нас с Кейррой, остановитесь! Чем мы провинились, что вы так жестоко с нами обошлись?

– Но все не так, – попытался вставить я хотя бы слово, но ДиДи в своем отчаяньи не слышала меня.

«Я требую от тебя благодарности! Я требую от тебя признания моих заслуг!»

– Как они вообще узнали о том, где находится помещение Кейрры? У него нет официального номера, оно не отмечено на карте! Оно было спрятано.

Один из курьеров заметил активность големов, из-за которой все вокруг уже ходило ходуном, и отодвинул емкости. Чай, находившийся там, где мы с ДиДи, Чай Кейрры, предугадав это движение курьера, бросился к стенке и быстро, быстро и громко простучал: «Что я могу для тебя сделать?» – но этот стук уже потонул в воздушной прослойке между стеклами. Я понял, как легко потерять момент для того, чтобы сказать самое главное, это кольнуло меня, и я не стал врать ДиДи, я признался:

– Кажется, это я виноват. Я покупал Кейрре подарок и просил доставить сюда, объяснив, как пройти.

Я тут же пожалел о сказанном, поняв, что только что разбил этим драконице сердце. Она спросила меня тихо, не повышая голоса, хотя лучше бы уже укусила:

– Почему вы просто не ушли, раз так сильно не хотели работать над этим проектом? И как, ради Сотворителя, как так, оставшись с Кейррой наедине всего на пару часов, вы все довели до… этого?

– Не знаю, я… не знаю, как так вышло… я не хотел, я старался, я же ни в чем конкретном не виноват! Неужели же вы не хотите, чтобы я остался рядом?

– Я хочу свою девочку! – сорвалась на крик отчаянья драконица, и боль в ее глазах порождала не меньшую боль во мне. – Я хочу только увидеть опять свою ненаглядную девочку! Чтобы с ней все было хорошо! Вы понимаете? Я не знаю, где она, с кем и что ей угрожает! Я ничего не знаю, я никак не могу ее защитить!

Тележка начала движение, меня сняли с емкости и опустили на пол. Я еще попытался как-то поравняться с отъезжающей платформой, что-то сказать ДиДи, но буквально за секунды отстал. Обернувшись назад, я увидел, что Дейрана толкнули так, что он упал – и остался сидеть на полу.

– Нужно вставать, – сказал он мне бумажным каким-то голосом, попытался это сделать, но, проведя рукой по карману куртки, замер и еще сильнее побледнел. – У меня нет ключей от пита, но я же брал, я никогда не вынимаю… А Эйхнар… он же закрыл за нами дверь. Он не закрыл бы на ключ, если бы хотел нас пустить назад.

– Что за глупости, – отозвался я.

Дейран протянул руку, взял меня в пригоршню и помчался назад, и мы… убедились в верности его страхов: в пит, где хозяйничал пьяный механик, оказалось невозможно попасть.

Я постоял немного, созерцая отчаянье Дейрана, и понял, что больше не могу находиться рядом. Что должен был бы, что обязан был найти слова для Дейрана, как-то его поддержать, как-то проявить себя мудрее его, дать ему опору, но… у всего есть предел.

Очень осторожно я сделал несколько шагов назад, завернул за поворот коридора и постарался, отстранившись от его отчаянных стуков в запертую дверь, прислушаться к собственным чувствам. Тем временем, что-то насвистывая, появился уборщик, я подошел к нему и попросил помочь мне добраться в единственное место, куда меня сейчас тянула душа:

– К питу команды Лиги обойщиков, если вам по пути и не затруднит, пожалуйста.

Мне не отказали. Дверь в коридор оказалась распахнутой настежь, внутри помещения, во многом аналогичного питу Эйды, находилась уже одетая для города и застегивающая большую дорожную сумку Нейдойкеенн. Я подал голос, заставив ее обратить на себя внимание (пришлось подождать, пока она догадалась, что с ней разговаривает не пустое пространство, и додумалась посмотреть вниз), и произнес:

– Мне хотелось поблагодарить вас за то, что вы сделали, и… и дать знать, что для меня лично, хотя вы меня и не знаете… – я сделал паузу и прочувствовал ту секундочку, когда она поняла, что я имею в виду заговор простив Эйды, не воплощенный ею в жизнь, – для меня то, что вы сделали, очень важно.

– Я это сделала не для Эйдераанн, это все только для меня, – сухо ответила девушка, позвякивая пряжками ремней, ужимавших объем дорожной сумки.

– Но вы ведь могли остаться в гонке, просто ее толкнув.

– Я – не могла, – напомнила мне бегунья, протянув руку за зимней курткой, висевшей здесь же, и накинула ее, – могла Тарья, она и осталась.

– Ты втащила ее в следующий круг, а она тебя предала ради более перспективной напарницы, оставшейся в гонке благодаря твоей доброте, – напомнил я реальное положение дел.

– Моей карьере ничто не помешало бы закончиться, – возразила спортсменка недружелюбно, придавив левую сторону сумки, чтобы затянуть последний ремень. – Может, эта ваша Эйда действительно способна бежать без признака скорости, может, она действительно способна преодолевать какой-то… предел, но обычно ты упираешься в свой физический потолок, и дальше никакая техника или политика тебе уже не помогут. И можно потратить месяцы, если не годы, отрицая это. Я просто решила не красть у себя это время. Доброта здесь совсем ни при чем. Так что свою благодарность можешь оставить при себе, голем.

– И… что теперь? – перемялся я на лапах, чувствуя, как этот пит становится до странного пустым. Пустеет, словно теряет свое назначение.

– Пойду… посмотрю на жизнь на ночь глядя, – улыбнулась мне как-то пресно Нейдойкеенн, закинув сумку на плечо и застегнув теплую куртку под горло, – ведь я ничего не видела, кроме спорта, даже режим сна никогда не нарушала и не знаю, что такое вечерний город.

– Я могу… – я переступил с лапы на лапу, – я хотел бы что-то сделать для тебя.

– Ничего не нужно, это все и есть ради меня, я же сказала, – ответила Нейда, и я понял, что она совершенно права. – Хочешь что-то сделать – делай свою работу хорошо, голем, и пусть эта твоя Эйда надерет как следует зад физическому пределу.

– Эйда? Не Кьертарьярр? – спросил я, но вместо ответа Нейдойкеенн проверила карманы, нашла там завалявшийся ключ от пита, вытащила его, положила на кресло и прошла мимо меня к выходу.

Я все же окликнул ее:

– Вы были подругами с Тарьей?

– Мы были спортсменками, – ответила она, остановившись, чтобы произнести это, и скрылась из вида.

Я какое-то время стоял в пустотелой тишине спящего стадиона так, словно мне нужно куда-то, но место назначения я забыл. А потом я услышал звук, еле различимый. И двинулся на него. Довольно скоро я понял, что это звук льющейся воды, и значительное время спустя, миновав общее помещение пита, добрался до личного пространства спортсменок и там – до душевой. Что-то в звуке воды меня насторожило, и я прошел внутрь. Я чувствовал, что имею право, поскольку мы все сейчас пребывали в каком-то безвременье, где действуют другие законы и все возможно.

В душевой находилась одна Кьертарьярр. Она сидела на кафельном полу под струями горячей воды и плакала. Плакала в голос, плакала, не стесняясь.

В ту ночь Дейран стучал в двери собственного пита, ломился и требовал, в ту ночь мастерица ДиДи металась по ветвям Центра и работным домам, пытаясь отыскать Кейрру, в ту ночь Нейдойкеенн впервые поднялась на звенящем трамвае на холм и посмотрела на яркие огни неспящего города с высоты, в ту ночь я остался с Тарьей, хотя ничем не мог ей помочь, словно все результаты наших настойчивых действий, желаний и устремлений украл стадион, всосал в себя и передал в руки Эйхнару, чтобы он сделал с обвесами что-то… что-то неизвестное, что-то истинное, что-то волшебное, нечто единственно верное, и все, что мне было известно о его работе, – Эйхнар поет в порыве вдохновения очень неприличные песни, и голос у него неплохой.

В ту ночь я приблизился к Тарье, посмотрел ей в глаза и спросил:

– Вы были подругами?

– Да, – ответила она мне еле слышно через шорох широких струй, – да.

Следующим утром во время забега Кьертарьярр по непонятным никому причинам поставила городской рекорд.

Глава двадцать шестая: про чай

– А как… – снова начал задавать исполненным беспомощностью голосом свой вопрос Дейран, глядя попеременно то на прекрасные, сияющие желтой краской обвесы Кьертарьярр, то на державшего холодный термостакан у виска Эйхнара, от которого несло жутким перегаром. Тот простонал:

– Я не помню!.. Я вообще ничего не помню из того, что случилось вчера!

– Но ты же решил все проблемы! – вспыхнул Дейран. – Ты довел идею Эйды до совершенства! Ты не можешь не помнить, как именно!

– Парень, – Эйхнар посмотрел на юношу красными глазами, еле-еле сдержал отрыжку и искренне резюмировал: – Прости.

