Андрей Федин

Комсомолец

Серия «Боевая фантастика»

© Андрей Федин, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Вступление

– Санек, вставай!

Я приподнял тяжелые веки, сквозь влажную пелену увидел лицо склонившегося надо мной человека.

– Э-э-э… давай, давай, – повторил мужчина. – Просыпайся. Нам через сорок минут выходить. В автобусе будешь досыпать. Пашка пошел ставить чайник. Умывайся, да будем чаевничать.

Я протер глаза. Попытался сообразить, что за парень меня разбудил. Выглядел тот лет на двадцать (плюс-минус год… скорее, плюс) – примерно, как мой младший сын. Черноволосый, коротко стриженый, гладко выбритый (я поморщился, уловив резкий неприятный запах дешевого одеколона), с чуть раскосыми карими глазами и то ли большой родинкой, то ли родимым пятном над верхней губой.

«Сосед по палате?» – промелькнула в голове догадка. Мне показалось, что нахожусь в больнице, уж очень казенными выглядели потолок и стены комнаты, где я проснулся. На мысли о больничной палате наводило и металлическое изножье моей кровати. А вот скрип кроватных пружин показался подозрительным: свежи были воспоминания о том, что пружин на кроватях в стационаре не было.

Я повернул голову, готовый в любое мгновение вновь ощутить боль в груди. Обежал взглядом тесную комнатушку. В подтверждение больничной версии увидел еще две кровати (-аккуратно заправленные), по старенькой тумбочке рядом с каждой, пару столов, нелепые шторы на окне. Но стойку с капельницей заменял громоздкий платяной шкаф (в больничной палате он смотрелся неуместно).

– Проснулся? – сказал парень. – Молодец. Давай, Санек, двигай умываться.

Я свесил с кровати ноги, поправил на плече лямку. Только теперь заметил, что одет странно: обнаружил на себе растянутую и давно не белую майку-алкоголичку (такую же, что и на разбудившем меня пареньке) и просторные красные семейные трусы (не боксеры, обычные семейники, какие я не носил со школьных времен). Опустил глаза, увидел у своих ног тапочки – старые, потрепанные и местами протертые, со стоптанными задниками, не уверен, что домашние.

Парень оставил меня в покое. Подошел к соседней кровати, выдвинул из-под нее сумку, принялся вынимать и складывать на стол газетные свертки. В комнате запахло едой. Как в плацкартном вагоне. Я сглотнул слюну, погладил заурчавший живот. Поискал взглядом свою одежду. Ни отутюженных брюк, ни джинсов, ни даже спортивок поблизости не нашел. Увидел на ближайшей тумбе небрежно брошенные вещи, в том числе и штаны неприятного коричневого цвета.

– Э-э-э… давай, Санек, – вновь обратился ко мне черноволосый. – Опоздаем из-за тебя!

Я указал рукой на тумбочку.

– Это… моя одежда?

– Ну не моя же, – ответил парень. – Просыпайся! Горазд же ты дрыхнуть. Сразу видно: в армии не служил. В следующий раз разбужу тебя, как только услышу будильник.

Он извлек из свертка кирпич хлеба, принялся нарезать его большим ножом.

Я натянул мешковатые штаны, детского размера на вид, но легко бы вместившие в себя двоих таких, как я. Набросил на плечи подтяжки (никогда не носил их раньше). Сдернул с металлического изголовья полотенце, повесил его на шею. Подивился странной высоте мебели: я словно смотрел на нее, стоя на коленях (столешницы обычно едва доставали мне до бедра, эти же едва не дотягивались до поясницы). Заглянул в тумбу, нашел там зубную щетку (явно бэушную) и тюбик с зубной пастой «Поморин».

Повертел щетку в руках. Точно не моя. Я бы такую убогую никогда не купил. Наверное, досталась мне в наследство от того, кто пользовался тумбой раньше. Чистить ею зубы точно не буду. Спрошу у персонала больницы, может, найдут мне хотя бы одноразовую. Я повертел головой, но мусорной корзины не нашел. Решил, что выброшу щетку в коридоре. Вставил ноги в тапочки (сын такие приволок, или тоже часть наследства от другого больного?). Шаркая ногами, направился к двери. Но вдруг замер. Потому что увидел в зеркале свое отражение.

Свое?

Молоденький парнишка, что смотрел на меня из зеркала, тоже держал в руке зубную щетку. Так же, как и я, щеголял в дурацком наряде: растянутой майке и похожих на шаровары штанах с подтяжками. Вот только был лет на сорок меня младше, гораздо ниже ростом и… вообще на меня не похож. Я помахал рукой. Белобрысый паренек в зеркале повторил мой жест, будто действительно был моим отражением. Я сдвинул нижний край зеркала в сторону, с удивлением обнаружил позади него стену.

– Санек, чего ты там себя разглядываешь? – сказал нарезавший хлеб черноволосый. – Поторопись! Опоздаем ведь!

Я только сейчас вычленил из его слов главное: «Санек».

Продолжал разглядывать смутно знакомого парня в зеркале. «Какой, нахрен, Санек?» – промелькнула в голове мысль. И без того немаленькие глаза белобрысого паренька открылись еще шире. Он в упор смотрел на меня – я пялился на него. Прикоснулся к подбородку (мы оба сделали схожие жесты), не почувствовал и намека на бороду. А ведь помнил, как недавно подравнивал ее в барбершопе. Меня побрили? Прижал ладонь к макушке (мы оба прижали), нашел там жиденькие волосы. Вместо привычной гладкой лысины.

Я тут же взглянул на свои руки. Увидел не знакомые широкие ладони (мои друзья обзывали их «лопатами»), а нечто скромное, детское, с длинными и тонкими узловатыми пальцами. Но это уже не в отражении! Я смотрел на свое тело, не в зеркало. «На свое? Разве?» Согнул руки в локтях, не услышал привычных щелчков в суставах. Захотел ударить себя по щекам, чтобы проснуться и прогнать этот сон, в котором мои накачанные в тренажерном зале руки превратились в две тонкие безволосые чужие веревки.

Прижал к груди ладонь – по привычке, а не потому что почувствовал сердечную боль. Отражение проделало то же самое. Не передразнивало меня: оно и было моим отражением. Во всяком случае – в этом сне. Ведь я точно сплю. Медикаментозный сон? Не помню ничего похожего после прошлых инфарктов. Или позабыл? Раньше меня в искусственную кому не вводили. Похоже, в этот раз мои дела действительно плохи, как и предсказывал тот молодой доктор, раз вижу (и ощущаю!) себя в чужом теле.

Сон. Это слово мне показалось хорошим объяснением всем увиденным странностям. Я сплю и вижу себя в странной больничной палате (или не в больнице?) рядом с незнакомым человеком (возможно, и знал его раньше, но теперь не помнил) и не в родном теле престарелого великана, а в тщедушном тельце юнца. Вот и объяснение тому, что мебель в комнате казалась мне высокой. Еще бы! Я-то привык смотреть на нее с двухметровой высоты, сейчас же во мне было от силы метр семьдесят (ну, может, на пару сантиметров побольше).

– Э-э-э… Санек! Да что ты там возишься?! Нашего сержанта на тебя нет. Он запросто бы научил просыпаться вовремя и быстро.

– Санек, – пробормотал я.

Напоследок снова пробежался глазами по комнате. Три кровати, три тумбы, два стола, два стула, шкаф, зеркало, бордовые шторы, окно с грязными стеклами. Совсем не похоже на больничную палату. Если только она не из странного сна. Взгляд задержался на чемодане, что виднелся под моей кроватью. Старый, потертый, коричневый с металлическими углами. Я видел похожие чемоданы в кино (в тех же фильмах про войну). Привлек меня не его ретровид, а наклеенная на него пожелтевшая бумага с короткой надписью «Александр Усик».

«Александр Усик, – мысленно повторил я. – Санек».

* * *

«Не больница», – подумал я, шагнув за порог комнаты. Вдохнул запах хлорки, поморгал, привыкая к скудному освещению. Посмотрел по сторонам. В удивлении вскинул брови (чужие, светлые, едва заметные). Коридор больницы во сне мог быть любым. Как и больничные палаты. Вот только этот коридор я узнал, пусть он и отличался в мелочах от тех его ипостасей, что мне доводилось видеть раньше.

Находился он точно не в больничном корпусе, а в корпусе студенческого общежития. Тут не могло быть сомнений. Уж очень хорошо я помнил это место. Эту лестницу, эту вечно запертую дверь, что вела в проход к соседнему корпусу. В бытность моего студенчества эти стены украшали похабные надписи, а линолеум пола пестрел многочисленными подпалинами – следами от брошенных на него окурков.

Еще я видел этот коридор с ровными и чистыми розовыми стенами, с аккуратными лестничными перилами и выполненными под мрамор плитками пола – блестящими, новенькими. Таким этот коридор я увидел, когда приходил в общежитие проведать своего младшего сына. Восхитился тогда хорошим ремонтом. И удивился стоявшим на каждом этаже столам – постам строгих дежурных.

Сейчас дежурных я не увидел, как и столов (подобных нововведений не было здесь и во времена моей учебы – в начале девяностых). А вот плитка на полу была – неприглядная, я бы даже сказал, стремная, точно как в ванной комнате, которая не ремонтировалась с советских времен. Да и стены, пусть и не расписанные пошлыми фразами, казались унылыми, походили на больничные, те, что мне запомнились с детских лет.

Я обернулся, посмотрел на дверь. Отыскал взглядом три подтертые цифры, нарисованные через трафарет. Шестьсот восьмая комната. Вот почему я стоял едва ли не посреди коридора. Моя бывшая комната (шестьсот четвертая) находилась ближе к комнате с раковинами и веревками для сушки белья. Сын сейчас проживал в триста пятнадцатой, это на третьем этаже, не на шестом.

Удивительно, что мне приснилось именно это место, а не то мое общежитие из девяностых. Для девяностых этот коридор выглядел более чем странно: слишком чистый (даже без сигаретных окурков на полу), без клубов табачного дыма в воздухе. Да и двери здесь открывались неправильно: внутрь комнат (мы их собственными силами перевешивали, чтобы сложнее было выбить).

Я поправил на шее полотенце. Зашагал привычным в студенческие годы маршрутом к комнате с раковинами (никогда не знал, как она правильно называлась). Удивлялся царившей вокруг тишине. Ни крика, ни музыки, ни воплей телевизора, ни пьяной ругани, ни даже смеха. Словно не общага, а детский сад. Не хлопали двери, а шарканье моих тапок звучало пугающе громко.

Не удержался, заглянул в туалет (вход туда находился напротив «помывочно-постирушной» комнаты). В бытность моей учебы туалет на шестом этаже был всегда закрыт: на вечном ремонте. Приходилось спускаться этажом ниже, временами и двумя этажами, когда уровень фекалий в уборной на пятом этаже поднимался до порога комнаты. Дверь неожиданно поддалась. Резко усилившийся запах хлорки заставил меня чихнуть. Открыто.

Старые знакомые конструкции: насесты на высоких помостах с дырами. Никаких унитазов. Память воскресила их во сне в точности. Удивительно, что при этом она рисовала прочую обстановку общаги такой странной. Ведь это именно мой родной третий корпус. В этом я убедился, выглянув в окошко, когда мочился. Окна второго корпуса напротив. В некоторых горел свет, и это несмотря на то что на улице почти рассвело.

Пошел умываться. Знакомые покосившиеся раковины. Те же, что были здесь в девяностые (или очень похожие). На натянутых от стены до стены веревках сохла одежда – странная, словно вынутая из бабушкиного сундука, где старушка хранила вещи покойного мужа. Из неплотно закрытых кранов капала вода. Через открытую форточку в комнату проникали трели пробудившихся птиц.

Я подошел к окну, выглянул на улицу. Понял, что не ошибся: в этом сне я действительно очутился в Зареченске, в студенческом общежитии Горного института. И все же картина, что предстала перед моими глазами, выглядела и знакомой, и незнакомой одновременно. Потому что проспект Ленина за окном смотрелся на удивление пустынным, а тополя под окном казались хрупкими, совсем юными.

– Что за хрень? – сказал я.

Подошел к раковине, подставил ладонь под падавшие из крана капли. Обнаружил, что вода мокрая, как бы по-идиотски это ни звучало. Сон удивлял своей реалистичностью. Я чувствовал запахи, слышал пение птиц и урчание (своего?) живота, ощущал холодные прикосновения капель воды. Никакой сердечной боли и нытья в суставах. Но языком обнаружил пустоту вместо малого коренного зуба на нижней челюсти.

Посмотрел на осколок зеркала, висевший на стене над раковиной, что у окна (в девяностые его здесь не было). Заглянул в него. Увидел настороженный взгляд водянисто-голубых глаз светловолосого паренька. Потрогал нос – парень в зеркале тоже прикоснулся к своей чуть приплюснутой переносице, нервно провел языком по пухлым губам. Не мое отражение. Но почему внешность того мальчишки в зеркале мне казалась знакомой?

«Александр Усик», – снова мысленно произнес я, прислушиваясь к тому, какие воспоминания и ассоциации вызовут слова. Фамилия нередкая. Мой зам по экономике в Костомукше носил такую же. Мелькали на экранах телевизоров актеры Усики (или Носики?). Слышал про боксера Усика, вот только имя его я не сумел припомнить. Был ли среди всей той разношерстной братии подобный щуплый индивид?

«А что, если я не сплю?»

Я рассматривал крохотную лужицу на своей ладони.

«Что, если эта общага мне не снится? Что, если и она, и вот эта вода, и эта тощая рука реальны?»

Вода скатилась с ладони, струйкой стекла в испачканную зубной пастой раковину.

«Если сейчас не сплю где-нибудь в больнице, накачанный лекарствами, тогда… я умер?»

Посмотрел на (свое?) отражение.

Большеглазый паренек, что в зеркале, не выглядел мертвецом. И не походил на галлюцинацию. Хотя… я понятия не имел, как должны выглядеть навеянные лекарствами галлюцинации.

«Версия со смертью кажется не менее правдоподобной, чем вариант со сном».

Провел рукой по щекам и почувствовал редкие щетинки, но в мутноватом зеркале их не видел.

«Но если я умер, то у меня странное посмертие, – подумал я. – С другой стороны… А кто знает, какое оно должно быть? Почему бы и не такое?»

Начинала побаливать голова. Пусть она и выглядела чужой, но боль ощущалась очень даже своей. Сердце не поддержало головную боль, что порадовало. В этом сне оно меня баловало.

Я снова по привычке потер грудь. Плеснул на лицо холодной водой, вполне реальной, не иллюзорной. Проглотил несколько невкусных капель. Сплюнул, потер виски. Парень в зеркале повторял все мои действия. Я подмигнул ему…

И попытался вспомнить, что произошло перед тем, как я проснулся в этом общежитии.

* * *

– Здравствуй, Димочка, – сказала Людмила Сергеевна Гомонова, мой бывший институтский куратор. – Вижу, ты не забыл.

Женщина положила на заснеженный постамент две гвоздики рядом с двумя другими цветками, что я оставил в тени от бюста Пушкина пару минут назад. Принесенные мной цветы успело слегка припорошить снежинками. Снегопада сегодня не было, но в Пушкинском парке не стихал ветер. Гомонова куталась в старое пальто (я помнил его еще по прошлым нашим встречам здесь же, около памятника Пушкину), от нее пахло плавленым свечным воском и ладаном.

– Не забыл, Людмила Сергеевна. Двадцать пятое января – День студента.

– И дата смерти Светочки.

– Да, – сказал я. – Знал, что застану вас здесь. Ровно в полдень. Как всегда.

Оттянул ворот куртки: сегодня казалось, что тот меня душит.

– Иду сюда каждый год, Димочка. Как ты знаешь. После церкви. Заказывала там заупокойную по Светочке. Неспокойно ей там. Мается. Да и я тоже. Чувствую, недолго мне осталось сюда приходить: сестренка снова сегодня снилась. Звала к себе. Да и возраст уже…

– Какой возраст, Людмила Сергеевна?! – сказал я. – Вы совсем не изменились с нашей прошлой встречи. Все такой же внимательный взгляд, все та же ироничная улыбка.

Женщина убрала под платок седой локон, сощурила глаза, вгляделась в мое лицо.

– А вот ты постарел, Димочка, – сказала Гомонова. – Бледный. Краше в гроб кладут. Не пощадила тебя работа. Когда мы виделись в прошлый раз? Лет десять назад?

– Двенадцать. Я тогда разводился с женой.

– Помню. Не женился больше?

– Не было времени на глупости. Работал.

Гомонова кивнула.

– Слышала, тебя поставили генеральным на Костомукшский ГОК. Поздравляю. Помнится, ты всегда хотел стать большим начальником. Молодец, добился своего. Не сомневалась, что у тебя получится.

Она варежкой стряхнула с рукава моей куртки льдинки.

– То устаревшая информация, Людмила Сергеевна. Я уж почти год безработный.

– Подвинули?

Женщина нахмурила брови.

– Уволился. Сам.

– Почему?

У моей бывшей руководительницы дипломным проектом побелел заостренный кончик носа, так всегда случалось, когда она сердилась.

– После второго инфаркта. Написал заявление сразу, как вышел из больницы. Решил, что хватит с меня работы. Захотел пожить подольше, пообщаться с детьми, понянчить внуков. В директорском кресле вряд ли бы дотянул до сегодняшнего дня с моим-то сердцем. Вот такие пироги с капустой, Людмила Сергеевна.

Я прижал руку к груди, где с самого утра не угасала боль после разговора с сыном.

– Ну… и правильно сделал. Здоровье важнее.

– Я тоже так решил.

Вдохнул полной грудью, скривил губы.

– Ну и как, пообщался с детишками? – спросила Гомонова.

– Пообщался.

– Помнится, у тебя были мальчишки? Двое? Взрослые поди уже. Где они сейчас?

– Старший в Москве, – сказал я. – На прошлой неделе у него был.

– Учится?

– Закончил МГУ. Программист.

– Не пошел по отцовским стопам. Молодец.

– А младший здесь, в Зареченске. В Горном. Третий курс. Подземные горные работы. Подумывает перевестись на взрывное дело. Говорит, там больше перспектив. Хотя я и без всяких перспектив мог бы его хорошо пристроить. Хоть здесь, хоть в Череповце. Не поверите, живет в том же общежитии, где когда-то обитал я. Вот только сегодня утром с ним разговаривал. Предлагал ему переехать ко мне, я снял здесь квартиру неподалеку от Горного института…

– Теперь он университет.

– Да, слышал.

– И что сын? – спросила Гомонова. – Не согласился жить вместе с папой?

Я покачал головой.

– Не захотел. И денег не взял. Гордый…

Людмила Сергеевна взяла меня под руку.

Мы зашагали по аллее. Под ногами у нас хрустели сугробы. Зима в Зареченске выдалась снежной, такие здесь случались редко. Хотя, по словам Гомоновой, в семидесятом, когда в этом самом парке рядом с памятником Пушкину убили ее старшую сестру, снега в городе навалило на порядок больше. Помню, Людмила Сергеевна рассказывала: сугробы в том году были едва ли не до пояса. Я насмотрелся на подобные и в Череповце, где почти десять лет проходил в замах, и в Костомукше, куда отправился «генералить».

Я вел своего бывшего институтского куратора по знакомым со времен учебы местам. Почти не смотрел по сторонам (все эти повороты аллеи хорошо помнил: много раз гулял по ним с девчонками). Перчаткой утирал со лба снежинки и капли пота. То и дело судорожно вдыхал морозный воздух, оттягивал тугой ворот: сегодня он казался мне удавкой. Ну и, конечно же, морщился от сердечной боли, привычно, почти не замечая ее: давно смирился с ее появлениями. С самого утра во рту стоял привкус лекарств.

Говорил в основном я. Рассказывал о своих детях. О том, что старший нашел в Москве неплохую работу по специальности, снимает квартиру на пару с симпатичной девицей. Твердит, что хорошо зарабатывает. Не берет у меня денег, все, что я ему посылал, переправлял и переправляет младшему брату, не сообщая, откуда те немалые суммы берутся. Потому что младшенький от моих подачек отказался. Все возвращал, до копейки. Так и не простил мне развода с их матерью. Ведь та напела детям, что это я их бросил.

Чувствовал, как по спине под одеждой скользят вдоль позвоночника капли пота. Мысленно ругал себя за то, что слишком тепло оделся. Радовался, что именно сегодня двадцать пятое января, и мне есть кому выговориться: не сомневался, что встречу Людмилу Сергеевну в Пушкинском парке… если та еще жива. Непростой утренний разговор с сыном оставил мрачное, тягостное впечатление; давил на сердце, причем мне все больше казалось, что давил не только в переносном смысле.

Я замолчал, остановился, перевел дыхание.

Ветер швырнул мне в лицо десяток похожих на ледышки колючих снежинок, заставил зажмуриться. Рука по привычке легла на грудь, поверх источника боли.

– Димочка, тебе плохо? – спросила Людмила Сергеевна.

Голос звучал приглушенно, будто вдалеке.

– Опять сердце пошаливает, – сказал я.

– Тебе нужно присесть.

– Сейчас все пройдет. Не переживайте.

Заставил себя улыбнуться.

И боль действительно притихла. Утренние таблетки подействовали, как раз вовремя: я потянулся за новой дозой лекарств. Зато закружилась голова. Будто я резко встал. Я пошатнулся, но устоял. Видел, как шевелились губы на лице у Гомоновой. Но не расслышал ни слова. Будто оглох. Заметил тревогу в глазах своего бывшего институтского куратора, когда меня резко повело в сторону, и я сообразил, что все же падаю. Перед глазами мелькнул памятник Пушкину. «Неужто мы успели навернуть круг по парку?» – подумал я за мгновение до того, как провалился в темноту.

* * *

Я склонил голову над раковиной, смотрел на падавшие из крана капли. Невольно вел им подсчет. И шарил в памяти. Но не находил ни одного воспоминания, что следовало бы по временной шкале за моим падением в парке. Январь. Двадцать пятое число. Зареченск. Завтрак, встреча с сыном, прогулка с Людмилой Сергеевной по Пушкинскому парку. Все это было словно вчера. А потом – пробуждение в комнате общежития. Зеленая (точно не январская) листва на тополях за окном. И лицо незнакомого паренька в зеркале.

Посмотрел на тюбик зубной пасты, что сжимал в руке. «Поморин». Раньше такой не видел; или видел, но позабыл об этом. Отвинтил колпачок, попробовал пасту на вкус. Мятная. Невкусная. Сплюнул остатки пасты в раковину. Смыл их водой. Бывали ли у меня раньше сны, когда я чувствовал привкус мяты, улавливал удушающий запашок хлорки, ощущал головную боль? Помню, как во сне понимал, что сплю, пытался те сны продлить или прогнать. Но такие, похожие на реальность вплоть до мелочей, не припоминал.

А если рассмотреть версию со смертью? Предположить, что я все же умер там, в январском парке, мое тело отправили в морг, а не в реанимацию. Что тогда? Не помню светлого тоннеля и доброго старца. Где я сейчас? В раю, в аду или в чистилище? Уж точно не ушел на перерождение: у моего отражения не облик младенца и даже не мой собственный (это если предположить, что я случайно заглянул в собственное будущее, а не прожил в нем десятки лет). Переселение душ? «Янки при дворе короля Артура»?

Я повернулся к окну. Коснулся взглядом стен домов, что виднелись сквозь листву. Знакомые, сомневаюсь, что спутал бы эту часть зареченского проспекта Ленина с любым другим местом, уж очень часто я замечал ее, глядя в окно. Вот и сейчас мне казалось: видел эти дома буквально вчера. Но не пошарпанными временем и непогодой, как сейчас. А совсем иными, свежеокрашенными, с пластиковыми стеклопакетами, застекленными балконами. Помнил я их и в нынешнем состоянии: похожими они были в первой половине девяностых годов.

Вот только сейчас явно не девяностые, нисколько не сомневался в этом. Иначе где знакомый линолеум в коридоре? Где следы постперестроечной демократии в виде похабных надписей на стенах и окурков на полу? Во времена моего студенчества в общежитии даже под утро не бывало тишины: кто-то возвращался с гулянки, кто-то собирался на работу под громкие вопли телевизора. И вряд ли я попал в будущее: уж очень архаичным выглядело все вокруг, ну прямо совдеповская обстановка из моего детства.

– А ведь и правда, – пробормотал я.

По-новому взглянул на интерьер комнаты, на сушившуюся здесь одежду, на молодые тополя за окном, на редко проезжавшие по проспекту Ленина машины (не заметил ни одной иномарки, словно угодил на фестиваль любителей отечественных ретроавтомобилей). Заценил и свой прикид: тапочки со стоптанными задниками, убогие штаны, подтяжки, некогда белая майка. Припомнил железную кровать с пружинами, отсутствие простейшей бытовой техники в комнате, древний чемодан с металлическими углами.

«Сон? Прошлое? Или параллельный мир?»

Поправил подтяжки.

«Если прошлое – то когда?»

Посмотрел на свое отражение в зеркале.

«И почему физиономия этого парня кажется мне знакомой?»

Глава 1

Едва не промахнулся, возвращаясь в комнату: ноги по старой привычке привели меня к двери с цифрой шестьсот четыре, а не шестьсот восемь. Сообразил, что пришел не по адресу, уже хватаясь за ручку. Именно дверная ручка (совершенно незнакомая) помогла не вломиться в теперь уже чужое жилище. Я тихо выругался, покачал головой. Ощущение неправильности всего того, что видел вокруг, начинало меня нервировать.

Заметил шагавшего по коридору рыжеволосого парня с допотопным чайником в руке, высокого (при нынешнем росте мне теперь все казались высокими), узкоплечего и тоже в дурацкой майке. Тот махнул мне рукой, сказал: «Сашок, пошли пить чай». Я не удивился, когда парень по-хозяйски распахнул дверь в комнату шестьсот восемь: должно быть, рыжий и был тем самым Пашкой, о котором упомянул другой мой сосед.

В комнате я старался помалкивать. Хлебал из старенькой чашки невкусный чай (сон или не сон, но кипяток больно обжег язык), жевал бутерброд с салом (очень даже неплохим), слушал болтовню соседей по комнате и исследовал взглядом окружающее пространство. Отмечал все, что соответствовало бы любой из версий, объяснявших произошедшие в моей жизни перемены. Но находил подтверждения лишь одной.

Обожженный язык не заставил меня проснуться (хотя волдырь на его кончике явственно чувствовался). То ли при медикаментозной коме подобные фокусы у спящих не прокатывали, то ли я все же сейчас не спал. Намеков на параллельную реальность я тоже отыскать не смог: не обнаружил вокруг себя ни незнакомых технологий, ни проявлений колдовства или намеков на альтернативную историю.

А вот следов советского прошлого (или настоящего?) заметил предостаточно. Чего только стоила найденная под подушкой книга Николая Островского «Как закалялась сталь»! Наткнулся на нее, когда заправлял постель. Потрепанная, с карандашными пометками и следами от грязных пальцев. Раритетное издание тысяча девятьсот тридцать шестого года, словно сошедшее с полки музея.

Одежда, мебель, вид за окном – все это напоминало «преданья старины глубокой». Советской старины, если выражаться точнее. Похожее я в детстве повидать успел: застал поздний Советский Союз со всеми его прелестями и недостатками. Причем воспоминания о детстве сохранились хорошие. Запомнилось, что и небо в те времена было ярче, и вода чище, и трава зеленее. А пионерский галстук – частичка красного знамени.

Я разглядывал бомжеватую обстановку комнаты, активно пережевывал соленое сало и прислушивался к болтовне соседей по комнате. Разобрался, что будивший меня черноволосый парень носил гордое имя Слава, а рыжеволосый откликался на простое – Пашка. Оба парня оказались местными, зареченскими. Проживали в разных частях города, но далеко от института, потому вчера заселились в общагу.

И тот, и другой по окончании десятого класса успели отслужить в армии. Сыпали солдафонскими шуточками, рассказывали типично армейские истории – соревновались, чей рассказ произведет на меня более сильное впечатление, будто принимали меня за наивного школьника. Я старался исправно улыбаться их бородатым анекдотам, помалкивать и наяривать бутерброды.

За десятиминутку чаепития выяснил, что сейчас вовсе не январь (кто бы сомневался), а начало сентября. Точнее, второе число. Узнал, что я (нынешний) вместе с Вячеславом и Павлом учусь на первом курсе Зареченского государственного горного института. Снова. И опять на горном факультете («Открытые горные работы», если правильно понял). «Взрывное дело перспективней», – вспомнились слова сына.

Отучился в институте уже целый день (первого сентября присутствовал на ленинском уроке). С соседями по комнате познакомился только вчера – днем они ввалились в мою комнату. И даже сходил с ними в ближайшую пивнушку, чтобы отметить знакомство. Ну а сегодня я вместе со всеми своими одногруппниками отправлюсь в колхоз. На уборку урожая капусты. Как сообщил Слава: «На целую неделю! Деревенская романтика».

Я не разобрался, куда попал. Что вокруг? Сон или новая реальность? Склонялся к тому, что на реальных первокурсников мои говорливые соседи походили больше, чем на видения. Ни рыжего Пашку, ни Вячеслава я точно не встречал раньше: ни в их облике, ни в поведении не замечал ничего знакомого. Рассудил: будь я во сне, увидел бы здесь не эту парочку, а кого-то из своих бывших институтских приятелей.

Единственное, с чем я четко определился за время короткого чаепития, что не буду совершать резких движений. Разрешу себе пока оставаться безынициативным, плыть по течению. Моя молчаливость соседей по комнате не удивляла. Значит, я не сильно выбивался из образа. Буду наблюдать за происходящим вокруг и делать выводы. Сон вокруг меня или явь, но спешить мне было точно некуда. Разве что… на уборку капусты.

* * *

Уже по пути к институту я узнал, что Слава числился старостой моей группы, потому он и подгонял нас с Пашей: хотел явиться на место сбора одним из первых. Парни несли на себе новенькие туристические рюкзаки, дешевенькие, даже без элементов жесткости. Раздутые от вещей, как и мой; судя по его виду и состоянию, прошедший через Гражданскую и Отечественную войны. Жесткие лямки давили на подтяжки, натирали кожу. Я терялся в догадках, что именно тащил с собой: прихватить «собранный с вечера» рюкзак перед выходом из комнаты мне напомнил староста.

Зеленая листва на деревьях скрашивала унылость улицы, разбавляла царившую вокруг корпусов общежитий тоскливую серость. На проспекте меня встретил похожий вид. Я не увидел по пути к институту ни ярких рекламных баннеров, ни светящихся неоновых вывесок, ни даже ларьков, как в девяностые. Заметил клумбу с подстриженными кустами там, где недавно (по моим ощущениям) красовалась пиццерия. На месте банка обнаружил магазин «Гастроном» (мне казалось, банк тут был всегда). А вместо автомобильной стоянки – детскую площадку с горками, песочницей и чуть покосившимися качелями.

Я шаркал по земле подошвами неказистых растоптанных туфлей (не сразу поверил, что влезу в них: привык к виду сорок шестого размера), вполуха слушал болтовню спутников. Вертел головой – смотрел по сторонам и пытался сообразить: действительно ли угодил в прошлое или все же попал в параллельный мир. Упрощенная и обезличенная версия Зареченска, через которую я шагал к Горному институту, намекала и на то, и на другое. И знакомая, и незнакомая одновременно, в целом привычная, но отличная в деталях. Она вполне могла быть даже частью сна, странного и в то же время сверх-реалистичного.

Главный корпус Горного института стоял на привычном для меня месте (что порадовало: хоть что-то осталось неизменным). Он смотрел новеньким фасадом, украшенным лепниной с советской символикой, на проспект Ленина. Знакомые голые античные фигуры над входом, изображавшие простых рабочих – «семь всегда трезвых горняков». Каменные ступени, деревянные лавки. Чуть в стороне, в небольшом скверике, притаился бюст главного горняка и вождя мирового пролетариата по совместительству – Владимира Ульянова. Я до сих пор гадал: являлся тот бюст частью комплекса институтских строений или же имел отношение лишь к проспекту.

Радость от встречи со старой знакомой альма-матер чуть схлынула, и я стал замечать не только знакомые черты главного корпуса института, но и отличия, в основном касавшиеся ландшафта вокруг здания. Совсем молодые деревца (лиственные, никаких елок), «неправильные» фонарные столбы, незнакомый забор – такого я здесь точно никогда не видел. Парочка застывших около ограды автомобилей: «Москвич-424» и «Москвич-408» (подбор транспортных средств показался мне странным). А по соседству с ними – чудо советского автомобилестроения: автобус, модель которого даже я затруднялся припомнить.

«Неужто мы поедем вот на ЭТОМ? – мелькнула в моей голове догадка. – Покровители института не расщедрились на что-то поприличнее? Я, помнится, тоже выделял подшефным далеко не мерседесы. Но до подобного позора не опускался. А ОНО вообще до колхоза доедет?»

Около автобуса уже топтались студенты. Кто с сумками, кто с рюкзаками. Одетые кто во что горазд. Тут и юбки, не достававшие до колен, и треники с вытянутыми коленками. Туфли, резиновые сапоги. Футболки, рубашки, блузы и жуткого вида свитера. На ум мне пришло слово «колхоз». А значит, наряды студентов вполне соответствовали цели поездки. Я и сам не особенно выделялся в этой компании.

Но меня удивили не наряды и прически этих едва перешагнувших детский возраст людей, а их странное поведение. Молодежь разделилась на компании по три-пять человек. Что-то обсуждали, недовольно кривились, посмеивались. Парни посматривали на девчонок – те делали вид, что никого, кроме подруг, не замечали. Кто-то зевал, кто-то дремал, усевшись на рюкзак и прижавшись спиной к забору.

Но НИ ОДИН студент не держал в руке ни смартфон, ни даже простенький кнопочный телефон. Не делали селфи, не фотографировали друг друга, что со стороны казалось странным и неправдоподобным. Ведь даже моя рука шарила по карманам в поисках гаджета, а в голове вертелись мысли о том, что нужно проверить почту, узнать, не звонил ли мне младший сын, заходил ли сегодня старший на свои странички в соцсетях.

– Ох ты ж блин, – пробормотал я.

Сообразил, чего мне не хватало в этом сне или в этой новой реальности – интернета. Прошло около часа с момента пробуждения, а я не прочел ни одной новости, не узнал курсы валют, не пробежался взглядом по котировкам акций, не поинтересовался прогнозами на сегодняшние лыжные гонки и биатлон. Словно внезапно ослеп и оглох. Мир для меня сузился до размеров крохотного участка проспекта Ленина в Зареченске.

Рука прижалась к груди – сердечная боль не появилась. Зато я нащупал острые края комсомольского значка. Искал взглядом похожие значки на одежде одногруппников, пока я вслед за Пашей и Вячеславом здоровался за руку со всеми явившимися раньше нас парнями. Не увидел ни у кого. Похоже, лишь я щеголял с эмблемой ВЛКСМ. Нацепил его для прикола? Или потому что рьяный комсомолец?

Павел и Слава влились в одну из мужских компаний. Завели разговор о футболе (названия команд звучали знакомые, но вот фамилии игроков – совершенно мне неизвестные), об армии (ну как без нее), поделились информацией, кто на какую оценку сдал экзамены. Я постоял рядом с соседями по комнате, изображая бедного родственника; потом отошел в сторонку, уселся на рюкзак, вытянул ноги.

Мысленно раскладывал в голове по полочкам добытую информацию. Но не проанализировал ее. Успел лишь прикрыть глаза да пару раз зевнуть, прежде чем появился молодой усатый мужчина (не старше тридцати) в отутюженных брюках. Тот пробежался по студентам рассеянным взглядом, тоскливо вздохнул и заявил, что будет сопровождать нас «на картошку» (забыл или не знал, что едем собирать капусту?).

Мужчина поинтересовался, все ли собрались. Выслушал противоречивые ответы, поморщился, будто надкусил лимон. Стрельнул глазами в сторону группы девчонок – те взирали в его сторону аки преданные щенки. Тут же отвел взгляд, насупился. Строго спросил, кто староста, кивнул в ответ на поднятую руку Вячеслава. Представился доцентом нашей кафедры (с труднопроизносимой фамилией). Достал из нагрудного кармана шариковую ручку, открыл тонкую тетрадь (не журнал учета посещаемости).

– Сделаем перекличку, – сказал он. – Товарищи первокурсники, те, кого я отметил, сразу проходите в автобус, занимайте места.

Он посмотрел на циферблат наручных часов.

– Семь часов. Четверть часа подождем опоздавших студентов и отправляемся.

Он снова взглянул на ту же группу девчонок, словно ждал возражений с их стороны.

Не дождался. Пригладил тонкие пижонские усики.

– Начнем. Так… Аверин!

– Я! – бодро отрапортовал староста нашей группы и мой сосед по комнате – Слава.

Усатый кивнул, чиркнул ручкой в тетради.

– Так…

Я слушал фамилии своих одногруппников, пытался запомнить и их, и сонные физиономии их обладателей. Не из любопытства. Действовал по старой памяти: хороший руководитель должен помнить подчиненных в лицо, по возможности всех, а не только ближний круг. Руководителем я перестал быть, но выработанные с годами привычки остались. Я не видел надобности от них избавляться.

Мой второй сосед, как оказалось, являлся обладателем звучной фамилии Могильный. Я пометил этот факт в памяти. Как и то, что некоторых девчонок Пашкина фамилия заставила улыбнуться. Те улыбки не показались мне злыми или насмешливыми, скорее ироничными, будто их обладательницы мысленно представили себя законными супругами Павла Могильного.

Особо отметил я и фамилию Нежина. Сама по себе она не произвела на меня особого впечатления, в отличие от ее хозяйки, явно выделявшейся из собравшейся рядом с автобусом группы студенток. Именно к ней в первую очередь устремился мой взгляд, когда я решил заценить внешность своих одногруппниц. Да и не только мой – на нее украдкой поглядывали все парни, хотя никто не осмелился к ней подойти, чтобы поболтать.

Девицу не смущали чужие взгляды. Она их словно не замечала. Лишь хитро щурила глаза, насмешливо улыбалась – возможно, это и отпугивало представителей сильного пола. Я пристально рассматривал Нежину, когда та дефилировала к автобусу. Примерно с меня ростом; с хорошей, но не первоклассной фигурой; с заплетенными в косу светло-русыми волосами. Ничего необычного… но взгляды к себе девица притягивала, как магнитом.

– Так… Пимочкина, – царапнул мой слух голос усатого доцента.

– Я здесь! – отозвалась стоявшая ко мне спиной девчонка.

Она махнула рукой, схватила сумку с длинными ручками, забросила те на плечо и сразу же направилась к гостеприимно распахнутой двери. «Пимочкина», – мысленно повторил я. Шарил в закромах памяти, пытался понять, чем заинтересовала меня эта фамилия. Ведь она точно мне о чем-то напомнила. Или о ком-то. «Пимочкина…» Очень знакомо звучит. Нет, у моей бывшей жены была другая девичья фамилия…

– Светка, подожди! – крикнула худая блондинка со щедро присыпанным веснушками лицом. – Стой! Дай я тебя сфотографирую!

Пимочкина остановилась около ведущих в салон ступеней. Обернулась.

– А давай, – сказала она.

Подперла бока кулаками, горделиво приподняла голову, улыбнулась. Остроносая брюнетка с дурашливой усмешкой на фоне старенького автобуса. Такой я ее и увидел впервые, давным-давно, когда пришел домой к Людмиле Сергеевне Гомоновой. Фотография стройной девушки с сумкой на плече на фоне грязного автобуса стояла на полке серванта, в рамке за стеклом. Старая, пожелтевшая по краям.

Тогда я и услышал впервые о Светлане Сергеевне Пимочкине. О Свете. О той, кого до сегодняшнего дня видел лишь на старых черно-белых фотографиях: о старшей сестре моей институтской кураторши, веселой и умной девушке с трагической судьбой. О той самой Светочке, которую убили в Пушкинском парке двадцать пятого января тысяча девятьсот семидесятого года. Или убьют.

* * *

– Так… Усик!

Света Пимочкина ушла в автобус. Вслед за ней туда же направились и еще несколько студентов. А я сидел на рюкзаке, завороженно рассматривал ступени, около которых девушка только что, на моих глазах, позировала для той самой фотографии. Вспомнились комментарии Людмилы Сергеевны: «Это Светочка на первом курсе. Отправляется вместе с группой на картошку. Тогда все студенты ездили в колхоз на уборку урожая».

«Такое мне вполне могло присниться», – промелькнула в голове мысль.

– Студент Усик здесь?

Усатый посмотрел на меня в упор. Потому что смотреть ему было больше не на кого: из мужской части группы первокурсников только я не забрался в автобус. На меня же уставились и две девчонки, чьи фамилии в списке усатого следовали за моей. В том числе и блондинка с фотоаппаратом «Смена» (прочел название на корпусе) в руке. Фотографировать меня девица не спешила – морщила покрытый желтоватыми пигментными пятнами нос, недовольным выражением лица намекала, что я всех задерживаю.

– Твоя фамилия Усик? – спросил доцент.

Спросил у меня, без сомнения. Дохнул в мою сторону чесночным ароматом. А ветерок добавил к запаху чеснока еще и удушающий смрад дешевого одеколона.

Я неуверенно кивнул.

– Да. Александр Усик.

Сказал это не усатому доценту, а прежде всего себе. Словно привыкал к звучанию нового имени.

«Точно! Того боксера звали, как и меня нынешнего. Вспомнил».

Сон не спешил заканчиваться. Кто знает, думал я, как долго мне предстояло отзываться на чужое имя. Придется пока позабыть о «Димочке». Или теперь имя уже не чужое? Ведь и тело это вовсе не мое прошлое… было. Нужно привыкать поглядывать вокруг с нынешнего скромного росточка, а не с высоты двух метров.

– Тогда чего молчишь? – сказал доцент. – Вспоминаешь основные тезисы доклада Леонида Ильича Брежнева на двадцать третьем съезде КПСС? Или еще не проснулся?

– Не проснулся.

Доцент сделал пометку в тетради, усмехнулся.

– На поле быстро проснешься, – сказал он. – Вам, городским, там понравится. Собирать урожай – это не книжки про шпионов читать.

Бросил взгляд на девчонок. Приосанился.

– Шагай в автобус, студент Усик. Не задерживай товарищей.

– Всегда готов, – пробормотал я.

Перед моим мысленным взором все еще стояла та старая фотография с брюнеткой на фоне автобуса. Я упрямо пытался припомнить хоть одну деталь, отличавшую ее от картины, что недавно увидел собственными глазами. Та же юбка на девчонке поверх трикотажных штанов. Похожая кофта (красный цвет по фотографии я распознать не смог бы, но фасон узнаваемый). Да и внешность девчонки – почти точная копия облика ее младшей сестры. Знакомый внимательный взгляд, схожие улыбки…

– Шевелись, Усик! Так… Фролович!

– Это я!

Девушка-фотограф подхватила вещички, рванула к автобусу, словно хотела опередить меня. Она и опередила – нагло оттеснила мое непривычно легковесное тело плечом от двери, резво взобралась по ступеням. Позволила мне полюбоваться на ее обтянутые синими трико ягодицы. Вошел в автобус, следуя за ягодицами-маяком. Привычно склоняя голову, чтобы не протаранить макушкой притолоку дверей. Поймал на себе пару мимолетных равнодушных взглядов. Большинство студентов не обратили внимания на мое появление.

Блондинка уверенно зашагала по салону, нещадно ударяя сумкой по выставленным в проход локтям. Я двинулся следом, внимательно оглядываясь по сторонам. Не искал свободные места (тех в начале салона и не осталось). Пытался найти взглядом знакомое остроносое лицо: хотел убедиться, что там, на улице, оно мне не привиделось. Девчонка с фотоаппаратом вдруг резко свернула, плюхнулась на сиденье. Рядом со Светланой Пимочкиной. Та поприветствовала подругу, вновь удивив меня схожестью с моей институтской кураторшей.

– Клевый фотик, – услышал я знакомый голос.

Увидел через проход от места, где уселась блондинка, своего соседа по комнате – Пашку. Вячеслав сидел с ним рядом, у окна. Тоже с интересом посматривал на соседок.

– Спасибо, – сказала Фролович. – Это мне папа из Москвы привез.

– Тебя ведь Олей зовут?

– Да.

Пашка протянул девчонке руку.

– Я – Павел.

– Могильный. Я помню.

Фролович пожала кончики Пашкиных пальцев – заметила меня. Вопросительно приподняла брови. Смотрела на меня с затаенной досадой, будто я ей мешал.

Я обратился не к ней, а к ее соседке.

– Ты ведь Светлана Сергеевна Пимочкина?

– Ну… да.

Пимочкина растеряно улыбнулась. Продемонстрировала мне ямочки на щеках, в точности такие же, какие я бессчетное количество раз видел на лице Людмилы Сергеевны Гомоновой. На фотографии я не мог точно определить цвет ее глаз. Но теперь видел, что они карие.

– У тебя есть младшая сестра. Как ее зовут?

– Люда.

Я кивнул.

– Сколько ей сейчас?

– Четырнадцать лет, – сказала Пимочкина. – А почему ты об этом спрашиваешь?

Света нахмурилась. Я вновь отметил ее знакомый строгий взгляд.

Ничего ей не ответил.

На негнущихся ногах пошел между рядами кресел. Уселся на ближайшее незанятое место. Пристроил в ногах рюкзак.

– Странный какой-то, – услышал слова Фроловой. – Кто это?

– Сашка Усик, – ответил ей Могильный. – Живет вместе с нами в комнате, в общаге. Нет, так-то он нормальный парень. Просто он детдомовский.

– А-а. Понятно.

Я не пытался догадаться, что именно Фролович стало понятно.

Откинулся на спинку кресла, смотрел в потолок поверх головы сидевшего впереди меня парня. Размышлял над добытой информацией. И думал о Светлане Пимочкиной: именно она стала якорем, определившим мое место в новой реальности. К предположению о том, что я сплю или пребываю в коме, встреча со старшей сестрой Людмилы Сергеевной ничего нового не добавила: мой спящий разум мог придумать и не такое. Зато она внесла некоторую ясность в версию с переносом сознания (или души?).

Попал я в прошлое своего мира или в альтернативную вселенную, пока не понял, но точно определился с годом этого попадания. Старшая сестра Гомоновой погибла в январе семидесятого, так и не доучившись на первом курсе Горного института. Ездила она «на картошку» в сентябре тысяча девятьсот шестьдесят девятого года, во времена расцвета Советского Союза. Когда у руля СССР стоял пока еще «свеженький» Леонид Ильич Брежнев, а жители страны Советов уже жили при «развитом социализме».

Я посмотрел на свою руку: слабосильную на вид, с пальцами карманника или музыканта. Заметил на ней несколько тонких белых шрамов – чужих, незнакомых. Это точно не рука того известного боксера. Да и не родился тот еще. Не появился на свет в шестьдесят девятом и я. Мои родители лишь год назад познакомились на летней студенческой практике в Кингисеппе. Им и в голову пока не приходило, что будущий старший сын пойдет по их стопам. Но выберет для учебы не Ленинград, и даже не Москву.

На вопрос, где нахожусь (в этой реальности или во сне), я ответил еще час назад: в Зареченске, тут не могло быть никаких сомнений.

Не сомневался теперь и когда я здесь очутился: второго сентября тысяча девятьсот шестьдесят девятого года, это подсказала встреча со Светой Пимочкиной.

Догадывался, и чье тело занял.

Я поправил на груди комсомольский значок. Подумал: «Такое могло только присниться». Покачал головой: все еще не верил в реальность происходящего. Провел языком по сухим губам. Вспомнил лицо со впалыми щеками и голубыми глазами – того молодого паренька, которого рассматривал сегодня в зеркале. Знакомое лицо. Потому что я точно его видел раньше. И даже вспомнил, где именно. На фотографии.

«Александр Усик, – мысленно произнес я. – Вот такие пирожки с капустой. Лучше бы мое сознание переместили в меня молодого. Или хотя бы в того боксера».

Сжал кулаки, посмотрел на острые костяшки, обтянутые тонкой кожей.

«Не боксер. Точно не боксер».

Печально известного в Зареченске Сашу Усика, телом которого я теперь управлял, журналисты в будущем окрестили иначе: Комсомолец.

Глава 2

Светлану Пимочкину в тысяча девятьсот семидесятом году убил маньяк. В этом не сомневалась ее родная сестра, проводившая собственное расследование. По словам Людмилы Сергеевны, к тому же выводу в начале семидесятых пришло следствие. Об этом же в семидесятом шептались на кухнях Зареченска (официально о маньяке тогда не говорили), тоже по словам Гомоновой. Похожую версию уже в девяностые выдвинули и журналисты, выплеснувшие на страницы зареченских газет старые криминальные истории.

Пимочкина погибла в промежутке между одиннадцатью часами вечера и полуночью. Двадцать шестого января в начале первого ночи ее обнаружил на аллее Пушкинского парка, в нескольких шагах от памятника случайный прохожий. Уже мертвую. С пробитой головой. Там же потом нашли и орудие убийства – обычный молоток, какие в те времена использовались и продавались повсеместно. Точно такой же, каким маньяк убил до нее двух других женщин. А после проломил голову и четвертой, ставшей последней из его известных жертв.

Личность маньяка осталась неизвестной. Все свои преступления он совершил по схожей схеме. Подходил к молодым женщинам со спины, оглушал молотком. Потом оттаскивал их в кусты или, как с первой жертвой, в павильон на детской площадке. Насиловал. И добивал одним ударом молотка. Из общего ряда выбивался лишь эпизод с Пимочкиной: сексуальное насилие к ней маньяк не применил, потому что убил девушку первым же ударом. Перестарался, в тот раз не рассчитал силу, так полагала Людмила Сергеевна.

Она знала о действиях и жертвах зареченского «маньяка с молотком» намного больше, чем писалось в газетах. Гомонова лично беседовала со всеми, кто находил жертв маньяка, разговаривала уже в конце восьмидесятых с отставными милиционерами, что расследовали убийство ее сестры. Выдвинула множество собственных предположений, попыталась подтвердить их фактами. Много часов провела в архивах и библиотеках. Расследование смерти Светланы Пимочкиной заменило ей личную жизнь.