– Ну, очень часто лунные механики фиксируют каждое свое действие в протоколах или в ликре для секретарей, – подала голос Эйдераанн. – Возможно, если у Эйхнара осталась такая привычка…

– Меня выгнали из Низкого Ветра не только за то, что я пью, хотя я вообще-то не пью, – отозвался механик, приложив ко лбу поданный Дейраном новый термос с ледяной водой взамен нагревшегося, – а за то, что, когда я пью, я не записываю, что делаю.

– И не помнишь, что делал? – уточнил юноша.

– Никогда. Для меня это свет, свет… и ничего вообще не видно, и не помню.

– А… – набрал воздуха в грудь Дейран, но не нашелся с вопросом, и Эйхнар, согнувшись сидя, что-то невнятное простонал.

– Идите спать, – приняла, наконец, решение Эйда, и Эйхнар, обождав, когда пройдет новый приступ дурноты, вяло воспользовался этим разрешением. Бегунья подняла глаза на Дейрана и тихо повторила: – Идите оба.

Дейран не тронулся с места. Он только грустно, как смотрел бы на вагон отъезжающего поезда, перевел взгляд на обвесы Тарьи.

У нас в руках находилась настоящая машина победы, но получить доступ к ней мы, по иронии судьбы, не могли, да и сделали ее для собственной главной соперницы. Но пока что эти обвесы еще находились в нашем распоряжении, а значит, мы могли еще узнать их тайну.

Дейран молча направился к двери, видимо, для того чтобы ее закрыть, но появившийся в дверном проеме тренер Кьертарьярр не дал ему осуществить задуманное. Он выглядел как механоид, который скорее переломает нам ноги, чем позволит разлучить себя с этими обвесами. В какой-то момент озарения я осознал, что все, о чем соврала мастеру Райхару Эйда, все это действительно испытала на своей шкуре Кьертарьярр. Никаких доказательств я не имел и понимал, что однажды уже ошибся, и все же это показалось мне чем-то совершенно очевидным, ясным из контекста, из воздуха. Таким же ясным, как и то, что технику Тарьи у нас вырвут силой, если только мы коснемся их.

– Ты же не собираешься разбирать обвесы, правда? – уточнил тренер, поигрывая желваками.

Всем стало понятно, что ни намерения Дейрана, ни особенности вдохновения Эйхнара уже не секрет, что команда Тарьи в этом разобралась и что они знают, что мы не знаем, что именно сделали.

– Эти обвесы – часть командного оборудования, – попытался отстоять свое Дейран.

– Мы не команда, – поправила его появившаяся на пороге со стороны стадиона золотоглазая спортсменка, – мы союзники.

– Ты не хочешь влета в кубок? – уточнила у нее устало Эйдераанн.

– Я хочу бежать на финале сама, – холодно закончила разговор Кьертарьярр.

Я заметил, что за ее спиной стоят разнорабочие, готовые забрать обвесы. От Эйдераанн ждали всего одного слова, и она сказала его:

– Нет.

– В таком случае, – начала Кьертарьярр угрожающе, но Эйда ее прервала, отдав знак окончания разговора:

– Ты уволена.

Вероятно, тут следовало вступить в цивилизованную рукопашную дискуссию, но Эйдераанн коснулась ликровым клапаном ближайшей заводи. Сообщение об увольнении в Центр ушло.

Дейран постоял, наблюдая за тем, как грузчики забирают хранящие свои тайны обвесы, грустно проводил их взглядом, и на этом стало совсем тихо.

– Эйда, но… как же так? – спросил я, когда все окончательно стихло. – У тебя нет Чая скорости, нет преимущества в технике, у тебя травма колена и травма бедра. Ты не сможешь бежать!

– Не важно, смогу или нет, – сухо ответила она, – важно, что я побегу. Я должна влететь в кубок Эйлира. Я – и никто другой.

– Но… почему? С Тарьей у нас имелись отличные шансы! – взмолился я, не понимая, что происходит, злясь на нее, злясь на Кейрру, на ДиДи, на Чай, злясь на всех, кто принимал решения, приходившиеся мне не по нраву, раздражавшие меня, помножавшие на ноль все мои усилия и всю мою работу. – Какая разница, как и кто именно будет бежать, если ты все равно оказалась бы в кубке Эйлира? Зачем ты поступила так? Зачем, Эйда, зачем ты все испортила?

– Затем, – сказала она, стоя ко мне спиной и не обернувшись для ответа, – затем, что я делаю все это для себя.

– Нет, – ответил я. Ответил не ей, а самому себе.

И больше я ни слога не добавил. Мне, так же, как секунду назад стала очевидна жестокость тренера Тарьи, сейчас стали очевидны мотивы Эйды, яснее, чем для нее самой. Ирония состояла в том, что, спроси меня кто-то толком в тот момент, в чем именно заключались эти мотивы, я вряд ли бы смог разложить их по полочкам и ясно озвучить.

Но я знал, что дело здесь не в карьере и не в эгоизме. Что нет, нет и нет еще тысячу раз – Эйда побежит сама не потому, что хочет получить все внимание публики, не потому, что это касается ее финансирования, а по той одновременно и ясной как день, и неочевидной причине, что без нее завтрашний финал вообще не имеет ни малейшего смысла.

Она должна побежать потому, что она часть Золотых Крон. Она должна побежать потому, что в этом мире и в эту секунду у нее нет никаких других противников, кроме того самого физического потолка, кроме того самого ненавистного всеми предела. С ним одним – ради всех, кто идет за ней, ради города как такового, ради его культуры и его независимости – Эйда должна сразиться. Без уловок, без подсказок, без помощи.

Она сейчас не символ Золотых Крон, не его любимица и не его воплощение. Ее все отвергли, ее обманули и предали, а потом на нее же все и каждый возложили надежды. Она и есть Золотые Кроны, и она должна бросить вызов себе.

Весь путь до емкостей мы с Дейраном подавленно молчали.

Вместо каморки юноши мы сперва зачем-то пришли к Кейрре. Точнее, туда, где раньше жила Кейрра, а сейчас в каждом квадратном сантиметре воздуха чувствовалось ее отсутствие.

Внутри находились трое механоидов: один в спецовке, другой в обычной одежде и женщина в деловом платье, державшая почему-то в руках строительную каску.

– …Назначение помещения еще не определено, – говорил мужчина в костюме, – сюда подведены коммуникации, так что можно расположить и насосную, а можно и дополнительные раздевалки.

– Далеко от выхода на поле, – поджала губы женщина и сразу же вздохнула, – но если сюда получится перенести насосную, то, возможно, выйдет неплохо. Послушаем завтра архитекторов.

– Конечно, – улыбнулся ей тот, что в обычной одежде, взяв под локоть и направившись к выходу, а тот, что в спецовке, благостно улыбнулся Дейрану:

– Ну, готовьте к демонтажу.

Дейран проводил всю троицу взглядом, ничего особенного не выражающим. А потом поднес руки к глазам и потер их, маскируя слезы:

– Да что же такое…

– Поспи, правда, – посоветовал я ему, – я не буду говорить, что все будет хорошо или что хуже уже некуда, но наша жизнь – это чай, и невозможно налить чай из пустого чайника.

– Спасибо вам, мастер, – отозвался Дейран и, посмотрев на меня с искренней, живой теплотой, произнес: – Я не понимал, какого большого голема нанимаю, когда забирал вас. И простите за то, что все это…

– Иди, иди давай, – закончил я за него и проследил, как он действительно уходит к себе, от усталости еле отрывая ноги от пола.

В опустевшем темном пространстве я остался совершенно один.

И повесил голову, предавшись внутренне какой-то странной, будто живой тишине, мягко уговаривавшей меня, что, что бы ни случилось потом, завтра, самое важное для меня и для нас уже произошло: мы разобрались в себе, мы сражались, мы стали взрослее. И пусть мы все провалили, по крайней мере, мы добрались до той точки, с которой можем проваливаться, что уже, учитывая все обстоятельства, не мало. Наверное, весь этот опыт мы сможем использовать в будущем. В каких-то новых, еще неизвестных нам проектах, дерзких затеях…

Мы угробили карьеру Эйды и похоронили будущее Кейрры, Дейрана скоро вообще посадят, меня лишат права работать по назначению, ДиДи отстранят, Эйхнар потеряет работу и окончательно сойдет с ума на слепом назначении. Вот что произошло. Вот что мы сделали. Вот и все.

– ДраДра? – робко позвала меня от входа в комнату Кейрры драконица.

Я обернулся на звук, до последней секунды надеясь, что она зовет меня с коленей нашей девочки, но она стояла, если не считать отправившегося по своим делам кота, одна – такая же потерянная и такая же маленькая, как и я, в той же огромной комнате.

– Да, моя милая, – по одному слогу выцедил я.

– Я ничего не добилась.

– Что насчет Дейрана? Что сказали? Его будут судить?

– О нем ничего. Пока что ничего: ни хорошего, ни плохого.

– А Кейрра?

– Меня не пустили к ней. Сказали, что я превысила мастерские полномочия, давя на нее с этой программой, сказали, что я держала ребенка в антисанитарных условиях, что допустила ее неграмотность, допустила раннюю беременность… отстранили от работы… – она, проговорив все это с блуждающим по кафельному полу взглядом, подняла его на меня и, глядя прямо в глаза, быстро прошептала: – Послушайте, я теперь никто.

– И это из-за меня, – признался я, вовсе не так, как раньше – лишь бы сгладить, лишь бы она не ругалась. – У вас все получилось бы, если бы не я.

– У нас ничего бы без вас не получилось, – призналась ДиДи, и я понимал, что моему крылу холодно и одиноко оттого, что оно не укрывает ее чешую. – Поймите меня правильно, мастер, я… я не плачу о Кейрре, я знаю, что она умница, что она справится и что она еще не нашла свою дорогу, но она нашла силы искать. Но я же осталась одна!

– А если… а если вы не совсем одна?

Вместо ответа она опустила морду. Я подошел и обнял ее крылом, обнял шеей, положив ей на плечо голову:

– Вы знаете, я люблю вас.

– Как? – переспросила не мыслящая жизнь без уточнений драконица. – Как так – любите?

– Ну… так, – неловко пояснил я, – как если бы я делил один чай с вами и не мыслил никого другого кроме вас рядом. И никогда бы не отпустил из него и знал, что это единственное правильное насыщение.

– То есть самым обычным образом любите?

– Ну да, так, банально.

Она укрыла своим крылом меня, и я почувствовал, как щелкнул на краешке моего собственного крыла ее зажим. Сложно было вообразить, что мастерица, все эти годы без сомнений жертвовавшая дорогостоящей механикой ради того, чтобы выкроить для Кейрры немного денег на реабилитацию, все же сохранила эти нежные зажимы, требовавшие ухода и времени, хотя знала, что не вернется к насыщению чая. Выходит, что она все это время ждала кого-то. Выходит, что она все это время ждала… меня?..

Драконица обратилась ко мне, одновременно ласково простучав мое имя когтем мне по лапе и позвав голосом:

– ДраДра, там, кажется, кот снова застрял.

Очнувшись от святого блаженства объятий, я повернул голову и прислушался. Действительно, с той стороны, где обычно застревал Пудинг, до нас доносился характерный шорох.

– Пойдемте? – пригласил я ее.

– Пойдем, – согласилась она, улыбнувшись не мимикой механики, но глазами, легким движением насытительных чешуек.

Вместе пошли на звук и… Пирожок пронесся за мелким големом за нашими спинами, а звук, словно что-то дергается, стараясь освободиться, повторился. Я двинулся вперед, закрыв, насколько возможно, собой драконицу, и очень скоро увидел… Чай. Он барахтался, распластавшись по полу в совершенно беспомощном состоянии, действительно застряв примерно в том же неудачном месте схождения двух труб, куда у Пирожка постоянно попадало крыло.

– Как он здесь оказался? – недоуменно вопросила ДиДи пространство и деловито направилась к голему, даже не подумав о безопасности.

Я оглянулся на его след. Чай, очевидно, приполз сюда с того места, где Дейран затормозил тележку, принявшись спорить, а мы с ДиДи поругались, а может, с еще большего расстояния. В пользу этого говорили и осколки стекла, тянущиеся по полу.

ДиДи, коснувшаяся ликрового клапана Чая, очевидно для того, чтобы справиться о его самочувствии, захрипела от испуга. Этот хрип, очевидно, оказался задушенной попыткой вскрикнуть: густая ликра этого мощного насытительного голема оказалась слишком грязной – перенасыщенной до невозможности. Я бросился к ДиДи, коснувшись ее собственными насытительными клапанами, и принял часть этого химического удара на себя, сразу же ощутив при этом подступившую дурноту. Если это все – результат буквально секундного взаимодействия, разделенный уже на двоих големов, то страшно подумать, что же творилось внутри самого Чая.

– Зачем ты это сделал? – спросил я беспомощного голема голосом, хотя, конечно, знал, ради чего и кого: для себя. Я коснулся его механики лбом и простучал ногтем между беспомощно двигающимися чешуйками: «Главный акт твоего искусства – не создание собственной тюрьмы, а ее разрушение».

«Да, но вне тюрьмы – это не на свободе», – ответил он мне, и прозвучало это как прощание.

– Я разбужу Дейрана, – решился я, но, сделав всего пару шагов, оступился из-за головокружения.

– Вы сорветесь с труб в таком состоянии и разобьетесь. Давайте его дотолкаем, – предложила ДиДи, конечно, понимая, насколько малы для нас шансы хотя бы сдвинуть с места эту многочленистую махину. – Давайте. Попробуем. Время уходит, и больше нам никто не поможет.

– Конечно поможет, – прозвучал улыбчивый голос позади нас, и мягкие руки Кейрры подхватили уставший Чай и отнесли его к бассейну.

Оказавшись в практически нейтральной ликре, он довольно скоро начал пускай вяло, но двигаться.

– Милая, – окликнула нашу воспитанницу нерешительно ДиДи, все еще находясь там, где ее застало внезапное появление девушки, – прости меня.

– За что, мастерица ДиДи?

– Мое солнышко, малышка моя, я боялась сделать неправильно, боялась неправильно выбрать, но реальная проблема была не в том, каким именно будет решение. Главное, чтобы оно было принято именно тобой. А я, желая дать тебе как можно более широкий выбор, я отняла у тебя всякий.

– Выбор ни у кого нельзя отнять. Отнять можно только смелость его сделать, мастерица. И вы показали мне, какой смелой можно быть. Это я вас обидела и напугала. Но я… я не знала, как еще могла поступить, чтобы объяснить себе, что у меня есть какая-то собственная жизнь, за пределами мыслей о том, что я могу подвести или не подвести вас.

– Ты все сделала правильно, – признала ДиДи, – и я горжусь тобой. Быть на острие всегда тяжело, но ты справляешься, милая.

– Да, в этом Тарья права, – отдала сама себе знак принятия Кейрра.

– Кьертарьярр? – не поверил своим ушам я. – Вы что, общались? Зачем?

– Ни зачем, она просто подошла ко мне сейчас, когда я приехала на лечебную физкультуру. Мы поговорили. Она убедила меня вернуться и закончить проект с насыщением чайным признаком. Она сказала, что быть острием иглы тяжело, ведь именно оно принимает всю нагрузку и все давление, но если предел – это плотная ткань, за которой ничего не видно, то как еще пробраться сквозь него к солнцу, если не проткнув острием насквозь?

– Она сказала, что ты острие, Кейрра? – спросила осторожно ДиДи.

– Она сказала, что я – одна из тех, кто бежит. Как она и как Эйда. Что я не прощу себе, если сдамся. И я ей поверила.

– Потому что она враг? – спросил я прежде, чем осмыслил вопрос.

– Потому что соперник. Да, господин ДраДра, вы меня щадите, поскольку любите меня и заботитесь обо мне. А Тарье ничего не стоило обидеть меня, и я ей ничем не могу помочь, ведь для нее гонка уже кончилась. Значит, у нее была причина прийти. И эта причина – в той части соперничества, которая нас объединяет, – закончив всю речь, Кейрра вздохнула, деловито сняла пальто и сообщила нам обоим: – Но Чай скорости Центр не вернет, пока не закончит с ним разбираться. Мне нужно поговорить с Дейраном о том, чтобы я смогла как-то помочь Эйде с признаком скорости, если это возможно.

ДиДи приласкалась к ней, а я вспомнил:

– У меня же для тебя подарок! – быстренько спустившись с Кейрры, я вскарабкался вверх до укромного местечка и указал на него: – Вот, мы с курьером спрятали сюда, чтобы ты могла удобно достать. Возьми, пожалуйста, милая.

Кейрра смущенно подкатилась и достала перевязанную для неприглядности упаковочной серой (но под ней, конечно же, яркой подарочной бумагой) книгу.

– Ну… не стоило, – начала драконица, планируя укорить меня за то, что я подарил Кейрре ненужную, даже немного обидную вещь, но я перехватил ее фразу:

– Это букварь.

Кейрра и ДиДи посмотрели на меня, но я тут же уточнил:

– Своего рода букварь – он для дислектиков. Суть методики заключается в том, чтобы сам текст записывался не алфавитом, а более простыми для запоминания символами, никаких буквосочетаний, никаких и… – я сделал паузу, придавая значительность своим следующим словам: – Я уже связался с основными поставщиками чая – они выпускают каталоги и периодические издания, а также, само собой, подписывают сорта таким образом. Все по запросу. Это ни в коем случае не умалит твоих исключительных обонятельных талантов, милая моя Кейрра, но даст тебе дополнительные инструменты в будущем назначении.

Кейрра грустно мне улыбнулась, приласкав, и я посмотрел на нее со всей нежностью и добротой, на которые только был способен, а может, даже и сверх того.

– И я сам разберусь с тобой в этой грамоте. Сколько времени бы это ни заняло.

Кейрра радостно завизжала – это оказалось настоящим испытанием для ушей. Просто невозможно: как так бывает-то на самом деле, чтобы девушки так некрасиво визжали? Но я был счастлив это слышать. Счастлив почувствовать нежное, теплое прикосновение мастерицы ДиДи к моей шкуре. Так мягко, чуть нагревая себя, могут касаться друг друга только чайные дракончики, но, конечно, в обыденности никогда не касаются.