Моя институтская кураторша собрала много информации по тем событиям шестьдесят девятого и семидесятого годов. Мы с приятелями приходили к ней домой (консультировались по вопросам дипломного проекта, да и просто пили чай), слушали ее рассказы, читали записанные ею рассказы очевидцев тех давних расследований, смотрели газетные вырезки, разглядывали фотографии. Гомонова была бездетной, рано овдовела. Рада была даже таким не слишком внимательным и тактичным собеседникам, как мы.

Я с удовольствием слушал рассуждения Людмилы Сергеевны о том, почему «маньяка с молотком» из советского прошлого так и не поймали. Поглощал при этом килограммы пирожков, пирожных и прочих вкусностей: готовила Гомонова превосходно, а мой молодой организм постоянно требовал все новые партии белков и углеводом. Но если первые разы я наведывался к кураторше больше для того, чтобы отведать вкусностей, то после окончания института заходил к ней по-дружески, благо работал неподалеку от ее дома, на шахте «Юбилейная».

Главным обвиняемым в случившемся с ее сестрой несчастье Людмила Сергеевна считала неизвестного мужчину. Называла множество причин, по которым тот мог в семидесятом «забросить свою преступную деятельность»: умер, переехал, угодил за решетку, женился. Раздобыла список всех мужчин, осужденных в Зареченске после марта семидесятого года и вплоть до начала семьдесят первого. Попыталась проследить их дальнейшие судьбы. И узнавала: не появлялись ли по месту их нового, послетюремного, проживания убитые молотком женщины.

Поймать за руку бывших зэков она не смогла. Как и не обнаружила в криминальных сводках советских годов других похожих на убийства в Зареченске случаев. Однако она исследовала и иные пути, связанные уже не с убийствами при помощи молотка, а непосредственно с ее сестрой. Выяснила, кто из людей, имевших то или иное отношение к Светлане Пимочкиной, мог бы в теории решиться на убийство девушки. Помню, информацию об этих людях она складывала в отдельные папочки. На одной из таких папок красовалась надпись: «Комсомолец».

* * *

– Это правда, что ты живешь в общежитии вместе с нашим старостой? – прозвучал у меня над ухом тихий грудной женский голос.

Я повернул голову. Лишь сейчас заметил, рядом с кем уселся.

Крупная девица. Неплохо смотревшаяся бы рядом со мной… прошлым. Повыше меня нынешнего. Не полная – скорее, крепкая. С румяными щеками, похожим на небольшой шарик подбородком и длинными кукольными ресницами. Она смотрела на меня в упор, словно вела допрос. То и дело поправляла свою стрижку (должно быть, безумно популярную в это время: похожие сооружения я видел на головах двух третей сидевших в автобусе девчонок). Ее темно-русые локоны упрямо не желали лежать «правильно».

Вынырнул из пучины воспоминаний и рассуждений. Мысленно повторил вопрос соседки. Потому что в изложении девицы я его услышал, но не понял.

– Правда.

Девчонка прикоснулась к моей руке.

– А куда его ранили? – спросила она.

Вспомнил ее фамилию: Боброва.

– Кого? – переспросил я.

– Нашего старосту, конечно, – сказала Боброва.

– Кто его ранил?

Девица одарила меня презрительным взглядом, точно я только что доказал ей свою умственную неполноценность.

– Китайцы, кто же еще, – сообщила она. – На Даманском. Нам на Ленинском уроке об этом говорили!

– Славку?

Боброва нахмурилась. Поджала губы.

Я понял, что она не поверила в искренность моего удивления.

Девица бросила мне в лицо:

– Ну и ладно! Не больно-то и хотелось знать.

Отвернулась к окну.

Но тут же, словно невзначай, взглянула на темную макушку Вячеслава Аверина, сидевшего через два ряда кресел от нас. Посмотрела на нее с нескрываемым интересом.

Я огляделся: на Славу поглядывала не только моя соседка.

«Вот, значит, почему Аверина назначили старостой, – подумал я. – Отслуживший в армии. Раненый в самом настоящем бою. Герой. Хороший образец для подражания. Все правильно».

Думать об Аверине я сейчас не мог.

Вернулся к воспоминаниям о Комсомольце.

* * *

Понял, почему Паша Могильный назвал меня детдомовским. Александр Усик был выпускником школы-интерната. И этот факт, пожалуй, все, что я помнил о достуденческом прошлом Комсомольца. Его краткая биография точно имелась в папке Людмилы Сергеевны. Память подсказала, что Гомонова расписала ее на пяти страницах. Вот только прошлое Усика меня тогда не заинтересовало. Я спешил прочесть о деяниях, вписавших имя Александра Усика в криминальную историю Зареченска.

Неприметный студент заинтересовал мою кураторшу в первую очередь тем, что был одногруппником ее покойной сестры. Это во-первых. А во-вторых, мутной историей, связанной с некой попыткой изнасилования, в которой обвинили бывшего ученика школы-интерната. Имя девицы, на чью честь покусился Усик, в бумагах Людмилы Сергеевной не упоминалось. Там было сказано, что делу дали ход лишь по комсомольской линии, да и то только благодаря активным действиям комсорга первого курса Светланы Пимочкиной.

Александру, благодаря Пимочкиной, «впаяли аморалку». И исключили из комсомола. Мне тогда показалась притянутой за уши версия Гомоновой с подозрениями в адрес Усика. Исключение из рядов комсомольской организации не виделось мне чем-то ужасным. Тем более что в милицию заявление на Сашу Усика не написали, не исключили парня из института. Плюнуть, растереть и забыть. Если тот действительно попался на попытке изнасилования, то должен был радоваться, что легко отделался. Вот только парень, как оказалось, считал иначе.

Первого мая тысяча девятьсот семидесятого года Александр Усик явился на праздничную демонстрацию в честь Дня Интернационала вместе с другими студентами Горного института. Шел в составе колонны первого курса. Пока не сработало лежавшее в его сумке взрывное устройство. Бомба взорвалась неподалеку от трибуны, с которой в тот день приветствовали рабочих и учащихся руководители партии и комсомола города. Ни один из партийных и комсомольских вождей от взрыва не пострадал. Погибли пятеро студентов, два десятка получили ранения.

Погиб и Александр Усик. В его комнате позже провели обыск, в вещах студента нашли предсмертную записку с жалобами на «несправедливое» исключение из рядов Всесоюзного ленинского коммунистического союза молодежи. А еще несколько нераспечатанных пачек пороха, того самого, которым обиженный студент начинил свою бомбу. Парень все же сумел привлечь к себе внимание властей. Официально горожанам объявили, что рядом с трибунами в тот день взорвался газовый баллон.

История Александра Усика стала достоянием общественности только в девяностые.

Журналисты в своих статьях прозвали его Комсомольцем.

* * *

Я поднял голову. Посмотрел по сторонам.

Свет в салоне не горел. Но в искусственном освещении уже не было необходимости: за окнами рассвело. В воздухе витал запах пыли, бензина и табачного дыма (курил папиросу водитель автобуса). Передняя дверь оставалась открытой. Рядом с ней маячил усатый доцент.

Студенты первого курса шумно переговаривались, смеялись, размахивали руками. Там, впереди, бренчали на гитаре. Кто-то пытался петь. Наряженные в нелепую одежду. Улыбчивые, со смешными прическами. Живые. Для меня все эти первокурсники выглядели детьми. И парни, и девчонки. Даже те, кто успел отслужить в армии. Мой младший сын казался старше каждого из этих студентов, пусть и был столь же юным. Но тоже оставался для меня маленьким мальчиком.

«Интересно, кто из них погиб в тот день вместе с Усиком? – подумал я. – Кто получил ранение? Кто остался инвалидом? Если я сейчас размозжу голову своему новому телу, это спасет кому-то из них жизнь? Или я в этом теле надолго, и детишкам не грозит пострадать на первомайской демонстрации?»

* * *

Не сам взрыв в День Интернационала привлек внимание к Александру Усику моей институтской кураторши, а готовность парня убивать. Она предположила, что если Комсомолец был тем самым непойманным «маньяком с молотком», то это многое объяснило бы. В образ маньяка-Усика укладывался и тот случай с неудачным (так я полагал) изнасилованием (которое парень в предсмертном письме отрицал). А его ссора со Светланой Пимочкиной объясняла, почему убийца не рассчитал силу первого удара: не совладал с эмоциями, ведь именно действия комсорга Пимочкиной инициировали исключение Усика из комсомольской организации.

Во время первых двух убийств Александр Усик уже проживал в Зареченске – учился в институте. Я помнил, что те случились осенью, но не читал о них, теперь не мог припомнить, где именно и когда погибли первые две женщины (или погибнут?). Знаю только, что каждый раз рядом с мертвыми телами находили (найдут) орудие убийства – молотки. Но не обнаружат никаких указывавших на убийцу следов. Как и в случае с Пимочкиной. И в случае с той женщиной, что погибла восьмого марта в парке Ленинские аллеи и стала последней известной жертвой «маньяка с молотком». Не потому ли, что первого мая тот погиб при взрыве самодельной бомбы?

Предположение, что зареченским маньяком мог быть Саша Усик, выглядело не лучше и не хуже, чем несколько других. К каким-то событиям из известной биографии «маньяка с молотком» кандидатуру Комсомольца Людмиле Сергеевне удалось привязать, но где-то выходили несостыковки: на одно из первых убийств у студента-первокурсника нарисовалось алиби. Это не снимало с него подозрения. Как и не указывало на других, чьи «дела» хранились в отдельных папочках Гомоновой. Но все же у Александра Усика было самое большое количество пересечений со Светланой Пимочкиной. Ну и, конечно же, у него был мотив для убийства.

* * *

Я рылся в памяти, выуживал все, что помнил о прошлом и будущем бывшего владельца своего нового тела. Зевал, потирал глаза. Наблюдал за тем, как мои соседи по комнате вели уже активную беседу с блондинкой фотографом. Парни демонстрировали Фролович свою эрудицию и чувство юмора. Девица им о чем-то рассказывала, жестикулировала, улыбалась. Пимочкина в разговоре почти не участвовала, но прислушивалась к нему. Иногда усмехалась, согласно кивала. И изредка посматривала в мою сторону.

Пару раз наши взгляды встретились. Я не прятал глаза. Не улыбался и не подмигивал. На время выныривал из глубин памяти. Вглядывался в правильные черты лица девушки, изучал их без стеснения. Удивлялся тому, как сильно Светлана походила на свою младшую сестру. Вновь и вновь отыскивал сходства Светланы Пимочкиной с Людмилой Сергеевной. И с теми черно-белыми изображениями покойной Светочки, что хранила Гомонова в гостиной, за стеклянными дверьми старенького серванта.

Пимочкина замечала мое внимание. Поначалу надменно отворачивалась. Потом вопросительно вскидывала брови. Я невольно улыбался, наблюдая за ее узнаваемой мимикой: все же общался с ее сестрой не один год, семейные черты у них прослеживались очень явно. Изучал внешность девушки – как смотрел на картинку. Но у меня и мысли не возникло вступить с Пимочкиной в общение. Игнорировал ее немые вопросы, а когда Светлана снова отворачивалась, вспоминал о Комсомольце.

– Все-таки не скажешь? – вновь прозвучал рядом с моим ухом тихий женский голос.

Я повернулся к соседке.

Спросил:

– Не скажу что?

– Куда Славика ранили, – сказала Боброва.

«Славика», – мысленно повторил я.

Обратило на себя внимание не только само имя моего соседа по комнате, но и то, каким тоном оно было произнесено – ласково, с придыханием.

Отметил: «У Аверина появился клуб поклонниц. Правильно. За геройство положены награды. Сомневаюсь, что можно считать за награду назначение старостой группы. А вот восторженные взгляды девчонок – в самый раз для паренька его возраста».

– Не спрашивал у него, – сказал я. – Честное… комсомольское. Но если хочешь, поинтересуюсь. Потом. Когда приедем в колхоз.

В глазах Бобровой промелькнул испуг.

Девица отстранилась от меня, будто я испортил воздух. Прижалась плечом к оконному стеклу. В то пространство, что освободилось между нами, запросто поместился бы мой рюкзак. Боброва посмотрела на меня сверху вниз, одарила суровым взглядом. Я увидел, как напряглись ее мощные мышцы предплечий (руки этой девчонки больше, нежели те, что достались мне, напоминали мужские). Отметил и ее мускулистые бедра, обтянутые тонкой тканью трикотажных штанов. К ушам и скулам студентки прилила кровь.

– Да я… так, просто спросила! – сказала она. – Не нужно ему ничего говорить!

Я пожал плечами.

– Как скажешь.

И вдруг добавил:

– Советую тебе самой к нему подойти и расспросить его о ранах и о китайцах. Мужчинам нравится о таком рассказывать, хвастаться своими подвигами.

– Вот еще, – фыркнула Боброва. – Нашелся… советчик.

– Я тебе хороший совет даю, – сказал я. – Таким можно и воспользоваться. Это сейчас Славка свободный парень. А будет ли он свободным, когда вернемся из колхоза, это уже не факт. Смотри, уведут парня. Вон, как ему уже глазки строят. Герои – это штучный товар, на каждом углу не валяются и редко остаются бесхозными.

– Что ты болтаешь! – сказала девица.

Тут же спросила:

– Кто уведет? Олька Фролович, что ли? Эта рыжая и тощая?

Посмотрела на бодро ворковавшую с парнями студентку фотографа. Недоверчиво ухмыльнулась. Вцепилась в поручни на спинке переднего кресла, не постеснявшись отодвинуть голову сидевшего впереди нее паренька. Прислушалась к рассказу рыжей. Не знаю, что она услышала (до меня доносились лишь обрывки фраз), но Боброва нахмурилась. И взглянула на Фролович уже иначе: как на соперницу.

– Ей этот… второй понравился, – неуверенно сказала она. – Могильный. Заметно же. Вон как она на него зыркает.

Я не продолжил беседу с Бобровой. Потому что вдруг сообразил: видел лицо этой девчонки раньше. Как и лица Вячеслава Аверина и Павла Могильного. И понял, почему не сразу опознал в своем отражении Александра Усика.

Среди бумаг, что я видел в папке с надписью «Комсомолец», была одна фотография, большая (форматом восемнадцать на двадцать четыре), черно-белая, но неплохого качества, хоть и местами пожелтевшая. На ней Светлана Пимочкина стояла по соседству с тем самым Комсомольцем; едва ли не прижималась к нему плечом. Выглядела счастливой. Людмила Сергеевна тогда сказала, что других фотографий Александра Усика в альбоме покойной сестры не нашла. Только эту, сделанную на фоне новогодней елки.

Я прикрыл глаза, попытался воскресить в памяти все, что видел на том фото. Всех.

Пимочкина и Комсомолец стояли в самом центре снимка, создавалось впечатление, что они держались за руки. Улыбались. Казались примерно одного роста: должно быть, девчонка нацепила обувь с высокими каблуками. Платье Светланы украшала мишура и бумажный серпантин. Усик же словно только вернулся с улицы, где гонял с приятелями в футбол: не выглядел нарядным. Я сообразил: не сразу узнал его лицо из-за дурацкой шапки, отвлекавшей на себя внимание, буденовки.

«Буденовка», – мысленно повторил я. Суконный шлем со складывающимися бортами и большой звездой над козырьком, именно в таком был Комсомолец на фото. О цвете шлема и звезды на нем я мог только догадываться (благо видел подобные штуковины в старых фильмах). Головной убор Усика показался мне нелепым и странным еще при первом знакомстве с фотографией, совсем не подходящим для новогоднего костюма. Он сильно отвлекал внимание от лица парня, делая то незаметным при первом взгляде на фотографию.

А вот от лиц двух других парней, что стояли на снимке по правую руку от Комсомольца, внимание ничто не отвлекало. Напротив: их улыбки притягивали взгляд. Да и их одежда пусть и была в стиле ретро, но гармонировала и с елкой, и с нарядами девчонок. Не постеснялись парни и украсить себя серпантином. Додумались не нахлобучивать на голову странные шапки со звездами. Потому я и сумел сейчас воскресить их лица в памяти. Рядом с Усиком на том фото стояли Пашка Могильный и Славка Аверин.

«Ух ты ж, как интересно, – подумал я. – Получается, та Пашкина фраза: „Тебя ведь Олей зовут?”, прозвучала не впустую. Усик, Аверин и Могильный жили в одной комнате. До Нового года успели сдружиться – это понятно. Оказались на одной новогодней вечеринке. Кто-то из них замутил с Пимочкиной или Фролович. Уж не Комсомолец ли? Понятно, почему Ольги Фролович не было на фотографии: она фотографировала. А вот как оказалась на том снимке Боброва? Сумела все же охмурить Славку?»

Я покосился на свою соседку по автобусу. Темные волосы, короткая прическа, маленький нос – никаких отличий от той нахмуренной дамочки, что была на новогоднем фото рядом со Светланой Пимочкиной. Без сомнения, на то фото с Комсомольцем затесалась и Боброва. Три парня и две девицы под елкой… три девицы, если учитывать Олю-фотографа. Мысленно тут же вообразил три счастливые пары… Вот только на том фото студенты не казались влюбленными парочками (если только Усик и Пимочкина).

«Усик и Пимочкина мутили любовь? – подумал я. – Не на попытке ли форсировать события парень схлопотал аморалку? Светке не понравилось? Или… он решил развивать отношения, но не с ней?»

Я снова взглянул на Боброву. Заурядная мордашка. Да и фигура… средняя, но слишком уж мощная. Не сумел представить ее и тщедушного Сашу Усика идущими по улице, держась за руки (или в нынешние времена не принято держаться на людях за руки?). Комичная получилась бы картина. С ее мускулатурой она Комсомольца и на руках смогла бы носить, особенно не напрягаясь.

Ухмыльнулся.

Скорее уж я видел рядом с Бобровой не Комсомольца, а героя битвы на Даманском Славку. Тем более что девица уже мысленно застолбила для себя место рядом с ним. И, судя по ее серьезному взгляду, за это место она поборется. Если преодолеет стеснительность. Хотя… успех бы я ей не гарантировал, потому что на том новогоднем фото она и Аверин не казались влюбленной парочкой.

Мои размышления прервал громкий крик усатого доцента.

Он не только разогнал мои мысли, но и заставил замолчать первокурсников.

– Так… студенты, занимаем места! Больше никого не ждем!

Доцент кивнул водителю. Уселся на сиденье, где раньше стояла большая сумка. Рядом с той самой приглянувшейся мне студенткой, обладательницей заплетенных в косу светлых волос, Нежиной. Пригладил усики, положил на колени тетрадь со списком студентов. Помахал рукой – отогнал от себя клубы табачного дыма (водитель пыхтел папиросами без перерыва).

Шумно закрылась дверь автобуса.

– Отправляемся! – скомандовал доцент.

* * *

Автобус поехал – дребезжа, подпрыгивая и раскачиваясь: настоящее чудо техники. Затрудняюсь вспомнить, когда в прошлый раз имел удовольствие прокатиться на подобном шумном транспорте. Пол под моими ногами завибрировал. Запах выхлопных газов в салоне усилился. Но ненадолго: через приоткрытые форточки хлынул свежий воздух, лишь слегка пахнувший табачным дымом. Разговоры в салоне продолжились – из-за дребезжания они стали на порядок громче. Снова забренчала гитара, то и дело раздавался девичий смех.

Я отвлекся от раздумий, с интересом смотрел за окно на знакомую и в то же время почти неузнаваемую улицу. Проспект Ленина – главная улица Зареченска. И невероятно длинная. Потому что сам город… в девяностые он был протяженностью в тридцать пять километров – тонкой кишкой тянулся от шахты к шахте. В советские времена в Зареченске работали семнадцать шахт (рядом с каждой – свой микрорайон). В девяностые – только тринадцать. Когда я интересовался этим вопросом в две тысячи семнадцатом году, рабочими оставались девять.

Поначалу я просто тешил любопытство: уж очень странной казалась проплывавшая за стеклом картина. Сверял увиденные за окном картинки со своими воспоминаниями, как в тех рисунках, где следовало находить отличия. Вот серый фасад с большой вывеской «КНИГИ». Заглядывал в этот магазин, будучи студентом. Помню витавший там между стеллажей запах типографской краски, длинные ряды стеллажей с книгами и строгую продавщицу, напоминавшую библиотекаря. Расстроился, когда тот магазин закрылся.

Ярких красок на проспекте стало меньше. Исчезли броские рекламные стенды вдоль дороги. Над домами не светились большие буквы иностранных брендов. Лишь пару раз мне попадались выцветшие плакаты, прославлявшие Ленина, СССР и КПСС, что вернуло меня к догадкам о том, я угодил в осень тысяча девятьсот шестьдесят девятого года. Я стал посматривать за окно уже не бесцельно – искал подтверждения любой из трех своих версий: сну, перемещению во времени, попаданию в другой мир.

Отметил пустынность проспекта и слабое движение транспорта. Обилие ретроавтомобилей. Причем совсем ретро: «Победы», «Москвичи»… Не увидел ни единого детища АвтоВАЗа, что совсем уж было странным для Зареченска с его возрастным населением. Помню, сколько стареньких «Жигулей» ржавели во дворах под бдительным присмотром хозяев-пенсионеров. Или же… сейчас те возрастные жители, что составляли в девяностых большинство избирателей, только-только начинали свой трудовой путь?

Я с удивлением замечал рядом с домами таксофонные будки. В детстве застал их на городских улицах, вот только все больше они тогда встречались с разбитыми окнами, с обрезанными трубками и загаженным полом. Те таксофоны, что попадались мне на глаза теперь, выглядели вполне целыми и, судя по суете людей рядом с ними (в семь утра!), вполне рабочими. С недоумением увидел у стены красного кирпичного здания, рядом с автобусной остановкой, автоматы для продажи газировки. Разглядел в них стаканы! Даже брови вскинул от удивления.

Так и не понял, был ли этот проспект Ленина плодом воображения моего спящего мозга. Но точно не заметил на нем следов неведомого и непонятного. Лишь видел знакомую по детским воспоминаниям и старым фильмам реальность: спешащих по делам советских граждан (разных, но чем-то неуловимым все же похожих друг на друга), старинные машины, дворников с большущими метлами. Незамысловатые надписи на вывесках магазинов, ателье и парикмахерских. Не приметил полицейских (милицейских?) патрулей.

Картинка за окном вдруг изменилась. Авто-бус резко свернул на светофоре на улицу Коммунаров, проехал через жиденькие ряды неказистых пятиэтажек, быстро добрался до разношерстных частных домов – мы словно заехали в деревню. В этом и была отличительная черта Зареченска. При полумиллионном населении во многих своих частях он состоял из четырех-шести параллельных улиц, обрамленных территорией частного сектора, за которой почти сразу же начиналась степь, некогда бывшая колхозными полями.

Вот только в этой реальности колхозные поля рядом с Зареченском еще не заросли сорной травой, хотя по большей части уже пустовали, пашней привлекали к себе стаи птиц, в основном ворон и воробьев. Я не сообразил, что росло летом на ближайшем к городу вспаханном поле. Засмотрелся на убегавшую вдаль проселочную дорогу.

«Нам повезло, что вчера не было дождя», – промелькнула в голове мысль.

Между полями я не заметил ни клочка асфальта, ни даже утрамбованного щебня – лишь две извилистые колеи.

Не помню, чтобы бывал именно в этих местах раньше, уж очень сильно походили одна на другую картины местности за пределами Зареченска. Раньше вокруг города мне виделась лишь степь, ездили через нее с приятелями на рыбалку (к прудам в безлюдных деревнях). Теперь же дикая степь сменилась полями, что не слишком изменило картину: сплошное однообразие вокруг. Поля разделялись тонкими полупрозрачными лесополосами. Отличались друг от друга лишь видом растущих там сельхоз-культур.

Картошка с кукурузой меня сейчас не интересовали. Похожие насаждения могли быть и в прошлом, и в будущем; и в параллельной вселенной, и во сне. Отсутствие дорог лишь говорило о том, в какой именно стране я находился: то наша отличительная черта – была, есть и будет, как мне казалось. Какое-то время я смотрел сквозь запыленное окно на сельские пейзажи. Потом сомкнул плотнее челюсти, чтобы не щелкать зубами, прикрыл глаза. Надеялся, что сумею породить гениальные умозаключения. Но сам не заметил, как задремал.

Глава 3

– Эй, просыпайся!

Я почувствовал толчок в бок. Разомкнул веки, увидел перед собой тонкую загорелую шею и покрытый короткими русыми волосами затылок. Не сразу сообразил, что за картину узрел. Громко зевнул. Огляделся. Не без удивления понял, что нахожусь в салоне автобуса вместе с шумной ватагой студентов. И моего роста снова не хватает, чтобы смотреть поверх головы сидевшего передо мной парня. Взглянул на свои руки – маленькие, почти детские. Тот странный сон продолжился.

Сообразил: автобус сбавил ход, покачивался, словно не ехал, а подкрадывался. Я выглянул в окно. Пейзаж не изменился. Все те же поля и жиденькая лесополоса. Солнце светило уже не в лобовое стекло – слепило меня со стороны, где сидела хмурая соседка. Не помню, когда мы свернули и когда солнце успело подняться так высоко. Мне почудилось, что кто-то перемотал время: утро резко сменилось днем.

«Неужели я так долго спал? Получается, я спал во сне? Такое вообще бывает?»

– Эй, просыпайся, – повторила Боброва. – Сказали: мы почти приехали.

– Куда?

– В колхоз, куда же еще.

Студентка одарила меня презрительным взглядом. И тут же отвернула лицо к окну, будто испугалась, что я продолжу спрашивать глупости. Но к ней новые вопросы в моей голове не появились. Хотя я все же отметил: «Давно меня так не называли». Если ко мне вообще когда-то так обращались: «Эй». «Теперь понятен мой статус среди однокурсниц, – подумал я. – Не „Димочка” и даже не „Славик” – всего лишь „Эй”. Чувствую, на кокетливые взгляды девчонок мне рассчитывать пока не стоит».

* * *

Из автобуса нас высадили в поле, около небольшого кирпичного строения с покатой крышей, покрытой серой черепицей. В колхозах мне раньше бывать не доводилось, но одинокое здание среди полей даже вместе с прижимавшимися к ней мелкими деревянными постройками выглядело уж очень скромно для «колхоза имени Ильича». Нам объяснили, что в этом домике обычно обитала бригада трактористов, что обрабатывала окрестные поля. Здесь колхозники питались, отдыхали – в сезон. Теперь на неделю уступили свое жилище нам.

Колхозники провели беседу с усатым доцентом и с нашим старостой. Мы в это время, подобно стаду овец, толпились на месте высадки (автобус уехал, едва из салона выбрались студенты). Лишь сейчас я с удивлением отметил, что девчонок в нашей группе немало, почти половина состава. Удивился: что позабыли они на «открытых горных работах»? Когда я учился в Зареченском горном институте девяностых, в моей группе было только пять студенток, диплом после пятого курса защитили две.

Колхозники укатили. Поспешно, будто боялись: мы станем их просить вернуть нас в город. Но пока среди студентов не звучали жалобы и мольбы вернуть их домой, к маме. Напротив, среди первокурсников царило веселье. Поднятая машиной колхозников пыль медленно оседала на сухую, изрезанную трещинами землю. Я проводил автомобиль взглядом и в хвосте длинной процессии направился к унылым строениям. Видел, что над крышей дома струился дымок, понадеялся, что нас не погонят на поле голодными.

Доцент со старостой устроили экскурсию по новому жилищу уже для нас. Показали две похожие на казармы комнаты (заставленные двухъярусными деревянными кроватями): «девочки направо, мальчики налево». Сообщили, где колодец, где дрова для печи, доцент пообещал расписать очередность дежурств по дому. Славка Аверин ткнул пальцем в сторону расположенных на улице «удобств». Повел нас в столовую. Сказал, что обед нам колхозники приготовили, а вот ужин придется готовить самим.

* * *

После простенького, но сытного обеда студенты отправились делить койки в спальнях. Мне досталась кровать на нижнем ярусе, ближе к дальней от входа стене. Ее для меня застолбил Пашка Могильный. Его кровать находилась в ряду после моей, под койкой Славки Аверина. Похоже, бывшие дембеля, поселившиеся вместе со мной в комнате общежития, решили взять надо мной шефство. Я этому противиться не стал: пока не разобрался, где очутился (сон или нет?), пребывал в легкой прострации.

Выдалась, наконец, минута, чтобы заглянуть в рюкзак. Видел, что студенты переодевались для полевых работ. Решил последовать их примеру, потому что догадывался: те брюки, что были на мне сейчас, вполне могли оказаться парадными. Резиновых сапог среди своих вещей не обнаружил, единственной сменной обувью оказались серьезно потрепанные кеды. Еще увидел в рюкзаке кучку до дыр застиранного нижнего белья, синие текстильные штаны с вытянутыми коленками… и буденовку.

Достал суконный шлем из рюкзака, повертел его в руках. Не новый головной убор с потертыми краями и попахивавший нафталином. Ткань и звезда над козырьком выгорели, словно буденовка редко лежала на дне сумки или чемодана, а уже немало повидала на своем веку. Вспомнилась та новогодняя фотография, где присутствовал Комсомолец. Та ли это буденовка, я определить не смог. Похожа. Такая же нелепая. От мысли, что головной убор мне на поле не помешает, отмахнулся, вернул суконный шлем на дно рюкзака.

* * *

Радовало, что в колхозном доме не оказалось зеркал: я не видел себя со стороны. Но уже то, как усмехались при виде меня одногруппники, намекало, что мой прикид не годится для столичного показа мод. Хотя я мог бы то же самое сказать и об окружавших меня студентах. Ни один из них не явился для уборки урожая в наряде от Версаче или в найковском спортивном костюме. А вытянутые коленки присутствовали не только на моих штанах. Славка Аверин протянул мне сложенную из газеты шляпу, точно такая же красовалась и на его голове.

– Так…

Голоса собравшихся на площадке около колодца студентов смолкли. Доцент, сменивший отутюженные брюки на штаны от спортивного костюма, указал рукой на меня. Сощурился, будто о чем-то задумался. Пощелкал пальцем. В новом наряде он выглядел еще моложе. Если бы не усы, казался бы первокурсником. Доцент, как мне показалось, и сам это понимал: удерживал на лице напускную маску строгости и высокомерия (чтобы выглядеть начальственно), пытался выставить себя в лучшем свете.

– Усик, – подсказал Пашка Могильный.

Он стоял справа от меня.

– Да, Усик, – сказал доцент. – Что это у тебя на ногах?

– Кеды, – ответил я.

Нацепил на голову пилотку из газеты «Труд».

– В этом ты собираешься работать? – спросил усатый начальник.

Он пригладил усики – прикрыл рукой усмешку.

Улыбнулись и стоявшие рядом с ним девчонки.

– В этом я собираюсь хорошо работать, – подтвердил я.

Старался, чтобы мой голос звучал браво.

– Ты вообще понимаешь, куда приехал? – спросил доцент. – Здесь не городской парк, мальчик. Где твои резиновые сапоги… студент?

Все студенты посмотрели на мои ноги – на кеды.

Мне вдруг вспомнился мультфильм «Каникулы в Простоквашино», где Шарик купил кеды вместо валенок. Представил, как выглядел сейчас в глазах окружающих. «Шарик, ты балбес», – мысленно повторил я слова Матроскина. Но балбесом себя не почувствовал.

И смущенным тоже: не без штанов же стоял перед строем ранимых девиц. Да и в том случае тоже… Взглянул на свою далеко не новую обувь. «Не угробить бы в этом колхозе кеды», – подумал я. Уже узнал: стипендию мне выплатят только в октябре. Если не проснусь раньше.

– В магазине, – сказал я. – Дожидаются моей первой стипухи.

Скулы доцента налились краской, отчего мужчина еще больше помолодел: теперь казался ровесником того же Аверина.

– Это ты так шутишь? – спросил он.

Подпер кулаками бока. Маленькими кулаками, такими же, какие теперь были у моего нового тела. Заметил, что стоявшая рядом с ним девица прикусила губу, чтобы не улыбнуться.

– Он детдомовский, – раздался позади меня возмущенный девичий голос (Пимочкина?).

После этой фразы у доцента запылали еще и уши. Обида в его глазах сменилась смущением. Усатый начальник скользнул растерянным взглядом по лицам студентов, откашлялся. Мне даже почудилось, что он чего-то испугался. Неужто посчитал, что я могу ночью перегрызть ему горло? Или что пожалуюсь на притеснения с его стороны в обком комсомола?

Доцент взглянул на мои кеды, вздохнул. Снова посмотрел на меня – виновато, точно нашкодивший щенок, а не строгий руководитель.

– Так… – сказал он. – Оденешь пока мои… студент. Размер тебе подойдет: я покрупнее тебя… буду. Поработаешь в моих сапогах. Это лучше, чем в кедах. Я не пойду сегодня с вами на поле: займусь распределением дежурств – дело важное и небыстрое. А завтра… Завтра мы что-нибудь придумаем.

Доцент кивнул головой, словно в подтверждение своих слов. Посмотрел мне за спину, будто пожелал удостовериться, что поступил правильно.

Его поступок, должно быть, одобрили: доцент улыбнулся, перевел дыхание. Я обернулся – наткнулся на суровый взгляд комсорга Светланы Пимочкиной. Невольно представил ее в кожаной куртке, с наганом у пояса. Улыбнулся. Маска комсомольского вожака дрогнула – Пимочкина в немом вопросе приподняла бровь, как не раз делала в автобусе.

– Так… инцидент исчерпан, – сообщил доцент. – Теперь все в порядке очереди получают орудия труда и дружно следуют за старостой. Не забывайте об осторожности при работе с инструментом. И не снимайте головные уборы – опомниться не успеете, как получите солнечный удар. Надеюсь, мне никому не придется напоминать, что мы сюда приехали не развлекаться, а работать?

Усатый начальник нахмурил брови.

– Помните, что я буду писать отчет о нашей поездке, – сказал он.

Выдержал многозначительную паузу.

Продолжил:

– Слава Аверин на месте объяснит вам, что и как нужно делать.

Указал на старосту.

– А на дежурстве в доме останутся…

Доцент вдруг снова посмотрел на меня. Напрягся, будто вновь силился вспомнить мою фамилию. «Неужто сапоги зажал?» – пронеслась в моей голове мыслишка. Но проверить догадку я не сумел. Потому что у забывчивого руководителя так и не получилось совладать с памятью.

– Так… – оттягивая момент произнес он.

– Могильный и Фролович, – подсказал Пашка Могильный.

– Могильный и Фролович, – повторил усатый доцент.

Обреченно выдохнул.

– Все остальные студенты идут… за старостой.

* * *

Самым трудным испытанием для меня (недавнего генерального директора ГОКа) в этом сне или новой жизни казалась необходимость противиться привычке командовать. Хотелось разобраться в целях процесса, взять на себя бразды правления, наладить вертикаль управления, добиться понимания и поддержки со стороны коллектива. Мысленно подмечал все огрехи со стороны доцента и старосты. Сжимал челюсти, сдерживая так и рвавшиеся наружу ценные советы, критику и командирские поучения.

Спасало то, что прошлый год я провел в статусе безработного – целый год сдерживал начальственные порывы. Вот и теперь, наблюдая за неумелыми попытками Славки Аверина обуздать шумную толпу первокурсников, напоминал себе о том, что я больше не главная лягушка на болоте. Удел «Эй» – молчать, слушать и выполнять распоряжения. В одночасье «Эй» начальниками не становятся. А их попытки совершить резкий рывок вверх по социальной лестнице обычно не находят понимания у окружающих.

Из «Эй» всегда получались ценные, но низкооплачиваемые работники (кто везет, на том и едут) и козлы отпущения. Потому в любом коллективе первоначально необходимо обзавестись нормальным узнаваемым именем, а потом уже шевелить лапками в попытке возглавить человеческий социум. Нужды пробиться в начальники я сейчас не испытывал, потому что пока не разобрался в своих целях и потребностях. Предпочел временно оставаться сторонним наблюдателем.

* * *

На место работы студенты двинулись неорганизованной толпой, возглавляемой старостой. Первокурсники спорили, смеялись, помахивали здоровенными ножами, со стороны напоминая банду головорезов (меня удивила наивная беззаботность организаторов, вручивших недавним школьникам похожие на мачете тесаки). Кто-то залихватски свистел, надышавшись пыльным воздухом родных просторов. Бывшие солдаты попытались петь строевую – одногруппники их порыв не поддержали.

Единым коллективом студенты шагали лишь пару минут. На дольше их единства предсказуемо не хватило. И уже вскоре толпа разделилась на мелкие группы – как и там, около института, когда дожидались посадки в автобус. Парни вырвались вперед, возглавляемые Славкой Авериным. Девицы разделились на «кружки по интересам». Нежина не примкнула к девчонкам – шагала в сопровождении трех говорливых кавалеров, что, распушив хвосты, перекрикивали друг друга в попытке заслужить ее внимание.

Я делал вид, что шагаю вместе с группой Аверина, хотя с удовольствием отстал бы от всей этой шумной ватаги, выбрался бы из поднятого ногами студентов облака пыли, полюбовался бы на деревенские пейзажи. Подумывал переместиться в хвост растянувшейся процессии. Ветер дул сбоку – пыль улетала в поле. Ноги сами по себе замедлили движения (идти в похожих по весу на металлические колодки сапогах то еще удовольствие). Я очутился между группами из девчонок и парней. Вот только не сумел остаться там в одиночестве.

Меня дернули за рукав, я повернул голову, увидел догнавшую меня Пимочкину.

– Усик, – сказала она. – Почему ты расспрашивал о моей сестре?

Говорила Света строгим тоном, будто выносила мне порицание. Невольно почувствовал себя участником спектакля, поставленного неумелым режиссером. Странные декорации (экономили бюджет?), неумелые актеры, изъяснявшиеся слишком театрально, не как в реальной жизни – переигрывали. Вот и Пимочкина казалась одной из таких неумех, актрисой дешевого сериала. Я увидел в ее глазах крохотные отражения своего нового лица – лица Александра Усика (тоже актера?).

– Поосторожнее с инструментом, – сказал я.

Показал на тесак, которым студентка размахивала, будто дирижерской палочкой; сделал это собственным тесаком.

Светлана посмотрел на свой нож, нахмурилась, будто тот ей не понравился, но благоразумно опустила инструмент острием вниз.

– Не заговаривай мне зубы, Усик, – сказала она. – Откуда ты узнал о моей сестре?

У девицы побелел кончик носа (точно как у ее сестры!): рассердилась.

Я ответил:

– Ты сама мне о ней сказала.

– Не ври!

Резким тоном девица привлекла к нам внимание Нежиной и ее спутников. Парни оценивающе скользнули по мне взглядом, словно прикидывали, сумеют ли защитить от меня свою спутницу. Судя по их ухмылкам, особого впечатления моя тщедушная фигура на них не произвела. Альбина Нежина посмотрела на Свету – проверяла, не нужна ли той помощь. На меня она даже не взглянула, будто не заметила. Отбросила за спину косу, легким кивком велела кавалерам продолжить разговор.

– Я только предположил, что она у тебя есть. У многих есть сестры. Разве не так?

Внимание со стороны группы Нежиной Свете явно не понравилось: она заговорила тише.

– А если бы у меня был брат?

Я пожал плечами.

– У тебя сестра. Как оказалось. Угадал, такое случается.

– Зачем?..

Комсорг покосилась на Нежину.

Та проигнорировала ее взгляд.

– Зачем ты о ней заговорил? О моей сестре.

Желание уклониться от расспросов, похоже, проявилось на моем лице. Пимочкина схватила меня за рукав старой рубахи, которой я решил пожертвовать для битвы за урожай (иного варианта для рабочей одежды не придумал: не в майке-алкоголичке же идти на поле). Притянула к себе, не позволив сбежать.

– Отвечай, Усик!

– Ты совсем глупая, Пимочкина? – сказал я.

– Что?!

Доступная для просмотра картина в глазах девчонки вдвое увеличила свою площадь.

Светлана резко вдохнула, словно собралась закричать.

– Разве не понятно? – сказал я. – Хотел привлечь к себе твое внимание.

Ход удался: Пимочкина выдохнула.

– Зачем? – спросила она.

Вновь покосилась на Нежину и ее компанию.

Белое пятно на кончике Светиного носа стало поменьше.

Пусть я теперь и выглядел не старше этой девчонки, но все же чувствовал, что разговариваю не со сверстником – с ребенком. Такого наивного взгляда не видел даже у младшего сына. При нашем разговоре в тот день мы с младшеньким говорили на равных. Он высказывал здравые мысли. Слушая его рассуждения, я вовсе не ощущал, что между нами возрастная пропасть. А вот при общении с Пимочкиной сам себе казался умудренным прожитыми годами стариком.

– Ты и правда глупая, Светлана, – сказал я. – Детские вопросы задаешь. Зачем парень хочет привлечь к себе внимание симпатичной девчонки? Неужели правда не понимаешь?

Покачал головой (надеюсь, сумел сделать это «укоризненно»).

Не стал дожидаться, пока девчонка поразмыслит над моими словами: понял, что своим откровением вогнал ее в ступор. Увидел, как порозовели выглядывавшие из-под панамы мочки девичьих ушей. Выдернул из Светиных пальцев рукав рубахи (получилось сделать это на удивление легко), смерил Пимочкину взглядом и поспешил догонять группу парней. Подумал: «Лучше уж буду слушать наивные пацанские рассуждения о жизни, чем оправдываться перед сопливыми девчонками».

Услышал за спиной:

– Сам ты… дурак, Усик!

Не обернулся.

* * *

Сбор капусты оказался на редкость скучным и однообразным делом. Во всяком случае, для меня. Мой дорожный разговор с Пимочкиной не укрылся от внимания старосты. Уже на поле Славка поинтересовался, чем я разозлил нашего комсорга. Та все еще поглядывала на меня – щурилась, будто прицеливаясь. Пришлось соврать соседу по комнате, что в автобусе перепутал ее с одной знакомой и вот теперь забодался оправдываться.

Слово «забодался» произвело на Аверина сильное впечатление. Он пару раз произнес его вслух – наслаждаясь звучанием. Потом оценивающе посмотрел на Свету. Прищелкнул языком, поправил на голове бумажную пилотку: сдвинул ее на бок. Похлопал меня по плечу, пообещал, что «как старший товарищ» придет мне на выручку. Сказал, что с радостью пободается с комсомольским вожаком вместо меня.

Походкой бывалого ловеласа староста направился к ловко подрезавшей капустные стебли Пимочкиной. Не убоялся ее большого ножа. Я мысленно благословил героя на очередной подвиг, пожелал ему избежать новых ранений. Пробормотал жалобы на то, что даже во сне (если все же сейчас спал) труд колхозника меня не привлекал. И что лишь в неправильном сне резиновые сапоги так быстро натирали на ногах мозоли.

Аверин переключил внимание с меня на Пимочкину. Я тут же в глазах студентов снова стал «Эй» – человеком-невидимкой. Никто не пытался заговорить со мной, не подходил ко мне близко. Мне чудилось, что парни и девчонки поглядывали на меня настороженно, как на незнакомого зверя – будто прикидывали, насколько я для них опасен. Совсем никакого внимания я не заметил только со стороны Альбины Нежиной.

Такое отношение сокурсников к моей персоне удивляло (был раньше избалован вниманием), но не смущало. Я сам не заметил, как погрузился в размышления, ловко срезая своим мачете капусту и оттаскивая ту на кучи. Взмах ножом – рукой ловишь кочан. Относишь его к стремительно разраставшейся капустной горе, по щиколотку погружаясь в сухую землю. Вытер пот с лица, поправил пилотку. Снова взмах…

* * *

Работа в поле далась мне неожиданно легко, словно была для моего нового тела привычной и необременительной. Поймал на себе несколько завистливых взглядов, когда в составе толпы еле переставлявших ноги студентов бодро вышагивал к дому трактористов. Не слышал от сокурсников ни рассуждений о пользе спорта, ни фамилий спортсменов. Позабыли студенты и о достижениях советской космической программы. Не рассказывали анекдоты. Лишь урчали животы, да звучали предположения, какие именно блюда ждали нас на ужин.

По пути к дому трактористов я не слышал жалоб на голод и усталость от Аверина (за локоть старосты держалась бледная комсорг Пимочкина). Статус героя не позволял Славке жаловаться вслух, хотя живот Аверина кричал едва ли не громче других, а пилотка из газеты на его голове выглядела такой же измученной, как и сам Вячеслав. Обходилась без нытья и Альбина Нежина. Она гордо вышагивала с прямой спиной в окружении обновившейся компании бледных от усталости кавалеров. Даже изредка улыбалась, иронично поглядывая на своих спутников.

Нежина, пожалуй, была единственной из девчонок, на кого я изредка с интересом посматривал – точнее, на ее фигуру, особенно когда оказывался позади Альбины. Нынешняя одежда этой девицы на первый взгляд ничем не отличалась от нарядов других студенток – «колхоз колхозный». Но в то же время она выгодно подчеркивала женственные изгибы тела, не болталась бесформенным балахоном. Отметили эту особенность и другие. Пару раз я слышал завистливые слова одногруппниц: «Где только деньги берет на портных?»

Ревнивые взгляды девчонок, казалось, нисколько не волновали Нежину. Как и внимание парней. Альбина не отдалялась от общей группы студентов, но словно всегда была сама по себе. Будто солистка ансамбля – в коллективе, всегда на виду, но подчеркнуто особенная, отличная от других. Парней ее поведение интриговало, девчонок – злило. Тем и другим Нежина улыбалась в лицо: открыто, с хитринкой во взгляде: как та лиса, что заглянула в курятник с официальным визитом.

И только меня Альбина в упор не замечала. Чувствовал себя при ней не просто «Эй», а человеком-невидимкой. Такое отношение меня поначалу удивляло: в прошлой жизни привык быть завидным женихом. Привлекал внимание симпатичных женщин, даже перевалив за полтинник. Теперь и не вспомню случая, когда женщины вот так сквозь меня смотрели: будто через прозрачное стекло. Поначалу злился. Но потом махнул рукой: рассудил, что мне странно расстраиваться из-за невнимания со стороны семнадцатилетней соплюшки.

За время полевых работ большая часть мужской половины группы сделали попытку заслужить расположение Нежиной, будто соревновались друг с другом. Совершил пробный заброс удочек и староста (одним из первых, еще во время обеда). Как и остальные, удостоился лишь равнодушной улыбки. Я отметил, что Аверин обиделся, хоть и не подавал виду. Он-то и прозвал Нежину Снежной королевой. Альбина никак не отреагировала на прозвище, но оно приглянулось студентам. Только к вечеру сократилось до Королевы.

* * *

После ужина я в одиночку отправился к колодцу, где помылся под ледяной водой да устроил постирушки. Пока не определился, что вокруг меня, сон или реальность, но даже во сне не хотел ложиться в кровать грязным: от этой привычки избавляться не пожелал. Тело Комсомольца в очередной раз меня удивило. На колодезную воду оно отреагировало спокойно, будто холодный душ для него не в новинку. Следовать моему примеру студенты не спешили. Девчонки затеяли возню с тазиками (собирались греть воду на печи?). Парни ограничились походом к умывальнику.

Очутился в центре внимания, подходя к дому. Гулявшие по двору студенты при виде меня умолкали. Рассматривали мое тело, будто никогда не видели по пояс голых мужчин. Не сразу сообразил, что глядели не на мои выпиравшие ребра и не на впалый живот – всеобщий интерес привлекли украшавшие меня шрамы. Еще у колодца я отметил, что жизнь здорово потрепала Александра Усика. Нашел на своем животе следы от старых рваных ран, места порезов на руках и груди. Какие картины открылись зрителям на моей спине, лишь догадывался по сочувственным взглядам.

Прошел в жилую мужскую комнату, борясь с желанием ускорить шаг. Порылся в рюкзаке, поспешно натянул найденную там майку. Стеснительностью я никогда не страдал, но сочувственные взгляды, что провожали меня до кровати, совершенно не понравились. Не помню, чтобы в записях Людмилы Сергеевны видел упоминания причин всех этих старых ран Комсомольца. Парню когда-то сильно досталось. В школе-интернате? Или туда он угодил уже со всеми этими отметинами на теле? Так или иначе, но детство Саши Усика прошло явно не на берегу кисельной реки. Не удивительно, что крыша у парня подтекала.

Желания прогуливаться по полям я не испытывал. Участвовать в студенческих спорах и беседах тоже не рвался. Объектов для исследования вокруг дома трактористов я не видел: сомневался, что в девяностых колхозные поля сильно отличались от тех же, что были в шестидесятых. Пашка Могильный и Слава Аверин активно ездили по ушам двум подружкам: Фролович и Пимочкиной – бывшим одноклассницам. Рядом с этой четверкой вертелась и моя соседка по автобусу Надя Боброва, она оказалась соседкой Оли и Светы по общежитию. Присоединяться к компании я не пожелал. Решил, что несколько дополнительных часов сна перед завтрашним рабочим днем мне не помешают.

Но сразу завалиться спать не получилось: на своей кровати обнаружил гитару. Смутно припомнил, что инструмент принадлежал застолбившему верхнюю полку надо мной студенту. В памяти мелькнуло воспоминание о прочитанной в интернете заметке. Ее автор сообщал, что шестиструнную гитару в СССР запрещали. Мол, знаменитые композиторы доказали, что семиструнный инструмент лучше, что для него есть больше аккордов. А шестиструнная «испанка» – западное веяние, плохо влиявшее на советских людей. Потом автор и вовсе впадал в маразм, доказывая, что наш инструмент не гитара – гусли.

«Сам бы играл на тех гуслях», – подумал я.

Взял в руки гитару – привычную, шестиструнную. Хотел было отложить ее на соседнюю койку. Но не удержался, провел рукой по струнам. Пальцы словно только того и ждали: пробежались по грифу, вспоминая аккорды. Моя музыкальная карьера вышла в пик во времена студенчества. После окончания учебы в институте я нечасто брал инструмент в руки. А вот Усик, похоже, игрой на шестиструнке не пренебрегал: уж очень ловко мои пальцы перебирали струны – без навыков, на одних только прошлых знаниях так не сыграешь. Заинтригованный, я уселся на кровать, отвернулся от входа в комнату, проиграл простенькую мелодию.