– Я могу начинать прямо сейчас? – восторженным шепотом спросила Кейрра, и я разрешил, спохватившись о том, что начинать, конечно же, обязательно нужно с чая, только в тот момент, когда Кейрра и сама дернулась его заварить.

Если честно, я не знаю, как описать то чувство, которое я испытывал, пока Кейрра листала страницы, а мы с мастерицей ДиДи пытались уловить за ее порывистыми жадными движениями суть методики и график, по которому мы теперь будем заниматься. Это было тепло. Но не такое тепло, которое я испытывал, находясь внутри чайника и насыщая его собственной шкурой. Это тепло нисходило на меня от каждой мельчайшей частицы пространства, и я никак не мог бы сделать его полнее. Мне оставалось только благодарно раствориться в нем и позволить какому-то мгновению, какому-то сокращению моего механического сердца застыть для того, чтобы осознать в этой мягкой струящейся пустоте: я буду жить этой нежностью вечно.

– …Да нет же, не от пьянства, – услышал я приближающиеся издалека голос и звук шагов Эйхнара Ужасного, – я ведь делаю это не потому, что я пью.

– Извини, но выглядит это именно так, – напомнил ему бредущий рядом Дейран.

– Я знаю. Но в действительности это что-то идущее изнутри меня. Оно все наполняет, наполняет меня, как-то крутится то ли в голове, а то ли в желудке. Я вот кружку пива выпью – покормлю его, другую… А потом так тошно становится – невмоготу. Перед глазами как темно, дышать нечем. И оно выпивки требует, требует, и работы. Потом я закрываю дверь, остаюсь наедине с тем, о чем думал, и хлоп! Как яркая вспышка, становится ясно все, и потом… на утро дело сделано. А как – я не помню. И об этой ясности я тоже ничего не помню, кроме того, что она приходила.

– То есть просто так напиться опять не выйдет? – уточнил Дейран, уже совсем приблизившись со своим собеседником к емкости Кейрры.

– Нет, извини, дружище, – повинился тот.

– Вот вы где! – окликнула их Эйдераанн. – Послушайте, нам действительно нужно устроить мозговой штурм относительно завтра. Все зависит от этого дня. Я очень рада, что проект с Чаем, наконец, удался, но…

– Да нет, – поспешил расстроить ее Дейран.

– Да да, – поспешил поправить Дейрана Эйхнар, посмотревший в бассейн Кейрры.

Там, внутри, был чай. В смысле, там были и Чай, и чай. И первый отлично работал и делал второе. При том – с какой-то безумной, невозможной, непознаваемо великой скоростью.

– Да-да! – повторил во всеуслышание Эйхнар и толкнул в бассейн Дейрана.

Я видел, как улыбнулась измученной, но счастливой улыбкой за него и за Кейрру Эйдераанн. Мне захотелось ласково коснуться ее руки. Кейрра на волне общей радости нырнула в бассейн, и я наблюдал впервые, как она без лишней целомудренной одежды в три слоя легко скользит там, в чае.

– Она прекрасна, – тихо произнес я, любуясь, – вам стоило придержать деньги на мою зарплату и позвать мастера Центра посмотреть на нее сейчас, когда все готово.

– Ага, мы так и сделали, – признался Дейран по душевной простоте.

Меня словно молнией ударило. Я беспомощно оглянулся на драконицу – они заставили меня согласиться работать бесплатно. Они обманули меня.

– Все в порядке? – участливо, отлично сыграв свою роль, уточнила она.

– Да, конечно, – улыбнулся я в ответ, – я остался бы с вами в любом случае. Это же вы! Вы – моя семья, и я люблю вас!

Среди ночи я вызвал курьера и сбежал навсегда.

Глава двадцать седьмая и последняя: про чай

– Так… напомни, зачем тебе были нужны эти деньги? – спросил меня мой толстый друг на другой день, когда я, отмолчавшись и отлежавшись у него в креманке, наконец рассказал, что случилось. Я чувствовал на него обиду, но поскольку она проистекала из обиды на весь мир, то адресуемое мною ему чувство следовало упомянуть в качестве какой-то особенной, теплой и требующей ответной доброты обиды. Я повторил:

– Чтобы открыть собственное заведение.

– И тебе не хватало именно этой зарплаты?

– Нет, мне еще очень много не хватало. Но… послушай ты, дело ведь не в деньгах! Ты ведь и сам говорил только недавно, что получать денежное вознаграждение за работу для меня психологическая необходимость! И ты не порицал за это меня!

– Это верно, – рассудительно отметил толстяк и продолжил: – Но я также вижу, что тебя эта необходимость тяготит. Так что объясни мне, в чем здесь, если не в деньгах, дело. Я слушаю.

– В отношении ко мне! В том, что они заставили меня почувствовать, что в душе я был одинок, что мне требовалось сердечное тепло и признание того, что я нужен не как чайный дракончик, а просто так, сам по себе, понимаешь?

– И отобрать месячный заработок?

– Опять ты за свое! – воскликнул я, выдохнув на поверхность заварки. – Да я отдал бы им эти деньги! Ради друзей, ради своей семьи я готов поделиться всем, чем угодно!

– Серьезно? – заинтересовался Вайерр. – Тогда давай переезжать в Апатитовый Союз. Финансовая подушка там не помешает.

Я мрачно посмотрел на старого друга, а потом перевел взгляд на ближайшую ликровую заводь. Я ему еще не говорил, но я подал заявление на одноразовое открытое назначение – или, иными словами, на право единократно приехать в любой город мира по своему выбору. Или, еще иными словами, купил себе право на переезд из Золотых Крон.

В меня ткнули огромным жирным пальцем:

– Ну, так в чем дело? Деньги есть, помещение есть – так вперед! Если в этом, конечно, вся соль.

– Они меня предали, – максимально ясно произнес я.

– Так, давай еще раз. Эйда тебя, как я понял, не нанимала.

Я отдал знак согласия в подтверждение его слов.

– Твоя зазноба и ее девочка – чайный дракончик – тоже.

Я снова закатил глаза, но согласился, и толстяк закончил:

– Тебя нанял Дейран для того, чтобы ты насытил ликру Чая и Кейрры до такой степени, чтобы у них появился чайный признак. И вот здесь ты как раз и преуспел. Скажи, за что тебе нужно было платить на следующей неделе?

– Ты что? Ты на их стороне?!

– Нет-нет, я на твоей, приятель, – уверил меня несносный мой друг. – Я всегда на твоей стороне, ты мне только скажи: где она, сторона-то эта? В чем?

– В том, что они меня использовали!

– По назначению?

– Нет!

– Против назначения?

– Да!

– Как именно?

– Так, что я полюбил их всех! И я желал им добра! Так, что меня заставили понять, что я всю жизнь пытался казаться таким чайным дракончиком, каким не хотел быть! Что я не могу походить на высокомерных величавых коллег, которыми восхищался, потому что я хочу заботиться о настоящих механоидах! Оставаться рядом с ними, даже если они не пьют чай! Я полюбил их всех и каждого за это – свою команду – как свою семью!

– А… ну тогда да, тогда мне тут спорить не с чем, действительно: как они могли так с тобой поступить? – промурлыкал, насколько это может сделать механоид его комплекции, Вайерр и довольно откусил от куска хлеба.

Я устало вздохнул:

– Я относился к ним искренне. А они – нет! Они считали, что я могу сбежать от них в любой момент!

– И я вот сейчас смотрю на тебя, друг мой, и вижу, вижу, насколько глубоко они ошибались, – согласился со мной толстяк с иронией настолько мерзкой, что я злобно выдохнул в чай. От него поднялись богатые клубы ароматного пара.

Собравшись подумать о том, что, возможно, я действительно воспринимал ситуацию слишком эгоистично и, не исключено, несколько однобоко, и вообще проанализировать все, что случилось за последние несколько дней (сложно представить, что прошло всего считанное количество дней), я двинулся к чашке Вайерра.

– Эй нет, держись от нее подальше, приятель, – посоветовал он мне с такой выразительной интонацией, что я послушно остановился в нерешительности, – ты делаешь чай кислым.

– Что, серьезно? – не поверил я собственным ушам, но, призадумавшись, догадался.

Я ведь проводил очень много времени с Кейррой, в том числе и контролируя процесс работы ее волос как насытительных элементов, принимал на себя часть ее ликрового признака, полного признаком скорости, и, видимо, тогда-то моя собственная ликра немного изменилась, оттого чай и кажется сейчас Вайерру кислым.

Не нужно долго размышлять о том, что наша команда – это чай, где ликровые признаки соединяются и перемешиваются, порождая что-то новое, что-то такое, чего ни у кого из нас по отдельности нет. И не нужно долго думать, чтобы понять, что семья – это чай, где каждый насыщает каждого, где мы восполняем за счет силы собственного сердца недостатки и промахи другого, что вместе мы не просто сильнее, чем по отдельности, – вместе мы то, чего без кого-то одного из нас просто и в мире-то нет.

– Вот что, – вывели меня из задумчивости два центнера благодушия, – я купил билеты на сегодняшние соревнования. Посмотрим на эту твою Эйдераанн. Ты представляешь, на тебя пришлось покупать целый билет, хотя место ты не занимаешь. Куда этот мир катится, раз дракончиков, такую мелюзгу, считают за полноценных зрителей! Давай, время не терпит, скоро должна заехать Кейрра.