Затягивать баловство я не намеревался.

Улыбнулся, вспомнив девяностые, когда я, подвыпивший, усаживался на перила в коридоре общаги и на пару с пареньком из Мурманска устраивал концерты.

Уже собрался было забросить гитару на верхнюю полку, как вдруг услышал голос Пашки Могильного.

– Нет, посмотрите на него, – сказал он. – Спрятался тут. С гитарой обнимается. Девчонок испугался?

Пашка взял со своей кровати спортивную кофту (вечером на улице жара не досаждала) с надписью «СССР» на груди, но одеваться не спешил.

– С детства их боюсь, – сказал я.

– Это ты зря.

Пашка указал на гитару.

– Что, и играть умеешь? – спросил Могильный.

– Баловался когда-то.

Я примерился, желая вернуть инструмент на кровать его владельца.

Но Пашка помешал мне расстаться с гитарой.

– Нет уж, – заявил он. – Сыграй что-нибудь.

– Да я…

Могильный положил мне на плечо руку – не позволил встать с кровати.

– Спокойно, Саша. У меня сестра училась играть на скрипке. Пять лет! Поверь мне: я многое слышал и пережил, терпеливо отношусь к юным талантам. А больше тебя никто и не услышит. Не стесняйся. Что умеешь? Высоцкого можешь сбацать?

Я погладил струны кончиками пальцев.

– Ну…

Попытался припомнить: исполнял ли когда-нибудь песни Владимира Высоцкого. Не припомнил ни одну мелодию. В девяностые мы предпочитали иной репертуар.

«А Комсомолец?»

Мысли о Комсомольце помогли мне выбрать музыкальную композицию.

Проиграл вступление.

– Давай, Саня, – подбодрил меня Пашка. – Я тебе подпою.

– Ты эту песню не знаешь. Она не на стихи Высоцкого.

– Играй. Начало хорошее.

Решил: спою.

Не потому что поддался на уговоры Пашки.

Хотел проверить: смогу ли.

От Александра Усика мне достались гибкие и ловкие пальцы музыканта. А еще множество шрамов на теле. И необычный имидж, в поддержку которого я и решил спеть. Ни на секунду не усомнился, какая песня для моего исполнения была бы более уместной.

Она наверняка бы понравилась Саше Усику.

– Я начал жизнь в трущобах городских. И добрых слов я не слыхал…

Слова лились легко.

Голосом Комсомольца природа не обделила. Да и сам он, похоже, занимался пением. В своем настоящем теле я ТАК исполнить эту песню не смог бы – без сомнения.

Шептать и прятаться я не собирался.

Сам удивился мощи своего голоса.

И тому, как уверенно и ловко пальцы порхали над струнами.

Песня из кинофильма «Генералы песчаных карьеров» – вот что ассоциировалось у меня с образом Александра Усика. Пожалуй, это единственная композиция, которую я заучил после института, уже в двухтысячных, под впечатлением от сериала «Бригада». Пел ее тогда на корпоративных вечеринках для своих тогдашних начальников. Уже потом узнал, что песня старая, написана еще в начале семидесятых годов совсем для другого фильма. И исполнялась она уже тогда неизвестным мне коллективом.

– …За что вы бросили меня, за что?..

Пашка стоял передо мной с кофтой в руках. Приоткрыв рот. Собирался о чем-то спросить?

Пальцы в присмотре не нуждались.

Я закрыл глаза. Сосредоточился на звучании собственного голоса. Сам прибалдел от своих новых способностей. И получал удовольствие от пения. Мелькнула запоздалая мысль: раз песню исполняли в семидесятых, то и в шестьдесят девятом ее не посчитают за антисоветскую. Несмотря на все эти «небоскребы» и упоминание «богов». И это замечательно. Потому что мне даже во сне не хотелось бы вылететь из комсомола и института – антисоветчина в моих представлениях была похуже аморалки.

Услышал за спиной чей-то вздох. Не обернулся. И не открыл глаза.

– …Мать иногда являлась мне…

«Кто-то всхлипнул?»

Звук повторился, но прозвучал уже чуть ближе.

«Похоже, к Пашке присоединились и другие слушатели».

Устраивать концерт я не планировал. Чувствовал, выступление пора сворачивать. Но прерывать песню мне показалось… кощунством. Я допел последний куплет. Ощущал на затылке чужие взгляды. Не торопился завершать мелодию на полуслове. Струны безропотно повиновались моим рукам – музыка звучала почти без фальши. «Испанка» не подвела. Доказала, что она – не гусли. И лишь когда извлек из струн заключительную ноту, позволил себе перевести дыхание. Прижал к струнам ладонь, посмотреть на Могильного.

Тот продолжал изображать сталагмит. Краешки его губ вздрагивали, как у обиженного маленького мальчика. В глазах парня я заметил блеск влаги.

– Вот… как-то так, – нарушил я тишину.

Вновь услышал всхлипывания.

Обернулся.

Увидел усатого доцента, Славку Аверина, Фролович, Боброву, Пимочкину. И остальных парней и девчонок из своей институтской группы. Но не всех: не заметил Альбину Нежину. Специально пробежался взглядом по лицам стоявших в комнате студентов. Королеву не нашел. Света Пимочкина всхлипнула, размазала по лицу тушь. Утирали слезы почти все смотревшие на меня девчонки, даже Надя Боброва. На мокром месте были и глаза некоторых парней.

Аверин неуверенно улыбнулся и первым зааплодировал.

– Э-э-э… ну ты выдал, Санек! – сказал он.

К его аплодисментам присоединились другие. Девчонки зашушукались. Кто-то из парней свистнул, словно находился в зрительном зале театра перед опущенным по окончании представления занавесом. Студенты пришли в движение. Многие поспешили ко мне. Хлопали меня по плечу, выражали восхищение моим пением; спрашивали, что за песню я исполнил. Я изображал смущение, отвечал уклончиво. Понял, что с этой минуты для одногруппников я стал студентом Сашкой Усиком. Перестал быть «Эй».

Глава 4

Утром я проснулся одним из первых. За окном тогда не заметил и намека на рассвет. Стрелки наручных часов показывали без четверти пять. Раньше меня слез с кровати только дежурный по дому (в пять должны были привезти продукты для завтрака). Его будильник и нарушил мой сон. Не только мой (не будильник, а настоящая пожарная сигнализация!) – заворочались многие. Но вскоре студенты уснули, а вот моя сонливость испарилась. Потому что я понял: происходящее со мной вряд ли являлось сном.

Комсомолец, Светлана Пимочкина, Советский Союз, первый курс, колхоз – все это вполне могло мне присниться. Но видеть сны во сне – это показалось слишком странным. А ведь мне только что приснилась Альбина Нежина. Королева не только улыбалась. Сцены с ее участием годились для фильма возрастной категории восемнадцать плюс. Гормоны юного Александра Усика в компании с фантазией избалованного женским вниманием старого извращенца меня соорудили ряд незабываемых сцен.

Странно только, что увидел во сне я именно Нежину, а не одну из своих многочисленный прошлых подружек. Раньше меня малолетки не привлекали. Что изменилось? Может, все дело в новом теле? Или же… в отношениях с женщинами из прошлого никакого простора для фантазий попросту не осталось: в свое время те фантазии успешно воплотились мной в жизнь. Ну а Королева, пожалуй, единственная из моих одногруппниц, которую я не воспринимал как ребенка: чувствовал в ней… женщину.

«Успокойся, Дима, – мысленно сказал я сам себе. – Если ты действительно очутился в новой реальности, то романтические похождения – это едва ли не последнее, о чем ты сейчас должен думать. Неужели в прошлой жизни не нагулялся? Здесь тебе не девяностые. И даже не двухтысячные. Да и ты теперь не высокий красавец и не большой начальник. „Моральный облик советского человека”, „аморальное поведение”… Что тут еще навыдумывали, чтобы присмирить таких кобелей, как ты?»

Во времена моего прошлого студенчества отношения с женщинами были проще – для меня. Днем знакомишься с очередной красоткой (а то и вечером), а ночью уже кувыркаешься с ней в кровати. Пришел, увидел, победил. Все просто и понятно, без надуманных заморочек. А то и вовсе: «Ночь, проведенная вместе, еще не повод для знакомства»… Бывали у меня и такие отношения. Но вот подслушанные вчера рассуждения Аверина и Могильного ввели меня в культурный шок.

Парни вечером размышляли о женщинах. Делали это тихо, будто говорили о чем-то постыдном (и это недавние дембеля!). Я развесил уши: впитывал понятия современной советской молодежи о взаимоотношениях между представителями противоположных полов. И тихо офигевал. Потому что Пашка и Слава озвучивали совсем уж дикие в моем представлении вещи. Слушал их рассуждения, и мне казалось, что я угодил не на сборище студентов, а на смену в пионерском лагере (для самых юных пионеров!).

Ну как может взрослый мужчина гадать о том, на каком по счету свидании должен (попытаться?!) девушку впервые поцеловать? Что?! Они не спорили о том, стоит ли ту или иную девчонку затащить в постель: не обернется ли это проблемой в дальнейшем. Они говорили о первом поцелуе в таком ключе, точно обсуждали предстоящий штурм Измаила! И это рассуждали не «забитые ботаники», а парни, отслужившие срочную, на которых с интересом поглядывали почти все девчонки группы.

Парни озвучивали какие-то дикие в моем понимании теории о том, сколько месяцев должны встречаться с девушкой до первого поцелуя (месяцев – не часов!). А я пытался представить, чем все эти месяцы они вместе со своими избранницами будут заниматься. В города играть? Читать друг другу стихи? Разрабатывать советскую Лунную программу? Я не мог представить себя рядом с красивой девчонкой в роли статиста. И потому даже порадовался, что кроме Альбины Нежиной в круг моих интересов никто из студенток не попал.

А вот о Нежиной от тех же сплетников Аверина и Могильного узнал немало интересного. Оказывается, Альбина была зареченской. Она хоть и жила едва ли не на другом конце города, но в общежитие заселиться не захотела. До поступления в институт никто из моих нынешних одногруппников ее не знал, зато теперь все дружно обсуждали ее личную жизнь: гадали, откуда у нее деньги на наряды, сплетничали о том, что первого сентября Королева приехала в институт на такси вместе с заведующим кафедрой горного дела.

«Расслабься, Дима, – сказал я. – Девочка знает себе цену и на тощего выпускника школы-интерната не соблазнится, о чем вчера ясно дала понять. Так что закатай губу. Гони мысли о Королеве из головы. И порадуйся, что не успел вляпаться в неприятности. Жениться ты на девчонке не собираешься, а вот поссориться из-за нее с завкафедрой вполне можешь. Тебе оно надо? Радуйся, что Нежина сразу обозначила свое отношение к тебе. И не пытайся морочить девчонке голову».

Я прогнал из головы мысли о женщинах (в прошлой жизни научился говорить «нет» и своим неуместным желаниям, и желаниям охотниц за моей фамилией). Попытался размышлять о своем ближайшем будущем, исходя из мысли, что не сплю, а действительно очутился в прошлом. С учетом того, что мое сознание попало не в меня молодого, а в тело будущего насильника и террориста, да еще низкорослого. Как же меня утомляло смотреть на своих сокурсников снизу вверх! Из парней ниже меня в группе оказались только двое.

У нового тела насчитал множество недостатков. Но обнаружил и преимущества передо мной прошлым, пусть и незначительные. Та же игра на гитаре, к примеру. Вспомнил, как уговаривали меня вчера продолжить концерт. Я отказался: сослался на усталость и появившуюся в голосе хрипоту. Владелец гитары подобрал эстафетную палочку – около часа развлекал студентов сольным выступлением. Теперь я понимал, что поступил вчера правильно. Кто его знает, чего бы я там сгоряча напел. В моем репертуаре было много «несоветских» песен.

Прислушивался к храпу и сопению студентов. Вспоминал об услышанных вчера в чужих разговорах сведениях. О советской школе. О «светлом будущем», которое обязательно наступит. О Горном институте. О Зареченске. Подслушал я и кое-что о прошлом своих одногруппников. Пашка Могильный, как оказалось, имел разряд по шахматам. Оля Фролович семь лет посвятила гимнастике. Надя Боброва – чемпионка города по тяжелой атлетике. Славка Аверин в старших классах боксировал.

«Сплошные спортсмены вокруг, – подумал я, поворачиваясь на другой бок. – Не горняки, а настоящий спортотряд».

Может, и Комсомолец в своем интернате не только за струны дергал? Да только его об этом теперь не расспросишь.

«Дальше посмотрим: глядишь, еще окажется, что я разрядник по плаванию или по прыжкам в высоту, а не по литрболу, как в прошлой жизни».

В девяностых мы чаще пьянствовали, чем уроки учили. Было же время…

«Но с песнями – это я зря затеял, – мысленно отметил я. – Без знания современного репертуара мне в музыкантах делать нечего».

* * *

Утром я пожаловался Пашке Могильному, что потерял голос. Решил сыграть на опережение, заранее отвертеться от просьб «что-нибудь спеть», ведь вечером такие наверняка бы последовали (а я бы замучался фильтровать свой репертуар с его «И целуй меня везде, восемнадцать мне уже» и «Владимирский централ, ветер северный»). Разговаривал с Пашкой громким шепотом, изображал хрипы и покашливание. С остальными и вовсе обходился жестами и печальными вздохами. Что привело к непредвиденному: за мое лечение взялась Света Пимочкина.

– Нет, ну ты зря вчера учудил с этим мытьем у колодца, – сказал Могильный.

– Совсем вы, мальчишки, бестолковые, – закудахтала узнавшая о моей болезни Пимочкина. – Закаляться нужно совсем по-другому! Я читала об этом в «Советском спорте». Кто же так сразу лезет в холодную воду? Балбес. Ну, ничего, Александр, я быстро тебя поставлю на ноги. Мама меня учила лечить простуду. Вот увидишь, уже вечером тебе станет легче. Возьму над тобой шефство!

Я попытался доказать Светке, что прекрасно стою на ногах, что не чувствую себя больным, что потеря голоса – ерунда, а не болезнь. Но мой шепот остался неуслышанным из-за Светкиных горестных причитаний.

Пимочкина с упорством истинного комсомольского вожака принялась за дело. Припахала для помощи мне и старосту, с самого утра вертевшегося рядом с ней. Славка по ее указке бегал кипятить воду, мыл посуду – совершал совсем не геройские, но полезные с точки зрения комсорга действия. Еще до утреннего похода «в поля» меня накормили медом и гематогеном, дважды напоили горячим чаем, влили в меня три ложки незнакомой горькой настойки, «задули» в горло порошок стрептоцида, умудрившись запорошить и глаза.

Я отчаянно сопротивлялся: даже отказывался открывать рот. Но смирять меня Светке помогали Аверин и Могильный, поучаствовали в моем лечении и Фролович с Бобровой. Даже усатый доцент прочел мне лекцию о «достижениях советской медицины».

Я отказался оставаться в доме и «болеть». Хотя уговаривали меня вернуться в постель едва ли не всей группой (с безразличием отнеслась к моему «несчастью» лишь Королева, Пимочкина за глаза обозвала ее высокомерной и Ледышкой). Вместе с большинством студентов я отправился собирать урожай капусты. В сапогах доцента: тот вновь остался в доме, чтобы «упорядочить материал для отчета».

До поля комсорг довела меня под руку, точно боялась, что свалюсь по дороге обессиленный (я заметил недовольство этим фактом на лице старосты).

До самого обеда я вынужденно молчал (чтобы не разрушить легенду о потере голоса), кланялся к земле за капустой, махал мачете. И придумывал способы избавиться от назойливого внимания Пимочкиной. Светкино заботливое участие в процессе моего «выздоровления» отвлекало меня от наблюдений за студентами (и за Королевой в том числе). А еще оно злило вертевшегося рядом с комсоргом Славку Аверина: тот явно решил покорить сердце Пимочкиной, чье внимание мешало мне размышлять о той ситуации, в какой я оказался.

Поразмыслить мне было о чем. Ведь если мне предстояло жить заново (пусть и в советском прошлом), я просто обязан был распланировать свои дальнейшие поступки. Должен был четко понимать, чем буду заниматься завтра, на следующей неделе, в ближайшие месяцы. Тратить время на «обычную студенческую жизнь» мне не хотелось. Ведь кто его знает, какой срок жизни я получил в этот раз: настоящему Комсомольцу предстояло дожить только до майских праздников. А сколько времени есть у меня?

Да и не мешало бы видеть перед собой достойную цель, к которой мог бы стремиться. Понять, чего я хочу в этой жизни. Девочки и развлечения – это замечательно, если только не зацикливаться на них: они прекрасно сочетались с другими делами. А вот какими будут те самые «другие дела»? Если я попал в прошлое, то у меня есть огромное преимущество перед прочими людьми: знание будущего. Пусть я и не большой знаток истории, но об основных событиях, что предстояло пережить миру и стране, наслышан.

Для чего мне использовать эти знания? Чтобы спасти от развала СССР? Это была первая посетившая мою голову идея. Но потом я сам себя спросил: «А нужно ли спасать эту страну? И если нужно, то как именно? Задействовать мои умения ладить с начальниками, пробиться туда, где смогу влиять на принятия решений? Или все же до перестройки свалить за границу и наслаждаться там достатком?» Ведь кроме исторических событий в голове у меня прятались воспоминания и о спортивных событиях. А это – возможность разбогатеть при игре на тотализаторе.

Раньше я пытался забраться выше по служебной лестнице. Поставил перед собой эту цель еще на первых курсах института. И многого достиг на этом поприще. Жил бы сейчас в полном шоколаде. Если бы… жил, а не схлопотал третий инфаркт. Цель минимум была мною достигнута. Вот только насладиться успехом в полной мере я не успел: подвело здоровье, подорванное корпоративными пьянками и возлияниями спиртного в компании больших начальников – мое продвижение по служебной лестнице получилось тернистым.

Процесс получения повышений был мной хорошо отлажен. Я не сомневался, что в этот раз, при желании, к сорока годам сумел бы повторить достижения прошлой – возглавить крупное предприятие. А если правильно женюсь, то и раньше. Вот только больше не чувствовал былой тяги к высоким должностям и власти. А деньги теперь мог бы заработать и послезнанием, не ходить по лезвию. Угнетали меня и воспоминания о последнем разговоре с младшим сыном. Быть может, я действительно перед ним виноват?

* * *

После нескольких часов работы на поле я заподозрил, что Комсомолец и Пимочкина неспроста стояли рядом на той новогодней фотографии. У Светки явно просматривался синдром матери Терезы. С таким явлением я сталкивался в… прошлой жизни. Подобной официально непризнанной болезнью страдала одна из моих помощниц в Череповце. Тоже постоянно подбирала раненых бездомных котят, помогала сирым и убогим. Даже замуж вышла за невзрачного алкоголика с вечно трясущимися руками: мечтала его перевоспитать.

Вот и Пимочкина приняла Сашу Усика (теперь – меня) за того раненого бездомного котика, что неприятно царапнуло мою гордыню: в роли сирого и убогого мне раньше бывать не доводилось. Я видел растерянность на лице Славки Аверина. Похоже, староста не понимал, что происходит. Представляю, что чувствовал бы я на его месте. Ведь Светка не выглядела трудной мишенью, это не избалованная мужским вниманием Королева. Вот только девчонка не реагировала на шарм «героя». Как та наседка, она вертелась рядом с «детдомовским».

* * *

Днем у меня появилась возможность улизнуть из-под навязчивой опеки комсорга. Работавшая утром на уборке урожая группа студентов уже обедала, когда вернулась четверка парней, отправлявших в грузовик ту капусту, что мы сложили в кучи вчера. Парни изобразили великую усталость, разбубнились о том, что именно на них взвалили главную тяжесть колхозного труда. Заявили, что не готовы терпеть несправедливость: с удовольствием бы вернулись работать в поле. Потребовали, чтобы на вторую половину дня староста подыскал им замену. Потому что «ни одна спина не выдержит так долго пахать на погрузке».

Славка Аверин поинтересовался у завершавшей обед группы: не желает ли кто переквалифицироваться в грузчики добровольно. Поначалу не захотел никто: все раздумывали, стоило ли менять шило на мыло. Я решился на перемены быстрее прочих… почти всех. Мы с Королевой подняли руки одновременно. Но если на мою руку внимание обратила лишь Света Пимочкина («Саша, ты же болен!»), то на Нежину взглянули десятки глаз. Альбина сказала, что с удовольствием займется погрузкой капусты. В ответ на «ты же девушка» заявила, что она «советская девушка, а не какая-то там буржуазная белоручка».

Мое место оспаривать не попытались – Славка мою кандидатуру одобрил моментально (показалось, что моему желанию убраться подальше от комсорга он обрадовался). Королеву отговорить не смогли, как ни старались. А вот за две оставшихся вакантными должности грузчиков произошло настоящее словесное сражение, едва не перешедшее в кулачную драку. Работать рядом с Нежиной захотели даже парни, отработавшие на погрузке утром, вмиг забыли о недовольстве несправедливостью и усталости. Они доказывали, что успели получить ценный опыт, потому будут на погрузке работать лучше других.

В помощь мне и Альбине Аверин выделил двух парней постарше, как и он, отслуживших в армии, – проявил армейскую солидарность. Недовольный гул стоял в столовой долго, но оспаривать решение «героя» никто не решился. Да и строгий вид бывших сержантов не давал надежды подвинуть счастливчиков в сторону. Спорили лишь о том, кто мог бы занять мое место. Но к согласованному решению не пришли: каждый видел рядом с Королевой себя, сошлись на том, что «пусть уж лучше тогда Усик». Нежина улыбнулась двум бывшим дембелям. А меня Королева вновь словно и не заметила.

* * *

Погрузка капусты оказалась ничем не интереснее и не лучше, чем ее срезание. Грузовик подъезжал к очередной куче, парни спрыгивали вниз, бросали мне и Нежиной кочаны. Долгая, неинтересная и однообразная работа – именно то, что было мне нужно. Неутомимая Королева покачивала заплетенными в косу волосами (кроме нее в нашей группе я не увидел длинных волос ни у кого), ловко ловила капусту, совершенно не обращала на меня внимание. На мои нечастые вопросы отвечала коротко и словно нехотя.

Странное отношение ко мне со стороны Альбины не укрылось от парней. Они не стали выяснять причину моей немилости, зато охотно доверили мне стоять в кузове рядом с объектом их любования, чтобы не спорить между собой, кто больше достоин. Обсуждали с Нежиной содержание совершенно незнакомых мне фильмов (знакомо прозвучало лишь имя «Фантомас»), пытались допытаться, за какую футбольную команду Альбина болеет. Спросили парни о фильмах и футболе и у меня.

– Фильм «Как закалялась сталь», – громким шепотом заявил я. – Болею за «Спартак».

В прошлой жизни я болел за другую команду, только та сейчас могла и не играть в чемпионате страны.

– Надеешься, что в этом году победите?

– Не сомневаюсь.

– В прошлом-то динамовцы вас подвинули!

– Случайность.

– Неделю назад ваши не смогли обыграть «Черноморец».

Я пожал плечами.

– Незначительная осечка.

– «Спартак» из Кубка вылетел в одной шестнадцатой!

– «Спартак» – чемпион, – прохрипел я. – Кубок – ерунда. Решили не тратить на него силы. В этом году мы первое место по стране никому не отдадим.

– Ну да, ну да…

Парни пытались спорить со мной. Но я нацепил на лицо маску фанатика и упрямо твердил, что наши в этом году чемпионство не упустят. И радовался, что угадал: «Спартак» в шестьдесят девятом играл в главном первенстве страны, а не в первой лиге. Да еще и в качестве вице-чемпиона, судя по словам моих собеседников. Историей московского клуба я не интересовался. Да и вообще за футболом стал следить лишь в девяностых. Зато помнил результаты некоторых матчей, чем вполне мог воспользоваться через несколько десятков лет (в теории).

Мысль о футбольном тотализаторе вновь подтолкнула меня к размышлениям на тему своего нового будущего. Краем уха я слушал разговоры парней с Королевой. С интересом поглядывал на Альбину в те моменты, когда девица укладывала капусту на пол кузова (у Нежиной было чем полюбоваться, это я определил как эксперт). Гнал из головы похабные фантазии и мысленно раскладывал по полочкам в голове полученные мной в новой жизни стартовые позиции и капитал.

Вновь стать студентом первого курса Зареченского горного института – словно второй раз войти в ту же воду. Только не совсем в ту: уже сейчас я замечал разницу между учебой в начале девяностых и тем, что мне предстояло вкусить в ближайшее время. Со слов соседей по комнате, пьянки-гулянки в общежитии сейчас строго запрещены (в открытую). Подрабатывать студенты не спешили (да и негде было): стипендия в сорок пять рублей (минус рубль и двадцать пять копеек комсомольских взносов) считалась нормальными деньгами.

Стипендия отличника так и вовсе подтолкнула меня к мысли учиться на одни пятерки. Спонсировать меня в этой жизни некому, снабжать продуктами тоже никто не собирался (хотя я подозревал, что Паша и Славка не станут зажимать привезенную из дома еду). А вот стипендия при отметках «отлично» в зачетке превращалась в совсем уж красивую сумму: шестьдесят три рубля, семьдесят пять копеек (это уже без взносов на процветание комсомола), при том что потолок зарплаты бухгалтера в колхозе сейчас всего лишь семьдесят пять рублей.

Жаль только, что первую стипендию увижу аж в октябре. Особенно жалел об этом ввиду того, что прежний владелец тела, в котором я теперь влачил существование, не позаботился раздобыть для своего преемника нормальную одежду (судя по тому, что я увидел в рюкзаке). А значит, институт буду посещать не в костюмах от дорогих дизайнеров, а в чем-то наподобие тех мешковатых штанов (или же именно в них). Но то не проблема – так, мелкая неприятность. Гулять под руку с Королевой я пока не собирался.

Сделал вывод: позиции мои для старта в новой жизни нормальные, пусть и не идеальные.

«Прорвемся», – подумал я.

Попытался оценить и начальную локацию.

Что я помнил о конце шестидесятых годов? СССР, КПСС, Брежнев, комсомол. Советские танки уже прокатились по Праге. Первый человек побывал в космосе, а нынешним летом американцы прогулялись по Луне. АвтоВАЗ пока не построен. Произошел конфликт с китайцами на Даманском, рассказы Славки Аверина тому подтверждение. Брежнев простоит у руля страны еще тринадцать лет, но примерно в этом году у него начнутся серьезные проблемы со здоровьем. А в следующем году, двадцать пятого января, убьют Светку Пимочкину.

Я в очередной раз погладил взглядом ягодицы склонившейся к полу Альбины Нежиной, поддавшись инстинктам. Подмигнул тоскливо вздохнувшим парням. Те ухмыльнулись мне в ответ. Поймал кочан капусты – уложил его, продемонстрировав Королеве свой обтянутый тонкими штанами тощий зад. Вспомнил серьезное лицо комсорга нашей группы. Вновь представил этот ее сочувствующий взгляд… Вздрогнул. Со слов Людмилы Сергеевны я представлял Свету совсем иной – взрослой, ответственной… разумной.

Смотреть на Светку как на объект сексуального влечения не выходило. Ну не получалось у меня думать о ней как о женщине! Не помню, чтобы рассматривал ее ягодицы с таким же удовольствием, с каким посмотрел сейчас вновь на филейную часть тела Нежиной. Улыбка Пимочкиной не заставляла замирать мое сердце. А суета комсорга вокруг моей персоны так и вовсе раздражала, заставляла скрежетать зубами. И все же грозившая Свете опасность заботила меня больше, чем судьба Советского Союза.

Я знал эту девчонку второй день, но мне казалось, что был знаком с ней давным-давно, и что сейчас она появилась в моей жизни не впервые, а вернулась в нее после долгого отсутствия. Уж очень много я разговаривал о ней с Гомоновой. Слушал рассказы Людмилы Сергеевны о том, какая Светочка была добрая, умная и красивая. По большому счету, моя институтская кураторша не слишком приукрашивала достоинства своей старшей сестры. Назвать Свету Пимочкину уродиной, злой или глупой у меня бы язык не повернулся, только по-детски наивной.

Интуиция подсказывала, что у меня были сейчас хорошие шансы закрутить со Светой роман. В теле Комсомольца добиться от Пимочкиной взаимности было бы даже проще, чем в моем прошлом. Вот только встречаться с девчонками несколько месяцев до первого поцелуя я не собирался (ни с кем!). Тем более что ради стипендии отличника решил приналечь на учебу (может, и воскрешу в памяти какие-то из полученных в прошлой жизни знаний, но с некоторыми предметами придется помучиться, с теми же немецким и историей КПСС).

Играть в любовь со Светой я не буду, с этим я определился быстро. Потому что комсорг не виделась мне в эротических мечтах и фантазиях. Сцены восемнадцать плюс с ее участием показались бы мне пошлостью и извращением, пусть Светлана и была одного возраста с Нежиной, чьи достоинства я с удовольствием разглядывал. Но и умереть Пимочкиной я не позволю. Ведь вполне возможно, что я потому и оказался в теле Комсомольца, чтобы спасти Светку и не позволить первого мая взорваться той бомбе.

Мелькнула мысль о том, что новая жизнь для меня сродни чистилищу (не зря же я очутился именно здесь и сейчас: так уж получилось, что именно в этом времени я мог в Зареченске кое-что исправить). Но я отмахнулся от нее: так недолго и забиться в религиозном экстазе. Не помнил, чтобы получал задания или план мероприятий на новую жизнь. Но точно понимал и то, что до двадцать пятого января тысяча девятьсот семидесятого года одна цель у меня точно есть – уберечь от маньяка Свету Пимочкину.

Я поймал очередной кочан капусты, но вместо того, чтобы уложить его на заметно подросшую кучу в кузове, вдруг залюбовался профилем Альбины Нежиной. Рассматривал девицу без стеснения, открыто, с вызовом… который Королева снова проигнорировала (по-прежнему меня не замечала). Солнце светило мне в лицо, окутывало волосы Альбины золотистым ореолом. Я рассматривал Нежину, точно красивую открытку, сам при этом воскрешал в памяти все, что знал о возможных убийцах Пимочкиной.

Младшая сестра Светланы проделала большую работу по сбору информации, которая помогла бы найти Светиного убийцу. Она изучила биографии всех известных преступников, проживавших в Зареченске в конце шестидесятых и в начале семидесятых годов. Пыталась понять, кто из них скрывался за маской того самого непойманного маньяка, ведь убийца мог попасться и на другом преступлении. Гомонова выясняла, кто из преступников хотя бы в теории мог быть причастен к смерти ее старшей сестры.

Людмила Сергеевна определила, что из всех изученных ею кандидатур на роль «маньяка с молотком» больше прочих годились трое. По ряду причин каждый из них мог оказаться тем самым. И в то же время ни один из них не подходил на роль убийцы Пимочкиной со стопроцентной вероятностью. Информацию об этих личностях она собрала в отдельные папки. Я не раз держал те папки в руках. И до сих пор помнил, что было на них написано: «Комсомолец», «Гастролер» и «Каннибал».

Глава 5

Тело Александра Усика оказалось на удивление выносливым. Парень явно раньше не проводил все свободное время в библиотеке своей школы-интерната. С погрузкой капусты я справился не хуже других. И уж точно не ударил в грязь лицом в глазах Королевы (но если судить по ее поведению, то я из грязи и не выбирался). Для меня работы в колхозе во второй трудовой день завершились на железнодорожной станции, где мы перегрузили капусту в вагон. Мои отношения с Альбиной Нежиной так и не сдвинулись с нулевой точки. Я и не ставил перед собой цель вскружить девчонке голову. Хотя признал, что ее общество мне приятно.

Вечером после ужина я избавился от опеки комсорга (предварительно выпив несколько отваров и закусив их гематогеном). Сослался на усталость (Пимочкина отчитала старосту за то, что тот заставил больного работать), улегся на кровать, но не прислушивался к многочисленным разговорам вокруг, не интересовался игрой парней в карты, отказался от красного вина (не представляю, где Аверин его откопал). И не вспоминал обтянутые тонкой тканью ягодицы Альбины Нежиной (если только… совсем чуть-чуть: позволил себе пару коротких фантазий). Основной темой для моих вечерних размышлений стали те самые папки Людмилы Сергеевны Гомоновой.

* * *

История Комсомольца в прошлой жизни заинтересовала меня меньше прочих. Парень представлялся малолетним психом, слишком импульсивным для того, чтобы оказаться неуловимым «маньяком с молотком». Не знаю, к кому он пытался залезть под юбку, но сделал он это очень уж неуклюже, раз расплатился за свой поступок комсомольским значком. Он мог бы убить Светлану Пимочкину. Из мести. Но я до сих пор сомневался, что Усик позарился бы на трех других теток. Тем более что на день убийства одной из них у Комсомольца было железное алиби, это признала даже Людмила Сергеевна.

И все же Александр Усик был тем еще говнюком. Чем дольше я о нем думал, тем больше находил в парне странностей. Эта дурацкая буденовка в рюкзаке… Для чего ему понадобилась? Память о ком-то? Или была дополнением к той книге, что лежала на его кровати под подушкой? Парень воображал себя Павкой Корчагиным? Эдаким пламенным революционером, убежденным комсомольцем? Я выяснил, что о фильме «Как закалялась сталь» с участием Владимира Конкина пока никто из студентов не слышал. А вот Василий Лановой уже успел покрасоваться в буденовке на больших экранах.

Отметил, что изредка посматривал на своих нынешних одногруппников и гадал: кто именно пришел в тот злополучный день на первомайскую демонстрацию. Кого убила бомба Комсомольца? Славку Аверина или Пашку Могильного? Или Олю Фролович? А может, Альбину Нежину? Кто из этих парней и девчонок получил ранения? Кому обиженный на комсомол Саша Усик сломал жизнь, сделав инвалидом? Я посмотрел на свои тонкие пальцы. Подумал, что в чем Комсомольцу не откажешь, так это в сообразительности. Обычному человеку не так просто раздобыть компоненты для взрывного устройства, тем более сироте студенту-первокурснику.

Но если сообразительность помогла Усику остаться непойманным «маньяком с молотком», то Свете Пимочкиной теперь некого было опасаться. Тело Комсомольца перешло в мое владение, а уж я точно не собирался насиловать и убивать женщин. Да и не замечал за собой подобных желаний. Уж сколько гадостей мне сделала и наговорила бывшая жена, ни разу не поднял на нее руку (хотя иногда очень хотел всыпать ей ремня). И даже если меня вышвырнут из рядов Всесоюзного ленинского коммунистического союза молодежи, то мстить за это никому не стану (уж точно не понесу бомбу на демонстрацию).

Осень уже наступила. И очень скоро станет понятно, убивал ли Комсомолец женщин молотком. Даты и места первых убийств я не помнил даже приблизительно, но знал: они произошли осенью. Смутно вспоминалось, что в одном из случаев фигурировал павильон на детской площадке (детский сад?). Очень сомнительная зацепка. Предотвратить эти убийства я не смогу (кто ж предполагал, что мне понадобится информация о первых жертвах маньяка?). Но если услышу об этих происшествиях до зимы, Сашку Усика из подозреваемых исключу. Во всяком случае из подозреваемых в убийствах с изнасилованием.

Светлана Пимочкина оказалась единственной из квартета жертв маньяка, кто не подвергся сексуальному насилию – ее убили первым же ударом. Убийца перестарался, не рассчитал силу? Или же убийство и являлось его подлинной целью, и в том преступлении не было сексуальной подоплеки? То была первая месть Александра Усика за крах мечты о карьере комсомольского вожака? Или же Пимочкину убил не «маньяк с молотком», а кто-то, кто хотел замаскировать убийства под чужое преступление? Не Сашка Усик, Комсомолец, а кто-то другой, кто мог посчитать Светлану опасным свидетелем.

Вариант с Гастролером я решил пока не рассматривать в подробностях, помнил его лучше прочих. Известный своими зверствами на весь Советский Союз убийца заглянул проездом в Зареченск. Не удержался, оставил кровавый след и здесь: в парке около седьмой подстанции изнасиловал и задушил женщину, санитарку из пятой городской больницы. Сразу после того убийства Гастролер покинул город. Но в теории он мог позже и вернуться, если узнал, что кто-либо стал свидетелем его преступления… или же за вырвавшейся из его рук несостоявшейся жертвой. Света Пимочкина жила в десяти минутах ходьбы от седьмой подстанции…

«Не повезло девчонке с местом жительства, – подумал я. – И залетные маньяки рядом с ее домом охотились, и местные вурдалаки примерно там же орудовали… орудуют».

Прислушался. Четко различил доносившийся со стороны столовой звонкий голос Пимочкиной. Я слушал его только второй день, но уже выделял из общего хора, потому что уж очень часто за эти дни его слышал.

«А ведь с ее потребностью заботиться о слабых и несчастных она могла и заглядывать временами к соседу».

Представил: стала бы Светка молчать, узнав секрет проживавшего неподалеку от дома ее родителей мужчины? Как сознательная комсомолка обязана была тут же рвануть с донесением в милицию. Но ведь могла и разжалобиться, если узнала лишь часть правды, пожалеть несчастного одинокого мужчину.

В девяносто первом году все зареченские газеты разразились статьями о неизвестном никому раньше мужчине. Рассказывали о его прошлом, но главное – о его секретах. Появлялась подобная статья и в «Комсомольской правде», и даже в «Аргументах и фактах». Видел все эти газетные вырезки в папке Людмилы Сергеевны. Главное, чему удивлялись в своих заметках журналисты, почему правду об этом… жителе Зареченска горожане и правоохранительные органы узнали только через почти два года после его смерти? Почему в городе десятки лет творились ужасные дела, о которых никто и не подозревал?

Жидков Рихард Львович проживал в так называемом частном секторе, неподалеку от пятой городской больницы. По адресу: улица Александра Ульянова, дом тридцать восемь. Я запомнил этот адрес, потому что родители Людмилы Сергеевны Гомоновой (в девичестве Пимочкиной) проживали на той же улице, но в доме под номером тридцать два. Пусть их двор и не соседствовал с двором Жидкова, но все же находился от тридцать восьмого дома недалеко. Пимочкины наверняка нередко видели жившего на краю улицы одноногого мужчину. Людмила Сергеевна помнила его. Он всегда казался ей безобидным и жалким, не опасным.

Рихард Сергеевич скончался в пятой городской больнице на семьдесят втором году жизни, в августе тысяча девятьсот восемьдесят девятого года. А уже в девяносто первом стал не только городской знаменитостью, его имя благодаря журналистам узнала вся страна. Узнала и почти тут же позабыла: имена подобных Рихарду Жидкову злодеев мелькали в прессе часто, ежедневно появлялись все новые, будто грибы после дождя. Имя Рихарда Жидкова получило недобрую славу благодаря тому, что его опустевший дом обрел новых жильцов. И те решили высадить под окнами дома то ли картошку, то ли цветы. Вскопали там землю…

Весть о найденном в огороде умершего пенсионера «кладе» прогремела на весь город. Несколько недель у дома по адресу: улица Александра Ульянова, дом тридцать восемь, дежурила милиция. А в огороде покойного Жидкова махали лопатами милицейские эксперты. Они не готовили место под картошку – доставали из земли все новые человеческие останки: в основном, части скелетов. По информации зареченских журналистов, милиционеры нашли на придомовой территории, где раньше обитал «безобидный» пенсионер, фрагменты тел двадцати трех человек: мужчин, женщин… обнаружили и детские кости.

Первоначально милиционеры предположили, что наткнулись на захоронение времен Великой Отечественной войны – фашисты оставили свой след в Зареченске. Но скоро выяснили, что ошиблись: найденные во дворе Жидкова кости пролежали в земле разное время. По словам журналистов, разброс составлял десятилетия. Возраст самого старого захоронения примерно соответствовал середине сороковых годов. Все остальные фрагменты скелетов оказались в земле позже. А были в этой братской могиле и свежие останки, пролежавшие под окнами тридцать восьмого дома и десять, и пять, и меньше трех лет.

Вскрылось тогда и еще одно невероятное обстоятельство. В прессу просочилась информация, что некоторые из обнаруженных во дворе дома Рихарда Жидкова костей в прошлом подвергались термической обработке. Журналисты смаковали этот факт в своих статьях, объясняли непонятливым читателям, что кости когда-то варили или запекали в печи. Они же и предположили, что покойный пенсионер не просто убивал людей, а питался человеческими останками сам и кормил ими собаку (на костях нашли следы от собачьих зубов). Жидкова в газетах окрестили Зареченским каннибалом.

К соседней кровати подошел Пашка Могильный и принялся рыться в рюкзаке. Я сомкнул веки, притворился спящим: не желал отвлекаться от размышлений. Лежал и представлял, что в это самое время на улице Александра Ульянова преспокойно живет убийца-каннибал Рихард Жидков. Мужчине в этом году исполнилось (или исполнится?) пятьдесят два года. Его успешная карьера маньяка продлится еще два десятка лет. Он так и не понесет наказание за совершенные преступления. А может, еще и убьет Свету Пимочкину, если та сунет свой острый нос в его дела. Замаскирует преступление под действия своего коллеги.

Я не чувствовал себя карающей дланью правосудия и никогда не был фанатичным борцом за правду, как тот Павка Корчагин, ставший любимцем и идеалом для Александра Усика. И пусть я тоже теперь Саша Усик. Но совершенно не похожий на прежнего Усика, на Комсомольца. Мысли о том, что кто-то где-то не понес наказания за прежние прегрешения, совсем не мешали мне спать. «Пусть тот, кто без греха, первым возьмет камень и бросит в нее». Я не чувствовал, что вправе бросать камни, но был уверен: не прощу себя, если не попытаюсь спасти тех, чьи кости пока не лежали в земле под окнами дома Зареченского каннибала.

Тем более что подвиг совершать мне и не требовалось. Достаточно было вообразить себя сознательным советским гражданином… осторожным сознательным советским гражданином, совершить анонимный звонок в полицию… в милицию. Я теперь, конечно, не та фигура, по чьему свистку бросаются в бой милицейские чины (да и представляться не собирался), но верил, что правоохранительные органы брежневских времен не оставят сигнал о чудовищном преступлении без проверки (заставлял себя в это верить, душил огонек сомнений).

«Во всяком случае, начну с анонимного звонка, – подумал я. – А там… что-нибудь придумаю».

В моей голове постепенно выстроился план мероприятий на ближайшие полгода.

Глобальных задач я перед собой пока не ставил: двадцать пятое января тысяча девятьсот семидесятого года виделось мне контрольной точкой. Казалось, что после этой даты многое в моей новой жизни прояснится. Чем бы я ни решил в итоге заняться в будущем (походом во власть для спасения страны или подготовкой почвы для комфортного проживания за пределами развалившегося СССР), диплом горного инженера мне точно пригодится (игнорировать полученный в прошлой жизни опыт работы в этой сфере я не собирался). Да и стипендия отличника будет нелишней. Поэтому я запланировал активно взяться за учебу.

Ну и попутно я решил «сделать мир хоть немного лучше» – спасти десяток человеческих жизней (чтобы в старости не считать прожитые годы бессмысленно потраченными). Ведь у меня сейчас для этого были все возможности. С послезнанием спасение жизней обещало стать рутинным делом: следовало всего лишь поднять со стула зад и вывести на чистую воду пару-тройку маньяков. Ерунда. Что буду делать в случае с Каннибалом, я примерно определился. До седьмого ноября придумаю и как разобраться с Гастролером. Учеба, маньяки – ничего сложного. А вишенкой на торте станет спасение от удара молотком Светы Пимочкиной.

* * *

Третий день полевых работ не принес ничего нового. Все то же яркое, но уже не обжигающее сентябрьское солнце над головой. Капуста. Много капусты! На третий день ни я, ни другие студенты уже и помыслить не могли употреблять ее в пищу (уверен, после этой поездки еще долго не сможем на нее смотреть). Деревенская романтика (мытье у колодца, уличные туалеты, пыль и насекомые). Назойливое внимание со стороны комсорга, которая решила залечить меня насмерть.

Благодаря Пимочкиной я много раз пожалел о том, что «заболел». Света с утра и до позднего вечера вертелась вокруг меня, как та заботливая мамаша вокруг несмышленого ребенка. Пыталась вылечить мне не только горло, занималась «профилактикой» и других, вымышленных ею же заболеваний. Заявляла, что у меня «ослабший организм», что я нуждаюсь в «усиленном кормлении». Вливала в меня «горячее»; пичкала не только гематогеном (его запас у Пимочкиной оказался неистощим), но и «правильной пищей».

Студенты надо мной посмеивались – по-доброму. Тот факт, что я стал объектом экспериментов комсорга, стал очевиден всей группе. Каждый объяснял поведение комсорга по-своему (как и мое): одни студенты не видели в нем ничего необычного, другие шушукались, что Светка положила на детдомовца глаз. Я же к чужим мнениям не прислушивался – удивлялся собственному терпению. А еще дивился тому, что при получении мной очередной порции гематогена раздражение в адрес Пимочкиной притуплялось.

Света не реагировала на просьбы оставить меня в покое. Демонстрировала героическое самопожертвование истинного комсомольского вожака, вскакивая до рассвета, чтобы приготовить мне «горячее питье». Не обращала внимания ни на шутки подруги, ни на ворчание старосты, все еще не оставившего попыток с ней «подружиться». Упорство комсорга заслуживало уважения. Ведь девчонка и сама верила в то, что «лишь хочет помочь товарищу». А я порылся в памяти и пришел к выводу: таким способом женщины за мной еще не ухлестывали.

Колхозная жизнь обещала завершиться в ближайшие дни (хотя я знал по собственному опыту, что иногда неделя могла походить на годы). Решил стерпеть издевательства комсорга, не устраивать разборки со Светой на глазах у сокурсников, потому что понимал: девчонка не поймет мои претензии, обиды не избежать. Подумал, что лучше уж поговорю с Пимочкиной о бесперспективности наших с ней отношений наедине. Опыт подобных разговоров у меня был: Светлана не первая, кто беспричинно вообразил меня своим мужчиной.

* * *

А вот со старостой мне все же пришлось поговорить о делах сердечных еще в колхозе.

Глава 6

Тему амурных похождений поднял сам Аверин, когда мы с ним очутились на железнодорожной станции – грузили в вагон капусту. В тот раз Славка впервые отправился на погрузку. И как я подозревал, не случайно. Потому что уже несколько дней замечал его задумчивые взгляды – так обычно смотрели, когда решали: казнить или помиловать. Мои догадки подтвердились, когда Славка по надуманной причине послал на станцию входившего в наш квартет грузчиков парня и поинтересовался у Пашки Могильного, как его дела с Олей Фролович.

– Женюсь на ней, – заявил Павел.

Я постарался скрыть удивление.

Славка Аверин выронил кочан капусты, который собирался бросить Могильному.

– Нет, я серьезно, – сказал Пашка. – Она клевая девчонка. Я еще первого сентября в институте на нее обратил внимание. Подумал: повезет же кому-то. А там, в автобусе, понял: у меня тоже есть шансы.

– Э-э-э… шансы на что?

– На женитьбу на ней. Ну а почему нет? Красивая. Папа у нее нормировщиком на шахте имени Кирова работает. Оля говорила, что его обещали в следующем году повысить до зама по экономике. Нет, с таким тестем я в простых мастерах долго ходить не буду – гарантировано.

Пашка ухмыльнулся.

– Да и налог на бездетность платить не собираюсь, – сказал он. – Летом женюсь. Ну а потом… Нормально заживем. Съеду от вас на этаж к семейным. Ольга уже будет нянчить пацана, когда я пойду работать на предприятие. А может, и двоих. Кукиш им, а не налог на яйца!

Мы со старостой переглянулись.

– Э-э-э… Ольга знает о твоих планах? – спросил Аверин.

Могильный вытер о штаны ладони, пригладил рыжую шевелюру, будто прихорашивался перед встречей с подружкой.

– Нет, а зачем? – сказал он. – В нашей семье все будет решать мужчина. Мужчина – это я, если вы не догадались. Как решу, так и будет.

Я хмыкнул. Отогнал от лица мошкару. Смотрел на Могильного и вспоминал своего старшего сына. Тот тоже воображал себя главой семьи. Главным добытчиком и опорой. Семейным диктатором. Хотя я невооруженным глазом видел, что его похожая на серую мышку юная подруга вертела им, как хотела. Благо, девица сразу отнесла меня к числу «полезных» (понимала, что лишний источник денег их семье не помешает), ездила моему старшенькому по ушам в мою пользу.

– Ага, – произнес Славка. – Хочешь сказать: она и сейчас с тобой во всем соглашается? Да? Разочарую тебя, товарищ сержант: со стороны так не кажется.

Пашка махнул рукой.

– Кажется, не кажется… Сами знаете эти женские выдумки.

Он вздохнул.

– Приходится соответствовать. Быть культурным и галантным, как этот их… Ален Делон.

– Э-э-э… Делон из тебя получается… рыжий, – сказал Славка.

Мы со старостой уже не прятали улыбки.

– Выйдет она за меня замуж, – сказал Могильный. – Никуда не денется. Я же вижу, что ей понравился. И ее родителям тоже понравлюсь. Нет, ну чего? Так и будет!

Он стал загибать пальцы.

– Не курю, почти не пью, не урод. Отслужил. Будущий инженер! Для Ольги я просто идеальный жених. Ее родители же не глупые… надеюсь. Поймут, какого замечательного зятя могут получить.

Он снова погладил себя по волосам.

– Как вернемся в город, приглашу Ольгу в кино: она говорила, что любит смотреть фильмы. Конфет шоколадных ей куплю, ленинградских, «Белочку». Моя мама сможет их достать. Потом поведу в кафешку на Крупской, напою молочным коктейлем. Ну а там…

Махнул рукой.

– Нет, этот Делон в сравнении со мной покажется ей слабаком и неуклюжим уродцем!

Могильный стукнул себя кулаком по груди.

– Серьезные у тебя планы, – сказал Аверин.

В словах старосты мне послышалась ирония.

Не только мне – Могильному тоже.

– Нет, вы зря смеетесь, – сказал Пашка. – Мне один умный товарищ объяснил, как именно нужно ухаживать за девушками. Так что я все сделаю по-умному.

– По-умному – это правильно, – сказал Славка. – По-глупому делать не стоит. Правильно говорю, Сашок?

Я кивнул.

– Э-э-э… поделишься наукой с неразумными товарищами? – спросил Аверин.

Он метнул в вагон кочан капусты. Могильный не стал ловить снаряд – уклонился, позволил капусте врезаться в кучу за его спиной. Капустные листья разлетелись по сторонам, подобно искрам. Опускавшееся к горизонту солнце светило мне в спину – в лицо Могильному. Заставляло Пашку жмурить глаза. Павел оперся рукой о стену вагона, взглянул на нас с демонстративным превосходством.

– Вся хитрость в том, парни, – сказал Павел, – что женщины не похожи на нас, мужчин.

– Э-э-э… это мы и без тебя знали.

– Не перебивайте меня, студент Аверин.

Славка поднял руки.

– Простите, профессор, – сказал он. – Продолжайте.

Пашка потер переносицу, будто поправил оправу очков.

– Нет, они отличаются от нас не только внешне, – сказал он. – Они… с чудинкой. Женщины, как та Фемида у древних греков, всегда носят с собой воображаемые весы.

– Не замечал.

– Аверин!

– Молчу!

– Нет, парни, я правду говорю, – продолжил Пашка. – На тех весах женщины измеряют поступки и достоинства мужчин. Красивый – гирька на правую чашу. Умный – еще одна туда же. Трусливый – гирька на левую. Какая чаша перевесит – так девчонки и определят, стоит ли парень их внимания.

Могильный ногой подвинул к куче откатившийся в сторону кочан капусты.

– Но знаете, в чем тут весь фокус? – спросил он.

– Э-э-э… просветите нас, профессор.

– Все дело в том, что все гирьки у женщин – одинаковые.

Пашка многозначительно замолчал, указал в потолок вагона пальцем.

Я кашлянул (спрятал за кашлем усмешку): вспомнил, как сам впервые услышал похожую теорию, когда учился на третьем курсе института. И ведь тогда поверил в нее, не сделал поправку на то, что в каждой теории бывают и исключения. За что вскоре и поплатился: симпатичную сокурсницу из Тулы увели у меня из-под носа одним лишь благородным жестом, пока я малозначительными поступками терпеливо расставлял на ее весах те самые «одинаковые гирьки».

– Что нам дает это знание, многоуважаемый академик? – спросил Слава.

– Очень многое, студент, – ответил Могильный. – Оно вам поможет добиться успеха у девчонок и счастья в семейной жизни.

– Э-э-э… обещаете?

– Обещаю.

Пашка подпер кулаками бока и провозгласил:

– Просто помните, студенты, что подаренный на рассвете букет ромашек весит столько же в глазах женщин, сколько и убитый в их честь дракон!

Я оторвал от кочана чистый лист, откусил от него кусок – вместо попкорна.

– Не может быть! – притворно ужаснулся Аверин.

Он всплеснул руками.

– Поверьте умному человеку, юноша.

– Э-э-э… мы требуем объяснений! – сказал Славка. – Как же нам быть?

– Парни, рубите головы дракону одну за одной, – заявил Могильный, – чтобы за каждую получить на чашу весов по гирьке. А лучше… оставьте бедное животное в покое. Используйте для завоевания сердца женщины поход в кино, молочный коктейль и шоколадные конфеты (ни в коем случае не одновременно!). Они добудут для вас столько же гирек, сколько и три срубленные драконьи башки.

– Все ясно, учитель, – сказал Аверин. – Благодарим за науку.

Он отсалютовал Пашке воображаемым мечом – должно быть, тем самым, которым собирался рубить головы дракону.

– Надеюсь, мои слова помогут вам избежать налога на бездетность, – сказал Могильный. – Нет, я не шучу. Считаю неправильным отдавать ни за что ни про что кровно заработанные. Как, кстати, продвигаются твои дела со Светкой Пимочкиной?

– А то ты не знаешь.

Славка взглянул на меня, нахмурился.

– Ольга мне по секрету сказала, что папа Пимочкиной вот-вот станет большой шишкой в горкоме: мол, все уже решено, для нового назначения ждут подходящую дату.

– Да что мне ее папа? – сказал Аверин.

Вздохнул.

– Нет, тут ты не прав, – сказал Пашка. – Папа жены – это важно. Тесть на хорошей должности – это залог благополучия твоей семьи.

Славка махнул рукой.

– Какой тесть? Пимочкина – хорошая девчонка…

Аверин улыбнулся, будто что-то вспомнил.

– Она мне Тосю Кислицыну из «Девчат» напоминает, – сказал он.

– Совсем не похожа, – сказал Могильный.

– Я не про внешность говорю, – ответил Славка. – Светка такая же… шебутная. Я «Девчат» в прошлый раз еще до армии смотрел. Если бы этот фильм снова показывали в кинотеатре, с удовольствием посмотрел бы снова.

Пашка пожал плечами.

– Так смотри на свою Тосю-Свету, – сказал он. – Хоть каждый день – всю жизнь. Кто тебе мешает? Ты у нас геройский парень. В количестве гирек на правильной чаше весов любому из нас фору дашь. Ольга говорит: девчонки говорят о тебе чаще, чем о других.

– Говорят… Слышал я, о ком она говорит.

– Кто?

– Пимочкина, – сказал Слава. – Ты из-за своей Фролович вообще ничего вокруг не замечаешь. Герои сейчас не в моде, чтоб ты знал. Девчонкам теперь или смазливых Делонов подавай. Или…

Аверин замолчал, не договорив; снова взглянул на меня.

– Или кого? – спросил Могильный.

– Или вот таких, как Санек.

Староста наклоном головы указал на меня.

Я видел, что он злится. И даже понимал причину его злости. В прошлой жизни меня бы тоже обидела и разозлила подобная ситуация: если бы мне (высокому, атлетично сложенному красавцу!) женщина предпочла какого-то мелкого и невзрачного субъекта. Странно, что Аверин еще не пытался меня запугивать и «ставить на место». Я бы, вполне вероятно, именно так на его месте и поступил: никогда не страдал идеями всеобщего равенства и всепрощения.

Пашка посмотрел в мою сторону, оглядел меня с ног до головы – точно только сейчас впервые заметил.

– Сашок-то тут причем? – спросил он.

– При том! – сказал Аверин. – Светка кружит вокруг него с утра до вечера, как пчела над цветком. «Саша то, Саша это…» Только и слышу от нее: «Саша, Саша, Саша»!

Он скривил недовольную мину.

– Не обижайся, Санек, но у меня уже челюсти сводит, когда я слышу твое имя – будто кислое яблоко надкусываю. И чем только ты привлек ее?! Ума не приложу!

– Дело попахивает дуэлью, – сказал Могильный.

Я видел, что Пашка пошутил. Но Аверин в его словах шутку не заметил.

– А я бы и вызвал его! – сказал Славка. – Как тот Пушкин Дантеса. Если бы это хоть как-то помогло.

– Считаешь, не поможет? – спросил Павел.

Он постарался задать вопрос серьезным тоном. Но его глаза весело блестели.

– А!..

Староста в сердцах отмахнулся.

– Только хуже станет, – сказал он. – Светка – она… не такая, как все. Говорю же: она особенная, не как та Королева. Заработаю у нее кучу гирек. Только не на ту чашу.

– Мужики, – сказал я. – Хочу внести ясность в вашу дискуссию. На руку и сердце Светланы Пимочкиной я не претендую. Совсем не претендую. И на ее папу в горкоме – тоже. Хотя признаю: Пашка прав. Тесть – горкомовская шишка – это очень полезный атрибут семьи. Но я – пас. Честное слово. Уж лучше стану платить налог на бездетность.

Не уверен, что Аверин и Могильный поняли, о чем я им сообщил.

Потому что парни смотрели на меня с таким удивлением на лицах, будто я – внезапно заговорившая собака.

– Голос прорезался, – сказал Пашка.

– Ага, заговорил, – согласился с ним Слава. – Выздоровел?

– Все нормально у меня с горлом, – признался я. – И было, и есть. Все из-за той дурацкой гитары. Притворялся, чтобы меня не заставляли петь. Не люблю быть в центре внимания.

Аверин и Могильный взглянули друг на друга, потом вновь скрестили взгляды на моем лице.

– Обманывать товарищей нехорошо, – сказал староста.

Я услышал в его голосе нотки обиды.

– Ни один товарищ от моих действий не пострадал, – сказал я. – Из-за этой вынужденной мистификации страдать приходилось только мне. Это в меня вливали всякую горячую гадость. Трижды язык обжог! А вкус гематогена уже преследует меня во сне.

– Славка бы с удовольствием оказался на твоем месте, не пожалел бы свой язык.

– И гематоген я люблю.

– Кто ж знал, что Пимочкина так отреагирует на мою болезнь.

Я развел руками.

– Нет, значит, ты все это время морочил нам голову? – спросил Могильный.

– Ну… простите, – сказал я.

– «Простите» не отделаешься, – заявил Пашка. – Будешь играть для нас на гитаре.

– Говорю же…

Могильный жестом заставил меня умолкнуть.

– Не здесь, не в колхозе, – сказал он. – Принесу гитару в общагу. Родители мне ее на окончание школы подарили, взамен той, что разбил младший брат. Принесу, принесу! Все равно она валяется у меня дома без дела. Будешь петь нам по вечерам Высоцкого. Ну и… что ты там еще знаешь? Правильно говорю, Славка?

– Э-э-э… а что ты там говорил на счет Светы Пимочкиной? – спросил Аверин.

– Я сказал, что не намереваюсь за ней ухаживать, – ответил я. – Тося Кислицына – не мой типаж. Если уж… кхм… то королеву. Ну, или Королеву. Но от дуэли не отказываюсь – из чисто спортивного интереса. Хоть на пистолях, хоть на шпагах. Так что жду ваших секундантов, товарищ Дантес.

– Иди ты… Но я вообще-то подразумевал, что Дантес – это ты.

– Ладно. Согласен. Дантес ведь победил.

– Тебе победа не светит, – сказал Слава. – Пистоли и шпаги ему подавай. Ты оружие-то в руках держал, студент? Дуэлянт…

– Хватит вам!.. – сказал Могильный. – Дуэли отменяются. Это буржуйское занятие. Советский человек доказывает свою правоту ударным трудом и дисциплиной.

Я улыбнулся его шутке. Но Пашка, похоже, не шутил.

– Человек в космос полетел! – сказал он. – Скоро начнет колонизировать другие планеты! А они тут из чулана достали дуэли, совсем с ума сошли.

Он покрутил пальцем у виска.

– Комсорг бы ваши слова точно не одобрила. Оба выслушали бы от нее, чем комсомолец отличается от капиталиста. Устроить вам такое счастье?

Он взглянул на Славку, потом на меня. Улыбнулся. Ударил ладонью по стене вагона.

– Нет, вы бы видели свои лица, – сказал он. – Не бойтесь, парни, не брошу я вас на растерзание Пимочкиной. Тебе, Аверин, и вовсе не к лицу трусить. Ты ж смотрел в дула китайских автоматов! А тут – всего лишь девчонка. Успокойтесь. Так что вы там решили со Светкой?

– А что мы могли с ней решить? – спросил Слава. – Меня она как будто не замечает. Я на ее весы уже столько гирек за последние дни выставил! Толку никакого. Пока Санька рядом нет, то вроде и ничего так: улыбается, что-то рассказывает, слушает меня. А стоит ему появиться – все, нету меня больше.

Пнул ногой кочан капусты.

– Предлагаю оставить Усика в этом вагоне, – сказал Могильный. – Пусть едет в Москву вместе с капустой. Доценту скажем: сбежал парень, не выдержал тягот колхозной жизни.

Аверин сплюнул через борт кузова.

– Не смешно, – сказал он.

– Полностью с тобой согласен, – сказал я.

– Скучные вы, неинтересно с вами, – заявил Пашка. – Не цените вы хорошие идеи.

Он покачал головой.

– Тогда предлагаю разобраться: что есть в Усике такого, чего не хватает в тебе, Славка.

– Э-э-э… чего во мне нет? – спросил Аверин.

– Нет, на вид, так… ты уж прости меня, Сашок, но это в тебе много недостает. Хлипковат ты, но это пройдет: откормим. Может, и подрастешь еще хоть на пару сантиметров. А Славка – уже сейчас парень хоть куда. Пусть и не такой красивый, как я.

– Тоже мне Ален Делон!

– Не обо мне сейчас речь, – сказал Могильный. – Лучше подумай, Слава: что Светка нашла в Усике, чего не увидела в тебе?

– Что?

Парни принялись меня разглядывать.

– Горло у меня больное, – сказал я.

– Э-э-э… не ври.

– Она так считает.

– И что с того? – спросил Пашка.

– Есть девчонки, которым нравится испытывать жалость: к щеночкам, к больным, к мужчинам, – сказал я. – Света Пимочкина одна из них. Ей нравится меня жалеть.

Попытался вспомнить, что читал в интернете (как же мне его не хватало!) о подобных случаях: когда-то специально разбирался в вопросе, чтобы помочь выскочившей замуж за алкаша помощнице.

– Она чувствует свою значимость, когда мне помогает. Ощущает себя хорошей, правильно воспитанной. Ухаживает за мной – доказывает свою «хорошесть» окружающим. Наш комсорг боится, что ее посчитают плохой, доказывает всем и себе обратное. Как-то так. Другого объяснения я не нахожу.

Парни снова принялись меня разглядывать.

Я представил, что они видели: тощего, невысокого паренька, наряженного в сильно поношенные вещички, да и те будто с чужого плеча. Усик, небось, потому и таскал повсюду комсомольский значок, чтобы придать себе каплю солидности. Ладно, я хоть буденовку не надел! Иначе мои соседи по комнате в общежитии точно бы не удержались от истеричного хохота.

– Ну… признаю: тебя есть за что жалеть, – сказал Могильный. – Даже несмотря на здоровое горло.

Посмотрел на Славку.

– А вот тебя, Слава… Ты б хоть лицо жалобное сделал!

– Больно надо, чтобы меня жалели, – проворчал Аверин.

* * *

А вечером наш староста подвернул ногу.

Причем случилось это не на капустном поле и не на погрузке – в столовой, на виду у большей части группы… и у комсорга.

Аверин вполне правдоподобно застонал, захромал. Ухватился за стену, согнав ползавших там мух. Я поспешил ему на помощь – подставил товарищу плечо. Староста навалился на меня всем своим немалым весом (или это я был таким слабым?), с видимым трудом доковылял до лавки с гримасой нестерпимой боли на лице. Я помог Славке присесть, спросил, что с его ногой. В ответ Аверин опять застонал, заявил, что перелома ноги нет: «я так думаю, что всего лишь потянул связки… наверное».

Парни загалдели, обсуждая Славкину неловкость, девчонки сочувственно заохали. Усатый доцент схватился за сердце, подбежал к Аверину, попытался поставить диагноз, разглядывая обутую в сапог ногу. Света Пимочкина тоже дернулась было в нашу сторону. Но вдруг замерла, задумчиво посмотрела на ковш с большой деревянной ручкой, который держала в руке. Завертела головой, кого-то высматривая. Комсомольский значок блеснул на ее груди, будто капля крови (в колхозе значки носили только комсорг и я).

Света замахала незанятой рукой, привлекая внимание кого-то из студентов.

– Надя! – крикнула Пимочкина. – Боброва!

Никогда не исчезавшая с горизонта старосты Надя Боброва ринулась к соседке по комнате, легко расталкивая студентов мощными плечами.

– Надя, – сказала комсорг. – Взгляни, будь добра, что там случилось со Славой. Ты же спортсмен, разбираешься в травмах. Я бы и сама посмотрела, но не могу: мне нужно срочно подогреть питье для Саши Усика.

Глава 7

Перед отъездом из колхоза я с удивлением узнал, что вкалывал неделю не бесплатно. Получил из рук суровой колхозницы три непривычно маленькие по размерам купюры – одну номиналом в три рубля и две по рублю. Радовался деньгам не меньше прочих студентов, потому как не был уверен, что найду в вещах Александра Усика золотые горы. А пять рублей пусть и не делали из меня богача, но обещали: я не помру от голода до того, как определюсь с путями решения бытовых проблем.

В автобус я заходил уже не чужаком – советским человеком (во всяком случае, за неделю научился таковым выглядеть: на меня не указывали руками, обзывая сумасшедшим или буржуем). Дым от папирос водителя пришелся кстати – от собравшихся в салоне студентов попахивало вовсе не ароматами стиральных порошков и кондиционеров. Но ни от кого из первокурсников не несло алкогольным перегаром, как это было бы, отправься студенты в колхоз в девяностых.

Перекличку не устраивали. Должно быть, усатый доцент не поверил, что кто-либо из студентов захочет остаться в колхозе. Первокурсники неорганизованной толпой ринулись занимать места – те самые, на которых неделю назад покидали город. Нарушители порядка слышали гневные крики: «Я здесь сидел!» И не спорили – покорно уходили с чужих мест. Даже Пашка Могильный и Ольга Фролович не уселись вместе. Поддался этой странной тенденции и я: плюхнулся на сидение рядом с Надей Бобровой, примостил в ногах рюкзак.

– Будешь снова храпеть – ударю тебя локтем, – сообщила Надежда.

Не увидел на ее лице радости от скорого возвращения в лоно городской цивилизации.

– Разрешаю, – сказал я. – Хоть локтем бей, хоть ногой. Главное – не буди.

* * *

В этот раз я поля не разглядывал: насмотрелся на сельские пейзажи на годы вперед. Прикрыл глаза, едва только доцент скомандовал: «Поехали». После сорока прожитых лет у меня начались проблемы со сном. Как бы ни уставал, но всегда по нескольку часов ворочался в постели, прежде чем засыпал. А о том, чтобы спать в неудобной позе и уж тем более в сидячем положении, давно и помыслить не мог. Не помогали ни успокоительные капли, ни коньяк. Перемещение в другое тело избавило меня от старческого недуга: едва автобус тронулся с места, как я уже стал погружаться в дремоту, игнорируя и дребезжание, и прыжки по кочкам, и громкие голоса.

* * *

В общагу я отправился без Могильного и Аверина. Парни вместе со всеми доехали до института и уже оттуда отправились к автобусной остановке: решили наведаться домой. Пашке предстояло ехать до тринадцатого квартала, Славке – в противоположную сторону, до Комсомольских прудов. Но оба собирались ночевать сегодня в общежитии. Сказали, что утром добираться до института проблематично: можно и не поместиться в автобус. Пообещали привезти из дома продукты. А Павел с ухмылкой сообщил, что не забыл про гитару. «Голос-то к тебе до завтрашнего дня наверняка вернется».

От института я шел не спеша. Уже не считал окружавшую меня действительность сном. Почти смирился с тем, что угодил в прошлое. Потому без стеснения тешил любопытство: поглядывал по сторонам. Примечал все вывески. Рассматривал и людей. Рабочий день был в самом разгаре – на улице не заметил толп прохожих. Но все же народу вокруг было больше, нежели когда я проходил здесь же до поездки в колхоз. Прогуливались мамаши с колясками. Увидел детей в серой школьной форме: кто постарше, щеголяли красными пионерскими галстуками, младшие – с октябрятскими звездочками на груди.

Встретил и нескольких подростков. Бросилась в глаза их манера одеваться. Никаких балахонов. Ни у кого не увидел голых щиколоток или армейских ботинок. Все наряжены неброско (даже девчонки), рубашки у парней заправлены в брюки. Не заметил выставленных напоказ пупков, пирсинга на лице и синюшных татуировок. Но и не встретил никого в дорогой одежде, подогнанной по фигуре, с эмблемой известного бренда. Ни на ком из мужчин не разглядел приличного костюма – уж в них-то я неплохо разбирался. В женских нарядах понимал значительно меньше, но и они меня не впечатлили.

Молодые мужчины и женщины без смартфонов в руках, подростки без наушников, дети без самокатов с яркими светящимися колесами. Все это не походило на реальность, заставляло меня искать признаки сна или галлюцинации. Подливала масла в огонь почти пустынная проезжая часть: ни тебе обычных для этого времени пробок, ни даже вереницы разноцветных машин. Редким ретроавтомобилям, стареньким автобусам и грузовикам никак не удавалось убедить, что я шагал по центральному проспекту города. И лишь сидевшие на лавках у дверей подъездов пенсионерки казались частью привычной реальности.

Я притормозил около газетного киоска, окинул взглядом вывеску «Союзпечать», невзрачную витрину, стоявших у окошка мужчин (двое что-то разглядывали через стекло, третий с интересом просматривал уже купленный «Советский спорт»). Названия газетных передовиц на мгновение показались мне заменой новостным интернет-порталам. Названия газет («Правда», «Труд», «Известия», «Советская Россия») мало о чем мне говорили. Хотя некоторые из этих изданий я успел подержать в руках: разрезанные на части, они висели на ржавом гвозде в туалете рядом с домом трактористов.

Сунул руку в карман… но расстаться с честно заработанными в колхозе рублями не решился. Подумал, что советские газеты для меня сейчас не так важны, как советские продукты. Взглядом отыскал гастроном (желудок напомнил о том, что пришло время обеда), но с походом в него решил повременить до того, как проведу ревизию доставшихся мне от Комсомольца по наследству вещей: кто его знает, может, найду под кроватью гору консервов и овощей. Ну а потратить деньги я успею всегда. Вполне допускал, что выданные мне в колхозе пять рублей – все мои денежные средства вплоть до получения в октябре стипендии.

Около корпуса общежития я постоял, разглядывал его со стороны. Пришел к выводу, что здание внешне почти не отличалось от того, что я помнил. Когда приезжал к сыну, его общагу не рассматривал (может, и перекрасили ее, в моей памяти этот факт не задержался). А вот под окнами заметил окурки, фантики от конфет, крышки от бутылок – не гору, но идеально чистой территория около общежития точно не выглядела. В окнах заметил несколько мужских фигур с сигаретами (или папиросами?) в руках. Парни курили, особо не прячась, точно как в начале девяностых. И точно так же, как и во времена моего прошлого студенчества, по-свински выбрасывали окурки из окон.

Едва переступил порог общаги, как почувствовал на себе строгий взгляд вахтерши. Отчитался перед женщиной, из какой я комнаты, получил нагоняй за то, что не оставил на вахте ключ (отдавать кому-то ключ от своего жилища мне казалось… странным поступком). Отвесил строгой надзирательнице парочку комплиментов (во имя спокойного будущего). По собственному опыту знал, что хорошие отношения с вахтершами – это важно. А заполучить их совершенно несложно: нужно лишь чаще улыбаться да говорить правильные слова. Я поправил лямки рюкзака и побрел к лестничному пролету.

С удивлением посматривал на горшки с цветами и деревянные лавки у стен, на шторы, на приоткрытые форточки. В моих воспоминаниях там раньше были решетки на окнах, около которых в девяностых часто стояли прикованные к железным прутьям наручниками подозрительные личности, пойманные милицией во время облавы. Доводилось и мне побывать в шкуре подозрительных. Как-то минут десять простоял в браслете около окошка, пока знакомый паренек бегал в мою комнату за забытым там паспортом (милиционеры тормознули меня на входе в корпус, подняться за документом с пропиской не позволили).

Запах хлорки смешался в воздухе с ароматом табачного дыма. По коридорам общежития деловито сновали студенты – кто в рубашке и отутюженных брюках, кто в майке и потертых штанах. Кто-то перетаскивал мебель, кто-то нес из кухни кастрюлю или чайник. То здесь, то там раздавались громкие голоса. Грохотали посудой. Звучал приглушенный стенами смех. Слышалось шарканье ног. Хлопали дверьми. В одной из комнат бормотал радиоприемник. Общежитие жило нормальной «вольной» жизнью, не превратилось в тот показушно красивый концлагерь с дежурными на этажах, что я застал, явившись к сыну.

* * *

Кровать Александра Усика (теперь моя) стояла к двери ближе других. Не понял, почему Комсомолец выбрал именно ее (он заселился в комнату первый, мог выбирать). В моем понимании расположение двух других кроватей казалось удобнее: мимо них не так часто ходили, спать там было бы спокойнее. Или проходимость парня не волновала, а он просто не пожелал спать у окна? Боялся сквозняков? Или попросту привык спать у двери? Ответить на эти вопросы было некому.

Я пристально осмотрел оклеенные бежевыми обоями стены, проверил их на наличие насекомых. Активного движения не заметил, как и следов пребывания в комнате нежелательных мелких гостей. Вспомнил, как заселялся в общежитие в прошлый раз. Мне и моим приятелям тогда досталась комната на этом же этаже, шестьсот четвертая. Вот там стены напоминали центральную городскую улицу во время праздничных гуляний: тараканы чувствовали себя в той комнате не гостями – полноправными хозяевами.

Раньше часто вспоминал первую проведенную в общаге ночь, когда по моему телу пролегал кратчайший путь для насекомых от окна к столу – те пользовались им без стеснения, щекоча мою кожу крохотными лапками. Я никогда не боялся насекомых, но поведение местных тараканов тогда мне показалось полным беспределом. Особенно когда я в первое же утро обнаружил одного из них на дне моей чашки с растворимым кофе. Помню, как выплюнул на стол странный комок… который резво побежал по столешнице.

Мы с соседями по комнате бродили по местному рынку уже через час после того памятного утреннего распития кофейного напитка, затаривались всевозможными тараканьими ловушками, чудодейственными мелками и дихлофосом. Первым делом мы забрызгали комнату аэрозолем – маленькую, по сути, комнатушку… И наблюдали, как полчища усатых существ высыпали из своих укрытий и устремились к потолку. Потом – как насекомые падали на пол, подобно каплям дождя. Вечером мы выметали горы тараканьих тел из своего жилища.

Но то были послеперестроечные насекомые, почти капиталистические. Советские усачи на глаза мне не показались, я понадеялся, что в это общежитие их пока не завезли… или же они не выносили запаха хлорки. Следов мышей на полу тоже не обнаружил (помню, на этом этаже мы за трое суток поймали пять штук, побили рекорд соседей из шестьсот второй). Прежде чем отправиться в душ, решил устроить ревизию всему тому, что получил в наследство от Александра Усика.

В шкафу нашел потертое, слегка поеденное молью и пропахшее нафталином пальто. Похоже, мое (сомневаюсь, что Пашка или Славка привезли сюда из дома зимние вещи). Сразу подумал о том, что когда его надену, жалость Светы Пимочкиной ко мне возрастет многократно. Мне и самому стало жаль Усика: парню, похоже, не раз приходилось показываться в этом наряде на людях. Мелькнула мысль поискать на пальто дату изготовления (до или после Второй мировой?), но побрезговал к нему прикасаться.

– Зимой мне ходить пока не в чем, – пробормотал я.

Заглянул в свою тумбочку. Нашел там брусок мыла, маленькую пиалу, помазок, небольшое зеркальце, здоровенный бритвенный станок и пачку лезвий «Нева». Потрогал свой поросший мягким пухом подбородок. Отметил, что до завтрашнего похода в институт не помешало бы привести свою физиономию в подобающий будущему отличнику вид. Преподавателям нравятся гладко выбритые подбородки, безобразную бороду они простили бы только Аристотелю… теперь, наверное, еще и Карлу Марксу.

Вернулся к кровати. Вытащил из-под нее чемодан. Тот оказался не только антикварным, но и на удивление тяжелым, словно набит золотыми слитками.

«Надеюсь, Комсомолец не сделал из него взрывное устройство, – промелькнула мысль. – Подорваться в первые же дни новой жизни на собственной бомбе было бы глупо и печально».

Больше под койкой ничего (кроме похожей на куски войлока пыли) не обнаружил, даже сумку с проросшей картошкой или с подгнившими яблоками.

Осмотрел чемодан снаружи – ничего примечательного, кроме бумаги с моим новым именем и фамилией, не заметил. Не услышал и тиканья часов (если у бомбы и был часовой механизм, то работал он беззвучно). Усмехнулся, представив, как глупо выглядел со стороны: замер, прижавшись к чемодану ухом, будто надеялся различить внутри него тот самый «Голос Америки». Смахнул рукой пыль, открыл покрытые налетом ржавчины металлические запоры – без применения ключа и прочих хитростей. Приподнял крышку.

И сразу же понял, что не ошибался насчет тех жуткого вида брюк, в которых ездил в колхоз: не считая треников с вытянутыми коленками, они у меня были единственными. Зато имелось много книг… по математике. Я принялся выкладывать библиотеку Комсомольца на кровать, рассеяно разглядывая пожелтевшие обложки. «Сборник задач по элементарной математике», «Теория чисел», «Абсолютная величина»… Подумал: «Он их читал? Или спер и надеялся продать? Лучше б на новые штаны обменял».

Помимо книг я обнаружил в чемодане скудный набор одежды, в котором выделялись серые шерстяные носки и полосатый свитер, размерами похожий на наволочку для подушки. И жестяную коробку из-под конфет или печенья (надписи почти стерлись). Поставил коробку на кровать, приоткрыл крышку. И тут же радостно вскинул брови: увидел синеватую пятирублевую купюру. Но радовался недолго. Пять рублей и семьдесят пять копеек – вот и все золотовалютные запасы, что передал мне по наследству Комсомолец.

Бегло просмотрел документы, обрывки записок. Заглянул в новенький паспорт с зеленой обложкой, из которого узнал отчество Усика (Иванович), социальный статус (учащийся). Взглянул на свою подпись. Парень сильно не заморачивался: просто писал фамилию. Нашел в жестяной коробке конфетные фантики, этикетку от бутылки, пару поздравительных открыток. А еще несколько камней, содержащих вкрапления кварца, и небольшой сросток кристаллов пирита. Шесть разнокалиберных пуговиц, иголку, две катушки с нитками.

Белье решил из чемодана не доставать. Уже понимал, что надписей Calvin Klein на труселях не увижу, а травмировать свою психику видом следов неумелой штопки пока не решился. Подумал: «Это мне наказание за любовь к фирменным шмоткам в прошлой жизни. Теперь никаких Hugo и Boss. До стипендии буду мечтать не о дорогой, а о целой одежде». Надавил рукой на стопку маек и трусов – проверил, не спрятал ли Комсомолец в ней что-то интересное. И не прогадал. Выудил из-под белья самодельный свинцовый кастет.

– Это уже интересно, – пробормотал я.

Взвесил свинчатку в руке. Подобные игрушки я и рассчитывал обнаружить в вещах будущего террориста, а не блестящие камушки и фантики от конфет.

– Хорошая вещица. Пригодится.

Бросил кастет на покрывало.

Окинул взглядом разложенные на кровати богатства, почесал затылок. Не возлагал на содержимое чемодана больших надеж в плане обогащения, и мои ожидания оправдались: вступал я в новую жизнь почти как тот младенец – голым и босым. Но студентом первого курса Зареченского горного института. Это значило, что доставшийся мне от Комсомольца минимальный набор одежды предстояло беречь. На занятия в костюме Адама ходить не получится. Так что нравились мне мои наряды или нет, не имело значения.

* * *

Посетил душ на первом этаже. Помнил: девочки – направо, мальчики – налево (хотя откуда здесь в шестьдесят девятом девочки в мужском корпусе?). Пришел к выводу, что за двадцать лет общежитие почти не изменится, а те изменения, что все же произойдут, будут не в лучшую сторону. Это уже в двухтысячных годах здесь сделают грандиозный ремонт, оставив на прежних местах только несущие конструкции. До девяностых же годов соизволят лишь постелить на этажах линолеум да перекрасить стены. Душевых кабинок изменения не коснутся. Разве что… сливы станут чаще засоряться (я хорошо помнил, как приходилось мыться, стоя по щиколотки в грязной воде).

Отсутствие обычных пластмассовых тапочек стало для меня неприятностью: по своей прошлой студенческой жизни помнил, что принимать душ босым – не лучшая идея. Но в шестьдесят девятом, похоже, высокая вероятность подцепить всевозможные грибки никого не пугала. Студенты шлепали по душевой босыми ногами и думать не думали о грозившей им опасности. Я печально вздохнул… и тоже нехотя сбросил свои тапки со стоптанными задниками (буду надеяться, что злые грибковые болячки придут в Советский Союз не раньше начала той самой перестройки).

Чисто вымытый, но в грязной одежде я прогулялся в булочную, прикупил там большую булку пшеничного (истратил двадцать восемь копеек из своих невеликих денежных запасов). В прошлой жизни я хлеб почти не ел, пытался сохранить стройную фигуру: ближе к сорока пяти годам стал появляться пивной живот. Но пока мне было не до диет. Да и не нуждалось вечно голодное тело Александра Усика в диетах – на мне сейчас несложно было изучать строение скелета человека. Подумывал прогуляться в «Гастроном» за молоком, но не решился увеличивать траты: десять рублей до стипендии – невеликие деньги.

Мысли о поиске бутилированной воды я отбросил. Не до жиру. Да и усомнился, что найду в это время нечто подобное. Но пить сырую воду из крана все же не решился – вскипятил чайник (благо, нашел его в комнате). Подрезал из оставленной на столе пачки немного чая (первого сорта). Не постеснялся экспроприировать и несколько ложек сахара (раньше чай с сахаром не пил, но теперь не отказал своему хлипкому юному организму в получении нескольких лишних калорий). С голодухи хлеб показался необычайно вкусным. Я умял треть булки и лишь после этого ощутил относительную сытость.

Скудный набор одежды вынудил меня включить в обязательную программу на сегодня стирку: ходить в поношенной и невзрачной одежде лучше, чем еще и пахнуть при этом духами «Бомж номер пять». Тазик я в комнате не нашел, стирал прямо в раковине, мылом. При мысли о том, сколько вещей первой необходимости следовало срочно купить (и в какую сумму те обойдутся), становилось грустно. В таких обстоятельствах невольно задумаешься о воровстве. Решил, что уж вилки и ложки я из институтской столовой точно умыкну: есть руками до стипендии – не самая приятная перспектива.

И еще жалел, что не привез из колхоза капусту.

* * *

Аверин и Могильный ввалились в комнату засветло. Шумные, веселые. И от одного, и от другого несло свежим пивным ароматом. С удивлением взглянули на развешенное по комнате влажное белье, на штаны, с которых на пол продолжала капать вода (я не решился бросить в комнате для сушки без присмотра свой самый ценный предмет одежды). Я встретил парней лежа на кровати (одетый лишь в исподнее), от нечего делать листал книгу Островского.

Славка бросил посреди комнаты сумку. Пашка поставил свой раздутый от вещей рюкзак около шкафа, аккуратно положил на кровать гитару.

– Санек, давай, дуй на кухню…

Аверин замолчал – лишь сейчас заметил мой наряд.

– Пашка, беги, ставь чайник, – сказал он. – Будем ужинать. И отметим наше возвращение из колхоза. Я нашел заработанным деньгам достойное применение.

Славка с ловкостью фокусника извлек из своей сумки бутылку с узнаваемой этикеткой («Столичная»).

Пашка одобрительно крякнул.

– Живем! – сказал он.

Аверин ухмыльнулся, водрузил бутылку в центр стола и принялся доставать из сумки газетные свертки с продуктами, раскладывал их на столешнице. Шуршание газетной бумаги прозвучало райской музыкой для моего слуха. Я уловил запах жареной птицы, копченой рыбы, печеной картошки. Увидел яйца (вареные?), круглый каравай хлеба, посыпанный крупными зернами соли кусок сала, банку с солеными огурцами.

«Ну, прямо новогодний стол», – подумал я, разглядывая сооруженную Славкой Авериным композицию.

Понял: голодная смерть мне пока не грозила.

* * *

– Не-не-не! – сказал я. – Больше не буду. Мне хватит.

Накрыл свою чашку рукой.

– Э-э-э… да что тут пить-то осталось? – сказал Аверин. – Бутылка на троих – это несерьезно.

– Нет, Славка прав, – поддержал его Могильный. – Давай по последней, Сашок.

– Нет, – сказал я. – Для моего воробьиного веса ста граммов – более чем достаточно. Напьюсь – стану дебоширить. Оно вам надо? Я лучше еще одну рыбу съем. Где это ты, Славка, такую достал? Сам ловил?

– Когда? Я неделю в колхозе проторчал. Батя вчера на рыбалку ездил.

Я положил себе на тарелку очередного карася. Копченая рыба всегда была моей слабостью, хотя сам я никогда рыбалкой не увлекался: на подобные забавы попросту не оставалось времени. Рыбу я ловил лишь вынужденно – составлял компанию своим начальникам, изображал преданного соратника. Да и на тех нечастых выездах к водоемам приходилось все больше пить спиртное да рассказывать веселые истории, рыбалка была… сопутствующим занятием.

– Кстати, парни, – сказал Аверин, – я тут подумал… и решил записаться в дружинники.

Он прекратил попытки плеснуть мне в чашку водки, оставил бутылку в покое.

– Э-э-э… батя уговаривал дежурить вместе с ним в нашем районе, но ездить туда каждый вечер далековато. Я лучше здесь. Завтра в институте разведаю, что да как.

– Нет, дело-то хорошее, – сказал Пашка. – Но с чего вдруг тебя посетила такая мысль? Соскучился по армии? Не навоевался?

Он наколол кусок сала на кончик ножа, забросил его в рот.

Я вытер о газету испачканные рыбьим жиром пальцы, из чайника плеснул воды в пахнущую водкой чашку.

– При чем тут армия? – сказал Аверин. – Не слышали, что случилось около наших Комсомольских прудов? Три дня назад, когда мы в колхозе были.

– Сберкассу ограбили?

Пашка говорил с набитым ртом: «сберкасса» в его исполнении прозвучала как «бекасса».

– Какая сберкасса?! При чем здесь сберкасса? Женщину убили!

Я ел рыбу. Пашка жевал сало. Ждали продолжение рассказа.

– Неужели не слышали?

Мы с Могильным синхронно покачали головами.

– Там такая история…

Славка одним глотком опрокинул в рот содержимое чашки, закусил куском хлеба.

Пашка последовал его примеру.

– Семнадцатый детский сад около нижнего пруда знаете?

– Ну-у-у… – неопределенно протянул Могильный.

Я отрицательно мотнул головой.

– В ночь с пятницы на субботу около него женщину убили, – сказал Аверин. – Ударили несколько раз по голове молотком.

– Ого! – отреагировал на известие Пашка.

Я насторожился.

– Убили и бросили прямо на детской площадке, в павильоне, – сообщил Слава. – Ее утром дворник нашел. Хорошо, что до появления детей! Представляете, если бы дети на нее наткнулись?

– Да уж.

– Батя слышал…

Аверин не договорил, замолчал.

– Что слышал? – спросил Могильный.

– Ему знакомый по секрету сказал: эту женщину… того…

– Чего того?

– Еще и изнасиловали, – сказал Славка.

Вылил себе и Паше в чашки остатки водки.

Пол-литра «Столичной» закончились меньше чем за час.

– Но за это я поручиться не могу, – добавил староста. – Может, отцу и наврали.

Парни выпили не чокаясь.

Аверин прожевал корку хлеба. Могильный закусил салом.

– А почему решили, что ее убили именно молотком? – спросил я.

Аверин заморгал, будто убирал с глаз помеху.

– Э-э-э… так нашли же его, – сказал он.

– Убийцу? – спросил Паша.

Склонился над столом, словно хотел лучше слышать ответ старосты.

– Молоток, – произнес Славка. – Прямо там, около тела и нашли. В павильоне. Это точно: батя так сказал. Самый обыкновенный молоток, он говорит, как у нас дома.

– А убийца?

– Что убийца?

– Нашли?

Аверин посмотрел на Пашку, потом на пустую бутылку, спрятал ту под стол.

– Убийцу ищут, – сказал он. – Отец думает, что скоро найдут. Такое дело! Отец говорил, что в горкоме партии взяли это дело на заметку. Пообещали любую помощь. Это не какое-то там ограбление сберкассы! Милиция весь город перевернет, но преступника отыщет. Можете не сомневаться. А я им помогу.

Слава заглянул в пустую чашку.

– Я с тобой! – заявил Могильный.

– Куда ты со мной?

– В дружину запишусь.

Я промолчал.

– Давай, – сказал Слава. – Вместе веселей будет.

Аверин схватил чашку, но его рука замерла, не донеся ее до чашки Павла. По покрасневшим Славкиным скулам я видел, что водка удачно легла в его животе поверх выпитого накануне пива. Староста нахмурился. Взглядом пробежался по столу. Многочисленная еда его не заинтересовала. Аверин печально вздохнул, виновато взглянул на Пашу, поставил чашку на столешницу.

Подумал пару секунд, протянул Могильному руку.

– Договорились, – сказал он.

Парни обменялись рукопожатиями.

«А вот и первое появление маньяка, – подумал я, краем уха слушая болтовню соседей по комнате. – Эту женщину убил не Комсомолец. Потому что я этого точно не делал. Да и не имел такой возможности: в ночь с пятницы на субботу находился далеко от Комсомольских прудов. Вот почему Людмила Сергеевна сомневалась в причастности Александра Усика к убийствам женщин. На момент первого убийства у Комсомольца имелось железное алиби. Что не исключало его причастности к гибели Светланы Пимочкиной».

В голове промелькнула мысль о том, что не мешало бы прогуляться к телефону-автомату, чтобы сообщить милиционерам об орудовавшем у них под носом убийце-каннибале. В этом варианте настоящего я не позволю Рихарду Жидкову преспокойно топтать ногами планету. Как и планировал, начну с анонимных звонков: одного, двух, трех – сделаю, сколько понадобится.

Взгляд наткнулся на штаны, что сохли на натянутой под потолком комнаты веревке. Вода с них уже не капала, но судя по тому, как под их тяжестью провисал толстый шнур, раньше утра их надевать нежелательно. Треники с оттянутыми коленками пребывали в том же влажном состоянии, их я стирал, обернув вокруг своей поясницы рубаху. Вздохнул. От спиртного кружилась голова.

Решил, что сегодня тревожить милицию уже не стану, тем более что звонить собирался не из ближайшего таксофона, а намеревался отъехать от общежития пару остановок на автобусе для конспирации. Мне не лень выходить из корпуса общаги. Я понимал, что задумал нетерпящее отлагательства дело, но подобающей одежды для поездки на общественном транспорте у меня не было. А значит, возникли форс-мажорные обстоятельства.

* * *

В прошлой жизни я бы не ощутил опьянения, проглотив даже стакан водки, а уж в молодости для меня и пол-литра не являлись серьезным испытанием, но теперь приходилось мириться с новой реальностью. Во мне сейчас было далеко не сто килограммов живого веса. Да и должных навыков Александр Усик не приобрел. Для нового тела сто граммов «Столичной» оказались чувствительной дозой. Веки от них налились тяжестью, тело отчаянно намекало, что его следует немедля доставить в кровать.

Вновь вспомнил, какая огромная разница в возрасте разделяла меня и соседей по комнате. Слушал рассуждения парней о женщинах, о политике, о космосе и умиленно улыбался, но сдерживал желание макнуть молодых советских граждан лицом в суровую реальность. Подумал, что Славе и Паше незачем знать о том, что даже при жизни их детей не наступит царствие всеобщего достатка и равенства. Не стал их просвещать и на тему космоса: расстраивать тем, что пшеница на Марсе если и заколосится, то не через тридцать лет.

Мне почему-то было стыдно из-за того, что я совсем не думал о голодающих детях Африки, о борьбе народа Вьетнама со сворой жадных капиталистов, не мечтал о победе на президентских выборах в США кандидата от коммунистической партии. Как все же я пока был далек от образа настоящего советского человека! Мне стало стыдно за свою черствость и политическую несознательность. Когда это понял, то дошло, что пора ложиться спать, ведь завтра мне предстояло вновь почувствовать себя студентом Зареченского горного института.

Глава 8

Спиртное, выпитое перед сном, сгладило мое недовольство пружинами кровати. Уснул я, едва прикрыв глаза. Спал крепко. Первая ночь в общежитии (если судить по дате) прошла спокойно. Я не просыпался от криков и громкой музыки. Никто не ломился к нам в дверь. Не бренчали под окном на гитаре пьяные барды. Даже Аверин и Могильный не храпели. Все способствовало тому, чтобы я выспался и утром не слишком злился на истерично задребезжавший будильник.

Утро походило на то, что я пережил перед поездкой в колхоз. За одним исключением: в этот раз коридоры общежития не казались безлюдными. Занятия начинались у большинства студентов в одно время, а значит, и будильники заголосили почти одновременно. Сонные непричесанные молчаливые мужчины шаркали ногами, следовали друг за другом: кто – на кухню (греть в чайнике воду), кто – в противоположную сторону (избавляться от щетины на лице и чистить зубы).

* * *

От корпусов общежитий в направлении Горного института с печальным видом шли студенты. Я пристроился в общую вереницу, вполуха слушал недовольное ворчание Пашки Могильного. Того раздражало буквально все: и утренняя прохлада, и громкие голоса птиц, и даже шелестевший листвой тополей ветер. Староста шел молча, но так же, как и Пашка, хмурился. Насколько я понял, они вчера засиделись допоздна. Не угомонились, пока не перемыли кости всем мировым лидерам, не обсудили достоинства и недостатки девчонок из нашей группы, не прикинули шансы футбольной сборной СССР на Чемпионате мира в следующем году.

Я же чувствовал себя отдохнувшим. С любопытством посматривал по сторонам. Поначалу глазел на невзрачные стены домов и столь же непривлекательные вывески магазинов. Ощущение новизны исчезло, но привыкнуть к блеклости красок пока не удавалось. Представлял нынешний городской пейзаж без яркой зелени листвы, предсказывал, что тот станет совсем мрачным и тоскливым. Подумал: «Украшают ли в эти годы улицы перед Новым годом? Может, хоть зимой здесь появятся разноцветные огни?» Попытался вспомнить советские новогодние фильмы, но не сумел воскресить в памяти ни одну уличную сцену.

От разглядывания архитектуры меня отвлекли влившиеся в ряды студентов представительницы прекрасного пола, что проживали в первом корпусе. Появление девушек положительно повлияло на настроение моих спутников. Пашка перестал брюзжать, завертел головой: всматривался в женские лица (искал Фролович?). Студентки улыбались и кивали Славке (даже старшекурсницы). Пару раз поздоровались и со мной – наши одногруппницы, чьи лица я успел запомнить за время колхозной жизни. Ни Пимочкину, ни Фролович, ни даже Надю Боброву мы не встретили, увидели их уже в институте.

* * *

Зареченский горный институт встретил меня знакомыми лестницами и коридорами. Огромные окна, паркетные полы, мраморные ступени – все в точности, как в начале девяностых. Добавились лишь портреты советских вождей на стенах, да исчезли из галереи славы цветные фото бывших учеников института, как и сама галерея. Продавали пирожки в знакомой кафешке у входа (не увидел там холодильников с напитками известных в капиталистических странах брендов). Широкие подоконники, как и во времена моего прошлого студенчества, служили насестами для студентов – на них всегда любили засиживаться компании учеников.

«Богатства недр людям», – гласила надпись над лестницей.

«Людям или не людям, но обязательно за валюту», – мысленно сказал я.

Нынешний институт показался мне почти родным, в отличие от того, где учился мой сын. Сейчас здесь дышалось легко (и пахло булочками). В двухтысячных же это здание превратили в настоящую крепость: решетки на окнах, металлоискатели на входе, пост охраны искоренили дух студенческой вольницы. Я улыбался, поглядывая на спешивших по своим делам студентов. Приличные, пусть и невзрачно одетые молодые люди: с не обезображенными пирсингом и татуировками лицами, но и не бандитского вида, как в девяностые.

Слава Аверин вызвался быть Сусаниным – повел меня и Пашку по широким коридорам и лестницам. Этой дорогой я ходил бессчетное количество раз… в будущем. Вспоминал сейчас каждый поворот, узнавал виды из окон, предсказывал, когда и в каком направлении двинутся основные потоки студентов. Сообразил, что староста вел нас к деканату факультета. Смутно припомнил, что там на стенах висели большие стенды, на которых учащиеся находили листки с расписанием занятий, списками прогульщиков и студентов, подлежащих отчислению. Беспокоиться об исключении из института нам пока было рано, а вот узнать расписание не помешало бы.

– Э-э-э… первой парой сегодня вышка, – сказал Славка, отыскав на стенде информационный листок для нашей группы.

– Не люблю математику, – заявил Могильный.

– Зачем тогда пошел в горный? – спросил Аверин.

Пашка пожал плечами.

– Нет, а что я помнил-то после армии? – сказал он. – Куда бы еще я со своими знаниями пролез? Только в наш институт, других вариантов не нашел. «Если ты тупой, но гордый, поступай в Зареченский горный». Лучше уж сюда, чем сразу в шахту.

– А чем тебе шахта не угодила? – спросил староста.

Могильный отмахнулся.

– Да перестань. Что я там забыл? После школы я хотел в МГУ податься. Вышла осечка – отправился топтать плац. Думал покорить столицу со второй попытки. Но для этого пришлось бы еще год зубрить предметы. И работать. Не у родителей же на шее сидеть.

Он покачал головой.

– Решил, что сгодится и наш институт. Отучусь. А там уж лучше по распределению в карьер. Все ж не под землей буду торчать. Или в Зареченск, но не мастером, а в кабинет. Лишь бы не отправили куда-нибудь за полярный круг. Не люблю мерзнуть.

Я вспомнил, как обивал кабинеты отделов кадров в девяностые. Тогда ни о каких распределениях уже не вспоминали. Получил диплом – свободен. Те, кто имел родственников или так называемую волосатую руку среди начальников предприятий, радовались такому обстоятельству – их по окончании учебы ждали теплые места. Ну а таким, как я, приходилось прогрызать себе дальнейший путь зубами. Кто-то из моих сокурсников и дня не проработал на горнодобывающем предприятии, кто-то дорос до кресла генерального директора ГОКа (не буду тыкать себя в грудь пальцем).

– Сразу начальником шахты станешь, – сказал Слава.