– Кейрра заедет за нами сюда? Если она не на стадионе сейчас, значит, передать признак скорости от нее к Эйде не удалось? На это уже не хватило времени насыщения, да?

– Я не спрашивал, и мне кажется, что это уже и не твое дело тоже. Не так ли?

С этими словами Вайерр встал и, вытерев салфеткой лицо и руки, принялся одеваться. Я с ироничной жалостью следил за тем, как он натягивает на свою обычную рубашку шикарный бархатный жилет, явно купленный по случаю, но так и не надеванный ни разу, и накручивает на шею шелковый платок.

– Это же не театр, – вставил я просившееся на язык замечание.

– Но это выход в свет, – сообщил мой друг снисходительно и протянул огромную свою ладонь для того, чтобы меня взять, и я инстинктивно попятился, что, впрочем, меня не спасло, и я оказался на пути к его карману.

– Это непозволительный способ транспортировки чайных дракончиков!

– Так то чайных! – ухмыльнулся мой пленитель. – У тебя одна кислятина выходит, стало быть, ты дракончик кислятины, а их можно переносить как того душа пожелает!

К счастью, жилет действительно оказался неношеным, и карман, убранный даже изнутри багровым бархатом, не причинил мой шкуре никакого вреда.

Мы спустились к Кейрре, она нежно поприветствовала меня, я перебрался ей на плечо, и вместе мы добрались до ближайшей трамвайной остановки. Оттуда открывался хороший вид на стадион. Я подумал, что примерно такой же вид мне продемонстрировал и Дейран, когда показал стадион впервые. Забавно – моя история началась и закончилась приблизительно одинаково.

Толстяк, обратив свой взгляд на стадион, внезапно раскатисто спросил:

– И что, ты хочешь сказать, что эта блямба внизу вам нравится?

– Да нет, мне она как раз не нравится, – ответил я, – просто он хорошо вписывается в архитектуру города и… ну… когда поздний вечер, то там зажигают огни и уютно.

– А мне нравится, – сказала Кейрра. – Как бы ни сложилась жизнь, для меня он всегда останется связан с хорошими воспоминаниями.

– Ну, тогда пошли туда, – сказал толстяк то ли нам, то ли как раз подкатившему трамваю. Когда он уже приблизился к Кейрре, чтобы внести в вагон вместе с коляской, я нырнул под ее воротник, слез по плечу на подлокотник, а оттуда – спустился на снег.

Секундой позже Вайерр и Кейрра оказались внутри, трамвай закрыл двери и уехал. Я долго смотрел ему вслед.

Жизнь течет свои чередом, времена меняются, и родные существа уходят. Моя история со стадионом началась и закончилась с одного и того же вида. Я изменился, все, кто принимал в ней участие, изменились, возможно, изменился и сам стадион, но история закончилась. И мне пришла пора искать свою собственную дорогу и выстраивать свою собственную жизнь.

С тяжелым сердцем я посмотрел на глубокий снег, лежащий в трамвайной колее, и двинулся вперед.

Надо мной промелькнула крылатая тень, и в следующее мгновение прямо перед мои носом приземлился Пирожок. Я отпрянул, не понимая, кто его послал и что этому коту могло от меня понадобиться. Но он, исполненный гордости, положил к моим лапам упаковочку с соленой карамелью. Я действительно не взял ее с собой. Я ее забыл.

Кот начал урчать, требуя заслуженной похвалы с тем видом, с каким он приносил мне и Дейрану добытых им мелких големов. Я огляделся. Карамель испортится, если ее так оставить, на этом снегу, а я ведь ее…

О Сотворитель, да для кого же я ее покупал?

– Я теперь делаю чай слишком кислым, мне уже не придется поработать с этим материалом. Видимо, я теперь дракончик скорости, мой друг, больше не чайный дракончик, – сказал я Пудингу, – я теперь дракончик скорости…

Я опустил голову, поднял голову, и в следующее мгновение мы уже на всех парах мчались за трамваем.

Я мог насыщать ликру признаком скорости! Эйда, моя милая Эйда вот-вот готова была начать старт без него, у нее не осталось Чая, не осталось Кейрры, но я! Я все еще у нее был, и я должен был уйти, чтобы это понять, я должен был успеть, чтобы это все сохранило смысл!

Мы перескакивали из трамвая в трамвай, мы проделали часть дороги по воздуху, но добрались до стадиона почти вовремя, проникнув внутрь через технические каналы, так как в кассе билетов уже не осталось, а мой оказался заказан на имя Вайерра.

– Полный стадион, – отметил я, скорее, для кота, надеясь, что Эйхнар и Дейран еще не закрыли пит, но они закрыли.

Пришлось подниматься повыше, в коридорах опять царила пустота, все зрители давно заняли свои места, все внимание города было приковано к этому совершенно банальному в обычные сезоны забегу.

Когда мы протиснулись на пригодный для прыжка уровень, уже дали старт. Долго уговаривать кота не потребовалось, не понадобилось никаких обещаний. Прыжок – и вот он оседлал восходящий воздушный поток! Я видел бегущих девушек под нами. Я различил Эйду, и мы нацелились на нее.

Эйдераанн здорово отставала, но я уже насыщал ликру внутри себя для нее, я был готов приготовить внутри себя самый идеальный, самый нужный ей чай. Чистую рафинированную скорость. Даже если ее мощное ликрообращение испортит мое собственное – я понимал, что значит для нее, что значит для нас всех этот забег. Все, вся наша жизнь – в этом одном усилии. Все, что мы можем, и все, что у нее есть, должно быть вложено в него, потому что все или ничего. И все – для победы.

И мы поравнялись с Эйдой, пролетая как раз над ней. Несущейся изо всех своих сил, опережающей в своем беге ветер, несущий нас над их головами, но все равно отстающей от побеждающей четверки. Пирожок какое-то время держался на корпус впереди нее, но я побоялся, что дальше она сделает рывок, и – прыгнул.

Была секунда, когда я летел, управляя этим сумасшедшим движением с помощью собственных крыльев, и они в эту секунду перестали быть декоративным.

Потом я приземлился к ней на плечо и отдал ей все, что у меня было. Горячая, безумная ликра Эйды, ликра спортсменки, поставившей ради этого последнего круга на карту все, что было у нее, и все, что было у нас, хлынула в меня, но я справился за один удар сердца и насытил ликру для Эйды, и та начала набирать скорость.

Она обошла двух последних спортсменок, выйдя на шестое место, она обошла пятую, четвертую и третью девушку за десять метров до финиша, она обошла вторую, и она вырвалась в лидеры за мгновение до финишной прямой, и в этот момент я был не просто шустрым чайным дракончиком, я был стремительным, я был самой скоростью – каждый удар моего сердца увеличивал скорость Эйды, делая ее непобедимой.

Она упала. Меньше чем за метр от финиша.

Раскрошились, не выдержав нагрузки, оба коленных сустава. Пошли трещинами кости.

Я не был готов отдавать хоть кому-то победу. Я помчался по ее алчно протянутой к белой финишной линии руке, и в этот момент я был наверняка самым быстро бегущим чайным дракончиком на черной и белой земле, и это был мой личный, мой заставлявший выложиться до самого конца и даже больше забег.

Но вот шедшая сразу же за Эйдой спортсменка пересекла финишную черту, вот вторая, и ветром от их мощных ступней меня просто сдуло назад. Я упал на припорошенное снегом спортивное покрытие дорожки и беспомощно смотрел на то, как одна за другой финишируют все семеро девушек.

Я подполз к руке Эйды и ткнулся в нее мордой, она нежно погладила меня от шеи и до хвоста.

Мы проиграли все.

Но мы – победили. Я понял это, потому что трибуны стихли на мгновение, словно бы забыв о том, что кто-то вообще победил, а затем начали сначала то здесь, то там, а потом – все вместе в едином порыве хлопать и подбадривать Эйду.

Не любимицу и не символ Золотых Крон, а сам город, как он есть – пронизанный мечтами и устремлениями, город инженеров и мастеров, город, всегда встававший на ноги. Город, который никогда не сдавался.

И Эйда сжала, забрав ладонями только что налетевший снег, кулаки и начала подниматься на ноги. Я поспешил занять место у нее на плече. Она поднималась. Со сломанными ногами, раздробленными коленями, опираясь только на механику, как всегда опирался наш город, чьи инженеры заложили сами кости этого мира, в чьих цехах собрали для неба Луну. Эйда поднималась, против правил, против разумных речей, она боролась и побеждала, потому что не существовало для нее других соперников, кроме нее самой. И зрители там, на трибунах, кричали ее имя, и аплодировали стоя, и ждали ее последнего, самого главного шага.

И Эйдераанн пересекла финишную черту.

Все, кто были уже за ней, бросились к ней, чтобы поздравить. В эту секунду все они и все мы соприкасались с тем главным, что и являет собой спорт: преодоление предела, ограничений физического мира и непримиримого ума, преодоление себя, стремление быть всегда выше, всегда смелее, всегда ради мира, всегда целиком. Мы соприкасались с тем важным и древним – древнее и важнее нас всех – искусством становиться большим, чем можешь.