Пашка хитро улыбнулся, махнул черным дипломатом с блестящими кодовыми замками (Аверин явился на занятия с точно таким же, «гэдээровским», как он его обозвал).

– Не откажусь, если предложат, – сказал он. – Но уверяю вас, парни: с правильным тестем и здесь, в Зареченске, в шахту спускаться не придется. Если только изредка, чтобы заработать подземный стаж. А так: светлый кабинет с цветами в горшках на подоконнике, спокойная работа в окружении красивых женщин… Красота!..

– Мечтай, мечтай, – произнес Аверин.

Он похлопал Могильного по плечу, подмигнул мне. Спросил:

– Ну что? Идем искать аудиторию?

* * *

Еще около деканата мне показалось странным, что у нас будет не лекция, а практическое занятие по высшей математике. Подумал даже, что человек, составлявший расписание занятий для нашей группы, допустил описку. Казалось бы: какая практика без предварительного получения теории? Или забыли, что первые курсы неделю подсчитывали лишь капусту в полях? Аверин с Могильным не заметили странности в расписании. Промолчал и я. За годы жизни почти разучился удивляться, потому что у любой странности могло быть простое объяснение, нужно лишь разобраться в происходящем.

Понял, что лекции все же не будет, когда вслед за старостой подошел к аудитории. Не к огромному лекционному залу, а к обычному учебному классу, рассчитанному на присутствие в нем максимум двух групп первокурсников. В аудитории стоял гул голосов. Студенты разбились на группы (их составы сложились еще в колхозе), общались, смеялись, жестикулировали, хвастались друг перед другом вещами, показывали фотографии, шуршали страницами книг, двое парней изображали фехтовальщиков – размахивали свернутыми в трубки газетами. Первокурсники не показались мне взрослыми людьми, в прошлой жизни я бы принял их за старших школьников.

Первым делом мой взгляд отыскал в толпе светлую косу Альбины Нежиной. Королева обнаружилась в центре аудитории, в окружении квартета ухажеров. Стояла вполоборота к двери, наверняка заметила наше появление, но не повела и бровью. Я с удовольствием пробежался глазами по ее ладной фигуре – собрал материал для ночных фантазий. Снова убедился в том, что из всех сокурсниц лишь в Неженой не видел ребенка. Всех остальных одногруппниц пусть и не считал дурнушками (некоторые имели вполне зрелые женские формы), но не в состоянии был разглядеть в них женщин, не детей.

– Паша! Мы здесь!

Заметил в дальнем углу комнаты Олю Фролович, та махала рукой.

Лицо Пашки Могильного озарилось улыбкой. Без долгих раздумий парень ринулся в аудиторию, подобно ледоколу, раздвигал плечами студентов. Славка Аверин бросил на преподавательский стол журнал учета посещаемости и двинулся за приятелем. А вот я за ними не последовал. Потому что увидел рядом с Ольгой нашего комсорга. С Пимочкиной я так и не поговорил по душам. После колхоза с ней пока не встречался. И пока не желал ее видеть: накопившаяся от общения с ней усталость еще не развеялась. Решительно направился к первым от доски рядам, занял место за партой рядом с учительским столом.

Раз уж я решил стать отличником, то место в первых рядах – для меня. Помнил, что именно на них обычно сидели зубрилы и ботаники. В прошлой жизни я с этой разновидностью студентов не имел ничего общего, но сейчас без раздумий примостился напротив вождя мирового пролетариата, что лукаво посматривал на студентов с портрета на стене. Повинуясь проснувшейся старой привычке, осмотрел столешницу на предмет неприятных сюрпризов – чернильных пятен, жевательных резинок и острых заноз. Решение проблемы с одеждой я пока не придумал, поэтому соблюдал осторожность.

Чувствовал на своем затылке пристальный взгляд (Пимочкина?), но не обернулся. В прошлой жизни я хорошо научился обращаться с женщинами в постели, а вот все эти разборки «любишь – не любишь» обходил стороной. В молодости мне хватало общения с женой. Потом предпочитал скоротечные романы, когда жена решила, что сможет прекрасно жить без меня, но на мои деньги (на алименты она купила две квартиры в Москве и одну в Питере). Указывал девицам на порог, как только заходила речь о «серьезных отношениях», благо, партия в то время уже не наказывала за аморальное поведение.

С удивлением обнаружил, что перспектива разборок с комсоргом напрягала меня сильней, чем предстоящие встречи с маньяками. Головой я понимал, что все эти Светкины взгляды, улыбки и подарки в виде гематогена не что иное, как ухаживание. И в то же время никаких конкретных шагов в борьбе за мою руку и сердце Пимочкина пока не предпринимала. Я находил глупым ругать девчонку за хорошее ко мне отношение. Однако понимал, что ее шефство надо мной ни к чему хорошему не приведет – ни ее, ни меня. Но все не находил подходящего момента, чтобы расставить точки над «е» в наших бесперспективных отношениях.

Вынул из потертой текстильной сумки (как же мне недоставало в этом времени полиэтиленовых пакетов!) чистую толстую тетрадь, заготовленную для учебы еще самим Комсомольцем. Проверил работу шариковой ручки и снова порадовался, что не придется писать перьевой: не представлял, как вообще можно писать, макая железку в чернила. Никто не спешил занимать по правую руку от меня свободное место. Либо не считали его удачным, либо не желали делить парту со мной. Это в прошлой жизни от желавших сидеть со мной рядом не было бы отбоя – и в институте, и после. Теперь мое соседство не казалось одногруппникам привлекательным.

«Пора привыкать к новым реалиям», – подумал я.

И услышал первый в моей новой жизни звонок на урок.

* * *

Преподаватель вошел в аудиторию сразу же, как смолк звонок – невысокий, коротко стриженый, с лысой макушкой, черными усами и бородкой а-ля Дзержинский. Одернул полы серого пиджака с испачканными мелом рукавами. Плотно прикрыл высокую массивную дверь, та жалобно скрипнула. Близоруко сощурил глаза, не глядя на студентов, прошел к своему столу, поставил на стул портфель. Принес с собой резкий запах одеколона и табачного дыма.

Скрестил на груди руки – мне стало понятно, откуда взялись на его пиджаке следы мела. Чуть приподнял подбородок – указал своей бородкой точно мне промеж глаз. Я рассмотрел на его щеке след от алой помады, в усах – несколько хлебных крошек. Постарался не дышать полной грудью: запахи современного парфюма напоминали мне ароматы боевых отравляющих веществ. Преподаватель застыл, подслеповато глядя на окна поверх голов студентов. Откашлялся, прочищая горло.

– Меня зовут Попеленский Виктор Феликсович, – чуть растягивая слова, сообщил он. – Я – кандидат наук, доцент кафедры высшей математики нашего университета. Буду вести у вас занятия по математике.

«Точно! Феликс», – вспомнил я прозвище этого доцента. Видел его раньше (или позже?) в институте. Но в основном – со стороны. Только в те годы он был уже совсем седым, да и его лысина подросла. Я слышал о вредном характере Попеленского от студентов других групп (без конкретики). Несколько раз в девяностых годах Феликс замещал нашего преподавателя. Приходил на лекции в похожем пиджаке (или в этом же?). Начитывал темы неторопливо, словно нехотя, его голос убаюкивал.

– Предупреждаю сразу, – сказал Виктор Феликсович. – Автоматов я не ставлю – никому. И не терплю прогульщиков. В этом полугодии по моему предмету экзамена у вас не будет. Но не расслабляйтесь. Зачет у меня просто так никто не получит.

Он выдержал паузу, чтобы мы смогли прочувствовать всю значимость его слов.

– Кто староста? – спросил Попеленский.

Я услышал в аудитории позади себя скрежет ножек стула по полу.

– Фамилия?

– Аверин, – раздался голос Славки.

– Подойди.

Феликс звякнул запорами, сунул в недра своего портфеля руку, извлек на свет лист бумаги, пока староста маршировал между рядами.

– Вот, держи.

Вручил Аверину бумагу.

– Перепиши задания на доску. Разборчиво!

Достал из портфеля завернутый в бумагу кусок мела, передал его Славке.

– Старайся не мельчить, – велел Феликс.

Повернулся к аудитории.

– Я не принимал у вас вступительный экзамен, – сказал он, – потому не представляю, насколько хорошо каждый из вас разбирается в математике. Или насколько плохо.

Он усмехнулся, блеснув большими передними зубами.

Шагнул вперед, ближе к моей парте. Запах одеколона усилился.

– Сейчас вы напишете простенькую работу, – сообщил Феликс. – Решите всего десять заданий. Или попытаетесь решить. Времени у вас будет до конца пары, почти полтора часа.

Славка Аверин зачирикал мелом по доске, выводил на той цифры и символы.

– Рассаживайтесь по одному. Столов хватит всем. Я прослежу, чтобы вы пользовались своей головой, а не умом соседа. Хочу сразу понять, кто из вас бэздарь.

Слово «бездарь» Феликс произнес через «э», растягивая этот звук, акцентируя на нем внимание.

– Давайте, давайте! – сказал он. – Рассаживайтесь!

Мне пересаживаться не пришлось.

За моей спиной началась суета: шарканье ног, скрип стульев.

Я услышал недовольное ворчание студентов.

– Кто решит все задания, – сказал Попеленский, – может быть свободен. Времени у вас будет предостаточно. Пишем на отдельных листах. Не забываем указывать номер группы и фамилию.

Взглянул на часы.

– Приступайте.

Он переставил портфель на стол. Уселся. Придвинул к себе журнал учета посещаемости.

– Ну а пока староста переписывает задания, узнаем, кто сегодня не явился на занятия, – сказал Феликс.

Провел пальцем по списку.

– Аверин!..

* * *

Я давно уже не испытывал страха перед всевозможными экзаменами, контрольными работами, зачетами и собеседованиями. В моей прошлой жизни их было столько, что они давно превратились в бытовуху. К тому же самостоятельная работа на первом же занятии в институте, на мой взгляд, ничего не решала. И на мою цель заработать стипендию отличника повлиять не могла (тем более что экзамена по вышке в этом полугодии не будет). Поэтому я спокойно смотрел на доску, куда Славка шустро переписывал с листа цифры и знаки. Слушал тоскливые вздохи студентов. Рассматривал короткое задание под номером «один».

Сомневался, что воскрешу хоть что-то из помещенного когда-то в память багажа институтских знаний, уж очень много времени прошло. Сомневался… до того как взглянул на доску.

«Вычисление двойного интеграла в декартовых координатах», – появилась в голове мысль.

Смысл этого выражения был мне вполне понятен. И не испугал – напротив, заставил улыбнуться, будто при встрече со старым знакомым. Я вдруг понял, что все эти закорючки, иксы и игреки не кажутся мне бессмысленным нагромождением символов. Выдернул из тетради двойной лист.

«Вычислить двойной интеграл… Граница области задана символами…»

Принялся чертить координатные оси, строить область «D».

«Область правильная, – отметил я, удивляясь тому, как легко извлекал из памяти былые математические познания. Преобразуем уравнение».

Перед мысленным взором почему-то предстали обложки книг, что я нашел в чемодане Комсомольца. Подумал о том, что парень справился бы с задачами не хуже меня, ведь не случайно же он оказался в Горном институте. Только наивные полагали, что экзамены для поступления на горный факультет сдать легко и просто. Легко – если в голове у тебя хороший багаж школьных знаний по физике и математике.

«Изменяем порядок интегрирования и применяем формулу…»

Ручка выводила на бумаге цифры и символы незнакомым почерком: мелким, будто я пытался экономить пространство на бумаге.

«Область D правильная. Выбираем для интегрирования формулу…»

Маленькие значки показались мне некрасивыми, постыдными. Я сделал усилие – принялся писать размашисто, изменил почерк до вида, выработанного в прошлой жизни: крупного и почти каллиграфического.

«Изменим порядок интегрирования…»

Выводил значки без остановок, почти не задумываясь. Радовался тому, что не испытывал трудности с решением задачи из школьной программы.

«Разбиваем область на две. Получаем…»

Мне почудилось, что я строчил решение быстрее, чем Аверин выводил на доске текст заданий. Словно тот – поэт, из которого так и перли удачные рифмы, и он спешил доверить строфы бумаге, пока их не вытеснили из головы другие гениальные мысли и идеи.

«На основании второго свойства двойного интеграла получаем…»

Я записывал знаки с не меньшей скоростью, чем иная секретарша вела стенограмму. Не замечал за собой раньше подобной прыти. Должно быть, приобрел вместе с новым телом не только навыки перебирать струны.

«Равно…» – Я аккуратно вывел после знака равно правильную дробь.

«Первое задание готово, – сам перед собой мысленно отчитался. – Ай да я! Вспомнил, все-таки. Старый конь борозды не портит».

* * *

В пятом задании наткнулся на большие цифры. Потянулся за смартфоном – хотел воспользоваться калькулятором. Но вспомнил, что в первый раз возьму в руки мобильник только лет через тридцать. Пока вспоминал, как следует умножать столбиком, понял, что уже знаю ответ. Но не ответ на свой вопрос. А на пример: перемножил в уме два трехзначных числа и нисколько не сомневался, что сделал это правильно.

От такого дела я… слегка обалдел. Потому что давно уже не пытался даже складывать подобные числа в уме. Ведь для чего тогда калькулятор в телефоне? Я выпрямил спину, взглянул на преподавателя, будто проверял: не передал ли тот мне ответ на пример – телепатически. Но Феликс ничем не выдал своих способностей к телепатии. Попеленский мял в руке папиросу, покусывал губы и сквозь толстые линзы очков следил за студентами.

«Вот такие пирожки с капустой, – подумал я. – А Комсомолец, похоже, действительно читал те книги. Не только „Как закалялась сталь”. Странно, что он поступил в Зареченский горный институт, а не поехал искать счастья в столицу. Потому что не было денег? Перемножать в уме здоровенные цифры – это впечатляет, и весьма. У парня были нехилые способности к математике. Как и у меня теперь».

* * *

Все десять заданий я расписал на листах еще до первого звонка с урока – минут за двадцать. Стер с пальца чернильное пятно. Пробежался взглядом по решениям, выявляя возможные ошибки и описки. Таковых не обнаружил. С чувством удовлетворения от хорошо проделанной работы глубоко вздохнул, убрал в сумку тетрадь и ручку. Феликс заметил мои манипуляции. Направил на меня козлиную бородку. Вопросительно приподнял брови, чуть склонил набок голову.

– Все, – сообщил я. – Студент Усик задания выполнил.

Виктор Феликсович взглянул на циферблат наручных часов.

– Уже?

– Feci quod potui faciant meliora potentes, – сказал я на латыни. – Я сделал, что смог, пусть те, кто сможет, сделают лучше.

Феликс убрал в пачку папиросу, протянул руку.

Я отметил, как чуть заметно дрожали его пальцы. Обратил внимание на покусанные ногти.

Вручил преподавателю исписанные красивым почерком листы.

– И много ли вы смогли, студент… – Феликс взглянул на фамилию, что красовалась в правом верхнем углу листа моей самостоятельной работы. – …Усик?

– Достаточно, Виктор Феликсович.

– Посмотрим.

Феликс бросил листы на стол – равнодушно, будто выбросил мусор.

– Могу идти? – спросил я.

Замер по стойке смирно.

– Не смею вас задерживать, студент, – сказал Попеленский.

Снова потянулся за папиросой.

Я сунул под мышку сумку с тетрадями. Развернулся на месте. Краем глаза заметил решительно взметнувшуюся над одним из столов руку.

Пимочкина.

Увидел ее и Феликс.

– Вы тоже справились с заданием? – спросил он.

Не успел дотянуться к карману, где пряталась пачка папирос «Беломорканал», его рука замерла на полпути.

Света помотала головой.

– Нет, – сказала она.

– Желаете выйти… по другой причине, студентка…

– Пимочкина, – сказала комсорг. – Нет, не желаю.

Она вздохнула. И решительно заявила:

– Виктор Феликсович, дело в том, что… мы не проходили такие темы в школе. И на вступительных экзаменах ничего подобного не было. Мы не сможем это решить.

Феликс ехидно усмехнулся.

– Вы говорите только за себя, студентка Пимочкина?

Он поднял со стола полученные от меня листы, потряс ими, демонстрируя нашему комсоргу.

– С вами не все согласятся.

В просвете между его усами и бородой появилась кривая ухмылка.

– Мы ничего похожего не решали! – заявил Аверин, не вставая с места. – Э-э-э… я такие задачи вижу вообще впервые в жизни. Не было такого в школе! Точно вам говорю!

Старосту и комсорга поддержал нестройный хор мужских и женских голосов. Студенты зароптали. Зашуршали листами. Скрестили взгляды на лице преподавателя. Попеленский нахмурился. Заглянул в мою письменную работу. Повел бровью. Резко обернулся; поправил оправу очков – уставился на доску. Замер. В аудитории воцарилась тишина. Первокурсники выжидающе смотрели теперь уже на спину преподавателя. Мне показалось, некоторые студенты перестали дышать.

Я не двигался с места: ждал, чем разрешится ситуация – из любопытства.

Попеленский сунул в рот палец, прикусил ноготь. Выглядел он растерянным, смущенным. Вновь опустил взгляд на исписанные мной страницы, приподнял брови (удивился?).

– Да, действительно, – произнес Феликс.

Бросил взгляд поверх голов студентов.

– Эти задачи я приготовил для второго курса.

Он шагнул к своему столу, заглянул в лист, с которого Аверин переписывал на доску задания.

– Точно, для второго, – сказал Виктор Феликсович.

Постучал пальцем по карману, в котором пряталась пачка папирос.

– Как же так получилось…

Бросил мою самостоятельную работу на стол, потянулся к портфелю. Извлек из него лист, похожий на тот, с которого Слава переписывал на доску задачи. Хмыкнул, показал лист студентам.

– Вот ваши задания, – сказал он. – Староста!

Жестом поманил Славку к себе.

Аверин резво выбрался из-за парты, поспешил к преподавателю.

– Сотри все с доски, – сказал ему Феликс. – Напиши вот это.

Слава рванул к доске выполнять распоряжение Попеленского.

Виктор Феликсович посмотрел на студентов.

– Не думайте, что вам не придется работать, – сказал он. – Задача у вас та же: десять заданий до конца второго урока. А вот времени осталось не так много. Вы сами в этом виноваты: почти полчаса смотрели на доску и не могли догадаться, что произошла ошибка. Так что действуйте. На вашем месте я бы не вертел головой, а начинал решать задачи.

Он поправил очки и все же достал папиросу.

– Виктор Феликсович, так я могу идти?

Феликс посмотрел на меня с удивлением, будто только сейчас впервые заметил.

– Студент…

– Усик.

– Усик, вы считаете себя особенным? – спросил Попеленский. – Думаете, что вам не нужно выполнять работу?

Он указал рукой на доску.

– Так я решил. Те, прошлые.

– Решили все десять задач для второго курса?

– Да.

Феликс ухмыльнулся, взял со стола мою работу.

– Считаете себя очень умным, студент?

Он водил папиросой по странице, шевелил губами.

И вдруг победно хмыкнул. Поднял на меня торжествующий взгляд.

– Спешу разочаровать вас, студент Усик, – сказал он. – Первое задание решено неверно. Вижу, что и при решении второго вы пошли неправильным путем. Остальное и проверять не буду. Пока вы не доросли до уровня второкурсников, студент. Посмотрим, сумеете ли совладать с задачками из школьного курса.

Он кивнул в сторону Аверина.

Я шагнул к преподавателю.

– Вы позволите?

Выдернул из его руки тетрадные листы.

Поморщил нос: смесь запахов пота, табачного дыма и ужасного одеколона – убийственная штука (вот чем следует травить насекомых).

Пробежался взглядом по верхним строкам.

Поднял глаза на Феликса.

– Простенькое задание, Виктор Феликсович, – сказал я. – Никакой ошибки нет. Последовательность моих размышлений и выводов прослеживается четко. Никаких опечаток. Здесь сложно было ошибиться. Ведь все элементарно, детский сад. Я все решил верно.

Пожал плечами.

– И… вторая задача тоже в полном порядке.

– Вы так уверены в этом… студент Усик?

Жиденькая бородка указала на мой кадык.

– Разумеется.

Феликс посмотрел мне в глаза.

Я не заметил в его взгляде и тени эмоций, словно взглянул на каменного истукана.

– Я рад, что наш детский сад почтил вниманием такой гениальный студент, – сказал Попеленский, – который разбирается в математике лучше преподавателя. Если уверены, что выполнили работу без ошибок, кто я такой, чтобы с вами спорить. Не так ли?

Он приподнял губу, сверкнул зубами.

– Не смею вас задерживать, студент Усик, – сказал Феликс. – Вы свободны.

– Спасибо, – сказал я.

Положил листы со своей самостоятельной работой на преподавательский стол и зашагал к двери.

Глава 9

До окончания второго урока я прогуливался по институту. Рассматривал знакомые еще со времен прошлой (будущей?) учебы коридоры. Заглядывал в укромные уголки, где любил засиживаться с сокурсниками (прятались там, чтобы не привлекать к себе внимание во время занятий). Прогулялся из главного корпуса в соседний, в нем находились лаборатории и мастерские. Подивился настенным мозаикам (в девяностых на их месте были голые стены), с которых на студентов взирал вождь мирового пролетариата. Прошелся мимо столовой (привлекли запахи), но тратить там свои скромные финансы не решился.

К концу первой пары я уже сидел на подоконнике около аудитории, где мне впервые в жизни предстояло выслушать лекцию по истории КПСС. В девяностых я этот предмет не застал. Багажа знаний по нему у меня не было никакого, хотя я когда-то наслушался об этом предмете не самых приятных отзывов от «убежденных демократов». Поэтому уже представлял, как долгими вечерами стану зубрить совершенно бесполезные для будущего горняка сведения, ведь задачу выбиться в отличники никто не отменял. «Ну и ладно, – подумал я. – Прелести студенческого быта я вкусил в прошлой жизни. В этой попробую просто учиться».

* * *

Одногруппники подошли ко мне компанией – той же, какой кучковались еще в колхозе. Славка и Пашка – во главе, высокие, солидные молодые мужчины с модными дипломатами в руках. Моих соседей по комнате сопровождали девчонки: Фролович и Пимочкина. Обе с похожими стрижками на головах, но словно две противоположности – блондинка и брюнетка. Присоединилась к ним и молчаливая Надя Боброва. Да и другие первокурсники поглядывали на меня с любопытством (как на забавное существо), пусть и со стороны.

– Ну ты и учудил, Санек! – воскликнул Аверин.

Похлопал меня по плечу, едва не скинув с подоконника.

– Нет, зря ты себя так повел с Феликсом, – сказал Могильный.

«Феликс, – отметил я. – Значит, Попеленский получил свое прозвище задолго до девяностых».

– Он мужик злопамятный, – добавил Пашка.

– Об этом нам с Пашей знакомый парень с третьего курса говорил, – сообщил Аверин. – Не любит он выскочек.

– Вышка у нас будет два года, – сказал Могильный. – Если Феликс тебя невзлюбит, устроит тебе веселую жизнь. Нет, я понимаю: ты парень гордый. Но все равно… зря ты так…

– Саша, ты должен сегодня же подойти к Виктору Феликсовичу, – заявила Света Пимочкина. – Скажешь ему, что был неправ. И обязательно извинишься.

– Не будь дураком, Усик, – произнесла Оля Фролович. – Иди к Попеленскому. Поплачься ему – может, он тебя и простит.

Надя Боброва не стала мне ничего говорить. За что я мысленно ее поблагодарил.

– О чем это вы? – спросил я. – С какой такой стати я должен извиняться перед математиком?

Положил сумку себе на бедро, будто попытался отгородиться ею от студентов.

– Не помню, чтобы оскорблял его или чтобы повел себя с ним неуважительно…

– Серьезно?! – перебила меня Фролович.

Ухмыльнулась.

– Ты перед всем классом… перед всей группой заявил, что он не разбирается в математике! – сказала она. – По-твоему, это не оскорбление?

Парни улыбнулись. На их лицах прочел, что они гордились моим геройским поступком… пусть и считали меня глупцом. А выговаривать мне нотации стали лишь по просьбе девчонок. Пимочкина смотрела на меня строго, с осуждением, словно взрослая тетя на провинившегося ребенка (этот факт мне показался забавным). Фролович – как на идиота. Наде Бобровой дела не было до моих разборок с математиком: ее больше интересовал гордый профиль Славы Аверина – девчонка не сводила с него глаз.

– Не передергивай, – сказал я. – И не придумывай того, чего не было.

Пожал плечами.

– Я лишь сказал, что правильно решил все задания. И ничего больше. А если кому-то в моих словах послушалось иное, моей вины в этом нет.

Фролович хмыкнула («Ну и дурак», – прочел в ее взгляде).

– Саша, ты был неправ, – сказала комсорг. – Своими словами ты позволил студентам усомниться в том, что Виктор Феликсович лучше тебя разбирается в математике…

– Я сам в этом усомнился. Потому что не допустил в задачах ошибок.

– Хочешь сказать, что ты математический гений? – спросил Аверин.

Мне показалось, что спрашивал он в шутку. Но я ответил серьезно.

– Гений или не гений, но легко справился с теми заданиями, – заявил я. – Уверен на все сто, что мои решения верные. И если кто-то в этом усомнился, это не заставило усомниться с собственной правоте и меня.

– А ты самоуверенный, Усик, – сказала Фролович.

– Хорошо разбираюсь в математике, – парировал я.

«И не собираюсь пресмыкаться перед желторотыми псевдоматематиками, – добавил мысленно. – Молоко у этого доцента на губах не обсохло. Кто он такой, чтобы я ему кланялся?»

– Потому не вижу причины извиняться и пресмыкаться перед чужим авторитетом, – продолжил я. – Сомнительным, прошу заметить, авторитетом. Какой он математик, если действительно усомнился в моем решении? А если он объявил мой ответ неверным из вредности, тогда я и подавно извиняться не буду.

– Гордый? – спросила Ольга.

– Знающий себе цену.

Слава и Пашка одобрительно кивнули.

– И какова же твоя цена? – съязвила Фролович.

– Очень высокая, – сказал я. – Как и у каждого советского человека.

«Ну не объяснять же вам, что мне еще в прошлой жизни надоело кланяться каждому самовлюбленному говну, что мнило себя вершителем судеб, – подумал я. – Сам не так давно был главной лягушкой на болоте. А от такого быстро не отвыкнешь. Не вижу смысла ломать себя… сейчас. Чтобы порадовать какого-то плешивого козлобородого доцента».

– А я не просто советский человек. – Прижал ладонь к приколотому на груди значку. – Я – комсомолец. И не привык идти против своей совести.

«О, как завернул!»

– Вы все читали «Как закалялась сталь», – сказал я. – О том, как именно обязан поступать настоящий комсомолец. Читали?

– Э-э-э… ну, читали, – за всю компанию ответил Славка.

– При чем здесь…

– Вы можете представить, – сказал я, не позволив Фролович договорить, – чтобы Павка Корчагин занимался лизоблюдством? Чтобы он ради мелких корыстных причин отказался отстаивать правду? Чтобы он сейчас рванул вылизывать зад Феликсу?

– Не путай…

– Не путаю!

Я спрыгнул с подоконника, горделиво распрямил спину – ну точно как Ленин на тех настенных мозаиках в институте.

– Правду я ни с чем не спутаю!

Правое плечо вперед, подбородок приподнят – классическая поза борца с мировым злом. Теперь главное – не улыбаться.

«Предвыборная кампания в Законодательное собрание Вологодской области не прошла даром, – промелькнула в голове мысль, – толкать с честным лицом пафосные речи я тогда научился».

– Поступал и продолжу поступать, как настоящий комсомолец! – заявил я. – Буду отстаивать правду любыми законными и доступными мне способами! Как того требуют от нас Коммунистическая партия и правительство. Никого и ничего не испугаюсь! Ни сейчас, ни в будущем. И не поддамся ни на какие провокации! Чего бы мне это в конечном итоге ни стоило.

Украдкой перевел дыхание.

«Ну, прямо как с трибуны вещал, – подумал я. – Не улыбаться! Лицо должно оставаться серьезным».

Посмотрел на лица одногруппников. Заметил, как озадаченно переглянулись Пашка Могильный и Слава Аверин. Парни словно спрашивали друг у друга: прикалывался я или говорил серьезно, причем, но мой взгляд, больше склонялись к первому варианту, с шуткой. Прочел сочувствие на лице Оли Фролович – девушка смотрела на меня, точно на тяжелобольного. Не понял, услышала ли мою короткую речь Надя Боброва: та на меня по-прежнему не обращала внимания.

Понял, что сотворил глупость, лишь когда увидел восторженный блеск в широко открытых глазах комсорга – Светланы Пимочкиной. Давно я не замечал в женских взглядах подобное безоговорочное обожание. Почувствовал себя не комсомольцем. И не простым студентом Горного института. А предводителем секты религиозных фанатиков, объектом восхищения, полубогом. Уверен: после моих пламенных слов Света проголосовала бы за мою кандидатуру на любых выборах.

* * *

«Великая Октябрьская социалистическая революция прорвала цепь империализма, – зачитывал из книги в зеленоватой обложке лектор, – расколола мир на два лагеря, положила начало новой эпохе в развитии человечества – эпохе создания социалистического общества. Октябрьская революция продемонстрировала торжество марксизма-ленинизма над оппортунизмом, стала могучим ускорителем в развитии революционного рабочего и национально-освободительного движения.

В результате этой победы пролетариат России, опираясь на поддержку трудящихся масс, и прежде всего деревенской бедноты, стал господствующим классом. Завоевание диктатуры пролетариата впервые в истории человечества открыло перед трудящимися массами возможность построения социалистического и коммунистического общества. Коммунистическая партия стала правящей партией первого в мире социалистического государства рабочих и крестьян…»

Я пытался не упустить ни слова из лекции, чтобы понять, о чем именно мне придется зимой рассказывать на экзамене (ведь мне было мало просто сдать его – следовало сдать его на «отлично»). Слушал, не отвлекаясь даже на видневшуюся двумя рядами ниже косу Альбины Нежиной. Хотя взгляд так и норовил скользнуть в сторону Королевы. Пытался даже запоминать услышанное. Но чувствовал, что смысл тех предложений, что произносил профессор, ускользал от моего понимания.

Вздохнул, покачал головой – признал поражение. Сощурил глаза, срисовал название книги, что держал в руке преподаватель: «Лекции по истории КПСС». Записал его в тетрадь.

«Надеюсь, такое чтиво есть в институтской библиотеке».

Выдохнул с чувством выполненного долга. Подпер кулаком подбородок, чтобы не позволить голове упасть на столешницу. Скомандовал себе: «Не спать!» Пытаясь взбодриться и прогнать сонливость, вновь отыскал взглядом знакомую светлую косу…

Теперь я знал, что стану читать перед сном… со следующего месяца.

* * *

После «Истории КПСС» меня ждал другой будущий кошмар – немецкий язык. Александр Усик, к моему несчастью, в школе-интернате изучал именно его. Поэтому я, вместо того, чтобы пойти за зачетом по иностранному языку простым путем (на английском тараторил бодро, посвятил ему в прошлой жизни немало времени), ступил на непроторенную тропу (мои знания немецкого языка ограничивались фразами из фильмов о Второй мировой войне и крылатыми выражениями из немецкого порно). Но немного поразмыслив, пришел к выводу, что знание еще одного языка не помешает: кто может сейчас предсказать, куда меня занесет во времена перестройки.

Честно продемонстрировал немке полное отсутствие знаний (в ответ на мои «хенде хох» и «даст ист фантастишь» женщина лишь покачала головой). Заверил преподавательницу, что учусь быстро, что к концу года подгоню свое владение дойчем до «средней температуры по нашей группе». Робкое предложение перевестись в группу к «англичанам» решительно отверг. Не в последнюю очередь потому что в английской группе занималась Пимочкина. Да и Пашка Могильный пообещал, что поможет мне в изучении немецкого: как оказалось, он шпарил на этом языке почти без акцента – сказалось общение его деда с бывшими военнопленными.

* * *

А вот лекция по физике меня порадовала. Показала, что не зря я в прошлой жизни учился в этом же институте. К экзаменам по серьезным предметам я готовился и в прошлом: автоматом оценки по ним не раздавали. Теперь понимал: зубрил тогда конспекты не зря. Пусть мне и не пригодилось в жизни все то, о чем со скучающим видом рассказывал первокурсникам девяностых годов седой профессор, но в недрах памяти оно у меня отложилось.

И теперь, в шестьдесят девятом, я мог бы не только продолжить любую фразу, начатую вещавшим с трибуны красноносым доцентом, но и дополнить многие его утверждения, ссылаясь на исследования ученых и собственный опыт. Идеальной памятью я в новой жизни не обзавелся, однако мозг, доставшийся мне по наследству от Комсомольца, не подтормаживал, хорошо работал и как вычислительная мощность, и как поисковик.

* * *

После занятий я покинул институт в гордом одиночестве. Аверин и Могильный отправились записываться в народную дружину, как и решили еще вчера. Вдвоем. Мне их идея патрулировать по вечерам улицы с красной повязкой на руке не приглянулась: разрабатывал собственные планы по борьбе с преступностью. Да парни меня и не уговаривали присоединиться к ним. Я понимал, что выгляжу в их глазах хилым и слишком молодым. Что было отчасти правдой: тело Комсомольца хоть и оказалось выносливым, но развитием мускулатуры очень напоминало геймеров из будущего.

По пути к общежитию я прогулялся мимо тридцать четвертой школы. Вспомнил о ней, когда обдумывал способы улучшить свою нынешнюю физическую форму. Память подсказала, что в будущем около школы видел неплохую спортивную площадку. В девяностых кроме рынков и магазинов мало что строили, значит, та площадка около школы была с советских времен (в чем я вскоре и убедился). Школу нашел на прежнем месте. Ее корпуса выглядели не хуже, чем в будущем. Поглазел через забор на небольшой стадион, на брусья и турники. Решил, что здесь и стану проводить свободное время, когда не буду грызть гранит науки.

* * *

Я не сразу свернул к корпусу общежития, сперва заглянул в гастроном. Молодой организм расходовал калории с устрашающей скоростью. В прошлой жизни я бы этому радовался: отпала бы проблема с лишним весом. Но теперь, с десятью советскими рублями почти месячного бюджета, пришлось заняться непривычным делом: задуматься об экономии средств. Тратить свои скудные финансы я пока не собирался: Могильный принес в общежитие сумку с картошкой и четверть мешка яблок; да и от Славкиных разносолов после вчерашней вечеринки и завтрака кое-что осталось. Парни меня по умолчанию включили в свою маленькую коммуну, и спорить я не стал, но все же заглянул в продуктовый магазин с целью расширения кругозора.

Прошелся по залу, разглядывая пирамиды из стеклянных и консервных банок, пару видов колбас, трупики уток (куриц не увидел), страшноватое мясо на кости, бутылки с кефиром и молоком, вымпелы победителей соцсоревнований. Что сразу бросилось в глаза – отсутствие ярких упаковок. Привык, что супермаркеты пестрили красками. Но в прошлом с красками явно была проблема. Как и с красивыми обертками.

В голове тут же промелькнула мыслишка:

«Так дела обстоят только в Союзе или и за границей тоже?»

Скудный ассортимент на витринах меня не смутил. Примерно такой я и ожидал здесь увидеть: память хранила кадры из детства, когда полки продуктовых магазинов заполняли лишь трехлитровые стеклянные емкости с огурцами и патиссонами.

Продуктов сейчас в магазине было значительно больше, чем в перестроечные времена. Без извращений в виде пармезана и устриц, но и не пустые полки. Мясо (уже узнал у Пашки Могильного, что свинину, говядину и курицу лучше покупать на рынке), молочка, крупы, овощи – все самое необходимое в гастрономе продавалось. Печенье на развес, конфеты («Белочку» нужно «доставать», как утверждал Пашка), соль, мука и сахар (помню, какие очереди отстаивал за ним в начале девяностых). С хлебом проблем нет (но за ним все же лучше ходить в булочную). Креветки, кальмары и морская рыба. Около бочки с соленой килькой я задержался (пять копеек за килограмм!). Но все же сделал над собой усилие – направился к выходу. За килькой обязательно вернусь… в другой день.

* * *

До появления соседей по комнате я успел провести разведку боем на кухне – пожарил картошку с салом и чесноком. Замахиваться на грандиозные блюда не стал: все же отсутствие в комнате холодильника и теплая сентябрьская погода за окном накладывали ограничения, заставляли готовить только то, что можно съесть здесь и сейчас. Быстро восстановил навыки приготовления пищи, в прошлый раз применявшиеся еще во времена семейной жизни (потом все больше ходил по столовым, кафе и ресторанам – экономил время, но не деньги).

Славка и Пашка еще у порога уловили запахи (картошка у меня вышла недурственной, вкусной, даже без применения привычного набора специй: не обнаружил в комнате ничего, кроме соли и чеснока). Заулыбались, увидев на столе сковороду. Рванули в комнату, но я строгим окриком заставил парней остановиться, вернуться к порогу, переобуться. Аверин в предвкушении потер руки. Бросил на кровать дипломат, поспешил к столу. Приподнял крышку, зажмурился, вдохнув исходивший от еще парившей картошки аромат.

– У-у-у, – протянул он. – Да ты у нас рукастый парень, Санек, настоящий повар.

К столу подошел Могильный.

– Нет, по кружке пива бы еще к картошечке, – сказал он.

– А лучше по сто граммов, – сказал Аверин.

Тоскливо посмотрел на шкаф, где спрятал вчера пустую бутылку из-под «Столичной».

– Мойте руки, – велел я. – Не то будут у вас вместо пива и водки глисты.

– Строгий ты, Сашок, – заявил Пашка.

– Зато справедливый, – ответил я.

– Он моего сержанта из учебки напоминает, – поддакнул Аверин.

– Нет, но в пивнушку-то мы все равно пойдем? – спросил Могильный.

– А то! – заявил староста. – Поедим – и сразу туда. Санек, ты с нами?

Я поднял руки, точно пытался защититься.

– Пиво пить? Нет, это без меня.

– Так мы в общагу только для того и заглянули – чтоб тебя позвать!

– Теперь считайте, что пришли ради жареной картошки.

– Картошка – хорошо, – сказал Аверин. – Но для пивной сегодня есть повод. Нас с Пашкой приняли в народную дружину. Осталось кое-что уладить, но это уже ерунда. Через неделю у нас будет первое дежурство.

– Разбегайтесь, воры и грабители, – без энтузиазма в голосе добавил Могильный.

– Чем не повод отметить, Сашок? Мы угощаем!

– Нет уж, – ответил я. – В этот раз без меня. Меня еще после вчерашнего… мутит.

Парни засмеялись.

– В таком деле без тренировки никак! – заявил староста. – В студенческие годы сделать это – самое время. В жизни тебе этот навык пригодится.

«Надеюсь, в этой жизни обойдусь без него», – подумал я.

Сказал:

– Обязательно потренируюсь. Но в другой раз.

Сегодня вечером поход в пивную не входил в мои планы.

* * *

Пашка и Слава ушли отмечать зачисление (или будущее зачисление?) в народную дружину – шумные, радостные. Я не особенно стремился посетить советскую пивную: предчувствовал, что останусь недоволен современным сервисом. Но все же намеревался попробовать нынешнее пиво – чисто из интереса, чтобы сравнить со своими любимыми сортами из будущего. И непременно исполню это желание, но потом. Совесть не позволила мне сегодня отправиться с парнями, потому что я тоже решил вечером сделать свой вклад в борьбу с преступностью (хоть и понимал, что вряд ли мой поступок принесет ощутимый эффект).

В прошлой жизни редко пользовался общественным транспортом: хватало личного и служебного автомобилей. Здесь же машина пока была не средством передвижения, а предметом роскоши. Проезд в автобусе стоил столько же, сколько и килограмм кильки – пять копеек (и это без обратной дороги). Еще в салоне, поглядывая сквозь пыльное стекло на проплывавшие за окном фасады домов, я прикинул, что бороться с маньяками до получения стипендии будет возможно, но накладно. Сегодня только среда, а я собирался дважды в день ездить на автобусе до выходных. Десять копеек в день. У меня теперь есть к маньякам и собственные счеты!

Отъехал от общежития, вышел на четвертой по счету остановке. Решил не пользоваться ближайшими к моему корпусу таксофонами (из осторожности: не хотел засветиться перед правоохранительными органами). Прогуливался по проспекту Ленина. Дожидался, пока наговорится по телефону немолодая женщина. Та о чем-то увлеченно щебетала, заставляла меня мысленно проговаривать: «Скорее бы у тебя монеты закончились». Мои молитвы возымели действие. Женщина нехотя повесила трубку, покинула кабину с недовольной миной, что-то бормоча себе поднос. Зашагала в противоположную от меня сторону.

Я быстрым шагом рванул к таксофону, смотря под ноги и вжимая голову в плечи – старался опередить возможных конкурентов. Подошел к телефону-автомату до того, как появились другие желающие позвонить. Вошел в кабинку, плотно прикрыл за собой дверь. Поморщился от оставшегося внутри кабины после женщины удушающего приторно-сладкого запаха духов. Понял, что нужно торопиться: долго я в такой ядовитой атмосфере не продержусь. Снял трубку, расправил шнур, соединявший ее с висевшим на стене аппаратом. Решительно завертел диск. Набрал сперва «ноль», потом «два» (помнил, что такой звонок можно совершить бесплатно).

Не чувствовал волнения, только брезгливость: неприятно было пользоваться телефоном после той пропахшей мерзкими духами тетки. Услышал гудки, украдкой огляделся по сторонам. Люди толпились на автобусной остановке, метрах в сорока от меня. Возле таксофона не бродили даже бездомные собаки (странно, но я их пока в Зареченске шестьдесят девятого года и не встречал). Кашлем прочистил горло, будто готовился сделать сообщение для прессы. Дождался, когда гудки сменились мужским голосом – тихим, будто абонент находился на другом конце земного шара. Выслушал обрывки фраз, убедился, что дозвонился, куда хотел.

– Здравствуйте, – произнес я громким голосом, надеясь, что докричусь до абонента. – Говорит Сергей Михайлович Шолохов, проходчик с шахты «Юбилейная». Хочу сообщить об убийстве.

– …

– Когда произошло? Недавно. Тело еще не остыло.

– …

– Чье тело? Понятия не имею: издалека наблюдал, не разглядел.

– …

– Конечно, скажу, где это произошло. Записывайте адрес: улица Александра Ульянова, дом тридцать восемь. Там проживает Жидков Рихард Львович. Я собственными глазами видел, как этот мужчина убил человека. Труп он закопал на грядке под окнами своего дома.

– …

– Откуда я знаю? Говорю же: видел, как он прятал тело!

–..!

Я потряс трубкой, слышимость в ней не улучшилась.

Подумал: «Может, стоило все же бросить монетку?»

– Точно вам говорю: он убил и закопал человека!

– …

– Повторяю адрес: улица Александра Ульянова, дом тридцать восемь. Жидков Рихард Львович. Информация точная. Высылайте наряд.

– …

– Почему я не пришел в милицию? Боюсь мести со стороны преступника. У меня трое детей! Кто будет их кормить, если меня зароют на той же грядке?

– …

– Обязательно напишу! Как только вы арестуете Жидкова, так сразу же приду и напишу заявление.

– …

– Что вы за люди? Причем здесь я? Не я вам нужен! И неважно, откуда я звоню. Ищите труп, товарищи! Произошло убийство, понимаете? Человека убили! И зарыли на грядке под окнами дома Рихарда Львовича Жидкова, точно вам говорю. Копайте там, не ошибетесь.

Глава 10

Я не верил, что советская милиция среагирует на мой звонок должным образом. Понимал, что органы правопорядка не отправят сотрудников с лопатами к дому «безобидного» гражданина (возможно, еще и ветерана). Скорее всего, посчитают мой звонок хулиганством. С меньшей вероятностью – отправят к Жидкову участкового. Но я не помнил (да и не знал раньше) милицейские правила конца шестидесятых годов. Потому решил, что несколько звонков дежурному не помешают: они мне почти ничего не стоили (всего-то по два пятикопеечных билета на автобус за каждый звонок). Разоблачением Каннибала я собирался заняться лично и в ближайшие выходные. Пока же решил побаловаться анонимными сообщениями: а вдруг…

Звонки в милицию я повторил еще дважды. Прокатился на автобусах в четверг и в пятницу к таксофонам на разных участках проспекта Ленина. И даже вытирал с телефонных трубок свои отпечатки пальцев – вот к чему привел просмотр детективных сериалов в прошлом (а точнее – в будущем). До выходных я успел посетить занятия и лекции по всем предметам, по которым зимой предстояло сдавать зачеты и экзамены. Пришел к выводу, что серьезно зубрить мне придется только историю КПСС и немецкий язык. Все остальное я либо неплохо помнил, либо не сомневался, что вспомню, если просмотрю конспекты лекций. Разве что придется подкорректировать свои знания истории: уточнить, кого именно сейчас считали героями, а кого – злодеями.

И еще наметились трудности с высшей математикой. Но не с самим предметом – с преподавателем. Феликс оказался тем еще злопамятным засранцем. Будь сейчас девяностые, нацепил бы на себя шарф футбольного болельщика (в те времена болельщиков приравнивали к стихийному бедствию), подстерег бы Попеленского в подворотне да расквасил бы ему нос. Потому что доцент явно потерял из виду берега. В пятницу после простенькой самостоятельной он не глядя перечеркнул мои решения, обозвал меня «бэздарем». Феликс повысил голос, чтобы его слова услышала вся группа, и заявил: на его занятиях с моими жалкими знаниями делать нечего. Сказал, что он преподает математику для студентов, а не для учащихся начальной школы.

– Нет, но Феликс все-таки гад, – попытался во время перемены подбодрить меня Пашка Могильный.

– Э-э-э… ты не переживай, Санек, – принялся меня утешать Аверин. – До зачета времени еще полно. Всякое может случиться. Авось, перебесится.

– А я тебе говорила, Усик, – сказала Фролович. – Что тебе стоило перед ним извиниться?

Мне пришлось бы здорово поволноваться из-за неадекватного поведения математика, будь я семнадцатилетним юнцом. Но с высоты прожитых лет знал: решить можно любой вопрос, нужно лишь приложить должные усилия и действовать правильными методами.

Попеленский мог сколь угодно считать себя важной птицей, но в институте существовал еще и административный ресурс, который можно было привлечь для решения моего вопроса (важно было задействовать его вовремя). Да и партийные органы сейчас имели немалый вес, можно было зайти и с этой стороны. А доказать свой высокий уровень знаний я смогу перед любой комиссией, в этом я убедился, полистав найденные у Комсомольца книги. Но все это – позже. Пока же надеялся, что Феликс перебесится.

* * *

В пятницу вечером мои соседи по комнате разъехались по домам, Аверин и Могильный собирались вернуться в общежитие в воскресенье вечером. По пути из института они обсуждали, чем займутся в свободные от учебы дни – небось, чтобы я им завидовал. Меня же парни обрадовали: суббота – это выходной для них, а не для меня. Потому что Александр Усик не служил в армии. Зареченский горный институт любезно предоставлял ему (мне) возможность получить звание лейтенанта советской армии и специальность «командир инженерно-саперного взвода». В субботу меня ждали занятия на военной кафедре.

Мне показалось странным, что я позабыл о военной кафедре. Ведь и в прошлой жизни исправно посещал занятия на самом верхнем этаже института, где разгуливали красноносые мужчины в военной форме. Преподавательский состав военной кафедры девяностых годов запомнился мне не с лучшей стороны. Прежде всего – манерой вести занятия. Армейские шуточки – безусловно, здорово. Но выпускники кафедры, ни разу не державшие в руках ни саперную лопату, ни взрыватель (муляжи не в счет), вряд ли повысили обороноспособность страны. А сдача экзаменов путем «повышения материально-технической базы кафедры» – не лучший способ оценки знаний.

В тысяча девятьсот шестьдесят девятом году строй курсантов-первокурсников приветствовал седой полковник с большим набором наградных планок на кителе. Толкнул бодрую речь. Вкратце обрисовал наши перспективы и фронт работы на ближайшие четыре года. Что удивило меня (после опыта учебы в девяностых): полковник в своей речи не использовал ни крылатые армейские шуточки, ни обсценную лексику – обходился вполне себе литературным языком. Это навело на мысль, что в этот раз я действительно получу положенные офицеру инженерно-саперных войск знания, а не всего лишь выучу дюжину армейских анекдотов.

* * *

Поездку к Каннибалу я изначально планировал совершить в субботу утром. Занятия на военной кафедре вынудили меня перенести ее на вторую половину дня. В одиночестве дошагал до общежития (со всеми одногруппниками, кроме Аверина и Могильного, я поддерживал отношения на уровне «привет-пока», и никто не набивался ко мне в попутчики по пути из института). Ввалившись в комнату, наспех соорудил себе бутерброд с салом, запил его кипяченой водой. Вытер о полотенце жирные руки, выдвинул из-под кровати чемодан, соскреб с него бумажку с надписью «Александр Усик».

Поднял крышку, взглянул на содержимое чемодана. То, что увидел, в общих чертах меня устроило: соответствовало моим планам, за некоторым исключением. Сразу же переложил в тумбочку жестяную коробку с документами и «драгоценностями». После недолгих раздумий бросил на кровать и книги по математике, заменил их романом Островского. Хотел было рядом с «Как закалялась сталь» положить тапочки, но передумал. Вместо тапок бросил в чемодан кеды. Завернул в газету пять кусков хлеба – дополнил ими созданный натюрморт. И лишь тогда хмыкнул, кивнул головой.

– Сойдет, – пробормотал я.

Опустил крышку, защелкнул замки.

* * *

Хотел прошмыгнуть мимо вахты незамеченным.

Не получилось.

– Усик! – остановила меня вахтерша. – Далече ты собрался с чемоданом? Неужто уезжаешь куда?

Я провел ладонью по поверхности своей ноши (потертой, со следами ржавчины на замках и металлических уголках), словно ласкал любимую собаку.