Мы проиграли, но мы победили, и в тот момент, когда Эйду обнимали другие спортсменки, касаясь лбами, деля друг с другом слезы счастья, когда трибуны кричали и выли, я понимал, что мы победили и что наш город никогда не умрет. Я, лично я – Золотые Кроны. Я, лично я – спорт.

Эпилог

Кейрра, конечно, не поехала на вызревательные фермы, но ее и не взяли в Паровые Долины, сочтя данный проект слишком новаторским, однако Центру пришла в голову мысль предложить идею Храму, и тот заприметил девушку для нового закладываемого города. Итак, через пять недель с половиной мы провожали Кейрру в неплохой город Бирюзовые Своды, где ей предложили третье назначение в качестве чайного дракончика. Ну, что здесь сказать – третье по судьбе.

Наши дорогие расходились.

Попрощаться с Кейррой у поезда собралась вся наша компашка. Мастерица ДиДи, сидя на плече у нашего бывшего старшего механика, хранила гордое молчание, Ужасный Эйхнар был удручающе трезв, Дейран грустил, но все равно улыбался, а Эйда со ставшей ей временным пристанищем инвалидной коляской не без гордости смотрела на готовящуюся зайти в вагон с одной только тросточкой Кейрру. Она, конечно, гордилась ею, и я гордился. Мы все ею гордились. Кейрра у нас молодец.

В вагон ей помогал зайти вновь нанятый личный сотрудник – крепко сложенный парень, чуть постарше самой Кейрры, но имевший, судя по резюме, уже довольно солидный опыт работы и неплохой список дополнительных квалификаций. Я, конечно, немного опасался за то, что с моей девочкой останется не самый знакомый для меня механоид, но, с другой стороны, чай мне пить с ним понравилось, а уж в этом, сами понимаете, я кое-как да могу разобраться.

Мой дорогой толстяк (в чей бизнес я к этому времени уже вложил все свои накопления и чьим полноценным партнером стал) собрал им обоим неплохую ссобойку, которую при аккуратном использовании могло хватить для недельного пропитания полку́ солдат.

Я не знал, как сложатся наши жизни: Эйда, конечно же, не влетела в розыгрыш кубка Эйлира и спор мастеру Сердца проиграла. Он без обид мягко уволил ее, намекнув, правда, что при отборе в следующий сезон она получит определенное неформальное преимущество.

Дейран уволился со стадиона и пошел на довольно неплохое назначение в одну из мастерских по ветви Рода-из-под-Золотых-Крон. Эйхнара же пригласили в команду ко Кьертарьярр, и тот согласился от безденежья. Ладно, посмотрим, как надолго он там у них зацепится.

Эйдераанн и Дейран теперь жили вместе, так что у меня оставалась довольно устойчивая надежда на то, что девушка через один сезон перерыва вернется в большой спорт, особенно с такой репутацией.

Мы с моим новым партнером начали в будущем кафетерии неспешный ремонт. Бизнес-идея была такая: «чай скорости». За последнее время я подготовил вполне сносный по вкусовым качествам напиток, действительно повышающий реакцию ума и тела. Назвал «Стадионный тоник».

Переезд в Апатитовый Союз мы с ним больше не обсуждали, и, хотя мне одобрили мое одноразовое открытое назначение, я так о нем никому и не говорил и рад был, что мы остаемся в родном городе. Так что вместо того чтобы двигаться дальше, я изо всех сил старался выбрать подходящие настроению кафетерия обои, но стиль – это не наша с Вайерром сильная сторона, и теперь в кафетерии в стиле стадиона у нас люстра с розовым абажуром на половину потолка. Я не знаю, как так получилось.

Словом, жизнь шла своим чередом, и приходила пора прощаться.

Кейрру обняли все по разу, драконица надолго задержалась, приласкавшись к ней мордой. И отстранилась, даже не взглянув на меня.

Мне казалось, что я ощущал исходящие от нее глубокие, личные, направленные на меня обиду, недосказанность, горечь. Но я… ничего не мог с этим поделать.

Мы объяснялись с ней с тех пор, как я неожиданно покинул их перед финалом, но к прошлой искренности нам вернуться уже не удалось, и я знал, что, несмотря на все мои попытки помочь Эйдераанн, мастерица ДиДи не простила мне побег. Думаю, потому, что судила она вовсе не по моему отношению к Эйде, а по моему отношению к Кейрре, от которой я и сбежал и которую я, по ее мнению, предал. ДиДи не прощала предательств.

Кейрра очень не хотела прощаться с нами обоими, но Центр настоял на том, чтобы она начинала новую жизнь – теперь без наставников и без опекунов. Так что мы с ДиДи оставались.

Поезд дал третий звонок, мы перестали болтать о всякой ерунде и обнялись в последний раз. Кейрра, опираясь на руку своего личного помощника, зашла в вагон.

– Ну, вот и повзрослела наша чайная драконица, – сообщил мне мой друг, положив руку на плечо к Эйде, рядом со мной.

Я уже открыл рот, чтобы поддержать его не слишком оригинальную, но весьма своевременную мысль, как вдруг Эйда, повернувшись, чтобы уехать, замерла, не завершив движения.

– Тренер? – одними губами спросила она, и мы всей компанией уткнулись глазами в того самого физкультурника, который нас подло бросил после того, как мы его несправедливо уволили.

– Эйда, – сказал он, – я рад, что правильно угадал, где тебя искать, – а затем заправил свои ручищи в карманы на редкость приличных брюк и продолжил: – Эйда, я хочу взять тебя в свою команду. Для того, чтобы в следующем сезоне ты попыталась влететь в кубок Эйлира.

– Но… как? – спросила она.

– Кости заживут, мышечный тонус поддержим механикой. Суставы заменим. Поработаем и разберемся. Проверка в отношении меня завершилась, к моему удовольствию. И мастер Райхар оказался так смущен ее вопиющей несправедливостью, что предложил мне некоторую сумму для того, чтобы компенсировать мои неудобства. Как ты понимаешь, неудобств я хватил с горочкой и поэтому денег хапнул как мог.

– Мы пойдем от себя?

– Я веду переговоры с одним новым поставщиком, заводом «Руки». Им очень нравится твоя репутация.

– И вы… поставите все на меня? Опять?

– Спаси Сотворитель, нет! Я взял Кьертарьярр основной бегуньей, пока ты не придешь в форму, но она не чемпионка, Эйда. Она никогда не возьмет кубок Эйлира. Ты возьмешь, и не раз.

Эйда ничего не ответила, отвернувшись для того, чтобы спрятать отразившуюся на лице, пропитанную болью и отчаяньем, радость.

Усатый дежурный по вокзалу, проходя мимо нашего вагона, проверил, плотно ли закрыта дверь. Дейран подошел к окну, откуда ему улыбалась, смахивая слезы, Кейрра.

Я отвернулся от них, вздохнув, зацепил краем глаза величественный профиль ДиДи и понял, что прощания окончены и снова начинается ежедневная жизнь. Рутина. Мысленно я весь погрузился в нее, и тут меня холодным ужасом пронзила мысль, что это и останется всегда. Что жизнь – это чай, и в этом чае я сейчас, секунду спустя навеки… я останусь одинок! Место рядом со мной в одной чашке уже отдано, отдано этой женщине, находящейся на расстоянии вытянутой, да, пусть не лапы, но вытянутой руки, и мы никогда уже не сойдемся, если только оба не останемся в этом городе.

Единственная моя возможность наладить, пусть не сейчас, но в сколь угодно отдаленном будущем отношения – это взболтать чай своей жизни.

Я спустился с плеча Эйды на ручку ее коляски, оттуда – на дремавшего у нее на коленях Пирожка и разбудил того, пообещав через ликру просто несметные лакомства. Пресыщенный, этот стервец подождал, пока я пообещаю больше, и только после этого встал, чтобы мне помочь.

– Будь хорошим дракончиком там! – крикнул я Кейрре, уже не боясь проявить в голосе все нарастающее внутри меня беспокойство. Поезд тронулся. За мною с плеча Эйхнара следила ДиДи, а я восседал на уже набиравшем скорость коте. – Неси чайную культуру Золотых Крон! Помни, кто ты и откуда! Мелкого своего береги! Пусть он там уже соберется быстрее к нам! Хватит ему спать! Береги свое сердце: по мелочам не разменивайся, но и опытом не пренебрегай!

– Что вы такое говорите? – осадила меня ДиДи с плеча Эйхнара, но я не обратил внимания на ее голос. Поезд набирал скорость, Пудинг – тоже. Я спешил к любви всей моей жизни, улепетывая в обратном от нее направлении.

Вагоны набирали ход, и я не заметил, как навес над моей головой закончился, а Пирожок перешел на бег. Нам вслед засвистел дежурный.

– Куда вы… куда вы собрались? – спросила меня ДиДи, ее голос прозвучал совсем рядом, и почти в унисон ей прозвучал голос и моего дорого ресторатора:

– Да, куда это ты?

Я мельком оглянулся на эту парочку – на не понимавшую суть моего поведения, возможно, все еще немного ревновавшую меня к Кейрре ДиДи и выполнявшего непосильное для него физическое упражнение и уже красного от этого Вайерра.