Сказал:

– Куда мне ехать? Разве что на курорт, в Сочи. Да только пока мне это не по карману: стипендию еще не получил. А когда получу, море уже станет холодным. Придется мне до лета в Зареченске куковать.

Выдавил из себя печальный вздох. Улыбнулся.

– Пальто в химчистку отнесу. Нафталином воняет, парни жалуются. Обещают выселить меня из комнаты, если не избавлюсь от запаха. Вот, решил заняться, пока есть время.

– Какая химчистка, Усик? Поздно уже. Ты на часы смотрел?

Пожал плечами. Хитро сощурил глаза.

– Я договорился. Меня примут.

– Шустрый какой, – усмехнулась вахтерша.

Пошарила взглядом по столу, словно хотела меня угостить, но не нашла, чем.

– А своим соседям скажи, – строгим тоном заявила женщина, – они у меня допетюкаются! Выселять тут они кого-то собрались. Детдомовского! – Нахмурилась. – Не посмотрю, что этот Аверин – герой! – сказала она. – Пожалуюсь коменданту – быстро герой умчится жить к мамке с папкой! – Ударила рукой по столешнице. – Будет по утрам в институт на автобусах добираться. Да пусть хоть трусцой бегает! Ишь, угрожальщик нашелся! Так ему и скажи! Слышишь меня, Усик?!

Я улыбнулся.

– Слышу.

Сообщил вахтерше, что она замечательная женщина и добрейшей души человек.

Постучал ладонью по чемодану, вздохнул.

– Так действительно же воняет, – сказал я. – Лучше сейчас его почищу, не стану ждать до зимы.

* * *

Чем может привлечь к себе внимание щуплый, бедно одетый паренек с тяжелым старым чемоданом в руке? Конечно же, яркой красной звездой на буденовке! Я отошел на сотню шагов от автобусной остановки, достал из-за пазухи потертый головной убор. Откинул борта на суконном шлеме (именно так в фильмах носил буденовку Павка Корчагин), натянул его на голову. Вот оно, влияние телевидения. В каком-то фильме видел, что женщину в яркой красной шляпе свидетели не запомнили в лицо. Решил повторить этот хитрый ход: вдруг звезда на буденовке отвлечет внимание от моей нынешней физиономии.

Еще в комнате общежития убедился, что буденовка придавала мне придурковатый вид. Четверть часа вертелся около зеркала перед тем, как отправиться «на дело», придумывал, в каком виде явлюсь на улицу Александра Ульянова. Создать образ агента Ноль-ноль-семь у меня не вышло бы в любом случае по причине скудного гардероба. А вот изобразить деревенского лаптя получилось без проблем. Для этого даже не пришлось ничего менять в своем облике, лишь сменить рубашку на футболку (альтернативы мешковатым штанам я не придумал). Буденовка в моем наряде стала той вишенкой на торте, замечательным дополнением.

Неторопливо брел по улице, то и дело ударял себя твердыми краями чемодана по ногам (даже без книг по математике ноша оказалась для меня чувствительной: два занятия на турниках около школы не сделали меня атлетом). Смотрел по сторонам из-под короткого козырька на головном уборе. Буденовка, разношенные туфли, видавшая виды одежонка, давно просившийся на покой чемодан… Мой облик полностью соответствовал обстоятельствам. В этот раз я выглядел именно тем, кем хотел, а не выделялся бледным пятном среди щеголевато наряженных (по нынешним меркам) советских студентов.

Улица Александра Ульянова почти не изменилась с того дня, когда я был здесь в прошлый и единственный раз. Разве что асфальт под ногами еще не покрылся трещинами и не вздыбился из-за древесных корней. Да и деревья вдоль дороги казались пониже, а вместо сигаретных фильтров на земле все больше замечал окурки папирос. В середине девяностых я приезжал сюда вместе со своей институтской кураторшей Людмилой Сергеевной Гомоновой, помогал донести до дома ее родителей тяжелые пакеты с продуктами (Гомонова тогда затарилась по блату копченой колбасой, сыром и прочими дефицитами).

В тот раз я вот так же кряхтел под тяжестью ноши, несмотря на то что обладал гораздо большей, чем теперь, грузоподъемностью, и не особенно присматривался к местным достопримечательностям, если таковые на этом отрезке вообще встречались, хоть тогда, хоть сейчас. Потому и не мог бы сказать, что изменилось за двадцать лет на километровом участке дороги между свежепереименованным проспектом Гагарина (бывшим Красносельским), в который переходил проспект Ленина, и спрятанной на краю города улицей Александра Ульянова, что начиналась там, где хрущевки сменялись одноэтажными сельскими домами.

Миновавшее зенит солнце светило ярко, но уже не припекало, как летом. Сентябрь в Зареченске обычно все еще радовал глаз зеленой листвой, но уже не мучил жарой и духотой, намекал, что все же является осенним месяцем. Из рассказов Людмилы Сергеевны я помнил, что зима в нынешнем году будет необыкновенно снежной, а вот об этой осени Гомонова ничего не говорила. Я смотрел на следы, что остались на земле от ливневых потоков (дожди в Зареченске были, пока мы собирали урожай капусты), и размышлял о том, где раздобуду нормальную обувь на осень и зиму, вместо того чтобы думать о Каннибале.

Улица Александра Ульянова поприветствовала меня громким собачьим лаем. Заасфальтированная дорога здесь закончилась, будто сообщая, что частный сектор, как называли горожане подобные примыкавшие к Зареченску поселки, – это уже не город. На это же намекали и посматривавшие на меня с деревянных заборов коты – нечастые гости во дворах пятиэтажек (поблизости от общежитий я пока не встретил ни одной кошки). Странно, но около заборов я не заметил ни кур, ни прочей пернатой живности, хотя казалось бы: в этот деревенский пейзаж они вписались бы легко, как и те же козы, к примеру.

Я замер на перекрестке: попытался сориентироваться. Память подсказала, что в прошлый раз я вслед за Гомоновой свернул направо. Вот только сейчас я шел не в гости к Людмиле Сергеевне, которая в этом году отпраздновала четырнадцатый день рождения и перешла в восьмой класс средней школы. Пимочкины проживали в тридцать втором доме, Рихард Жидков – в тридцать восьмом. Я присмотрелся – на стене дома, за кустами сирени, разглядел цифру четырнадцать. Мимо меня проехал велосипедист: толстый усатый дядька в штанах, похожих на мои (судя по примотанным к раме удочкам, он возвращался с рыбалки).

Велосипедист лишь скользнул взглядом по моему лицу. А вот буденовка привлекла его внимание – дядька фыркнул в усы, ухмыльнулся. Промелькнул мимо меня, я смотрел ему вслед, но не на спину мужчины, а на велосипед. Вспомнил название этого черного металлического коня. «Урал». У моего деда в сарае стоял такой же. Тяжеленный, зараза! Я целый день учился на нем ездить, укрощал велосипед, словно дикого жеребца. Разорвал брюки, дважды ободрал колени. Рама мешала дотягиваться до педалей, приходилось ехать, изогнувшись под рамой. Но возить на «Урале» бамбуковые удилища было легко и удобно: та же рама и выручала.

Мужчина умчался к началу улицы. Я провожал его взглядом до тех пор, пока рыбак не свернул в сторону города, к пятиэтажкам. Поднятая шинами пыль неторопливо оседала на утрамбованную ногами и колесами дорогу. Я смотрел на опустевшую улицу, улыбнулся воспоминаниям из детства. Воскресил в памяти лица деда и отца. Они умерли с разницей всего в семь лет. Пообещал себе, что непременно куплю велосипед и обязательно поеду на нем к колхозным ставкам рыбачить (и удочку тоже куплю… потом). Склонил к земле голову, будто прятал лицо от солнечных лучей, направился от четырнадцатого дома к шестнадцатому.

В прошлый раз я шагал по этой же дороге. Только тогда на земле лежали желтые и красные листья: дело было в начале ноября. А из дворов нам навстречу выскакивали мелкие голосистые шавки – собаки разрывали тишину громким лаем, так и норовили броситься в ноги. Помню, переживал, чтобы эти скандалистки не порвали мне пакеты с продуктами. Людмила Сергеевна восприняла тогда мою тревогу по-своему: убеждала меня, что собачки безобидные, не кусаются. Я кивал головой, пинал в сторону псин камни. Попробовали бы те дворняги меня тогда укусить! Да я бы затоптал их, как тот Слон Моську!

В шестьдесят девятом меня тоже провожал собачий лай. Вот только никто не выбегал из дворов. Да и собачьи голоса звучали далеко не около каждого дома. Я не терял бдительности. Приличные штаны у меня единственные, пусть слово «приличные» и можно было отнести к ним с большой натяжкой. Но если местные зубастые твари порвут мне штанину, придется до стипендии посещать институт либо в драных портках, либо в жуткого вида трениках. Поэтому я держал чемодан наготове (он и защита, и средство нападения), зорко смотрел по сторонам, готовился дать немедленный отпор любому четвероногому неприятелю.

Дремавшие на заборах коты поворачивали мне вслед усатые морды, точно как те камеры наблюдения из будущего. Прохожие рассматривали мою буденовку. Я старался не смотреть им в лица, делал вид, что согнулся под тяжестью своей ноши, обливаюсь потом.

Уже на подходе к тридцать второму дому сообразил, что выбрал неверный путь. Следовало подходить к дому Жидкова с противоположной стороны улицы, потому что сейчас выходной, Светка Пимочкина наверняка укатила из общаги к родителям, а значит, я вполне мог сейчас с ней повстречаться, и моя затея с буденовкой и чемоданом разлетится прахом.

Самое время было вынуть из кармана телефон, набрать номер комсорга и задать той тривиальный вопрос: «Ты где?» А потом навешать девчонке на уши лапши об интересных новостях, что появились в социальных сетях. Та сунула бы нос на свою страничку (если уже там не зависала). И вуаля: можно было бы прогонять мимо тридцать второго дома стадо бизонов – прилипшая взглядом к экрану гаджета Светка его бы не заметила. Но в шестьдесят девятом даже проводные телефоны пока были редкостью, это я уже выяснил. Да и свой мобильный телефон я оставил в далеком будущем, рядом с заснеженным памятником Пушкину.

Если что-то и могло сейчас удержать молодежь на месте, так это телевизор. Но даже ему удавалось такое нечасто. Программа телевидения сейчас не отличалась разнообразием. О сотнях каналов, по которым «нечего смотреть», в шестьдесят девятом пока даже не мечтали. А на тех, что были доступны советскому зрителю здесь и сейчас, привлечь студентов к экрану могли разве что сообщениями о подвигах космонавтов или повторы уже не однажды просмотренных в кинотеатре фильмов. В актовом зале общежития мне уже довелось полюбоваться на современное черно-белое чудо. Я понял: эра телевидения пока не наступила.

Мимо дома Пимочкиных я прошел неторопливым шагом, старался ступать в тени деревьев. Была мысль спрятать лицо, но я отмахнулся от нее: Света узнает меня и по наряду, не спасет от опознания даже буденовка. Поэтому я все же бросил пару ненавязчивых взглядов в сторону дома тридцать два, убедился, что от него не бежит ко мне с распростертыми объятиями комсорг. Во дворе никого не заметил. Мысленно перекрестился, но все же слегка расстроился: очень уж любопытно было взглянуть на строгую институтскую преподавательницу прикладной механики Людмилу Сергеевну Гомонову (в девичестве – Пимочкину) в образе девочки-подростка.

Решил, что обязательно полюбуюсь на бантики в косах Людмилы Сергеевны, но сделаю это в другой раз. Пока же я пришел на эту улицу не развлекаться и не из любопытства… почти. Почти – потому что было все же интересно узнать, к чему привели мои звонки в милицию. Но уже издалека я видел, что около забора тридцать восьмого дома не дежурили милицейские машины, не вертелись толпы зевак и журналистов. Я повернулся к дому Пимочкиных. Вновь пересчитал калитки на заборах – именно по ним и определял, сколько прошел дворов. По всему выходило, что вон тот двор, за которым начинался поросший сорняками пустырь, и есть двор Каннибала.

Не ощутил ни учащенного сердцебиения, ни пота на ладонях. За прожитые в будущем годы у меня было столько важных и ответственных моментов, что те давно превратились в будничные события. Все эти встречи с непосредственными начальниками, губернаторами, депутатами, избирателями, а также отчеты, планерки, совещания, выступления происходили в моей прошлой жизни настолько часто, что предстоявшая мне теперь встреча с убийцей-каннибалом казалась лишь очередным привычным серьезным делом. Я внимательно оглядел пустынную улицу, направился к чуть покосившемуся, но еще добротному с виду забору.

Попытался вспомнить, как именно в брежневские времена милиция опечатывала места преступлений. Усомнился, что в шестьдесят девятом году милиционеры огораживали их яркими лентами. Скорее уж, клеили на двери бумагу с печатями (чернильными или сургучными?). Если двор Рихарда Жидкова и обыскивали, то у калитки сыщики следов своего пребывания не оставили: ни бумажек с печатями, ни веревок или проволоки с казенными пломбами, ни даже кучи окурков около забора я не увидел. Не заметил поблизости и детей – уж те бы после школы наверняка примчались поглазеть на дом, где проживал преступник.

Может, хозяина дома после моих звонков и арестовали, но его собаку точно не тронули. Еще с дороги я услышал позвякивание цепи. Подошел к дому Рихарда Жидкова ближе. Сквозь щель между досками забора заметил во дворе мохнатого пса – дворнягу, размерами и весом не уступавшую немецкой овчарке. Пес утробно рычал, суетливо бегал по двору, принюхивался – неустанно проверял свою территорию на предмет несанкционированного вторжения. Цепь, начинавшаяся на его ошейнике, скользила другим концом по тросу, натянутому через весь двор на высоте моей вытянутой вверх руки, как пантограф троллейбуса по проводу.

Пес заметил чужой интерес к его владениям. Замер, насторожил уши. Уставился на меня через узкую прореху в заборе. Я встретился с ним взглядом. Увидел в темных глазах любопытство… и угрозу.

«Не его ли зубы оставили те следы?» – промелькнула в голове мысль.

Я точно помнил упоминание в газетной статье девяностых годов о следах собачьих зубов на человеческих костях, найденных во дворе этого дома.

«Если так, то эта тварь может не только укусить – сожрать».

Пожалел, что не прихватил с собой большую палку. А лучше – вилы, с ними в руках держать на расстоянии этого зверя было бы проще.

Стоило мне сделать еще шаг – четвероногий страж расценил мои действия как посягательство на его владения. Его рык стал громче. Цепь снова зазвенела: пес рванул к забору, с разбегу врезался лапами в калитку и разразился яростным лаем. С деревьев, пугливо чирикая, вспорхнула стая воробьев – птицы устремились в сторону пустыря. Мне тоже захотелось рвануть за ними следом или отпрянуть назад, к центру дороги. Уж очень мне не понравилась поднявшаяся на уровень моего лица звериная морда, особенно желтые клыки. Но вовремя заметил: калитка выдержала напор собачьих лап, хоть и задрожала, застонала.

– Кто там?! – донесся из глубины двора приятный мужской тенор.

«Не арестовали», – подумал я.

Вздохнул.

Чемоданом прикрыл от собачьего взгляда свои колени.

«Значит, задействуем сложный план».

Я набрал в грудь побольше воздуха и тонким голоском закричал:

– Тетя Вера, откройте! Это я, Вадик Кашин из Каплеевки! Я приехал!

Глава 11

Псу мой крик не понравился: зверь возомнил себя прыгуном в высоту – бросился на калитку всеми четырьмя лапами, будто пытался если не перепрыгнуть преграду, то взбежать по доскам на вершину забора. Цепь дернула трос. Тот завибрировал, но выдержал напор, не оборвался. С калитки посыпались на землю зеленые чешуйки краски. Пес сунул между досок морду – наружу выглянул мокрый черный нос. Мохнатый сторож скалил зубы, брызгал слюной, всячески выказывал в мой адрес неуважение и агрессию. Это было не слишком приятное зрелище. Если я изначально и собирался погладить собачку, то уже позабыл о том желании.

Из-за угла дома вышел невзрачный плешивый мужичок. На миг замер. Отыскал меня взглядом – улыбнулся. Поспешил к калитке. Не возникло сомнения, что ко мне шел сам хозяин этого дома – Рихард Львович Жидков. Шагал он беззвучно, будто не ступал, а парил над землей. Облаченный в опрятную, но неброскую одежду. «Безобидный», как говорила о Жидкове Людмила Сергеевна. Я согласился с ее определением. Какие опасения мог вызывать у окружающих узкоплечий, низкорослый (ниже меня нынешнего!), улыбчивый мужичок с изящными кистями рук и приятным звонким голосом?

Мужчина подошел ближе – все так же бесшумно (собачий лай сейчас заглушал почти все звуки). Остановился позади пса. Но не спешил того успокаивать, будто не замечал, как неистово бесновался его четвероногий охранник. Я разглядел Жидкова лучше. Понял: «безобидный» – верное для его внешности определение. Он не казался опасным. А от «приятного» мужчину отделяла безобразная бородавка около носа и слишком тонкие, почти бескровные губы с чуть поникшими уголками. Рихард Жидков стыдливо спрятал за спину руки, будто боялся, что я замечу на них грязь или неостриженные ногти. Поздоровался со мной.

– Кого-то ищете, юноша? – спросил он.

– Вы кто? – выпалил я. – А тетя Вера где?

Не позволил Жидкову заговорить – сказал:

– Я приехал, а тут вот этот!..

Показал на пса, того мой жест заставил возмущенно взвизгнуть.

– Лает, рычит! – сказал я. – Как войду-то во двор?! Покусает ведь, ирод такой!

Бескровные губы хозяина дома изогнулись – должно быть, он улыбнулся. Такая улыбка легко могла заморозить воду.

– Кого вы ищете, юноша? – повторил мужчина.

– Так… тетю Веру. Кого же еще?! – затараторил я. – Веру Ивановну Кочубей! Она дома? Можно, я войду? Дядечка, уберите пса. Страшный он у вас. Вон как глазьями зыркает! Голодный, небось. И злой. Зубы-то вон какие. А у меня нету других штанов. Если он мне эти порвет, я ж на улицу не смогу выйти, пока тетка их не зашьет. Да и не надо их рвать! Хорошая ведь вещь…

– Тихо!

Мужчина поднял руку, растопырил маленькие, тонкие, совсем детские пальцы.

Я замолчал – от неожиданности: уж очень властно прозвучала команда.

Притих и пес. Он пугливо отпрянул от калитки. Прижал к голове уши, согнул лапы, едва ли не коснувшись брюхом земли. Поджал хвост. Забыл обо мне: смотрел на хозяина – жалобно, униженно. Почудилось, что на его глазах выступили слезы. Вся бешеная ярость собаки схлынула, будто осыпалась на землю, как падали недавно с досок калитки от ударов его лап зеленые чешуйки краски.

Рихард Жидков посмотрел на пса, взглядом заставил того подползти, униженно лизнуть хозяину обувь.

«Хрена себе… безобидный», – подумал я.

Прижаться животом к земле не захотел, но потерял всякое желание продолжать общение. Так и вертелось на языке слово «извините» (хочу уметь вот так же воздействовать на людей!). Посмотрел мужчине в глаза – не увидел там ни злости, ни раздражительности. Жидков смотрел на меня с нескрываемым интересом. Особенно долго разглядывал чемодан и буденовку. Не сумел сдержать улыбку – все ту же холодную.

– Почему ты решил, что тетя Вера сейчас в моем доме? – спросил Жидков.

Я шмыгнул носом (отработанный элемент маскировки).

– Так… эта… живет она здесь. Почему же еще?

Поставил на землю чемодан, вынул из кармана большой мятый платок, протер им лоб под козырьком буденовки.

– Так… эта… можно мне войти? – спросил я. – Собачку подержите?

Несильно пнул чемодан ногой.

– Чуть руки себе не оторвал, пока тащил с вокзала эту бандурину!

Рихард Жидков опустил взгляд на мою ношу, пробежался взглядом по царапинам на ее поверхности, по пятнам ржавчины на замках, по следам клея.

– Как, говоришь, тебя звать? – спросил он.

– Вадик, – сказал я. – Вадим Кашин. Из Каплеевки. Я – сын Татьяны Павловны, тети Вериной сеструхи. Мамка ведь посылала вам телеграмму, что я приеду? Еще в ту субботу!

Жидков посмотрел сквозь щель между досками калитки на мои покрытые слоем дорожной пыли туфли, потом на потертые штанины. Покачал головой, будто осуждал мой наряд. Скрестил на груди руки (я вновь подивился тому, какие у него тонкие пальцы). Скользнул взглядом по моей футболке, по лицу, чуть запрокинув голову, уставился на буденовку. В его карих глазах отразился солнечный диск и красная звезда, что красовалась на моем головном уборе. Мужчина усмехнулся – все так же невесело. Впускать меня во двор он не спешил.

– А почему ты думаешь, что здесь живет твоя тетя? – спросил он.

Звякнула цепь: пес вновь подошел к забору – разглядывал меня уже спокойно, принюхивался.

– Здрасьте, – сказал я. – Как это почему?

Ухмыльнулся.

– Потому что это ее дом!

Ткнул пальцем за спину Жидкову.

– Вон же написано. Дом номер тридцать восемь.

Мужчина бросил взгляд через плечо, будто проверял: не обманул ли я.

– Тридцать восемь, – согласился он со мной. – А твоя тетка в каком живет?

– Так здесь и живет, – сказал я. – Еще с войны! Как из Каплеевки переехала. Мамка говорила, что она и нас к себе звала. Сюда. Говорила, дом большой, живите, скоко хотите. Токо мои родители не хотят в город. Говорят, что не любят жить в тесноте. Да вы сами тетю Веру спросите! А… вы кто будете?

С отрепетированным прищуром (изобразил подозрительность) взглянул на хозяина дома.

– Я? – спросил Жидков.

Приподнял белесые брови.

– Ты у тетки-то своей раньше бывал? – спросил он.

Я помотал головой.

– Не. Первый раз приехал.

Вздохнул.

– Я-то в Москве хотел учиться…

Скривил недовольную рожицу.

– Да не вышло.

Нахмурился.

– Но в Каплеевку возвращаться не буду.

– Чего так?

– Чего я там не видел? Решил, что у тетки пока поживу. Грузчиком в магазине работать буду. Тетя Вера обещала маме меня туда устроить. А летом в училище пойду, на проходчика учиться буду. Папка говорил, что шахтеры сейчас огромные деньжища заколачивают. А работают – всего ничего. Вот и я… тоже так хочу. На шахте хорошо платят, не как у нас в колхозе.

Я снова шмыгнул. Спросил:

– Так… эта… дома тетка-то? Вы ухажер ейный? Или сосед?

– Живу я здесь, – сказал Жидков. – Один.

– Как это?

– Вот так.

Мужчина развел руками.

Пес в подтверждение его слов тявкнул, завилял хвостом.

– А… тетка где? – спросил я.

Взглянул на собаку (пес изображал доброго домашнего питомца). Потом – снова на мужчину (кончики тонких губ опять опустились: хозяин дома больше не пытался улыбаться).

– Про твою тетю Веру я никогда не слышал, – сказал Жидков. – Напутал ты что-то, юноша. Ошибся адресом. Или обманули тебя.

Он махнул рукой, будто отгонял насекомое (или меня). Переступил с ноги на ногу, решая: продолжать разговор или уже, может, вернуться к делам.

Снова звякнула цепь.

Я недоверчиво хмыкнул.

– Скажете тоже, обманули.

Сунул руку в карман, вынул смятую бумагу. Взмахнул ею, словно демонстрировал важную улику. Развернул, ткнул в нее пальцем.

– Вот же, написано: улица Ульянова, дом тридцать восемь. Мамка писала!

Указал пальцем в табличку на доме.

– Все правильно! Видите?

Рихард Жидков покачал головой.

Его движения казались мне резкими, бодрыми. Мужчина напоминал шебутного подростка, особенно телосложением. В институте, на военной кафедре, я стоял в самом конце своего отделения, но Рихард Жидков занимал бы место после меня: росточком он до меня не дотягивал. В его присутствии мне вспомнились прежние ощущения физического превосходства над окружающими. В прошлой жизни я к ним привык едва ли не с детства. Теперь же почти позабыл о них, поглядывая почти на всех снизу вверх.

– Какого Ульянова?

– Чего?

– Улица Александра Ульянова? – спросил Жидков. – Или Дмитрия Ульянова?

– Так… эта…

Я опустил взгляд на бумагу, на выдранный из тетради разлинованный лист (перед тем как ехать «на дело», выдернул его из тетради для записи лекций по истории КПСС).

– Так… эта… – повторил я. – Просто Ульянова.

Помахал ресницами, изображая растерянность.

– Вот, сами взгляните, дядечка!

Протянул Жидкову лист со сделанной еще в общежитии записью «адреса тети Веры» (я не поленился, хорошо подготовил легенду). Но не сунул его между досок, а только поднес к калитке: опасался встречи с собачьими зубами. Не зря опасался: пес дернулся мне навстречу, но замер, услышав тихий, но строгий окрик хозяина. Рука мужчины легко проскользнула между досками забора. Выдернула бумагу из моих пальцев. Жидков поднес лист к лицу, близоруко щуря глаза.

– Улица Ульяновская, дом тридцать восемь, – прочел он.

– Я и говорю! Просто Ульянова. Без имени!

– Ульяновская!

– Ну?!

Жидков смотрел на меня – я на него. Оба ждали, что оппонент вот-вот осознает свою неправоту. Внезапный порыв ветра взлохматил хозяину дома волосы, поднял над дорогой клубы пыли. Я сплюнул себе под ноги залетевшие в рот песчинки. Рихард Жидков утерся рукавом рубахи, провел по бледным губам кончиком языка. Пес громко чихнул, содрогнувшись всем телом.

– Вот, юноша, посмотри внимательно.

Мужчина вернул мне листок.

– Видишь? – спросил он.

Указал на бумагу в моей руке пальцем.

– Улица Ульянова, дом тридцать восемь, – послушно повторил я.

– Ульяновская, а не Ульянова! – сказал Жидков.

– И?

– Неужто не замечаешь разницу?

Подозрительность исчезла из его взгляда. Я заметил, что мужчина больше не прожигал взглядом мои вещи, силясь прочесть там ответ на свои вопросы. Он, наконец, мысленно навесил на меня «правильный» ярлык (я надеялся, что удостоился с его стороны именно той оценки, на которую напрашивался). Чуть расслабился. Больше не отгораживался от меня скрещенными руками. Но моя тупость мужчину не забавляла – злила. Пусть он и пытался скрыть свою раздражительность за холодной улыбкой.

Я «сверил» его слова с записью.

– Ульянов…ская, – повторил я.

Стрельнул глазами на выцветшую табличку, что красовалась на доме Рихарда Жидкова.

– И… что это значит?

Чуть оттопырил нижнюю губу.

– Это значит, что ты ошибся адресом, юноша, – сказал хозяин дома. – Твоя тетя Вера проживает на другой улице. На Ульяновской. Не здесь. Понимаешь?

– Как это? – сказал я.

Вновь бросил взгляд на табличку с названием улицы.

Спросил:

– И… что мне теперь делать?

– Искать Ульяновскую улицу, – сказал Жидков. – Потому что в моем доме ты свою тетку не найдешь.

– А… где она?

– Кто?

– Улица.

Мужчина пожал плечами.

– Этого я не знаю, юноша, – сказал он. – Никогда о такой не слышал.

Скривил губы.

– А это значит, что она неблизко.

– Как же мне ее искать?

Я изобразил растерянность.

Жидков повел плечом.

– А мой дом ты как нашел? – спросил он. – Сюда-то ты как с вокзала добрался?

– Спросил.

– У кого?

– У дядьки милиционера, – ответил я. – Токо я спрашивал… про Ульянова.

– Ну, вот и Ульяновскую так же найдешь, – сказал Рихард Жидков. – Ищущий да обрящет.

Последнюю фразу он словно уже не мне говорил. Потому что повернулся ко мне спиной – зашагал к дому. Его место около калитки занял мохнатый пес.

Но я остановил мужчину.

– Дядька! – крикнул я. – Погодите!

Мужчина обернулся.

– Что еще тебе непонятно? – спросил он.

– Так… эта…

Я замялся.

– Давай, говори, – поторопил меня хозяин дома. – У меня еще дел сегодня видимо-невидимо. Ты меня отвлекаешь своей… тетушкой.

– Дядька, а можно я у вас чемодан оставлю? – спросил я.

– Это еще зачем?

– Сил уже нету таскать эту бандуру, – пожаловался я. – Чуть руки мне не оторвал, окаянный!

Продемонстрировал свои «почти оторванные» ладони.

– А если окажется, что тетка далече живет? – сказал я. – Не дотащу ведь его! И так уже столько с ним промаялся, как будто с батей новую баню построил!

Всплеснул руками.

– А завтра я бы за ним пришел. Поутряне. Отдохнувший. А, дядька?

Снова изобразил насморк.

– Можно он у вас до завтра постоит? – спросил я. – Да хоть туточки, во дворе? А?

Поднял руки в умоляющем жесте.

– Я тетушке скажу, что на вокзале его оставил.

Легонько ударил чемодан ногой.

– Не буду говорить, что у вас: тетка подумает, что я совсем бедовый.

Вздохнул.

– А завтра встану чуть свет, да прогуляюсь до вашего дома, – сказал я. – Сил-то за ночь прибавится, дотащу его уж как-нибудь.

Жидков пару секунд размышлял над моим предложением. Невидящим взглядом смотрел на стену сарая. Потом все же принял решение. Вернулся к забору, взмахом руки отогнал от калитки пса (тот снова поджал хвост, отскочил в сторону, замер, прижимаясь к земле брюхом). Задумчиво посмотрел… не на чемодан – на мои бедра. Будто прикидывал, хватит ли у меня сил вернуться сюда завтра за вещами. Я едва сдержал желание похлопать себя по тощим ляжкам, продемонстрировать наличие в них питательных веществ.

– Ладно, – сказал Жидков. – Оставляй.

Загрохотал запорами. Цыкнул на пса. Приоткрыл калитку, шагнул мне навстречу.

– Спасибо! – воскликнул я.

Рихард Жидков поднял с земли чемодан, взвесил его в руке.

– Не такой уж тяжелый, – сказал он.

– Мне попервой тоже так казалось, когда из дома выходил, – сказал я. – А вы попробовали бы походить с ним часок-другой. Тоже захотели бы от него хоть на время избавиться!

– Ну… может быть.

– Правду вам говорю!

– Но ты точно за ним вернешься? – спросил Жидков.

Он огляделся по сторонам, будто хотел убедиться, что я пришел к нему без сопровождающих.

– Конечно! Тут же все мои вещи! И книга!

Я затолкал в карман бумагу с «адресом тетки».

– Какая книга? – спросил Жидков.

– Про Павку! – сказал я. – Про Павку Корчагина!

Провел платком под носом.

– Завтра, как токо станет светать, – заявил я, – буду уже у вас, дядечка. Вот увидите! Обещаю!

* * *

От тридцать восьмого дома я уходил едва ли не вприпрыжку – изображал резвого молодого остолопа. Чувствовал между лопатками пристальный взгляд Каннибала. Не сомневался, что Рихард Жидков смотрел мне вслед сквозь прорехи в штакетнике своего забора и уже строил относительно меня планы – не менее коварные, чем мои. Я улыбался, шагал от одной тени дерева к другой. Шаркал по земле подошвами обуви, сбивал носами туфель верхушки трав. Не оборачивался. Чтобы не спугнуть удачу и убийцу.

Историю о том, как спутали улицы Ульянова и Ульяновскую, мне в той, прошлой жизни рассказала Людмила Сергеевна Гомонова. Вот только в ее рассказе фигурировал не деревенский мальчик, а доставленное по неверному адресу письмо (почта умела чудить что в России, что в СССР). Папа Людмилы Сергеевны решил тогда лично исправить недоразумение, отправился на другой конец города. Там он обнаружил улицу, похожую на улицу Александра Ульянова даже внешне, вручил адресатам заплутавшую корреспонденцию.

К дому Каннибала я отправился по нескольким причинам. Во-первых, хотел разведать, напрасно ли я тратился на вечерние поездки к таксофонам, взглянуть, не откопали ли служители правопорядка под окнами Каннибала человеческие кости. И если мои догадки о бездействии милиционеров оправдаются (а они оправдались: убийца-людоед остался на свободе), последовало бы «во-вторых». И оно случилось. Я обманом проложил себе путь в жилище Рихарда Жидкова: не врываться же к нему в дом с криком: «Работает ОМОН!».

Я подумал, что если Рихард Львович Жидков действительно тот, кем я его считал, то он непременно клюнет на мою приманку. Рассудил, что настоящий убийца-каннибал непременно воспользуется возможностью заманить в свои ловчие сети придурковатого деревенского парня, которого никто не станет в доме Жидкова искать. И который буквально напрашивался стать очередной жертвой… а возможно, и обедом. Я надеялся, что Жидков меня не подведет. И тот оправдал мое доверие – во всяком случае, я в это уверовал.

Мой чемодан стал связующей нитью между убийцей и жертвой. И моим ключиком к дому Каннибала. Я специально упомянул о том, что оставлю вымышленную тетю в неведении относительно своего завтрашнего визита в дом Жидкова. Намекнул, что о моем завтрашнем походе на улицу Александра Ульянова, дом тридцать восемь никто не узнает, искать меня там не станут. А значит, убийце оставалось только захлопнуть за моей спиной ловушку. Но прежде ему придется меня в нее впустить.

Самая легкая добыча – это та, которая мнит себя охотником.

Я надеялся, что в данном случае добычей мне стать не придется.

* * *

– Усик, погоди! – окликнула меня вахтерша.

Я замер, отойдя всего на пару шагов от приоткрытого окошка. Вдохнул уже ставший привычным запах хлорки. Посмотрел сквозь стекло на чуть полноватую, крупную, румяную женщину, ожившую иллюстрацию к словам «коня на скаку остановит, в горящую избу войдет». Та махала мне рукой, призывая подойти ближе. Махала активно – закрепленные на стекле листочки с записями трепыхались и шелестели. Привлекла мое внимание, указала на дверь, что вела в комнату вахтеров.

– Усик, зайди.

Я почему-то решил, что снова услышу лекцию на тему того, что должен оставлять ключ от комнаты перед уходом из общежития на вахте. Устало вздохнул. Я не испытывал желания затевать спор после часовой тряски в салоне автобуса, пропахшем потом и выхлопными газами. Чего я сейчас хотел, так это поесть, помыться и завалиться на кровать с учебником немецкого языка в руках. Но проигнорировать просьбу вахтерши не решился: пытался поддерживать хорошие отношения с дежурившими у входа в общежитие женщинами.

Заглянул в каморку вахтеров, уловил там излишне резкий запах духов, аромат свежезаваренного чая и запашок выпечки (беляшей?). Мой желудок жалобным урчанием напомнил о том, что мы с ним еще не ужинали. Я сглотнул слюну, бегло осмотрел тесную дежурку. Отметил, что в комнате царил идеальный порядок: каждая вещь лежала на своем месте – не валялась, а именно лежала (стопка журналов «Огонек» на столе, стакан с карандашами, ни единой крошки на столешнице).

Пробежался взглядом по окну без решеток, но с пышными цветами на подоконнике.

«Герань, или пеларгония?» – промелькнул в голове вопрос.

Слышал названия этих цветов от бывшей жены – та мечтала украсить наш дом цветущими растениями, но так этого и не сделала. Сам же в комнатных растениях я плохо разбирался (в прошлой жизни не находил времени ухаживать за ними, предоставлял эту честь подружкам и секретарям), разве что был способен отличить фиалки от кактусов.

Вахтерша заметила мой интерес к растениям.

– Любишь цветы? – спросила она.

– Всегда хотел выращивать их. У себя дома.

– Какие твои годы, Усик, – сказала вахтерша. – Парень ты с виду толковый. Будут у тебя и дом, и цветы на подоконниках.

– Очень на это надеюсь, – сказал я.

И тут же исполнил обязательную программу (назвал вахтершу по имени-отчеству, отметил, как великолепно она сегодня выглядела – как и всегда; восхитился запахом духов женщины). Поинтересовался, как поживают дети вахтерши: нравится ли ее сыну ходить в школу, не болит ли горло у дочери – та простыла на прошлой неделе (переела мороженого). В общем, заработал несколько гирек на правильную чашу весов, о которых упоминал Пашка Могильный.

– Ох, и сладкоголосый же ты парень, Усик! – заявила женщина (румянца на ее щеках прибавилось). – Поешь, как тот соловей. А слова как ловко подбираешь! Я хоть и знала, что врешь, но все равно заслушалась. Развесила уши, будто наивная девица. Молодец. Хоть и не красавец (да какой толк от этих красавцев?), но умеешь ты задурить девкам голову! То-то они за тобой бегают.

– Скажете тоже…

Я изобразил смущение.

– Отродясь девчонки за мной не бегали.

– Ой, врешь, Усик! По глазам вижу, что врешь.

Женщина усмехнулась, покачала головой.

– Я чего позвала-то тебя, скромный ты наш? – сказала она. – Гостинец тут тебе принесли.

Вахтерша, не вставая со стула, дотянулась до полки на стене. Взяла оттуда бумажный пакет, на котором проступили темные жирные пятна. Протянула его мне.

– Что это? – спросил я.

– Пирожки, – сказала вахтерша. – С ливером. По четыре копейки за штуку. У меня такие рядом с домом продаются. Вкусные!

Женщина закатила глаза – изобразила восторг.

– Мне?

Я сунул в пакет нос, от запаха выпечки закружилась голова. Рот вновь наполнился слюной. Почудилось, что еще минута, и я свалюсь от голодного обморока.

– Тебе, тебе, – сказала вахтерша. – На целый рупь девка накупила, не пожадничала.

– Какая… девка?

Я с трудом отвел от пирожков взгляд.

– Черненькая такая, остроносая. Я и имя ее записала. Погодь…

Женщина открыла ящик стола, вынула оттуда толстую тетрадь большого формата. Зашуршала страницами. Отыскала нужную запись, ткнула в нее пальцем.

– Вот, – сказала она, подняла на меня глаза. – Светлана Пимочкина. Знаешь такую?

– Пимочкина? Светка?

Я покачал головой.

– Хорошая девчонка на вид, – сказала вахтерша. – Расстроилась, что не застала тебя. Веселая, говорливая. Симпатичная.

Женщина сурово нахмурила брови.

– Не обижай ее, Усик!

Я сумел сохранить серьезное выражение на лице – не усмехнулся.

– И не собирался!

Прижал руку к сердцу и к значку.

– Я вообще с ней ничего не собирался делать, – заверил я. – Честное комсомольское! И не собираюсь.

Морщинки на лбу женщины разгладились.

– Ну… то тебе решать, дело молодое, – сказала вахтерша. – Но девка справная. Мне понравилась. Жалко будет, если обидишь. Уши тебе откручу! Так и знай.

Я все же улыбнулся.

– Ничего не будет. Обещаю. Пожалею свои уши.

– Это правильно.

Вахтерша постучала по столешнице.

Я предложил поделиться с женщиной пирожками. Та поначалу отказывалась. Хотя и посматривала на пакет с интересом. Я настоял: заявил, что не смогу съесть все пирожки в одиночку, а соседи по комнате явятся только завтра к вечеру.

– Столько я точно не осилю. Двадцать пять штук! Я же не проглот и не чемпион по поеданию пирожков! Пропадут ведь до завтра без холодильника. Жалко.

Женщина выбросила белый флаг – выложил на тарелку пять продолговатых, похожих по форме на сосиску в тесте, пирожков.

– Спасибо.

– Это не мне – Светке.

– Ей тоже скажу. Ведь придет еще?

Я не ответил, лишь вздохнул.

– Ступай уже, герой-любовник, – сказала вахтерша. – Да! Что там с химчисткой? Успел? Приняли твое пальто? Смотрю: вернулся ты без чемодана.

Я остановился у порога. Старался не прижимать к груди пакет с пирожками, чтобы не испачкаться. Мысленно уже пил чай и заталкивал в рот аппетитно пахнувшую выпечку.

«Спасибо тебе, Света Пимочкина, – думал я. – Ты – настоящая комсомолка и боевой товарищ».

За своевременно доставленные пирожки я сейчас был готов простить комсоргу даже ее регулярное занудство. Вот уж верно говорят: путь к сердцу мужчины лежит через желудок… до тех пор, пока мужчина голоден.

– Приняли, – сказал я. – Велели приехать за пальто завтра, рано утром. Заверили, что будут ждать меня – с нетерпением.

– Завтра? В воскресенье?

Пожал плечами.

– Неудобно было спорить, – сказал я. – Деньги же с меня за работу не возьмут. Так что, сами понимаете: утром – так утром. Придется мне потревожить вас на рассвете.

Подумал: «Зря не посмотрел расписание автобусов. Неплохо было бы явиться к Каннибалу затемно. Темнота – друг маньяков, молодежи и мстителей-комсомольцев».

– Чего уж там, – сказала вахтерша, махнула рукой. – Тревожь.

Глава 12

Проблем с автобусом утром не возникло. В этот раз я даже прокатился с относительным комфортом. Нашел свободное место, чтобы присесть, – невиданное дело для поездок в нынешнем общественном транспорте. Никто не дышал мне ни в лицо, ни в шею. Не били меня по ногам сумками и чемоданами. Не пихали в бок локтями и не наступали на ноги. Даже воздух в салоне показался свежим, лишь слегка пропитанным парами бензина и табачным дымом. Я смотрел на проплывавшие за окном желтые огни окон, боролся с сонливостью, размышлял.

Но думал вовсе не о цели своего утреннего приключения. С ней я давно определился – не видел смысла мусолить в голове снова и снова. Думал я… о прошедшей ночи. Ночью ничего необычного не произошло – ничего необычного в понимании студента из тысяча девятьсот шестьдесят девятого года. Никто не горланил песни под гитару, стены комнаты не содрогались от ритмов дискотечной музыки, не ломились в дверь пьяные соседи. Не услышал я ни шума пьяных разборок, ни женского визга, ни топота ног неумелых танцоров.

И это в субботу вечером, перед единственным выходным! Невиданное дело… для девяностых годов. И вполне обыденное явление для нынешнего времени. Я вспомнил, как Славка Аверин прятал в шкаф бутылку из-под «Столичной», а потом как он выносил ее из корпуса, завернув в газету и спрятав в пакете с тетрадями, словно иностранный шпион, укравший в Кремле сверхсекретную документацию. Во времена моей прошлой учебы бутылки из-под спиртного студенты не прятали – горделиво расставляли вдоль стен, будто устраивали выставку.

Нынешние студенческие нравы, бесспорно, отличались от тех, что я помнил. Чем-то походили на ту строгость (дежурные на каждом этаже!) и стерильность (блестящий чистотой пол!), что мне привиделись при посещении общежития младшего сына. Никаких окурков на полу, никаких следов от разбрызганного винегрета в коридорах на этажах утром, никаких следов крови на стенах после ночных драк. В жизни нынешних студентов едва ли не полностью отсутствовало все то, что раньше мне виделось естественной частью общежитской атмосферы.

Мне казалось странным и необъяснимым, что при нынешних скромных габаритах я пока ни разу не стал объектом для издевательств со стороны сверстников. За почти неделю моей жизни в общежитии никто не пытался набить мне морду, чтобы показать собственную крутость. Не делали попыток отправить меня за водкой – ни один первый курс на моей памяти (в девяностых) не избежал таких нападок. Я не заметил, чтобы озлобленные старшекурсники вламывались в чужие комнаты, разыскивали украденные у них вещи.

«Ну, прямо настоящий коммунизм, – думал я, – в отдельно взятом корпусе общежития. Торжество справедливости, равенства и братства. Еще бы советские студенты научились смывать после себя в туалете, цены нынешним комсомольцам не было бы».

Я видел, что и в тысяча девятьсот шестьдесят девятом году в студенческом общежитии проживали обычные, нормальные люди, каждый со своими заскоками и причудами. Слышал от жаривших на кухне картошку парней «грязные» словечки, не однажды был свидетелем споров на повышенных тонах и даже стал объектом злой шутки: пока мылся в душе, кто-то завязал узлом мою майку. Но после прошлой моей бурной студенческой жизни все эти выходки советских студентов выглядели детским лепетом.

«Но было весело», – подумал я, вспоминая студенческую жизнь в девяностых. Тогда мы с соседями по комнате еще не протрезвевшими являлись на лекции – спали, спрятавшись после переклички на дальних рядах аудитории. Пели вечерами под гитару песни. Целовались с подружками. Да и не только целовались – оставляли девчонок в комнате на ночь или сами ночевали в первом, женском, корпусе. Весело было! С тех славных времен на моем прошлом теле оставались следы трех переломов, выбитые в драке зубы и шрам на животе от ножевого ранения.

Спросил сам себя: «Хотел бы я повторения тех дней?»

И ответил: «Нет, пожалуй, обойдусь без того веселья».

* * *

Буденовку я натянул на голову, едва на сотню шагов отошел от автобусной остановки. Хотя мог бы этого пока и не делать. Не видел на улице прохожих (раннее воскресное утро). Да и они бы меня не разглядели: на пути от проспекта Гагарина до улицы Александра Ульянова не светил ни один фонарь. Дорогу мне освещала лишь большая луна, что застыла на безоблачном небе, да редкие «лампочки Ильича», светившие во дворах: частный сектор просыпался раньше города даже по воскресеньям.

В доме Пимочкиных окна не светились – двор тоже прятался в предрассветном мраке. Мне вспомнились вчерашние пирожки. С голодухи они показались сказочно вкусными! А вот Светкин поступок меня насторожил. Знал, что Пимочкина с подружками на выходные разъехались по домам, потому что все три девчонки, что жили вместе в комнате, были местными, зареченскими. Получалось, Светка не усидела дома, накупила пирожков и рванула вчера ко мне. С чего бы это? Ведь не лечить же она меня ехала.

Попытался вообразить, какие чувства должна была испытывать к мужчине женщина, чтобы пожертвовать отдыхом с семьей, потратить на пирожки рубли (и десять копеек на проезд туда-обратно), рвануть через весь город… чтобы полчаса простоять на вахте. Представить себя на Светкином месте не смог. Никогда не был импульсивным, предпочитал проделывать все с чувством, с толком, с расстановкой, никогда не бегал за девчонками: не видел в том надобности (напротив, от назойливых дам иногда приходилось отбиваться).

– Но за пирожки все равно спасибо, – пробормотал я, снова бросив взгляд на темный силуэт дома семьи Пимочкиных.

Мысленно пообещал себе (в очередной раз), что обязательно наведаюсь к Людмиле Сергеевне в гости, несмотря на то что официально придется объявить: пришел к ее старшей сестре. Но… сделаю это после двадцать пятого января. Когда пойму, надолго я в этом мире и времени или же всего лишь выполняю здесь определенную миссию (все чаще думал о том, что угодил в эдакое… чистилище).

Миссию на сегодняшнее утро я видел четко. Переключился на мысли о ней. Прислушивался, подходя к дому Рихарда Жидкова, но кроме стрекота сверчков от дома Каннибала не доносилось ни звука: не звенела цепь, не лаял и не рычал пес, не царапали камни собачьи когти. Не расслышал я и человеческих шагов, звяканья посуды или орудий труда. Однако над входной дверью дома светился фонарь (уже или еще?). Вокруг него беззвучно кружили разнокалиберные насекомые. Свет фонаря отражался на пыльной поверхности оконных стекол.

Я прошелся вдоль забора, заглядывая сквозь щели между досками во двор Рихарда Жидкова. Спит хозяин дома или уже бодрствует, я не понял. Не услышал и возни пса. С дороги хорошо просматривалось лишь освещенное крыльцо – двор от меня прятали ветви кустарников и темнота. Калитку нашел приоткрытой. Мне словно оставили намек: проходи, не заперто. Приглашение в мышеловку. Я и хотел бы им воспользоваться, вот только я вчера видел зубы местного четвероногого стража, не желал вступать с ним в схватку.

Намеренно скрипнул калиткой.

– Эй! – негромко позвал я. – Хозяин! Есть кто дома?

Входить во двор не спешил – напротив, готовился при малейшей угрозе со стороны пса отпрыгнуть от забора в сторону дороги: берег штаны. Моя задумка сработала. Я не рассчитывал, что меня услышит Жидков, хотел лишь разбудить собаку. Услышал звериное рычание, звяканье цепи, потом во дворе раздался собачий лай: сперва неуверенный, будто пес пока не понял, действительно ли услышал голос чужака, или тот ему приснился. Новый скрип несмазанных петель калитки придал лаю уверенности.

Хриплый, мощный лай в утренней тишине звучал оглушающе громко. Я спешно отгородился от двора калиткой. Ждал, что вот-вот замечу несущуюся мне навстречу тень, увижу массивную собачью фигуру. Услышу удар мощных лап о доски забора, шумное звериное дыхание, лязг зубов. Не удержался – попятился. Затаил дыхание. Всматривался в темноту, ожидая, что вот-вот отражение лунного диска блеснет в собачьих глазах. Так этого и не дождался. Лай и перезвон звеньев цепи не умолкали. Но и не приближались.

Я не услышал, как распахнулась дверь дома. Казалось, лишь моргнул… и вот уже благодаря желтому свету лампы увидел на крыльце щуплую фигуру Рихарда Жидкова. Мужчина появился беззвучно. В одном лишь белье. Вертел головой – оглядывался по сторонам. Взглянул он и в мою сторону. Но вряд ли меня заметил. Поправил трусы, скрывавшие ему ноги едва ли не до колен, одернул майку, шаркнул башмаками. Нахмурился, сплюнул. Жестом пригрозил… не мне – кому-то, прятавшемуся за стеной сарая, в темноте двора.

– Тихо! – скомандовал знакомый голос.

Собачий лай сорвался на жалобный визг и вдруг смолк. Ему на смену пришло едва слышное поскуливание. Звякнула цепь, цокнули о камни звериные когти. Ветер зашелестел листвой, заставив меня вздрогнуть: футболка для прохладного осеннего утра оказалась тонковатой. Невольно вспомнил о лежавшем в чемодане свитере. Я кашлянул, привлекая к себе внимание. Жидков дернул головой, повернулся ко мне лицом, прищурился, вглядываясь в темноту за забором.