– Я стремлюсь навстречу неизвестности и приключениям, – как можно спокойнее и хладнокровнее возвестил я, – может быть, с Кейррой, а может, и без нее. Главное, все у меня есть: культура Золотых Крон в сердце и формула «стадионного тоника» в голосе. Ну, еще плюс пройденная сертификация.

– Но ты… ты не можешь к приключениям, ты же в меня сложился, – пропыхтел Вайерр, но, посмотрев в заинтересованные глаза моей дорогой ДиДи, я тихо ответил:

– Конечно могу. Все, что я вложил в ресторан, это твое. Я же не могу позволить всему остаться так, как сейчас, ну а там… кто знает, как будет там.

Толпа провожавших двинулась в сторону вокзала, и на какую-то секунду ноги, зонты и пальто скрыли от меня милое личико Кейрры, и я понял в этот момент, что никогда больше, никогда ее увижу.

– Быстрей! – крикнул я Пирожку, и мы выбрались из толпы, но поезд уже набрал ход, и мы никак не могли бы его догнать, но я все же крикнул коту, зная, что он и не услышит, и не поймет: – Быстрее!

Мне показалось, что Вайерр отстал от нас, и, обернувшись назад с предвкушением сожаления под языком, я понял, что так оно и произошло – он оказался слишком пузатым для того, чтобы протиснуться через толпу провожающих. Что же, значит, я больше никогда не увижу и ДиДи.

В эту секунду я понял, что, оглядываясь, зацепил взглядом что-то странное, что-то такое, чего там не должно было быть. И верно, оглянувшись снова, я понял, что так и есть: ДиДи спешила ко мне, прыгая по запорошенным снегом пальто от плеча к плечу. Еще секунда – и она приземлилась на Пирожка позади меня. Я понятия не имел, что это значит, что я, собственно, такое творю, но мне это нравилось. Мне все это нравилось, словно я обретал себя.

Мы видели, как Кейрра бросилась к соседнему окну, потом к следующему и так дальше, пока, наконец, не добралась до последнего и принялась его открывать, чтобы что-то крикнуть нам на прощание, но мы не хотели прощаться!

Перрон впереди кончался, и просто некуда было больше бежать.

Но Пирожок все набирал и набирал скорость, а перед самым концом раскрыл крылья и поднялся вверх благодаря теплому воздуху от паровоза и вокруг вагонов. Мы взмыли, но скорости нам это не добавило, и довольно скоро хвост поезда Кейрры безнадежно от нас ушел. Мы все втроем планировали некоторое время вниз, пока молодой котик не заприметил второй отходящий от вокзала состав и не счел забавным направиться к нему. И вот уже мы зависли над уходящими в неизвестном направлении, запорошенными снегом вагонами, снова поднялись немного, но пропустили и их вперед себя, еле-еле успев опуститься на площадку последнего вагона, где, по счастливой случайности, осталась одна из пассажирок, решившая покурить и как раз сумевшая нас довольно умело поймать.

– И куда это вы? – осведомилась она, не без удивления рассмотрев нас с ДиДи. – Двое чайных дракончиков на таком необычном транспорте – не самые обычные попутчики.

– Куда это мы? – лукаво спросил я, обняв одним крылом мою дорогую драконицу и отметив краем глаза, как вдаль уходит мой единственный, мой любимый город. – А куда идет этот поезд?

– Этот – до Котлов, если я не ошибаюсь, – ответила женщина, затянувшись дорогой сигаретой.

– Котлы… – скривился я, осознав, что идея уехать куда душа пошлет казалась прекрасной, но жизнь слишком скоро внесла свои коррективы. – Что, ради Сотворителя, мы будем делать в Котлах?

ДиДи прижалась ко мне и, подняв голову, ласково произнесла, провожая глазами совсем растворяющиеся в зимней белоснежной дымке Золотые Кроны.

– Милый, мы будем пить чай.

Вот и все, что нужно знать о жизни чайных дракончиков.

Глоссарий

Особенности мира

Дорогие читатели, представленный вашему вниманию мир – это результат тянущейся из поколения в поколение колонизации Хаоса. От сотворения мира (то есть до первого запечатлённого воспоминания о нём) мир граничил с Хаосом – собранием бессистемно действующей энергии и перемещающейся материи. Каждый месяц в полнолуние мир (у грани которого стоит великий город-механизм Храм) приближается к Хаосу настолько близко, что может быть уничтожен им, и в эти часы начинается их противостояние. Включаются сакральные, похожие на огромные локомотивы, паровые Машины Творения, и в условиях, когда каждая ошибка может уничтожить мир, они отнимают у Хаоса достаточно материи для того, чтобы отдалиться от него. В течение месяца отнятое из Хаоса первородное вещество расширяется, становясь менее плотным и превращаясь в материю мира, и к следующему полнолунию Хаос снова оказывается у Последнего порога Храма.

В этом мире не существует людей, но основная раса – механоиды – антропоморфна.

Живыми здесь признаются механизмы и всё, что имеет чёткую цель существования. Почти всё живое связано единой сложной информационной сетью через особую жидкость – ликру.

В этом мире вы не найдёте никаких упоминаний о странах, поскольку ни одной нет. Носителями суверенитета являются предприятия, которые также отвечают за социальную защиту своих работников.

Термины

Айры (айровое освещение) – равномерное освещение замкнутых помещений без точечных источников света, происходящее из свечения безвредного для живых существ газа, через который пропускаются слабые энергетические связи от сердца-источника энергии здания (поезда, иного вида помещений).

Белое вещество (белая земля) – неизменяемая материя, полученная путём сакрального преображения чёрного вещества (закалки).

Войра – субстанция, состоящая из микроскопических механизмов, способная к работе по биологически создаваемой программе и (в том числе) опосредующая регенерацию родной механики.

Голем – живое существо, созданное искусственно и состоящее только из механических частей, не имеющее крови и имеющее сердце, работающее на самоцветном камне, а также сформировавшее собственную душу, отличную от души камня, использованного в сердце.

Демон – персонифицированный закон внутреннего регулирования мира. Демоны имеют как антропоморфный, так и неантропоморфный вид. Они обладают ограниченной свободой воли и главной целью своего существования имеют исполнение предназначения, ради которого были созданы. Тела демонов не подвержены старению, но, как правило, смертны. В случае смерти демона и при условии, что его Предназначение с точки зрения Сотворителя не теряет актуальности, в мир приходит новая персонификация, имеющая аналогичные функции. Демоны считаются неживыми существами, но подобными живым.

Живое существо – существо, имеющее душу. Как правило, определение жизни связано с возможностью обогащать ликру.

Животное – органическое квазиживое существо, имеющее внешний вид и строение, аналогичные механической ипостаси оборотня. Животные рождаются от животных и от оборотней, это – генетическая мутация. Некоторые животные способны к телепатическому речевому общению и рождению оборотней. Некоторые животные имеют в составе своих тел механические части и войровые вены.

Зал Творения (Седьмой порог Храма) – пространство, расположенное максимально близко к Хаосу. В Зале Творения расположены Машины Творения, ёмкости приёмки первородного вещества.

Закалка вещества (закалка мира) – сакральный процесс превращения чёрного вещества в белое.

Звёзды – система механизмов, расположенных выше мира и использующихся для различных целей точной настойки мира. Низкая звезда – звезда, расположенная ниже неба. Высокая звезда – звезда, расположенная в небе или выше неба.

Квазиживое существо (существо, подобное живому) – существо, внешне похожее на живое, но не имеющее души и не способное в своём теле обогащать ликру.

Лабиринт – 1) представление о загробном мире, как о некоем мистическом лабиринте, который должна после смерти пройти душа, чтобы вернуться в мир; 2) реально существующая альтернативная модель мира, но существующая внутри Хаоса и не конфликтующая с ним.

Ликра – особая субстанция, опосредующая обмен веществ между механическими частями тел механоидов, големов и механизмов. В контексте города ликра обеспечивает единую информационную сеть, поддерживающую множество уровней доступа к информации.

Ликровая вена – ликроносный сосуд, по которому ликра движется внутри тела механоида, голема или механизма, в том числе внутри домов и магистралей города.

Ликровая заводь – ликровый клапан на крупных механизмах (доме, поезде).

Ликровый квартал – информационная и административная часть города, в пределах которой возможен беспрепятственный обмен информацией по ликровой сети.

Ликровый клапан – часть тела голема или механоида, через которую возможен обмен ликрой с другим существом.

Ликровый секрет (разг. «ликровое молоко») – вещество, которое выделяется при ликрообмене в крупном механизме (дом, инженерные коммуникации города, поезда). Ликровое молоко – самая простая еда. Это калорийная пища, которая содержит достаточно питательных веществ для поддержания жизни механоида. Большинство продуктов (особенно – чай, табак) – это результат фильтрации и дополнительного обогащения ликрового молока.

Ликровые ополоски – небольшие части ликрового молока, которые неизбежно содержатся в ликровых венах крупных механизмов. Это скудная пища, однако она также может спасти от голода.

Ликровые признаки – отличительные свойства ликры, которые позволяют разделить виды ликры на группы. Признаков ликры и их комбинаций очень много. Обмен ликрой с различными признаками обеспечивает очистку ликры.