– Кто там?! – спросил он.

Я помахал ему рукой.

– Дядечка, это я, Вадик Кашин из Каплеевки! Я за чемоданом пришел!

Не уверен, что хозяин дома рассмотрел меня сквозь кусты. Фонарных столбов около дома Рихарда Жидкова не было, а луна хоть и выглядела яркой, но в качестве фонаря не годилась.

Но голос мой мужчина точно узнал.

– Что-то ты рано, юноша. Ночь на дворе.

Он провел ладонями по майке на животе. Поманил меня рукой.

– Ну, входи, раз пришел, – сказал Жидков.

Он зевнул, пригладил волосы на затылке. Сжал кулаки, вздрогнул: майка а-ля «Крепкий орешек» согревала его не лучше, чем меня – футболка. Мужчина переминался с ноги на ногу, явно борясь с желанием вернуться в дом, а то и вовсе забраться под одеяло. Радости от встречи со мной на его лице я не увидел. Хотя и раздраженным Жидков не казался – скорее, невыспавшимся. Я вплотную подошел к калитке, изобразил нерешительность. Потоптался на месте. Разглядывал двор сквозь штакетник забора.

– Так… эта… а собачка меня не тронет? – спросил я.

– Не тронет, – пообещал Жидков. – Я привязал его. Еще с вечера. На случай, если ты по дурости ввалишься во двор. Не трусь. Дальше своей будки пес сейчас не отойдет. Так что не топчись у забора, юноша. Заходи в дом.

Я не заставил себя долго ждать – толкнул рукой калитку, вновь нарушив тишину скрипом. Склонил к земле голову, пряча в тени под козырьком довольную улыбку. Не смог ее сдержать, как ни пытался. Ведь всю эту возню с «тетушкой», чемоданом и буденовкой я для того и затевал: чтобы услышать от Каннибала фразу «Заходи в дом». Почувствовал себя тем вампиром из фильма, что не мог войти в жилище жертвы без приглашения, а потому из кожи вон лез, чтобы переступить порог. Вот так же и я радовался, услышав заветные слова.

Пес все же попытался помешать моему вторжению – возмущенно тявкнул. Однако не бросился мне навстречу. Не попытался преградить мне путь… или же не сумел это сделать. Лишь угрожающе щелкнул зубами, словно в бессильной злобе, грозно зарычал. Новый короткий окрик хозяина, негромкий, но решительный, вновь вынудил собаку замолчать. Жидков увидел меня (свет фонаря до меня не дотягивался, но очертания моей фигуры теперь четко вырисовывались на фоне забора и светлевшего неба), поманил к себе рукой.

– Давай, юноша, шевелись, – сказал он. – Не ждал тебя так рано… ну, да ладно. У вас, деревенских, странное понимание того, что такое утро.

Он снова зевнул – не потрудился прикрыть рот ладонью.

– Мне только чемодан надо забрать, дядечка, – проблеял я.

Нерешительно зашагал по двору, прислушиваясь к позвякиванию цепи и недовольному ворчанию пока невидимого мне пса. Моя робость хорошо вписывалась в образ сельского простака (я так думал). И не была наигранной: встречи с собачьими зубами я действительно опасался. С четвероногими питомцами у меня не сложилась дружба еще в прошлой жизни. В детстве мне дважды пришлось отбиваться от собачьих стай. Оба раза не сумел уберечь от звериных клыков ни себя, ни одежду. А потом еще получал призы в виде уколов от бешенства.

– Заберешь свой чемодан, никуда он от тебя не денется, – сказал хозяин дома.

Зевнул, качнул головой.

– Тетку-то вчера нашел?

– А то! – похвалился я. – На Ульяновской. Есть такая улица!

– Далеко пришлось ехать?

Мужчина задал вопрос словно нехотя.

– Еще как! Ее дом на другом конце города. Рядом с какой-то шахтой: то ли Кривовой, то ли Кирвовой – не запомнил.

– Имени Кирова, – подсказал Жидков.

Посмотрел мне за спину, будто ждал, что вслед за мной к нему во двор ввалится и вся моя родня.

– Точно! – сказал я. – Кирова!

Улыбнулся.

Мужчина покачал головой. Произнес:

– Это ж во сколько ты сегодня проснулся, юноша?

Он все еще посматривал на забор.

Я остановился около крыльца, махнул рукой.

– Да я и не спал почти.

Вздохнул.

– Душно было. И неудобно. Пружины эти скрипели…

Смотрел на Рихарда Жидкова снизу вверх – так он выглядел солиднее… даже с голыми лодыжками и в мятом белье.

– Тетка засобиралась на рынок, – сказал я. – Это куда-то «в город». Куда, я точно не понял. Мы ж и так в городе живем. Разве нет? Ну и я рванул на вокзал за вещами. А чего? Все равно не сплю. По холодку даже лучше в этих ваших автобусах ехать: не так тесно. Днем отосплюсь: дома всегда так делал.

Жидков перестал буравить взглядом забор, взглянул на меня (на буденовку).

– Завтракал? – спросил мужчина.

Я кивнул.

– Да. Перекусил малеха. Тетка кашу сварила…

Жидков зевнул, прикрыл рот рукой.

– Ну хоть чаю-то со мной попьешь? – спросил он.

Заложил большие пальцы за лямки майки.

Я невольно отметил, что Рихард Жидков пусть и ниже, но крупнее меня теперешнего. На плечах и руках мужчины отчетливо выделялись мышцы. «Жилистый», как сказал бы о Жидкове мой бывший тренер из качалки.

«Хотя пальчики у него совсем уж детские…» – подумал я. Но решил, что бороться в партере с хозяином дома мне не стоило: на собственную победу в такой схватке я бы не поставил и гроша. Все же Саша Усик мало уделял внимания развитию силовых способностей своего тела. Полностью взвалил эту проблему на мои плечи.

– Так… эта…

– С печеньем.

Лампочка в фонаре над верандой мигнула.

– С печеньем буду, – обрадованно сказал я. Добавил: – И с сахаром!

– Будет тебе сахар, – сказал Жидков.

Он вошел в дом. Заскрипели половицы. В этот раз хозяин дома шагал не беззвучно: в предрассветной тишине отчетливо различался каждый шорох. В сенях сразу же вспыхнул свет – такой же болезненно-желтый и тусклый, как и на улице, рядом со входом. Я взбежал на крыльцо. Увидел спину Рихарда Жидкова в дверном проеме. Мужчина уже пересек сени, входил в комнату, там тоже стало светло. Я не последовал сразу за хозяином дома. Замер на пороге. С высоты, через перила, оглядел просторный двор.

Заметил, что большая часть двора пряталась за стенами дома, сарая и других построек – эдакий укромный уголок, где, будто вишенка на торте, стояла большая собачья будка. Увидел внутри будки блеск звериных глаз. Взглядом проследил маршрут, по которому обычно пролегал путь пса от его логова до забора (вдоль натянутого троса). И понял, почему четвероногий страж не встретил меня у калитки. Одно из звеньев его цепи сейчас было насажено на металлический крюк, торчавший из стены над будкой, сильно ограничив псу свободу передвижения.

– Замечательно, – пробормотал я.

Повернулся лицом к дому.

– Заходи! – услышал голос Жидкова.

Мысленно ответил ему: «Как скажешь, дорогой. Как скажешь».

* * *

– Вот, садись за стол, – распорядился хозяин дома.

Кивнул на окрашенный в коричневый цвет деревянный стул со спинкой и фанерным сиденьем (сам он при этом натягивал штаны). Застегнул пуговицы на ширинке, накинул на плечи подтяжки. Ладонью провел по небритому подбородку, будто прикидывал, что делать дальше: совершить утренние мыльно-рыльные дела или прежде напоить гостя чаем. И улыбался мне – приветливо так, по-доброму, как стоявший в окружении пионеров Владимир Ильич Ленин на картинке в том учебнике немецкого языка, что я взял в институтской библиотеке.

– Сейчас поставлю чайник, – сообщил Жидков. – Там, в летней кухне. Быстро закипит. Не успеешь заскучать. Печенье вон, на столе, в тарелке под полотенцем. Угощайся.

Снова потрогал щеки, вздохнул.

– Побреюсь, когда ты уйдешь.

Он взмахнул рукой – отогнал от себя муху. Сказал:

– Скоро вернусь.

Направился к сеням.

– А чемодан?! – сказал я.

Плюхнулся тощим задом на стул, заставил фанеру сиденья застонать.

Жидков остановился.

– Здесь он, – сказал мужчина. – Вон стоит. Целехонький.

Указал рукой в сторону печи.

Я обернулся.

Мой антикварный чемодан обнаружился около стены, в тени от печки. Стоял рядом со стопкой плетеных корзин и пирамидой из ведер. С виду целый, без новых отметин на поверхности. Я этому факту, признаться, обрадовался: расставаться с немногочисленным имуществом не хотел. Мне прошлому содержимое чемодана показалось бы ворохом мусора, но для нынешнего меня оно представляло немалую ценность. Особенно свитер, единственная пока альтернатива той кофте, в которой я ездил в колхоз.

– Неужто боялся, что я его присвою?

Рихард Жидков усмехнулся.

– Не, дядька, – сказал я. – Не боялся. Так, просто спросил…

– Просто…

Мужчина покачал головой.

– Жди, скоро вернусь, – сказал он. Хмыкнул. – Можешь пока проверить свои вещички; убедись, что я не умыкнул твои портки.

* * *

Жидков ушел.

Я слышал, как скрипели под ним ступени крыльца.

«Безобидный», – вновь вспомнилось определение, данное Рихарду Жидкову моей институтской кураторшей. Хозяин этого дома и правда показался мне обычным дядькой. Самым обыкновенным. Ничем особенно не примечательным (хотя в прошлой жизни я бы посчитал его слишком щуплым и мелким). Без заметных отклонений в поведении. Он злился, когда и полагалось злиться. Когда положено – улыбался. Не сразу доверял незнакомцам. Но и не выглядел нелюдимым.

«Каннибал» – так было написано на папке, куда Людмила Сергеевна сложила газетные статьи и собственные записи об этом человеке. Рихард Жидков не показался мне тем самым чудовищем, которым журналисты в девяностых запугивали жителей Зареченска, безжалостным убийцей и людоедом. Я попытался представить, как Жидков своими детскими пальчиками отрывает от мертвых тел человеческую плоть, и улыбнулся: уж очень сюрреалистичной выглядела нарисованная моим воображением картина.

Я огляделся. Интерьер дома мне показалось скромным даже для полузаброшенной дачи, и уж тем более для городского жилища. Комната, где я сейчас находился, походила на гостиную. Почти без мебели, лишь одинокий сервант у белой стены да небольшой стол с тремя стульями. Коричневые половицы под ногами (выкрашенные под цвет мебели), приколоченные гвоздями с большими шляпками. Почти четвертую часть комнаты занимала свежепобеленная печь с железной заслонкой, под которой на полу я разглядел крошки древесного угля.

И никаких признаков расчлененных человеческих тел.

Почувствовал шевельнувшиеся в душе сомнения. «А как ты думал, будет выглядеть его жилище? – спросил сам у себя. – Надеялся увидеть законсервированные головы в банках за стеклом на серванте? Человеческую кожу на стене вместо этих дурацких ковров? Чаши из черепов и вазы из тазовых костей на столе?» Стянул с тарелки полотенце. При виде печенья (невзрачного, «песочного», много раз ел похожее в детстве) заурчал живот, будто я оставил его сегодня без завтрака.

«А еще печенье из костной муки, – добавил я. – Конечно же, из человеческой».

* * *

Хозяин дома вернулся бодрым, улыбчивым (прогулка хорошо повлияла на его настроение), с эмалированным чайником в руках (из носика чайника все еще шел пар). Ухмыльнулся, отметив, что я не притронулся к чемодану. Достал из серванта разделочную доску – бросил ее на стол, водрузил на нее чайник. Поставил поверх фанерной столешницы две пол-литровые чашки, в центре стола установил сахарницу и жестяную коробку, от которой пахло чаем, мятой, листом смородины и незнакомыми мне травами.

– Обрадовалась тетка твоему приезду? – спросил Жидков.

Он сыпанул в чашки из жестяной коробки по полгорсти засушенной смеси из чая и трав, залил заварку кипятком. Придвинул ко мне сахарницу, положил рядом с ней алюминиевую десертную ложку. Мой нос уловил недурственный запах: от чая Рихарда Жидкова пахло не хуже, чем от тех чайных пакетиков, что я раньше покупал в супермаркетах. Мой юный организм восторженно поприветствовал этот аромат громким урчанием в животе, чем вызвал улыбку на лице хозяина дома, вполне приятную, не холодную.

– А чего бы ей не радоваться? – сказал я. – Мужик в доме появился! Ейный-то муж уж три года как помер. А от дочек какой прок? Девки-то они работящие… Но бабы – они и есть бабы. Ни крышу подлатать не могут, ни забор поправить, ни пол в доме перестелить. А я парень рукастый. Чего б не радоваться такому помощнику?

Придвинул к себе чашку, поводил носом над поднимавшимся от нее столбом пара.

– Что, ты и с крышей справишься? – слишком уж наигранно удивился Жидков – явно пытался подбросить мне повод для хвастовства.

– Так… эта… мы с батей только в прошлом году крышу латали. Над летней кухней. Чего там сложного-то?

«Наливай, да пей», – добавил я мысленно – по привычке.

Щедро сыпанул себе в чай четыре ложки халявного сахара.

– Я мыслю: повезло твоей тетке, что ты в Москве не остался, – сказал Жидков.

– А то!..

– Что, сложные в столице были экзамены?

Я тоскливо вздохнул. Пожаловался:

– Не то слово, дядька! Такое у меня спрашивали, о чем я отродясь в Каплеевке не слыхивал! А я ведь в своей школе не последним учеником был! Честное комсомольское! У меня в аттестате только две тройки! По русскому и по математике. Тетка сказала: с таким аттестатом меня без проблем в училище возьмут.

– Возьмут, возьмут, – поддакнул хозяин дома. – С хорошим аттестатом, да еще и комсомольца… Чего б не взять-то? Да еще и работящего…

Он склонился над чашкой, спрятал от меня улыбку.

«Вот нисколько он не похож на того Каннибала, о котором трубили газеты», – подумал я.

– Ты пей чай-то, – сказал Жидков. – И печенье бери. Не стесняйся.

Я послушно пригубил горячую чашку. Под пристальным взглядом хозяина дома. Но сделать даже крошечный глоток чая не рискнул: помнил о бесплатном сыре и о мышеловке. Хотя мой живот и кричал о том, что отказываться от бесплатной еды – последнее дело, а не попробовать печенье – так и вовсе сродни преступлению. Жидков неторопливо размешивал сахар, постукивая о стенки чашки ложкой. Я вдруг сощурил глаза, прижал к губам руку – сделал вид, что обжег язык.

– А что, дядька, уехала уже милиция? – спросил я.

Поставил чашку, прикрыл рот тыльной стороной ладони.

– Какая милиция? – спросил хозяин дома.

Усмешка исчезла с его лица. Глаза мужчины заинтересованно блеснули.

– Так… эта… те, что стояли за два дома от вашего, – сказал я.

Кивнул в сторону сеней.

– Когда шел сюда, обратил внимание: машина милицейская стояла на дороге. И люди в форме рядом с ней курили. Подумал: мож, случилось чего? Ограбили ваших соседей? Или кто умер?

– Не знаю.

Жидков отодвинул чашку, поднялся из-за стола.

– А далеко они стояли от моего дома? – спросил он.

– Так… за два дома отсюда. Вон там.

Я ткнул пальцем в стену. Спросил:

– А что, пошаливают в городе разбойнички? Не повывела их советская власть? У нас в Каплеевке давно ничего сурьезного не случалось, если только мужики подерутся спьяну…

Рихард Жидков пожал плечами.

– Зареченск – большой город. Всякое случалось. Особенно после войны. Но наш район тихий, милицию тут редко встретишь. Помер, может, кто-то из соседей? Тай вроде нет среди них стариков… Или спутал ты, и не милиция то была вовсе?

– Вот вам…

Моя рука взметнулась ко лбу, но замерла на полпути. Я изобразил испуг. Прижал руку к значку на груди.

– Честное комсомольское! Видел!

Жидков усмехнулся.

– Пей чай, юноша, – сказал он. – Пойду, выгляну в окно: может, увижу, кого ты принял за милиционеров.

Хозяин дома направился в сени – без спешки. Я выбрался из-за стола и поспешил за ним, поскрипывая половицами. В сенях нас встретила прохлада (я снова вспомнил о свитере). Жидков хлопнул рукой по выключателю на стене: выключил в сенях свет. Потом погасил и тот, что горел над верандой. Однако тьма не заволокла пространство за окном: небо уже посветлело, над крышами домов виднелась пока неяркая полоса рассвета. Ветерок покачивал ветви деревьев. Но птицы пока помалкивали.

– Где ты их видел? – спросил хозяин дома.

Он положил руки на тулуп из овечьей шкуры (проветривался?), что покрывал придвинутую к окну большую тумбу; вытянув шею, смотрел сквозь оконное стекло.

– Вон там они стояли, дядька.

Я левой рукой указал в сторону дома Пимочкиных. Правую руку сунул в карман.

– Не вижу там ничего.

Пальцы правой руки легко вошли в отверстия кастета, того самого, что нашелся в вещах Комсомольца. Вынули его из кармана. Сжались в кулак.

– Как это не видите? – сказал я. – Вон же эта машина! За кустами!

– Где?

Я не ответил – размахнулся и что было сил ударил мужчину свинчаткой по затылку.

* * *

Звук от удара получился глухой, неприятный. Человек, обучавший меня этому удару в прошлом (или в будущем?), просил контролировать силу, не бить слишком сильно («Если не хочешь, Димон, получить покойничка»). Но тот совет годился для меня прежнего. А вот тело Александра Усика не нуждалось в ограничениях на силу: я переживал, что силы удара и вовсе не хватит – три дня отрабатывал этот прием с кастетом. Рихард Львович Жидков не вскрикнул от боли – стал молча заваливаться набок. Я подхватил бесчувственное тело, помог ему распластаться на полу.

– Прости, мужик, – пробормотал я. – Пусть ты и не похож на Каннибала… Но чем уж совсем ничего не делать, я лучше все же пошарю у тебя дома. На всякий случай. И если мои подозрения не подтвердятся, обещаю: обязательно перед тобой извинюсь.

Глава 13

Я связал Рихарда Жидкова его же подтяжками: ничего более подходящего для обездвиживания пленного в сенях не заметил. Зато обнаружил там занятную вещицу – самый настоящий обрез винтовки системы Мосина. В разновидностях мосинок я не разбирался, но похожую уже держал в руках, вот только та была в идеальном состоянии, со снайперским прицелом и блестящая от лака, а не потрепанная жизнью, как эта.

Нашел я обрез под той самой овчиной, что лежала на тумбочке у окна. Взял укороченную с обеих сторон винтовку в руки: далеко не новая, но без заметных повреждений и ржавчины. Отодвинул затвор, вытряхнул на тулуп пять патронов. Не учебных, самых что ни на есть боевых. Наследие почти четверть века назад закончившейся Великой Отечественной войны?

Повернулся к лежавшему на полу хозяину дома. У головы того появилась небольшая кровавая лужица. Все же кастет содрал кожу, но никаких жизненно важных вен или артерий не разорвал, иначе крови на полу было бы значительно больше. Жидков все еще был без сознания (знатно я приложился к его затылку). Я прищелкнул языком, помахал обрезом, словно дубиной.

– Серьезная штуковина, – сказал я. – Сомневаюсь, мужик, что у тебя есть на нее разрешение.

Посмотрел в окно.

Ворота и калитка – как на ладони.

– Хороший обзор. Никак, ты отсюда отстреливаться собирался? От грабителей или от милиции?

Положил обрез поверх тулупа. Хотя руки так и чесались поиграться с оружием.

– Так ты к винтарю рванул, а не ментов высматривать, – сказал я. – Правильно понимаю?

Мужчина мне не ответил (его лицо при свете лампы казалось бледным, почти обескровленным).

Но я в чужом ответе и не нуждался: привык больше доверять своим глазам и ушам.

– Никак, испугался?

Я повертел в руке винтовочный патрон.

«Калибр семь шестьдесят два».

– Маньяк ты или нет, пока не пойму, но рыльце у тебя точно в пушку.

Я усмехнулся. Уронил патрон на овчину, рядом с четырьмя другими.

– И это замечательно, – сказал я. – Ведь получается, что я не доброго самаритянина приголубил железкой по черепушке.

* * *

Мой план заключался в том, чтобы отыскать в доме Рихарда Жидкова (или рядом с ним) человеческие останки, раз уж сами служители правопорядка упорно не желали их искать, и предъявить свои находки милиции в комплекте со связанным маньяком (разумеется, анонимно: светить перед милиционерами лицом я не намеревался). В задумке все это выглядело замечательно. Пришел, увидел, победил, классический сценарий для супергероя. Осталось лишь его осуществить.

Устраивать над Каннибалом самосуд я не собирался, хотя изначально и подумывал над таким вариантом. Меня не смущала возможность замарать руки: сложно замарать что-либо, кроме топорища, убийством подобного монстра, употреблявшего в пищу тела собственноручно убитых мужчин и женщин (и детей!). Но я отложил этот способ совершения правосудия на крайний случай, потому что допускал возможность ошибки (а вдруг?). Да и не хотел пачкать преступлением свою нынешнюю, пока чистую репутацию.

Я точно помнил, что в зареченских газетах девяностых годов упоминалось: убийца-каннибал прятал кости своих жертв на грядке еще с середины сороковых годов. Рассуждая логически, я предположил, что к тысяча девятьсот шестьдесят девятому году он закопал в огороде не меньше пяти человек. «Под окнами». Это утверждение врезалось мне в память. Со стороны улицы никаких грядок под окнами не заметил, а это значительно сужало фронт для земляных работ, что не могло не радовать.

Посмотрел на связанного по рукам и ногам хозяина дома, подозреваемого не только в незаконном хранении огнестрельного оружия. Понятия не имел, сколько еще он проваляется без сознания, поэтому решил подстраховаться на случай, если тот вдруг очнется и станет изображать гусеницу. Вернулся в комнату с печью, взял со стола полотенце, которое раньше прикрывало печенье от посягательства мух. Свел кисти рук и щиколотки своего пленника максимально близко (за спиной) – соединил их веревкой из свернутого в трубочку полотенца.

– Жди здесь, – сказал я. – Не скучай. Скоро вернусь.

* * *

Первым делом я собирался осмотреть сам дом, а также взглянуть изнутри на примыкавшие почти вплотную к дому сараи. Не потому что предполагал найти там заготовленные впрок (копченые или соленые) части человеческих тел: сомневался, что Каннибал мог оказаться настолько неосторожен (да и подобная мысль виделась мне дикой, невероятной, неправдоподобной). Но все же надеялся обнаружить там хоть какие-то намеки на уже совершенные хозяином дома в прошлом преступления: странные вещи или следы (человеческие кости?).

Осмотр дома завершил быстро. Потратил на него не больше четверти часа. Комнаты оказались почти пустыми (минимум мебели и вещей): их жилец явно не страдал хомячеством. Я не наткнулся в шкафах ни на арсенал оружия, ни на неуместные в доме одинокого мужчины женские или детские вещи (хотя одежда самого Жидкова выглядела как подростковая). Не встретились мне ни ювелирные украшения, ни золотые (стоматологические) коронки. Не заметил ничего, что указывало бы на Жидкова, как на «того самого Каннибала».

– Честный советский человек не стал бы держать в сенях обрез, – сказал я сам себе.

Вернулся к связанному Жидкову – тот все еще пребывал без сознания. Заткнул ему рот шарфом (прихватил, когда рылся в вещах хозяина дома): не хватало еще, чтобы Жидков, когда очнется, принялся орать (на лай собаки соседи, быть может, и не обратят внимания, а вот человеческие вопли вряд ли проигнорируют). Рана у него на голове уже не кровоточила, умереть от потери крови ему в ближайший час не грозило. Я убедился, что мужчина нормально дышит (не задохнется, пока я исследую его территорию).

Вышел из дома, поспешил сойти с крыльца и стал так, чтобы от дороги меня заслоняла стена сарая (буденовка буденовкой, но и об осторожности забывать не следовало). Посмотрел на собачью будку, из которой за мной следил лохматый пес. Срываться на истеричный лай четвероногий страж не спешил: похоже, что он помнил спокойное отношение к моему визиту со стороны его хозяина. Но и оставлять гостя без присмотра пес не собирался – сверлил меня внимательным взглядом.

«Если бы был лопатой, то где бы спрятался?» – подумал я.

Взгляд метнулся к приоткрытой двери ближайшего сарая. Кроме осмотра хозяйственных построек я намеревался разжиться орудием для копания в огороде, потому что разгребать землю на грядках руками я не хотел – то удел совсем уж безумных археологов. Меня же сохранность найденного волновала меньше, нежели сам факт находок, потому я предпочел бы орудовать обычной совковой лопатой. А такая нужная в хозяйстве вещь, как совковая лопата, у Рихарда Жидкова точно была, раз за его домом находились сельхозугодия.

Вошел в сарай, услышал за спиной звон цепи – то выбрался из будки пес, озадаченный моей наглостью и самоуправством. Должно быть, нечасто по его двору свободно расхаживали посторонние, да еще и в одиночку. Меня удивление четвероногого стража сейчас не волновало. Мой виртуальный таймер, запущенный ударом кастета по затылку хозяина дома, отсчитывал отведенные на поиски минуты. Я не случайно явился к Жидкову так рано. Надеялся, что в ближайшие часы к нему никто не нагрянет с визитом (утро, воскресенье).

Щелкнул выключателем и сразу же заметил в сарае давнего знакомца – велосипед «Урал». Тот стоял у стены, чуть склонившись набок, будто отдыхал. Вымытая рама, смазанная маслом цепь… Велосипед выглядел ухоженным, почти новым. Хотя потертости на шинах говорили, что пользовались им нередко. Я не удержался, подошел к железному коню, осмотрел его вблизи. Покачал головой (у деда был ну точно такой же!). Однако не прикоснулся к нему: опасался оставить свои отпечатки пальцев (даже если их и не станут тут искать).

Нашел я в сарае и инструменты. Причем не только садовые. На хитроумных креплениях на стене висели две лопаты, грабли, вилы, мотыга… Мой взгляд приковала к себе большая колода, вполне пригодная для колки дров. Рядом с ней на стене я обнаружил топор, больше похожий на мясницкий, не на колун.

Сразу же закралась мысль о том, что на колоде рубили вовсе не дрова (зачем дрова, если печь топили углем?), что использовали ее для разделки мясных туш (человеческих?), тем более ее цвет намекал именно на это обстоятельство.

Я подошел к колоде. Пригляделся. Кровь? Если и так, то кровь пролилась на деревяшку точно не сегодня и не вчера. Я не почувствовал запаха. Не факт, что она была человеческой. А может, и вовсе не являлась кровью – краской или какой-нибудь ржавчиной.

«Сомневаюсь, что эта находка заставит доблестную советскую милицию уверовать в виновность Жидкова, – подумал я. – Даже в том случае, если они соизволят отнести кровь с этой деревяшки на экспертизу. Время тестов ДНК придет не скоро. А так… ну, кровь…»

Колода могла бы стать уликой, решил я, но только при наличии более конкретных доказательств совершения хозяином дома преступлений (да и что мешало тому заявить: нашел ее?). А так на нее и не взглянут: во времена войны в Зареченске пролилось много человеческой крови. И эти следы на деревяшке далеко не свежие… Я заставил себя отвести взгляд от колоды, продолжил поиски. Для моих нынешних целей годились только те улики, что могли обличить преступления Каннибала прямо здесь и сейчас, а не материал для экспертиз.

Лопату я прихватил с собой, но отправляться на раскопки пока не спешил. Прошелся по двору, заглянул в хозяйственные постройки. Нашел солидные запасы древесного угля (в них не рылся). Осмотрел небольшую столярную мастерскую – подивился разнообразию представленных там инструментов и приспособлений. Не заметил на придомовой территории следов домашней живности (странно, что хозяин дома не держал кур или тех же кроликов). Все больше склонялся к нерадостной мысли: надо копать.

* * *

От встречи с зубами лохматого пса меня спасла счастливая случайность. Подойди я к будке на полшага ближе, не отделался бы царапиной на локте и позорным падением на пятую точку. К молчаливому вниманию четвероногого стража я быстро привык, исследовал хозяйство Рихарда Жидкова и не обращал внимания на следившего за мной из будки зверя.

За что едва не поплатился. Поглядывал на угол дома, прикидывал, какую площадь на грядках мне придется вскопать, какой глубиной вырытых ям ограничусь. И лишь краем глаза заметил метнувшуюся ко мне темную собачью фигуру.

Пес бросился ко мне молча, без предупредительного лая или грозного рычания. Меня предупредила о нападении его цепь – звякнула, заставив повернуть в сторону будки голову. Она же и спасла от звериных клыков. Будь цепь на пять-шесть звеньев длиннее, я не отшатнулся бы и не повалился бы на землю от испуга, а взвыл бы от боли: клыки пса впились бы в мякоть моей голени.

Загрохотала о камни выпавшая из рук лопата. Затрепетало в груди сердце. Болью отозвалась на падение рука (проехался локтем по земле). Я лишь чудесным образом умудрился не разодрать штаны – и не намочил их от испуга.

– Твою ж!.. – воскликнул я.

Враскорячку отполз от пса, разорвавшего тишину оглушительным лаем. В голосе мохнатого зверя услышал нотки гнева, обиды и сожаления – сожаления от того, что страж двора не сумел разорвать меня на части. В моих ушах все еще стоял лязг, что издала сомкнувшаяся в опасной близости от моей ноги зубастая пасть – не самый лучший звук и не самое приятное воспоминание.

Я неуклюже удалялся от пса, отталкиваясь всеми четырьмя конечностями. Пока затылком не уперся в деревянную стену. Или в дверь? Поднял глаза, увидел над собой большую дверную ручку и громоздкий навесной замок.

– Чтоб ты… охрип, зараза такая! – в сердцах бросил я псу, бесновавшемуся из-за постигшей его при нападении на меня неудачи.

Взглянул в сторону дороги – проверил, не сбежались ли на голос собаки соседи. Но улицу от моего взора скрывали стены сараев. Они же прятали и меня от любопытных глаз: разглядеть мою странную позу, бледное от испуга лицо и съехавшую набекрень буденовку сейчас могли бы только из окон дома Жидкова.

Собачий лай мешал мне успокоиться – звучал, как та противоугонная сигнализация: больно бил по нервам и нисколько не услаждал слух. Я взглянул на разодранный локоть, отряхнул с него грязь. Рана на руке заживет быстро, а вот сумею ли залатать разодранный рукав на футболке – не факт.

Я поднялся с земли, отряхнул штаны. Убедился, что они не пострадали (пятна грязи не в счет). Поднял с земли лопату, замахнулся ею на пса. Обозвал того парочкой слов: неприличных, но очень точно передавших мое отношение к бросившемуся на меня (исподтишка!) зверю. Заставил себя успокоиться.

Сжал в руке черенок лопаты, но не как инструмент для работы – как оружие для самообороны. Грозный вид лопаты в моих руках не заставил пса умолкнуть. Напротив, тот захрипел, затрясся, раз за разом мощными рывками проверяя цепь на прочность. Я пренебрежительно сплюнул в его сторону…

Но не спешил отправиться к грядкам за домом – продолжал маячить в пяти шагах от голосистого зверя. Не для того, чтобы позлить четвероногого охранника, а потому что отметил странность: замок на той двери, которую я буквально наощупь нашел неподалеку от собачьей будки.

Зажатое между двумя сараями деревянное строение показалось мне похожим на крохотную кладовку, а то и вовсе на душевую кабину или уличный туалет «типа сортир». В примерно такое же строение я в колхозе ходил… читать на обрывках современной прессы статьи о трудовых подвигах советских граждан.

Но не наличие подобного сооружения вызвало мое удивление, а замок на его двери.

Ни одну хозяйственную постройку во дворе дома Рихарда Жидкова я не нашел запертой. Максимум – с плотно прикрытой дверью. Даже тот сарай, где отдыхал черный железный конь «Урал» (главная ценность, обнаруженная мною в этом дворе), не имел на своей двери ничего, кроме скромной деревянной щеколды.

Я толкнул замок черенком лопаты – действительно заперт, не висел лишь для вида. Мощный, громоздкий, не один из тех крохотных замочков, что в будущем будут вешать даже на почтовые ящики, а молодежь станет носить их на сумках и рюкзаках в качестве украшения.

«Серьезная вещица», – отметил я.

И только теперь заметил другую странность на двери. Ее края были обиты войлоком – хороший способ не выпустить наружу неприятные запахи, вполне пригодный для использования на двери того же туалета… домашнего, а не расположенного на улице.

– Все страньше и страньше, – пробормотал я.

Пес, чуть убавивший было громкость лая, от звуков моего голоса вновь добавил в свои истеричные вопли децибел. Но я уже убедился в прочности цепи и очертил в своем воображении безопасную зону вокруг шумного четвероногого стража, поэтому перестал обращать на мохнатого зверя внимание.

А вот странная запертая дверь будоражила мое любопытство все сильнее, потому что я никак не мог сообразить, что могло быть для хозяина дома столь ценным, что он упрятал это что-то под замок. Ведь если следовать понятной мне логике, от воришек стоило обезопасить в первую очередь велосипед и инструменты.

Но Рихард Жидков, похоже, рассуждал, не как я.

Или же я пока чего-то не знал.

Но сейчас обязательно узнаю.

Мне и в голову не пришло отправиться в дом на поиски ключа от загадочного помещения. Лай собаки намекал, что на вскрытие запора у меня в запасе не так уж много времени. Я вновь воровато огляделся по сторонам и направился в сарай, где стоял велосипед: собирался решить вопрос простым, варварским способом.

Все те ролики с инструкциями по открыванию замков подручными средствами, что я от нечего делать когда-то смотрел в интернете, не всплыли сейчас в моей памяти. Я не допустил и мысли, что стану ковырять в замочной скважине обломком канцелярской скрепки. Вернулся к запертой двери с топором.

Так и хотел поплевать на ладони перед тем, как приступить к делу. Но я не оставил на топорище лишних следов. Лихо размахнулся и ударил обухом по замку. Звон получился громкий (испугано шарахнулся к будке пес). И результат не заставил себя долго ждать: понадобилось нанести всего восемь ударов.

Замок ударился о землю в опасной близости от моей туфли. Звякнул о камни, замер. Я сжимал топорище, продолжал ощущать ладонями вибрацию. Подумал: «Нападение на хозяина дома, нанесение телесных повреждений… не тяжких, а теперь еще и взлом… Нормальный букет получился».

Поставил топор у стены по соседству с лопатой. Цыкнул на пса – тот не умолк, а лишь прибавил громкости. Вынул из металлических проушин дужку замка, уронил ее себе под ноги (подавил желание метнуть ею в собаку). Приоткрыл дверь и тут же зажал рукой ноздри: в нос ударил запах гнили и фекалий. В крохотное помещение ворвался пока неяркий солнечный свет. Вот только осветил он не возвышение с дырой в полу вместо унитаза, а дыру побольше, от края которой вниз вела добротная деревянная лестница.

«Погреб?» – мелькнула в голове догадка. Я разочарованно выдохнул – через рот, потому что продолжал двумя пальцами зажимать нос. Пошарил взглядом по стене, отыскал выключатель. Нажал на него – над лестницей вспыхнул свет, но не внизу. Я неуверенно убрал руку от лица… но тут же убедился, что мерзкий запах мне не привиделся. Большой платок, заготовленный еще при прошлой прогулке к этому дому (на всякий случай), пригодился. Я вынул его из кармана, прижал к лицу. Нафталиновый запашок показался мне приятным ароматом.

Моя нога задела дужку замка, отфутболил ее к стене.

«Ну, не картошку же он здесь прятал», – подумал я.

Посчитал, что витавший в подвале душок отпугнул бы любого картофельного вора лучше любого замка. Потому что я и сам не горел желанием спускаться вниз. Хотя и чувствовал, что отыщу там именно то, ради чего и затеял хождение по сараям. Ведь тот, кто не переживает за сохранность инструментов и велосипеда, не станет прятать под замком бочонки с солеными огурцами, проросший картофель и свеклу (что еще хранят в погребе?).

Я убедился, что в калитку дома не ломились потревоженные собачьим лаем соседи и прочие нежданные гости, удостоверился, что они не застанут меня в погребе, как в ловушке. На всякий случай поднял с земли топор, взял его наизготовку (с детства побаивался подземелий). Потом взглянул на платок в другой руке. Понял, что вряд ли спущусь в подвал с двумя ношами невредимым. Колебался недолго. Брезгливость пересилила осторожность. Топор вновь занял место рядом с лопатой. Уж очень не понравился мне ароматный подвальный воздух!

Сердце, восстановившее было привычный ритм сокращений, вновь затрепетало, как после резкого ускорения при беге. Я повернулся лицом к безоблачному небу, сделал с полдюжины глубоких вздохов. Словно прощался с миром и свободой. Усмехнулся, представив, каким идиотом и слюнтяем выглядел сейчас со стороны.

«Ты бы еще веб-камеру туда спустил, чтобы разведать обстановку и отпугнуть картофельных монстров», – подумал я.

Вновь прижал к лицу платок и нащупал ногой первую ступень лестницы.

Спускался я неторопливо. То и дело посматривал через плечо вниз, на маленький пятачок пола, освещенного висевшей над ступенями лестницы лампой, вглядывался в очертания прятавшихся во мраке предметов, похожих на мешки и деревянные ящики. Прислушивался. Но если внизу и раздавался мышиный писк, да цоканье о камни крохотных коготков, то их полностью заглушал лай все еще бесновавшегося во дворе пса. Мышей и крыс я не боялся. Но совать ногу в капкан не желал. Потому не торопился, рассматривал ступени, оглядывался по сторонам.

Повезло: не загнал в ладонь при спуске занозы и не свернул при падении шею. Спрыгнул с лестницы на деревянный пол – тот заскрипел и затрещал под ногами, извещая крыс, мышей и картофельных монстров о моем появлении. Я торопливо сунул руку в карман, вставил пальцы в отверстия кастета. Вынул свинчатку, замер, прислушался. Потому что услышал знакомый звон. Почудилось, что ударились друг о друга звенья цепи. Но не там, наверху, рядом с собачьей будкой – здесь, в нескольких шагах от меня.

Возобновил дыхание: звук не повторился.

Я ухмыльнулся в платок. Вспомнил, как в начале девяностых вместе с тогдашней подружкой и ее приятелями-диггерами спускался в старую шахту. И как вернулся из того путешествия с сантиметровым слоем грязи на коже и в одежде, пропахший нечистотами и дымом с вывихнутой ключицей. Сомневаюсь, что ради прекрасных глаз и длинных стройных ног когда-либо пускался на большее безумство. Тот поход под землю не излечил мою фобию, как я втайне надеялся, лишь усугубил ее и поставил крест на моих отношениях с девчонкой-диггершей.

Взглядом отыскал на стене выключатель. Шагнул к нему, коснулся грязной кнопки рукой. Помещение погреба вмиг перестало казаться пугающим и наполненным загадками, когда справа от меня под потолком вспыхнул свет. Грозные великаны превратились в стеллажи. Высокие сталагмиты – в стопки деревянных ящиков с овощами. Хитросплетения паутины оказались грязными разводами на стенах. А гигантские крысы стали обычными, раздутыми от содержимого холщовыми мешками.

«И никаких человечески тел, висящих на вбитых в стену металлических крюках».

Я закусил губу – всегда так поступал, когда понимал, что допустил ошибку. Рассматривал валявшиеся на полу подгнившие яблоки. Пытался сообразить: обрадовался тому, что не нашел в подвале трупы и гирлянды из человеческих костей, или огорчился этому факту. Подумал, что напрасно сломал замок. Что если еще и в огороде ничего не отрою… А может, и вся эта возня с охотой на Каннибала – пустая затея? Может, и нет никаких костей? И вся та история о Зареченском каннибале – выдумка охочих до сенсаций журналистов?

Вздрогнул. Потому что снова услышал звон. Звук раздался не наверху, во дворе – здесь, в подвале, за рядами стеллажей и грудой мешков. Или среди ящиков? Я присмотрелся, но не увидел ни на полу, ни на полках никакого движения. Если и пробежала крыса, то я ее не заметил. Носком туфли отбросил с дороги яблоко, прошел к шкафам, обогнул мешки и ящики. Увидел между стеллажами пустое пространство, будто дверной проем. Я сжал в руке кастет, шагнул в этот проем, всматриваясь в царивший за стеллажами полумрак.

Первым делом я увидел на стене почти у самого пола широкую длинную полку, покрытую светлой тканью. Не заставленную ящиками, банками, бочками или ведрами – пустую… если не считать стоявшего на ней в самом углу мешка. Желтый свет лампы в этот закуток почти не проникал, а моя фигура почти полностью перекрывала доступ тому, что добирался сюда через проход между шкафами. Я сделал маленький шажок вперед, вглядываясь себе под ноги. Различил на полу очертания то ли корзины, то ли таза…

Звякнула цепь. Рядом со мной.

Я поднял голову, взглянул на источник звука – на тот самый мешок, что стоял на краю полки.

– Не надо, – плаксивым женским голосом произнес мешок. – Пожалуйста, не надо!

Глава 14

– Твою ж!.. – выдохнул я в прижатый к лицу платок.

Отшатнулся, врезался в угол стеллажа плечом. Моего веса не хватило, чтобы опрокинуть шкаф, но с полок что-то свалилось на пол. Судя по глухим звукам, посыпались не стеклянные банки (овощи?). Мне на голову упал клок смешанной с пылью паутины. Я стряхнул его с волос платком – впустил в легкие запах фекалий, гнили и немытого человеческого тела. Выругался красочно, но беззвучно: чтобы не испугать обитательницу погреба.

– Не надо! – повторила та, кого я поначалу принял за мешок.

«Давно я так не пугался», – промелькнула в голове мысль.

Смотрел на… похожее на мешок темное нечто. Попытался выровнять дыхание, успокоить сердцебиение (истерично заметавшееся в груди сердце едва не пробило себе путь наружу).

«Вот и напомнила о себе боязнь подземелий и замкнутых пространств. Не оставила меня в покое даже в новом теле», – подумал я. И удивился собственным неуместным мыслям.

Опустил взметнувшийся для упреждающего удара кулак со свинцовым кастетом на костяшках пальцев (моя обычная реакция на неожиданности). Шагнул в комнатушку за шкафами. Но не к «мешку», в противоположную сторону. Освободил проход, через который в маленькую комнатку (не с полкой на стене, а с узкой деревянной кроватью) ворвался тусклый желтоватый свет.

– Твою ж… – повторил я. Потому что разглядел свою находку – укутанную в покрывало (или одеяло?) женщину.

Та сидела на узкой койке, жалась в угол. Обнимала руками прижатые к груди ноги. И следила за мной из-под копны темных, давно нечесаных волос. Губы женщины тряслись (заметил на них пятна ран). Блестящие глаза пугливо смотрели поверх голых коленок. Но не мне в лицо, а чуть выше – туда, где на буденовке красовалась красная пятиконечная звезда.

– Ты кто? – спросил я.

Женщина не ответила. Закрыла лицо руками. Содрогнулась всем телом. Заскулила, зазвенела звеньями свисавшей с ее горла цепочки (копии той цепи, что я видел наверху, на собаке). Увидел на шее обитательницы подвала темную полосу, похожую на ошейник. Цепь соединяла эту полоску с вбитой в стену примерно на уровне моих колен толстой металлической скобой.

– Все хорошо, – сказал я. – Не бойся.

Судорожно пытался сообразить, какие действия запланировал на подобный случай. Перебирал в голове варианты своего плана. И понимал, что ни один из них не годился. Я предполагал, что Каннибал нападет на меня. Допускал, что займусь раскопками в огороде. Надеялся увидеть в доме Каннибала железные доказательства причастности Жидкова к жутким преступлениям.

Но никак не рассчитывал обнаружить в его погребе пленницу.

Женщина меня словно не услышала. Она дрожала и повторяла одни и те же слова.

– Не надо, – говорила она. – Пожалуйста, не надо!..

Я спрятал кастет в карман. Пытался сообразить, что именно должен сейчас сделать. Давно привык быстро принимать решения – и за себя, и за других людей. Вот и теперь мысли и предположения постепенно кристаллизовались в конкретный план. Точнее, я спешно перекраивал один из прежних вариантов плана, с учетом вновь открывшихся обстоятельств.

– …Не надо. Пожалуйста, не надо! Пожалуйста…

Я знал несколько способов справиться с женской истерикой. Вот только понимал: в данном случае не годился ни один из них. Тут нужна была помощь специалистов, а не участие профана, мнившего себя в прошлом знатоком женских повадок. Шагнул было к женщине – та взвизгнула, вжалась в стену, взвыла, как раненый щенок. Спрятала под ладонями лицо. Тряслась (я различил, как цокали ее зубы).

– Каннибал, с-с-сука… – прошипел я и направился к выходу из погреба.

* * *

Я понял, что именно буду делать дальше, когда взбирался по лестнице навстречу солнечному свету. Сердце билось в груди размеренно и спокойно: я принял решение, оставалось лишь осуществить свои намерения.

Сощурился: на улице рассвело, поднявшееся над горизонтом солнце разогнало остатки ночного мрака. Бросил взгляд на неумолкавшего пса (тот неутомимо проверял свою цепь на прочность). Спрятал платок. По пути к крыльцу дома Зареченского каннибала вдохнул полной грудью свежий утренний воздух.

Рихард Жидков очнулся. И даже переместился к порогу комнаты. Мужчина услышал мои шаги, перестал натужно сопеть, повернул ко мне лицо. От кляпа он пока не избавился. Все так же лежал, согнутый в дугу. Грозно сверкал глазами – пока не испуганно… но это пока. Я с ходу пнул его ногой в живот – позволил себе проявить слабость. В голове не мелькнули мысли о том, что плохо бить лежачего и связанного человека. Потому что я считал: бить Каннибала можно, а мне еще и нужно, чтобы выплеснуть эмоции, настроиться на деловой лад.

– Вот такие пирожки с капустой, – сказал я. – Приплыл ты, мужик. Все.

Склонился над Жидковым, посмотрел в его выпученные глаза. Не увидел в них страха. Заметил, что из-под шарфа-кляпа вытекала слюна, капала на пол – точно, как с морды того пса, что продолжал надрывно лаять во дворе. Хмыкнул. Хозяин дома сверлил меня гневным взглядом. Рычал, будто сыпал угрозами. Дергался, вновь и вновь пытаясь освободиться от пут. Он явно пока не осознавал, что случилось. Наверняка считал меня либо юным грабителем, либо просто хулиганом.

– Грохнуть бы тебя, сучонок… – сказал я. Ухмыльнулся. – Да кто ж тогда поведает советским милиционерам о твоих приключениях?

Толкнул мужчину ногой, несильно.

– В прошлый раз так толком ничего и не выяснили. Не разобрались, где и как ты искал людей. Не опознали и половину тех, кого ты прикопал у себя на грядке за домом.

Рихард Жидков замолчал. Застыл, будто снова потерял сознание. Его мышцы расслабились, спрятались под бледной кожей еще мгновение назад выпиравшие на шее жилы. Но мужчина не прикрыл глаза. Он продолжал внимательно меня разглядывать. Мне показалось, взгляд его изменился. Да и сам Жидков будто успокоился, будто вдруг сменил личину. Лицо хозяина дома застыло, подобно восковой маске. Лишь капли слюны продолжали падать на коричневые доски пола.

– Что? – сказал я. – Сообразил, о чем толкую?

Каннибал и глазом не повел, никак не среагировал на мои слова. Он не казался испуганным. И даже не выглядел взволнованным. Я буквально видел по его взгляду, что мозг мужчины напряженно работал: анализировал мои слова, отыскивал все связанные со мной воспоминания, просчитывал развитие сложившейся ситуации. Жидков напомнил мне шахматиста, подвисшего в разгар решавшей исход всего матча партии. Его спокойствие впечатлило меня: я усомнился, что повел бы себя на его месте так же – без лишних эмоций.

– Вижу, – сказал я, – что маски сброшены. Замечательно. Что-то хочешь мне сообщить?

Мужчина кивнул. Вытянул шею, чтобы мне было удобнее развязать шарф.

Я показал ему кукиш. Усмехнулся.

– А я не хочу тебя слушать. После наговоришься, сучонок. В милиции.

Выслушивать откровения Зареченского каннибала в мой план не входило.

– Мне не о чем с тобой беседовать. Что было нужно, я уже выяснил. На этом – все. Гейм овер. Асталависта, бэйби. И мне по барабану, почему ты дошел до такой жизни, обижали тебя в детстве родители или ты обиделся на соседскую девчонку.

Я пожал плечами.

– Сам по себе ты меня не интересуешь. Но я тебе обещаю: в этот раз награда найдет своего героя. Тихая и спокойная жизнь тебе не грозит. Во всяком случае, на свободе. Уж я-то об этом позабочусь. Ну а пока… у меня осталось в этом доме несколько дел. Разберусь с ними, и потом мы с тобой кое-куда прогуляемся.

* * *

Я прошелся по дому, воскрешая в памяти, где именно мог оставить свои отпечатки пальцев, хотя изначально и пытался по минимуму прикасаться к вещам в жилище Каннибала. Протер чашку и стул в комнате с печью, ручки шкафов и шкафчиков, выключатели на стенах. По ходу прихватил найденные в шкафу под грудой белья три банкноты достоинством в десять рублей каждая – в возмещение своих расходов на общественный транспорт и как штраф за порванную футболку.

Уложил на стол чемодан. Положил в него деньги (засунул их на самое дно). А заодно проверил содержимое. Если Рихард Жидков и рылся в моих вещах, то делал это аккуратно, следов не оставил. И груда белья, и кеды, и книга Островского лежали на прежних местах. Кража у Рихарда Жидкова денег не показалась мне постыдным делом, но я пожалел, что отыскал в его доме столь малую сумму. Отнес свои вещички в сени, где с пола за моими действиями следил хозяин дома.