Луна – массивное механическое живое существо, расположенное над небом и принимающее участие в точной настойке мира.

Лунные узоры – видимые для демонов и некоторых големов магнитные линии, с помощью которых можно получить дополнительную информацию о мире.

Машины Творения – механизмы, непосредственно вступающие в контакт с Хаосом и отбирающие первородное вещество у него.

Механоид – антропоморфное существо, состоящее из органических и механических частей. Наличие механики у механоида врождённое и зависит от генетических особенностей индивида. Среди механоидов встречаются полностью механические и полностью органические особи, а также индивиды с иными особенностями (оборотни, механоиды с внешними механическими частями тел: рогами, крыльями, хвостами и пр.). У механоидов 4 основных гендера: кроме существ мужского и женского также встречаются две бесполых разновидности, которые, однако, способствуют увеличению населения – нойя и тойя. Механоиды – основная раса мира.

Механизм – живое существо, не имеющее в себе органики, ликровых вен и не обладающее ярко выраженным сознанием, но имеющее чётко определённую цель существования и характер (напр.: велосипед, чайник, книга).

Межи – невидимые энергетические границы городов, которые участвуют в формировании комфортного микроклимата в городской черте и способствуют контролю за миграцией населения (межи невозможно пересечь без назначения со стороны Центра).

Мир – 1) совокупность всего, что было создано из Хаоса; 2) то, что было создано Хозяином Гор; 3) совокупность материи, лежащей вне Храма; 4) совокупность культурного опыта, накопленного с сотворения.

Молчащий (молчаливый) металл – механика и механические детали, не являющиеся частью живого механизма и не имеющие в себе ликровых вен.

Насыщение (ликры, войры, крови) – изменение химического состава субстанции (ликры и т. д.) за счёт взаимодействия с живым существом или с окружающей средой. Различают позитивное насыщение, в ходе которого субстанцией приобретаются полезные для живых существ свойства, и негативное насыщение, в ходе которого приобретаются вредные для живых существ свойства.

Найэве – профессиональное лицо, чья работа состоит в зачатии ребёнка от клиента.

Назначение – химическое изменение состава ликры или крови, дающее возможность пересечения межей. В широком смысле термин «назначение» используется также как определение по месту работы, допуск к определённым сведениям (финансовым, секретным), разрешение на распитие алкогольных напитков и т. д.: любой вид разрешений, который может быть выдан механоидам или големам и проверен на специальных устройствах. Свободное назначение – право на пересечение всех без исключения межей. Слепое назначение – отсутствие назначения по основному роду деятельности, незанятость. Не имеющие постоянного места применения навыков и не чувствующие себя занятыми механоиды со временем приобретают необратимые пороки личности.

Небо – умозрительно разграниченная часть надземного пространства, в котором уже невозможно градостроительство, но ещё возможно безопасное существование живых существ.

Нойя – бесполое существо, не имеющее в теле крови, имеющее ликровые и войровые вены, способное переносить в себе генетические коды механизмов и воссоздавать механические формы жизни.

Оборотень – механоид, не имеющий цельных внутренних органов из механики, но способный в определённые дни месяца перекидываться в механическое животное.

Операторская перчатка (разг. «перчатка») – прибор, позволяющий телекинетическое перемещение предметов определенного рода за счёт энергии связей. То, какие предметы может перемещать перчатка, зависит от того, как она сделана и как именно взаимодействует со связями. Перчатки классифицируют по типу предметов, на перемещение которых они направлены: тяжелые (металл, камень и т. д.), легкие (плоть, жидкости и т. д.), бумажные (газы). «Взять на перчатку» – управлять перемещением предмета с помощью перчатки.

Очистка ликры – жизненно важный для всего живого процесс ликрообмена, в результате которого ликра избавляется от лишних примесей и происходит обмен информацией, имеющей значение для развития иммунитета. Без чистки ликры живое существо может умереть в течение недели от ликровой интоксикации.

Первородное вещество – субстанция, добываемая из Хаоса. Первородное вещество имеет очень высокую плотность, и при его разрежении мир расширяется и придвигается к Хаосу.

Первый порог – граница Храма и мира.

Последний порог – граница Храма и Хаоса.

Самоцветный камень (энергетический камень, разг. «камень») – камень, который демон Ювелир извлек из души одного из лучших представителей мира в момент наивысшего пика раскрытия его особенного дара и принёс в дар Храму.

Самоцветное сердце (разг. «сердце» чего-либо: города, поезда) – механизм, действующий на основе самоцветных камней и опосредующий перемещение внутри механизма воды, ликры и войры. В городах самоцветные сердца могут также выполнять и иные функции (напр.: регулировать расширение города).

Саркофаг – защитная оболочка самоцветного сердца.

Святилище – религиозный центр Храма. Место, где расположено нерукотворное изваяние Сотворителя.

Сморгнуться – мгновенно переместиться из одного места в другое (как правило, применительно к демону).

Сотворитель (Создатель, Отец) – единственное божество мира, проявляющее свою волю через Часовщика и явления и (или) изменения демонов.

Точная настойка мира – совокупность физических явлений и взаимного влияния частей мира, в результате которой мир функционирует бесконфликтно.

Тойя – бесполый механоид, способный благодаря тактильным контактам получать генетическую информацию от иных механоидов и усилием воли влиять на генетический код эмбрионов, которые формируются в его лоне посредством партогенеза.

Родной камень – камень, по свойствам напоминающий волшебные самоцветные камни, но имеющий несравнимо меньшую энергетическую ёмкость. Родные камни формируются в телах механоидов естественным путём и являются источниками дополнительной энергии для работы родной механики.

Родная механика – механические части тела механоидов и големов.

Шаг вперёд – совершаемое в полнолуние столкновение мира и Хаоса, в результате которого Машины Творения набирают достаточно первородного вещества для продолжения творения мира.

Хаос – первозданная субстанция, состоящая из первородного вещества, а также иных неклассифицируемых объектов, находящаяся за гранью мира и имеющая постоянное стремление уничтожать всё, с чем соприкасается.

Храм – священный город-механизм, построенный вокруг границы мира и Хаоса, являющийся самостоятельным административным и духовным центром мира. Храм не имеет точного географического местоположения. В него можно попасть из любой точки мира, имея специальное назначение от Центра.

Центр кадрового администрирования (сокр. «Центр») – глобальная организация по подбору персонала, миграции населения и образованию. Она имеет монополию на посредничество в заключении трудовых договоров, выдачу прав на пересечение межей, обучение всех уровней. Центр на праве монополиста выращивает и воспитывает детей, проводит профессиональную подготовку и переподготовку кадров. Официально у Центра нет единого руководителя, фактически он полностью подчиняется Часовщику (демону).

Чёрное вещество (чёрная земля) – созданная из первородного вещества материя, которая тем не менее ещё сохраняет ограниченную пластичность (примерно 90 % мира состоит из чёрного вещества).

Энергетические связи (разг. «связи») – энергетические линии, исходящие от энергетических камней, которые могут чувствовать специально обученные этому существа.

Основные демоны

Зима – верховная демонесса Храма. Супруга Часовщика. Её предназначение – становиться свидетельницей событий, которые повторятся в будущем. Используя то, что всё, что она видела, однажды повторится, Часовщик закрепляет и увеличивает свою власть.

Конструктор – первый среди демонов. Он создал Луну, солнце, Машины Творения и первые города. Конструктор всегда видит всё так, каким оно будет в будущем.

Часовщик – верховный демон Храма, Говорящий с Создателем. Он понимает мир как огромный часовой механизм, понимает и поддерживает его существование. Он один может слышать волю Сотворителя. Один из двух демонов (наряду с Всадником Хаоса), способных благословлять Машины Творения (совершать магические действия, благодаря которым они начинают работать).

Ювелир – демон, который превращает души лучших представителей мира в драгоценные камни, на которых работают Машины Творения, самоцветные сердца. Ювелир создал Храм.

Хозяин Гор (Хозяин Мира) – демон, создающий чёрное вещество из первородного вещества. Верховный демон мира.

Призрак города – демон-хранитель города.

Content

Нелл Уайт-Смит
Всё о жизни чайных дракончиков

Глава первая: про чай

Глава вторая: про чай

Глава третья: про чай

Глава четвертая: про чай

Глава пятая: про Чай

Глава шестая: про чай

Глава седьмая: про чай

Глава восьмая: про чай

Глава девятая: про чай

Глава десятая: про чай

Глава одиннадцатая: про чай

Глава двенадцатая: про чай

Глава тринадцатая: про чай

Глава четырнадцатая: про Чай

Глава пятнадцатая: про чай

Глава шестнадцатая: про Чай

Глава семнадцатая: про чай

Глава восемнадцатая: про чай

Глава девятнадцатая: про чай

Глава двадцатая: про чай

Глава двадцать первая: про Чай

Глава двадцать вторая: про чай

Глава двадцать третья: про чай

Глава двадцать четвертая: про чай

Глава двадцать пятая: про чай

Глава двадцать шестая: про чай

Глава двадцать седьмая и последняя: про чай

Эпилог

Глоссарий