Шагнул было к выходу: хотел ринуться заметать свои следы в хозяйственных пристройках. Но взгляд зацепился за огрызок винтовки системы Мосина. Я замер, силясь понять, почему обрез вдруг привлек мое внимание. Разглядывал укороченное дуло, остатки спиленного едва ли не под корень приклада. А еще смотрел на пять патронов.

«Пять выстрелов, – промелькнула в голове мысль. – А ведь скоро наступит и седьмое ноября… Да и двадцать пятое января не за горами…»

Руки сами потянулись к оружию. Затолкали патроны в магазин (неуклюже, но со знанием дела), вернули на место затвор. Подумал: «Даже не стер с него свои отпечатки. Болван». Покачал головой. Провел рукой по гладкой древесине, будто гладил живое существо. Решительно направился в комнату, где стояли шкафы и кровать. Взял с полки старенький плед, вернулся в сени и завернул в него пахнущий оружейной смазкой обрез. Воровато посмотрел в окно. Но не на хозяина дома. Спрятал оружие в чемодан.

В сараях я прежде всего протер дверные ручки и кнопки включения-выключения света. А больше я там ни к чему и не прикасался. Разве что к топору и лопате, но те дожидались меня около спуска в погреб. Немного постоял около велосипеда. Подумал, что такая замечательная вещица мне бы не помешала, вот только не представлял, как объяснить наличие у меня велосипеда даже соседям по комнате. Да и понимал, что «Урал» станет яркой связующей нитью между мной и сегодняшними происшествиями в доме Рихарда Жидкова.

* * *

– Пора, – сказал я.

Развязал полотенце, что соединяло лодыжки Зареченского каннибала (я уже не сомневался, что Рихард Львович Жидков и есть тот самый Каннибал) с кистями его спутанных за спиной рук. Выдержал паузу, дожидаясь реакции пленника на его изменившееся положение. Ее не последовало: взбрыкнуть Жидков не попытался – сразу. Потому и не получил от меня новый тычок в живот. Только замычал, силясь развести меня на разговор. Но я не собирался нарушать план. Поднял мужчину с пола, перебросил его тело через плечо.

Раньше подобная ноша не показалась бы мне тяжелой. Штанга, с которой я до первого инфаркта делал дюжину приседаний в тренажерке, была как минимум раза в два тяжелее Рихарда Жидкова. Да и я тогда не походил на хлипкого подростка, даже в семнадцать лет. Но у нынешнего меня не имелось опыта переноски тяжестей, а выносливостью силу не заменить. По ступеням крыльца я спустился, хоть и не без труда. Но когда Жидков уже около двери сарая решил использовать меня в качестве тренажера для прокачки мышц спины, бросил его на землю.

Хозяин дома застонал, испытав на ребрах и затылке прелесть резкого приземления. Растянулся у самой двери погреба. Мне почудилось, что он на время вновь отключился. Кровь снова потекла из рваной раны на его голове, окрасила камни около инструментов (лопаты и топора), не так давно оставленных мной у стены. Пес взвизгнул при виде страданий хозяина. Я вновь порадовался, что Жидков ограничил своему питомцу пространство для маневров, иначе мне пришлось бы сегодня воевать на два фронта.

– Помолчи немного, – рыкнул я на собаку.

Мои слова не возымели никакого эффекта: пес и не думал успокаиваться. Я махнул на него рукой, подошел к двери погреба. Взглянул на уходившую вниз под крутым углом лестницу. Попытался вообразить, как именно Каннибал спускал туда своих пленников. И как буду я спускать по ней Каннибала. Понял, что точно не понесу Жидкова вниз на своем плече: так и собственную шею сверну.

«А как я со сломанной шеей дотащу до общаги чемодан?» – Улыбнулся собственной глупой шутке.

Взглянул на Рихарда Жидкова. Тот перевернулся на бок, следил за мной. Я увидел в его глазах отражение своей головы и буденовки. Прикинул, как именно спущу хозяина дома в подвал: для осуществления запланированного разоблачения Зареченского каннибала Рихард Жидков обязательно должен был там оказаться. Вот только ни один способ его транспортировки под землю не обещал оставить тело Жидкова в сохранности.

«А может, мне его еще и в жопу поцеловать?» – промелькнула мысль.

– Нет, сучонок. Я понимаю твое желание хранить дома обрез: все мужики любят играться с оружием. У меня по молодости тоже кое-что припрятано было. Но женщина на цепи – это за гранью моего понимания. Такая мрачная фигня уже ни в какие ворота не лезет. Так что ты точно моральный урод, в этом я теперь не сомневаюсь. Пощады такие, как ты, не заслуживают. И хорошего обращения – тоже.

Я схватил Жидкова за ноги, развернул его животом вниз, подтащил мужчину к двери. Тот задирал вверх голову, чтобы не чиркать по земле подбородком; пытался брыкаться: сгибал ноги в коленях, вилял тазом; громко мычал, силясь принудить меня к диалогу. Этим концертом он смутил даже пса – тот добавил в лай жалобных ноток. Но меня потуги Зареченского каннибала лишь разозлили. Я поленился воздействовать на совесть Рихарда Жидкова добрым словом – отправил свою разношенную туфлю на встречу с его печенью.

Печеночные колики на время отвлекли внимание хозяина дома от моих действий, заставили того сосредоточиться на собственных ощущениях, подарили ему яркие впечатления. Я хмыкнул, вспомнив выражение, что удар по почкам заменял бутылку пива. Подумал: «А что заменяет удар по печени?» Сумел расположить тело Жидкова в нужном мне положении: поясницей на пороге, ногами на верхних ступенях лестницы. Обошел мужчину по дуге, склонился над его головой, схватил за плечи, подтолкнул тело Жидкова к спуску в погреб.

Зареченский каннибал вновь попробовал сопротивляться, снова неразборчиво забубнил сквозь шарф, явно угрожал. Но в этот раз его попытка запоздала. Процесс перемещения под землю вошел в стадию необратимости. Плечи мужчины выскользнули из моих рук, но продолжили движение относительно порога. Я успел взглянуть на бледное лицо Рихарда Жидкова, на его широко открытые глаза (неужели испуг?), на тонкую шею со вздувшимися темными венами… прежде чем тело хозяина дома исчезло в люке подвала.

Звук от падения человеческого тела на деревянный пол получился негромким, глухим, будто в погреб свалился не человек, а мешок с песком. Хруст костей я не различил. Стоны Каннибала, стоя у двери, едва слышал: их во дворе почти полностью заглушал собачий лай. Я сомневался, что при падении с такой высоты Жидков мог расшибиться насмерть. Но допускал и такую вероятность.

«Мертвые стонать не могут, – рассудил я. – А значит, этот сучонок не подох. Вот и замечательно. Вот и чудесно».

Я сделал полдесятка глубоких вдохов – настраивался на новую встречу с витавшими в погребе ароматами. Вынул из кармана платок, проделал с ним то, ради чего и таскал его в кармане уже второй день: соорудил повязку себе на лицо на манер американских ковбоев. Дышать сквозь ткань стало труднее, но запашок нафталина показался приятным и родным. Поправил буденовку, вспомнил, как разглядывал свое отражение в зеркале – испробовал такой наряд еще в общаге, когда прикидывал способы прятать от чужих взоров свою физиономию.

Прихватил топор, спустился в погреб. Нашел там Рихарда Жидкова, лежащим в позе зародыша (зародыша со связанными за спиной руками). Относительно целого – о деревянные ступени лестницы при падении лишь слегка помялось лицо Каннибала, да правое плечо мужчины теперь не казалось симметричным левому (вывих или перелом?). Чуть съехал в сторону шарф, явив на свет часть верхней губы. Жидков без умолку изрыгал на мою голову проклятья. Пришлось мне поправить на его лице повязку.

Хозяин дома не умолк, заметив в моей руке топор. Но стал ругаться не так яростно: должно быть, задумался о том, зачем мне в погребе понадобился именно такой инструмент. Судя по блеснувшему в его глазах отчаянию, пришел он к неверному выводу. Или же предвидел пока скрытое от меня будущее. Я нахмурился: подземелье вернуло мне мрачное настроение. В голове завертелись мысли о том, что теперь уже точно назад пути нету. Я сплюнул себе под ноги залетевшую в рот паутину, направился в «комнату» за стеллажами.

Женщина встретила меня уже знакомым жалобным бормотанием.

– Не надо! – твердила она. – Пожалуйста, не надо!..

В прошлый раз при встрече с пленницей Каннибала я прикрывал лицо платком. В этот прятал нижнюю часть лица за ним же, поэтому не переживал, что женщина в будущем меня опознает (что она увидит при таком освещении?). Узнает ли меня Жидков, я не очень-то переживал: не рассчитывал на встречу с ним в будущем. Да и Каннибал меня не видел без буденовки, если и опишет мою внешность милиции, то не с фотографической точностью. Так что шансы сохранить свое инкогнито я находил немалыми, хотя и далеко не стопроцентными.

– Спокойно, – сказал я. – Попробую тебя освободить.

Жестом призвал женщину успокоиться.

– Не надо! Пожалуйста, не надо!..

Я вздохнул, покачал головой.

– Все хорошо. Все будет хорошо. Я тебя не трону.

Подошел к кровати – пленница задрожала. Слышал, как постукивали ее челюсти. Они словно выбивали ритм на фоне мелодии из стонов Рихарда Жидкова. Я прикоснулся к цепи, что ограничивала женщине свободу: той ее части, что примыкала к металлической скобе на стене. Не очень толстая. Но разорвать ее голыми руками я даже не надеялся (вспомнил, как похожая цепь выдерживала мощные рывки охранявшего двор пса). Что было сил дернул за скобу – та не заметила моих усилий: не пошатнулась.

«Чтобы выдернуть ее из стены, понадобятся трос и грузовик, – произнес я мысленно, чтобы не пугать женщину. – А вот троса-то у меня нет. Досадно».

Повертел в руке звенья цепи.

Потом взглянул на женщину, туда, где под ее подбородком пряталась темная полоса ошейника.

Пленница Каннибала смотрела на меня поверх коленок, бормотала «не надо» и выстукивала зубами монотонный ритм.

«Досадно, – повторил я. – Ну, да ладно. Значит… будем рубить».

Отбросил с ложа заменявшее перину грязное тряпье, оголил доски. Выждал, пока разбегутся по сторонам букашки-таракашки. Осмотрел творение неизвестного мастера: кровать явно сколачивали спустя рукава, не позаботившись даже ошкурить древесину. Проведешь по такой поверхности задом – превратишь свои ягодицы в спину дикобраза. Да и щели между досками остались местами с палец шириной. То здесь, то там торчали шляпки небрежно вколоченных гвоздей.

Однако для меня эти факты мало что меняли. Спать или даже просто лежать на этом сооружении я не собирался – ни сейчас, ни потом. Я уложил цепь туда, где доски ложа подпирались столь же грубо отесанной ножкой кровати. Налег на это место всем своим весом (не слишком большим), проверил, не развалится ли от моих действий кровать. Решил: выдержит. Перехватил поудобнее топорище. Лихо размахнулся, чиркнув по потолку, и ударил лезвием топора по металлическим звеньям.

Звон раздался громкий.

Женщина вскрикнула.

– Спокойно, – сказал я. – Все хорошо.

Добавил к своим словам успокаивающий жест.

– Не надо! Пожалуйста, не надо!..

– Потерпи немного. У меня почти получилось.

Я вытащил из доски почти на сантиметр погрузившееся в древесину, точно в песок, звено цепи, оценил результат своих усилий. Увидел на металле две зазубрины (поднес звено к свету), увы, неглубокие. Провел по ним пальцем, будто надеялся, что зрение меня обмануло. Но осязание поддержало тот обман: зазубрины не превратились в критические повреждения. Я взглянул на лезвие топора. Там тоже появилась щербинка (порадовался, что порчу не свой инструмент), заключил, что моим дальнейшим планам она не помешает. Завертел головой в поисках более подходящей плахи.

Вернулся к лестнице, что вела на поверхность. Переступил через стонущего Жидкова, прошелся вдоль полок стеллажей. Носком топора поворошил разложенные на стеллажах предметы, часть сгреб в кучи, часть предметов сбросил на пол. Скудное освещение не позволяло полагаться в поисках только на зрение, приходилось еще и прислушиваться. Нужную вещицу на слух и обнаружил. Та звякнула о лезвие топора, заставила меня разгрести сложенный поверх нее деревянный мусор. Отрыл на полке металлическую пластину длиной с мое предплечье и толщиной в сантиметр.

– То, что доктор прописал, – пробубнил я.

Уложил железную пластину на доски кровати, на ее поверхности растянул участок цепи с уже слегка поврежденным звеном.

– …Не надо! Пожалуйста, не надо!..

– Сейчас будет громко. Приготовься.

Размах. Удар.

На этот раз пронзительный звук даже меня заставил скривить недовольную рожицу.

Женщина вновь заверещала.

Я приоткрыл рот, подождал, пока чуть стихнет в ушах звон. Поправил на лице платок. Поднес к лицу цепь, ухмыльнулся, отметив явный успех. Одну сторону звена лезвие топора перерубило полностью, образовав трехмиллиметровый зазор. Другую – лишь наполовину.

– Неплохо. Повторим.

При новом ударе меткость меня подвела. Прогресс оказался сравним с прошлым. Вот только я промахнулся: удар пришелся не по поврежденному ранее звену, а по соседнему. Я снова испробовал на цепи свою молодецкую силушку. Вновь потерпел неудачу. Уложил цепочку на металлическую пластину.

Удар. Осколки звеньев брызнули в стороны.

На крик испуганной женщины я никак не отреагировал. Сказал:

– Вот видишь? Получилось.

Уронил на кровать оба куска цепи (женщину теперь ничто не удерживало около кровати, но пленница продолжаться вжиматься в угол). Вернулся в ту часть подвала, где все еще корчился от боли Рихард Жидков. Проигнорировал гневное рычание слегка покалеченного при падении в погреб хозяина дома. Прислонил топорище к нижней ступени лестницы.

Из-под козырька буденовки на бровь скатилась капля пота. Смахнул ее рукой, окинул взглядом свободное пространство вокруг себя, представил, что именно увидит впервые спустившийся в этот погреб человек. Первым, без сомнения, бросится в глаза стонущий на полу хозяин дома, именно он и прикует к себе большую часть внимания (если и не все).

– Не пойдет, – произнес я.

Решил подкорректировать картину, сделать ее… подходящей для моих целей. Ногой подвинул скрючившееся тело Зареченского каннибала ближе к стене. Пришлось применить силу: Рихард Жидков был тяжелее футбольного мяча. Взглядом отметил самое видное с лестницы место – рядом с мешками, около стеллажей. Перетащил туда два деревянных ящика, предварительно вытряхнув из них овощи.

Вернулся к пленнице.

– Пойдем-ка со мной, красавица, – пробубнил я сквозь ткань платка.

– …Не надо! Пожалуйста, не надо!..

– Надо. Вставай.

Подошел к пленнице ближе. Протянул руку – хотел помочь женщине слезть с кровати. Поморщился от акустической атаки – громкого визга. Но не попятился.

– Давай, давай, – сказал я. – Осталось потерпеть совсем чуть-чуть.

– …Не надо! Пожалуйста, не надо!..

– Скоро все закончится.

Попытался взять женщину за руку. Та сцепила пальцы в замок, тряслась, будто сидела на электрическом стуле, куда подали разряд тока. Мне в глаза не смотрела – сквозь паутину спутанных волос сверлила взглядом мой комсомольский значок.

– Прокатишься в больницу, – говорил я. – Подлечишься. Вернешься домой… Ждет тебя кто-то дома?

– …Не надо! Пожалуйста, не надо!..

Сумел ухватить женщину за кисть правой руки – вновь схлопотал звуковой удар по барабанным перепонкам. Сжал зубы, склонил голову… но сдернуть пленницу с кровати не успел. Потому что рассмотрел ее потемневшие, распухшие лодыжки. Увидел торчавшие в стороны пальцы ног, похожие на маленькие красно-синие сардельки.

– Твою ж!..

Невольно отшатнулся, выпустил руку уже ослабившей сопротивление женщины.

– …Не надо! Пожалуйста, не надо!..

Раздумывал я лишь пару мгновений.

Шагнул к кровати, резко склонился… и подхватил женщину на руки.

– Нет!!! Нет!!! Нет!!!

Женщина не трепыхалась в моих руках.

Но продолжала повторять:

– …Нет! Нет! Нет!..

Ноша, на удивление, оказалась легкой. Будто бы я взял на руки истощавшего от длительного недоедания ребенка лет десяти. Или это у меня случился резкий прилив сил? Понял уже на ходу, что не могу и предположить возраст найденной в подвале пленницы. Не десятилетняя, конечно, но точно и не старуха. Она не вырывалась. Но и не умолкала. Повторяла всего одно слово рядом с моим прикрытым суконными бортами буденовки ухом: «Нет!!!» Каждое ее «нет» словно ножом вспарывало мое сердце.

Я перенес пленницу к лестнице – преодолел расстояние за два вздоха. Усадил ее на перевернутые ящики у стеллажей, прикрыл оголившееся плечо покрывалом и резво отскочил прочь, будто опасался, что женщина меня ударит или укусит. Перевел дыхание. Смахнул скопившиеся на бровях капли пота. Почувствовал сильное желание немедленно выбраться из погреба, сдернуть с лица влажную ткань платка, вдохнуть полной грудью свежий, пока еще не прогретый солнечными лучами воздух.

Женщина прижалась спиной к мешкам, щурила от света глаза. И продолжала твердить: «Не надо! Пожалуйста, не надо!..» Смотрела не на меня – на спутанное по рукам и ногам тело Рихарда Жидкова. Прижимала к груди ноги, будто боялась, что Каннибал ухватится за них. Шумно дышала. Я разглядел ее лицо чуть лучше: опухшее, с потрескавшимися губами и кровоподтеками на скулах. Заметил у женщины под носом старый шрам, как от заячьей губы. Подумал: «Не ребенок. Лет тридцать пять. Но выглядит сейчас на все пятьдесят».

– Все, – сказал я. – Успокаивайся.

Толкнул ногой Жидкова, тот зарычал в ответ.

Женщина вздрогнула.

– Видишь? – спросил я. – Он тебе больше ничего не сделает. Не сможет.

Бывшая пленница на меня не смотрела – только на Каннибала. Дрожала, будто в погребе стояла минусовая температура. Прижималась спиной к мешкам.

– Все закончилось, – сказал я. – Сейчас я вызову скорую помощь. Приедут врачи, отвезут тебя в больницу.

Указал рукой на Жидкова.

– А за этим уродом явятся милиционеры. Увезут его в тюрьму и запрут там в камеру. Навсегда. Понимаешь?

Женщина никак не реагировала на мои слова. Но замолчала. Тряслась… и смотрела на Жидкова.

А вот Каннибала мои слова заинтересовали. Он взглянул на мое лицо, вновь скривился от боли, попытался что-то сказать. Шарф заглушил его слова, превратил их в мычание.

Я оставил попытки Жидкова заговорить со мной без внимания. Спрятал за спину топор, пощелкал пальцем – старался привлечь к себе внимание женщины. Дождался, пока та повернет голову, взглянет на мою руку.

– Как тебя зовут? – спросил я.

Женщина не ответила.

Наши взгляды встретились.

– Ладно, не говори.

Пожал плечами.

– Этот человек – убийца, – сказал я, указав на Рихарда Жидкова. – Ты должна будешь рассказать об этом милиционерам. И о том, что он делал с тобой. Расскажи им все. Договорились?

Женщина молчала.

– Он убивал людей и закапывал их тела на своих грядках за домом, – сказал я. – Запомни: человеческие останки зарыты в его огороде за домом, под окнами. Там сейчас под землей лежит много человеческих костей. Понимаешь?

Бывшая пленница никак не реагировала на мои слова, будто и не слышала их. Вздрагивала.

– Нужно, чтобы их нашли, – говорил я. – И чтобы этот человек понес наказание за свои преступления. Ты согласна со мной? Передай мои слова милиции. Обязательно! Слышишь меня?

Женщина отвернулась.

– Не надо, – пробормотала она. – Пожалуйста, не надо…

Куталась в грязное покрывало, смотрела на Жидкова. и не реагировала на мои новые попытки привлечь ее внимание. Лишь тихо шептала все те же фразы. По моему лбу одна за другой скатывались капли пота, футболка подмышками и на спине давно стала влажной. Я в сердцах махнул рукой. Очередной, казалось бы, хорошо продуманный план рушился на моих глазах. И происходило это не по моей вине: вновь возникли форс-мажорные обстоятельства.

– Да что ты будешь делать… – выдохнул я. – Все нужно делать самому!

Подумал: «Придется копать».

Глава 15

Я окинул комнатушку погреба прощальным взглядом. Не собирался сюда возвращаться. Прикинул, все ли сделал, чтобы произвести нужное впечатление на тех, кто явится сюда после моего звонка. Убедился, что бывшая пленница Каннибала не останется незамеченной, хотя ее укутанная покрывалом фигура слегка сливалась с фоном из груды мешков. Но все же решил, что не увидеть ее не получится. Уж очень приметно блестели при тусклом искусственном освещении спутанные волосы. Да и голые женские коленки смотрелись со стороны лестницы ярким белым пятном.

Подумал, что Рихард Жидков вряд ли захочет спрятаться за стеллажами, откажется от помощи медиков. Хотя… подобная возможность все же была. Зареченский каннибал мог и попытаться освободиться своими силами. Что ему стоило притаиться за стеллажами? Он мог дождаться, пока уйдут медики, и после этого избавиться от пут. Вывих ключицы – не смертельная рана. Подобную неприятность Жидков мог и перетерпеть. А если все же освободится, то в суете, что должна была возникнуть во дворе его дома, мог и улизнуть. Вероятность такого исхода я посчитал ничтожной, но все же не нулевой.

Я обнулил ее ударом обуха топора по спутанным лодыжкам Каннибала. Треск костей заверил меня, что в ближайшие дни Рихард Жидков не сможет совершать пешие прогулки. Хозяин дома скорчился от боли – шарф заглушил его крик и хрипы. От звуков его голоса бывшая пленница взвизгнула. Прижала к ушам ладони.

«А вот теперь это уже причинение тяжких телесных повреждений, – подумал я. – Сегодняшний день по количеству нарушений законодательства уже почти переплюнул достижения моей прошлой жизни. Это если не считать экономические преступления».

– Даша.

Я занес ногу на ступеньку. Но вдруг застыл. Обернулся.

Встретился взглядом с бывшей пленницей.

По щекам женщины скользили слезы – блестели, точно утренняя роса на траве.

– Что? – переспросил я.

– Меня зовут Даша, – сказала женщина.

Смотрел на ее едва шевельнувшиеся губы, пытался понять: действительно ли женщина со мной заговорила, или же у меня начались галлюцинации, выдавал желаемое за действительное.

– Я им расскажу.

– Что расскажешь?

– О трупах в огороде, – сказала бывшая пленница. – И… о нем.

Она кивнула на Жидкова (тот бился в судорогах на полу, рычал и поскуливал). Смахнула с лица влагу. Слезы одна за другой скатывались по ее щекам, падали на покрывало. Глаза женщины больше не казались стекляшками – смотрели на меня внимательно, настороженно, устало.

– Хорошо, – сказал я. – Сейчас вызову скорую помощь. Жди.

* * *

Лопата мне все же пригодилась. Я подпер ею дверь, чтобы приехавшим на вызов медикам не пришлось рыскать по двору в поисках погреба.

* * *

– Алло! Скорая?! Дядя Рихард упал в погреб! Он сильно расшибся! Он сломал ногу… и что-то еще. Я не могу его вытащить! Помогите! Поскорее! Пишите адрес: улица Александра Ульянова, дом тридцать восемь. Поспешите! Ему очень больно! Я оставил калитку открытой! Приезжайте!

* * *

Я протер телефонную трубку платком – на всякий случай. Отошел от таксофона, остановился в тени каштана, огляделся по сторонам. По проспекту Гагарина сновали машины. Мне все еще непривычно было видеть разом такое количество советских ретроавтомобилей. Да и полупустая проезжая часть без малейшего намека на пробки выглядела необычно. Взглянул на огромный плакат, что красовался на стене дома: рабочие и колхозники работали «во благо страны». Прочел: «Слава труду!». Вспомнил, что именно на этом месте в девяностых видел рекламу американских сигарет.

Снял буденовку, спрятал ее за пазуху: поленился открывать чемодан. Подвернул рукава на футболке, чтобы скрыть дыру на локте. Проследил за тем, как из автобуса торопливо выбирались люди, им на смену в салон ринулись те, что ждали этот рейс, стоя на остановке. Советские граждане пыхтели, бурчали, но я не услышал со стороны распахнутых дверей ни единого бранного слова. Должно быть, никому не хотелось ругаться в это солнечное воскресное утро. Увидел, что сразу несколько мужчин ринулись к ларьку «Союзпечать» – выстроились в очередь, шаря по карманам в поисках монет.

Решил присоединиться к ним: чтобы меньше светить лицом в ожидании приезда скорой. Все же занятый чтением газеты человек привлечет меньше внимания, нежели неизвестно что высматривавший незнакомец. Моя очередь подошла быстро. Продавщица в ларьке отпускала товар со скоростью опытного работника кафе быстрого обслуживания. Мне было все равно, что покупать. На моем выборе сказались предпочтения стоявшего передо мной мужчины – тот приобрел еженедельник «Футбол-хоккей». Вспомнились слова Пашки Могильного о том, как сложно застать в ларьках эту газету. Потому я и сделал выбор в ее пользу – вручил продавщице новенький пятак.

Старался не привлекать к себе внимание спешкой. Свернул газету в трубку, прогулялся до остановки, где сидела худая хмурая женщина – продавала семечки. Потратил пять копеек на стакан еще теплых жареных семян подсолнечника (они приятно согревали через ткань кармана ногу). Неторопливо зашагал по уже проторенному маршруту: к улице Александра Ульянова. Не собирался идти к дому Каннибала. Рассчитывал, что там разберутся и без меня. Но был обязан убедиться в том, что диспетчер скорой помощи не проигнорировала мой вызов и что Даша «настучала» на Рихарда Жидкова.

Я прошел мимо дома Пимочкиных – туда, где заранее заприметил под ветвями абрикоса чуть покосившуюся лавку. Спрятал за стволом дерева чемодан, смахнул с деревянного сиденья пыль и чешуйки сухой зеленой краски. Уселся, стараясь не выпускать из виду калитку в заборе дома номер тридцать восемь. Взглянул на большое фото незнакомого футболиста в коротких белых трусах, полосатой футболке и гетрах. Пролистал газету, просматривая фотографии и заголовки. Прислушивался, не едет ли скорая: та не спешила, хотя больница, насколько я помнил, находилась неподалеку.

Наткнулся на отчет о двадцать четвертом туре чемпионата СССР по футболу.

«Футбольная неделя не оказалась насыщенной играми, – прочитал я. – Но была интересной».

С непривычки мне трудно было разбирать прыгающие буквы газетного шрифта. Да и плохая контрастность надписей вынуждала напрягать глаза, вызывала тоску по моему оставшемуся в далеком будущем «наладоннику».

«К огорчениям я бы отнес явно неудавшийся матч столичных армейцев с минчанами, после которого остался неприятный осадок, а к радостям – хорошие игры столичных „Торпедо” с „Динамо” и „Спартака” со СКА…»

* * *

Углубился в чтение статьи Николая Морозова, заслуженного тренера СССР. И вдруг услышал дребезжание приближавшегося ко мне автомобиля. Бросил в рот очередную семечку, раздавил ее зубами, приподнял голову – выплюнул мимо газеты лузгу. Увидел бежевый микроавтобус с красным крестом на борту.

«РАФ‑977И. Не РАФ-977ИМ: у того боковые окна и боковая дверь шире», – подумал я, неожиданно вспомнив прочитанную в прошлой жизни статью о советских автомобилях.

Опустил глаза, уткнулся в газету. Микроавтобус прогрохотал мимо, затормозил у двора тридцать восьмого дома.

«…В чем дело? – продолжил я читать статью Морозова. – Неужели автозаводцы растеряли все свои достоинства?..»

Хлопнули дверцы. Два человека в белых халатах поспешили через приоткрытую калитку во двор Рихарда Жидкова. Снова подал голос пес – я отчетливо слышал его лай даже в полусотне метров от будки.

«…Дело, на мой взгляд, в отсутствии волевой стабильности отдельных игроков…»

* * *

«Тбилисским динамовцам, судя по результату игры с „Нефтчи”, пауза доброй службы не сослужила…»

Дочитывал статью заслуженного тренера СССР, когда со двора Жидкова появился один из медиков с папиросой в руке. Он подошел к скучавшему в кабине водителю, принялся тому что-то объяснять. До меня доносились лишь отдельные звуки. Я не расслышал ни единого слова, но уловил тон разговора – резкий, взволнованный.

Мужчины то и дело посматривали на дом Жидкова. Пускали табачный дым, жестикулировали. Мне оставалось только гадать, о чем именно они разговаривали, но я надеялся, что события шли согласно моему плану: бывшая пленница Зареченского каннибала передала работникам скорой помощи полученную от меня информацию, и те сейчас обсуждали, что делать с этими сведениями.

Медик замолчал, резко развернулся – поспешил обратно к дому (к спуску в погреб?). Водитель выбросил в окно недокуренную папиросу, поправил кепку. Микроавтобус сорвался с места, промчался мимо меня, вскоре свернул к проспекту Гагарина.

«Поехал делать доклад в милицию? – подумал я. – У них рации в машине нет? Сломалась? Или в эти времена все пользовались только таксофонами?»

* * *

Изучал турнирную таблицу футбольного чемпионата страны («Спартак» с тридцатью очками и всего лишь одним проигранным матчем занимал первую строчку), когда вернулся автомобиль скорой помощи. Водитель выбрался из машины, вразвалочку зашагал во двор, где работали медики. Я смотрел ему вслед, лузгал семечки, шуршал газетой. Пытался догадаться: мужчина вызвал еще одну машину скорой помощи (чтобы увезти и Жидкова, и его пленницу), позвонил в милицию или сделал и то, и другое?

Кончики пальцев окрасились типографской краской. Поплевал на них, вытер о платок. Усмехнулся, вспомнив, что газеты сейчас принято использовать вместо туалетной бумаги. Как шутил Пашка Могильный, вагоны с туалетной бумагой шли прямиком на местный колбасный завод. До конечного потребителя, по его словам, бумага доходила не иначе как в виде популярных сортов колбас. Шутки шутками, но я помнил, что шутки редко появлялись на пустом месте.

«Кто его знает, как там сейчас происходит», – подумал я. Современные колбасы пока не пробовал.

Зевнул, уткнулся в газету – рассматривал строки, где волнами вздымались слова (ужасное качество полиграфии, читать такую прессу никакого здоровья не хватит: быстро испорчу зрение). Слушал лай собаки, пытался уловить шум приближавшихся к дому Рихарда Жидкова автомобилей. И вскоре действительно различил дребезжание. Скосил на дорогу взгляд. Забросил в рот семечку. Увидел быстро мчавшийся по проселочной дороге желтый «Москвич-408» с мигалками на крыше.

Мелькнула мимо меня горизонтальная полоса на кузове автомобиля – голубая. Поднятая машиной пыль заставила меня чихнуть. Поморгал, слезами убирая из глаз пылинки. Убедился, что милиционеры не ошиблись адресом – припарковали машину рядом с микроавтобусом скорой помощи.

«Ну, наконец-то, – мелькнула в голове мысль. – Отстрелялся. Мавр сделал свое дело, мавр может вымыть тело».

Из машины выбрались люди в милицейской форме. Захлопали дверцы.

«Самое время сваливать, – подумал я.

Вернулся водитель машины скорой помощи. Забрался в микроавтобус, закурил. В мою сторону мужчина не глядел – посматривал во двор Рихарда Жидкова. Я встал с лавки, стряхнул с брюк лузгу. Не стал дожидаться, пока явившиеся на вызов бригады обратят на меня внимание. Лениво повертел головой, будто раздумывал, куда пойти. Сунул под мышку газету, подхватил чемодан и поспешил прочь от уже поднадоевшего мне дома номер тридцать восемь по улице Александра Ульянова.

* * *

Я изначально не ставил себе цель вершить правосудие. Что случится с Рихардом Жидковым дальше, меня мало интересовало. Посадят его в тюрьму или приговорят к высшей мере наказания – не имело значения. Сумеют ли милиционеры доказать, что именно Жидков убил тех людей, что зарыты в его огороде? Не факт. В девяностых подобными вещами не заморачивались. Быстро повесили трупы на умершего старика, не особенно заморачиваясь доказательствами (или я о тех доказательствах просто не знал?).

Меня не покидали мысли о том, что я так и не раздобыл железного подтверждения причастности Рихарда Жидкова к убийствам тех людей, чьи кости лежали в земле рядом с его домом. И даже сам себя до конца не убедил, что Рихард и был тем самым Зареченским каннибалом. Похищение и хранение оружия – не убийства и каннибализм.

«Пусть хоть в этом времени следствие поработает», – подумал я.

Считал: получится у советской милиции доказать причастность Рихарда Жидкова к убийствам или нет – то отдельный разговор.

Но уже за похищение человека и незаконное лишение свободы Каннибалу светил реальный срок. Так что у него долго не будет возможности закапывать под своими окнами новые кости. Если он вообще когда-нибудь вновь окажется на свободе: я все же надеялся, что милиция не позволит трупам из огорода Жидкова стать «висяками». Я размахивал свернутой в трубку газетой, шагал по тротуару в тени деревьев. В очередной раз размышлял, стоило ли мне вообще ввязываться в связанные с преступлениями делишки.

«Может, стоило ограничиться только спасением от маньяка Светы Пимочкиной?» – в очередной раз промелькнула в моей голове мыслишка.

Я снова отмахнулся от нее как от постыдной. Вспомнил лицо сидевшей в подвале Зареченского каннибала женщины, той самой Даши со шрамом на верхней губе. Представил, что ей пришлось пережить и что могли испытать другие жертвы Каннибала. Вновь пообещал себе, что не буду играть в сыщика или мстителя, а всего лишь подправлю кое-какие моменты будущего.

Я зажмурился, шагнув на ярко освещенный участок тротуара. Опустил взгляд на неровный асфальт, на свои поношенные туфли и потертые штанины. Отметил, что теперь смогу немного приодеться. Не факт, что взятых в доме Жидкова тридцати рублей хватит на полное обновление гардероба (о нынешних ценах на одежду я пока имел очень приблизительное представление), но уж на новые брюки их должно было хватить (а может, и на обувку).

«Тридцать рублей, – подумал я. – Скромно нынче платят за разоблачение маньяков».

* * *

До автобусной остановки мне оставалось идти меньше сотни шагов, когда я услышал звонкий оклик.

– Гражданин!

Автобуса я на горизонте не наблюдал. Спешить к остановке не видел смысла. Поэтому позволил себе проявить любопытство: оглянулся в поисках «гражданина». Но вместо подозрительного человека в мешковатом костюме и серой шляпе (именно с таким образом ассоциировалось строгое слово «гражданин») увидел, что меня догоняли молодые мужчины (лет по двадцать пять) в модной по нынешним временам одежде и с красными повязками дружинников на рукавах.

– Гражданин! – крикнул один из дружинников, обладатель рыжей шевелюры и таких же рыжих усов. – Да, да! Мы к вам обращаемся! Стойте!

Рыжий дружинник указал на меня пальцем, точно взял мою фигуру на мушку пистолета. Так и бежал – с вытянутой рукой. Вторую руку он прижимал к карману, в котором позвякивали монеты. Его черноволосый напарник чуть отстал, шумно дышал, будто гнался за мной десятки кварталов – от самого проспекта Ленина. То и дело смахивал со лба капли пота. Звуки шагов дружинников эхом отражались от стен домов. На груди у мужчин, точно капли крови, блестели комсомольские значки.

– Стою, – откликнулся я.

Поставил чемодан на землю. Подавил желание картинно поднять руки. Похлопал себя по бедру свернутой газетой. Почувствовал диссонанс: утро – дружинники. Эти два понятия в моем представлении не сочетались. Потому что со слов Могильного и Аверина я представлял: дружинники дежурили по вечерам, кружили по городу по редко освещенным фонарями улицам, распугивали преступников. Увидеть парочку мужчин с красными повязками утром я никак не ожидал. И точно не представлял, чем привлек их внимание.

– Народная дружина, – выдохнул рыжий.

Мужчина показал повязку на рукаве, вынул из кармана с переставшей позвякивать мелочью корочки – продемонстрировал их мне (в закрытом виде). Его напарник не потрудился ничего предъявлять, лишь пытался успокоить дыхание. В этом времени я пока отыгрывал роль наивного юноши, потому не заглянул в документ, не проверил подлинность печати и не сверил фотографии с образцами реальных физиономий дружинников. Только кивнул и вопросительно приподнял брови.

– Чем могу помочь? – спросил я.

– Что в чемодане? – выдохнул черноволосый.

Он наконец сумел выпрямиться, чуть отдышался.

– Это ваш чемодан, гражданин? – спросил рыжий.

Мне вдруг почудилось, что я вновь очутился в Зареченске девяностых годов и встретил милицейский патруль. Вот только тогда грозный вид и тон охранников правопорядка подтверждали автоматы Калашникова. Сейчас же… Я посмотрел на дружинников. Из атакующего арсенала те имели лишь свистки на тонких веревках, а вместо милицейской формы и бронежилетов – красные ленточки на рукавах и значки с изображением серпа и молота, с надписью «Дружинник».

– Конечно, мой, – сказал я. – А чей же еще?

Дружинники переглянулись.

– Раннее утро, и ты тут… с чемоданом, – сказал черноволосый. – На вокзал, что ли, собрался? Или спер его где-то? Что-то мы раньше тебя в нашем районе не видели!

Я вдруг словно увидел себя со стороны: щуплый парень в поношенной одежде (а-ля беспризорник), несущий откуда-то рано утром чемодан. Подозрительная личность.

– И… откуда ты его несешь? – спросил рыжий.

Мужчина шагнул в сторону – отрезал мне путь к ближайшему переулку.

«Твое-то какое дело?!» – хотел возмущенно гаркнуть я: правильно реагировать на подобные наезды в прошлой жизни научился. Но прикусил язык. Вспомнил, что «наивный юноша» обязан был ответить грозным дружинникам совсем иначе.

– От знакомых иду, – проблеял я. – Вещи у них оставлял, перед тем как мы в колхоз на картошку поехали. Вот, теперь забрал, отвезу в общагу.

Мужчины оглядели меня с ног до головы, будто прикидывали, походил ли я на студента.

– И где живут твои знакомые? – спросил черноволосый.

– На Александра Ульянова, – сказал я.

– Да неужели? – встрепенулся рыжий. – И какая у них фамилия?

На его лице появилась торжествующая улыбка.

Я насупился, как и поступил бы на моем месте настоящий первокурсник.

– Вам-то что? – сказал я. – Зачем вам их фамилия? Можно подумать, вы всех жителей в этом городе пофамильно знаете.

Улыбка рыжего дружинника превратилась в ухмылку.

– В городе-то, может, и не знаем, – сказал мужчина. – Но улице Ульянова – всех. Я там родился, вырос и живу, чтоб ты знал. Так от кого ты тащишь вещички?

– От Пимочкиных, – «нехотя» пробормотал я.

– Это которые двадцать пятом доме живут?

– В тридцать втором, – сказал я.

– Точно, – сказал рыжий. – В тридцать втором.

Кивнул своему напарнику.

– И что лежит у тебя в чемодане? – спросил черноволосый.

– Все, что лежит – все мое, – с вызовом сказал я.

При ответе даже умудрился пустить петуха – сорвался на писк: ну точно, как случалось с моим старшим сыном в его семнадцать лет.

– И все-таки, что там? – спросил рыжий.

Он был на полголовы выше меня, явно наслаждался своим превосходством в росте, даже бока руками подпер в знак своей неимоверной важности.

– Одежда. Моя. Кеды. И книга про Павку.

– Про кого?

Рыжий нахмурился.

– Про Павку Корчагина, – сказал я.

– Покажи, – потребовал черноволосый.

«А жирно тебе не будет? – подумал я. – Вы право-то имеете досматривать личные вещи граждан? Что-то я сильно сомневаюсь в ваших полномочиях, господа-товарищи».

Но вместо того, чтобы послать дружинников далеко и надолго, я изобразил «наивного» юношу. Бросил на асфальт газету (та развернулась, явив взорам дружинников изображение футболиста в полосатой футболке). Щелкнул замками, приподнял потертую крышку. И только теперь вдруг вспомнил о лежавшем в чемодане обрезе из винтовки системы Мосина.

– Вот, – сказал я.

Протянул дружинникам лежавшую поверх свертка с обрезом книгу.

– Что это? – спросил рыжий.

– Книга про Павку, – сказал я.

Взгляды дружинником метнулись к обложке книги. Но не задержались на ней, тут же опустились ниже. Потому что увидели нечто более интересное, нежели книга Николая Островского.

– Твоя? – спросил рыжий, провел рукой по усам.

Оба дружинника приблизились ко мне, будто притянутые магнитом. Но не поднимали на меня глаза.

Я заглянул в чемодан, посмотрел на выглядывавший из-под края пледа огрызок винтовочного приклада.

Сказал:

– Моя.

Подумал: «И как я мог позабыть об огнестреле? Интересно, склероз достался мне вместе с телом? Или это мой собственный, старческий?»

Глава 16

«Что там по нынешним законам светит за незаконное хранение оружия?» – промелькнула мысль.

Я прокручивал в голове различные варианты выхода из возникшей ситуации. Остановился на том, что буду косить под дурака: твердить, что нашел обрез и несу сдавать его в милицию. Этот способ решения проблемы пришел на ум одним из первых и показался оптимальным. Листья тополей зашуршали над моей головой, будто изображали смех. Мне и самому хотелось улыбнуться: уж очень нелепая получилась сцена, и слишком серьезными выглядели лица остановивших меня дружинников.

– Свежая, – сказал черноволосый. – Сегодняшняя.

Он переступил с ноги на ногу.

– Еще не прочел? – поинтересовался рыжий.

Стрельнул в меня взглядом.

В моем горле застряли уже мысленно составленные фразы признания о случайной находке ничейного огнестрельного оружия и о стремлении отнести его в милицию, чтобы выполнить долг советского гражданина и комсомольца.

– Кого? – спросил я.

Вытер о ткань футболки вспотевшую ладонь.

– Газету.

Рыжий дружинник показал на лежавший рядом с чемоданом еженедельник «Футбол-Хоккей» (тот приподнял края, будто паруса, грозил сорваться с места при сильном порыве ветра). Продолжал теребить усы, словно вдруг разволновался.

– А!..

Я аккуратно накрыл деревяшку приклада книгой Островского. Сдержал желание немедленно захлопнуть чемодан, щелкнуть замками.

– Так… – сказал я. – Немного почитал. Просмотрел фотографии, заголовки. И турнирную таблицу.

Парни синхронно вздохнули – разочаровано.

Мне почудилось, что их плечи поникли.

– Жаль, – сказал рыжий. – А мы не успели купить. Задержались там… с одними. Ведь знал же, что нужно было первым делом к ларьку идти!..

– Прямо перед нами последнюю забрали! – сообщил его напарник. – Представляешь?

Черноволосый дружинник кивнул в сторону ларька «Союзпечать», где снова выстроилась очередь: минуту назад прибыл очередной автобус. Дернул плечом, будто от досады. Его тень, накрывавшая чемодан, пошатнулась. Порыв ветра погладил меня по волосам, прокатил рядом с еженедельником «Футбол-Хоккей» фантик от конфеты. Мужчины снова склонили головы: фотография в газете (спортсмена в полосатой футболке) притягивала их взгляды, а вполне возможно, что и мысли.

– Так… забирайте, если хотите, – сказал я.

– Что?

Дружинники посмотрели на меня с нескрываемой надеждой во взглядах.

– Газету, – сказал я. – Берите. Я все равно не собираюсь ее читать.

– Это еще почему?

Рыжий сощурил глаза – взглянул на меня так, будто заподозрил в связях с иностранной разведкой.

– Так… СКА опять проиграли! – сказал я. – Представляете? «Спартаку»! В первом тайме еще держались. Забить могли! А потом… Четыре – ноль!

Махнул рукой. Состроил печальную мину.

– О чем можно читать после такого?! – спросил я.

Морщины на лицах парней разгладились.

– Так ты за ростовчан болеешь? – поинтересовался рыжий.

Я печально вздохнул.

– Отец болел. Ну и я… привык уже.

– Да-а-а, – протянул черноволосый. – Четыре ноль – это обидно.

– Еще бы, – поддакнул рыжий.

Смотрели дружинники не на меня – на газету.

– Но ты не переживай, – попытался приободрить рыжий. – Мой брат считает, что «Спартак» в этом году станет чемпионом. Обыграть его сейчас – непростая задача. А у СКА почти весь состав сменился, сыгранности пока нет. Тут надо подождать…

– Твои СКА молодцы, – добавил его напарник. – Едва не взяли летом Кубок!

Я снова качнул головой.

– Не взяли же…

Рыжий сумел отвести взгляд от газеты. Дернул рукой, точно собирался похлопать меня по плечу. Но, похоже, то ли не решился на подобный жест, то ли передумал.

– Так ты точно не будешь больше читать? – спросил он.

Говорил нерешительно, будто боялся, что я передумал.

– Точно.

– Мы… возьмем ее?

– Забирайте, – сказал я.

– Спасибо!

Дружинники шагнули к газете, склонились, столкнулись плечами. Черноволосый мужчина едва устоял на ногах. Рыжий вцепился в еженедельник, прижал его к груди, рукавом аккуратно стряхнул с него пылинки. Лица дружинников счастливо светились, будто мужчины радовались получению тринадцатой зарплаты. Напарники переглянулись, как заговорщики. Воровато огляделись. Обо мне позабыли. И о чемодане. Я как бы невзначай опустил крышку – спрятал от чужих взглядов сверток с обрезом.

– Вон туда пойдем, – сказал рыжий – указал рукой на прятавшуюся в тени тополей скамью.

Черноволосый кивнул.

– Годится, – сказал он.

Дружинники сорвались с места, рванули к скамье… но вдруг замерли на полпути.

Обернулись.

Рыжий помахал мне газетой.

– Спасибо! – повторил он.

– Читайте на здоровье, – пробормотал я.

Защелкнул на чемодане замки.

* * *

По пути к общежитию я заглянул в гастроном и купил соленую кильку. Два килограмма! Это с расчетом на аппетиты соседей по комнате. Без сожаления расстался с десятикопеечной монетой. Давно поглядывал на бочки с рыбой, но признавал траты на кильку необязательными и несвоевременными, собирался дождаться стипендии. Но тридцать рублей Рихарда Жидкова чуть выправили мое финансовое положение. Рыбой и жаренной на сале картошкой я решил отпраздновать завершение «охоты на Каннибала».

Обрез я оставил в чемодане – не придумал иного места, где сумел бы уберечь его от чужого любопытства. Но только разрядил оружие (на всякий случай) и переместил на самое дно, под ворох серого и обветшавшего от частых стирок белья. Очень надеялся, что Аверину или Могильному не придет в голову идея рыться в моих вещах: объяснить им, откуда у меня огнестрельное оружие и зачем я храню его в комнате, было бы сложно. В ответ «для охоты на маньяков» вряд ли бы они поверили.

Сделал себе сегодня выходной – не пошел заниматься на турниках. Мышцы побаливали еще с прошлых занятий. Да и не чувствовал я сил для подтягиваний и отжиманий: растратил немало энергии (в том числе и нервной) в погребе Зареченского каннибала. Сбегал в душ (мне мерещилось, что на руках, волосах и лице остались следы паутины). Без стеснения вновь сунул нос под кровать Пашки Могильного, где хранилась картошка. Днем в воскресенье общежитие выглядело безлюдным – проторчал на кухне в гордом одиночестве.

Соленая килька оказалась… даже вкуснее, чем мне представлялось! Не удержался, стрескал парочку рыбешек, пока чистил картошку. Современные продукты питания не произвели на меня особого впечатления (разве что ужаснули невзрачностью упаковки). Я многое успел попробовать в тысяча девятьсот шестьдесят девятом (и пока не выяснил, добавляли ли в колбасу туалетную бумагу). Так и не разобрался, что тут экологически чистое, а что не слишком натуральное. Но я и в прошлом (в будущем) питался хорошо, не покупал подозрительную еду.

Картошка, сало, килька – здесь и сейчас это была для меня замечательная еда, которая успешно устраняла голод, наполняла мой вечно требующий пищи живот. О стейках и шашлыках старался не вспоминать, чтобы не портить себе настроение. Отведать подобные мясные изыски мне в ближайшее время не грозило. Но не потому, что в конце шестидесятых годов в Советском Союзе сложно купить нормальное мясо (Могильный утверждал, что на рынке есть все что угодно). Причина – банальное отсутствие денег на мясо: пока мне было не до разносолов.

* * *

Сперва я решил, что Аверин и Могильный примчались в общежитие, учуяв запах жареной картошки. Уж очень вовремя они вломились в комнату – я сервировал стол… на одну персону. Парни разразились восторженными возгласами и тут же помчались выполнять мое требование: мыть руки. Вспомнилась фраза из пока еще не снятого фильма «Гардемарины, вперед!»: «Корсак. И опять к обеду». Я усмехнулся, покачал головой. В спешном порядке выложил на столешницу дополнительные приборы.

На кильку парни не позарились. Заявили, что подобную мелочь и кошки не станут жрать, но я не расстроился, ведь я не кошка, лишь порадовался отсутствию конкуренции.

Разговоры парней убедили, что дверь комнаты я прикрывал плотно – запах картошки не могли учуять посторонние. Пашка и Слава примчались в общежитие не чтобы поесть (хотя картошки навернули будь здоров!), а потому что договорились с девчонками из первого корпуса, те ждали их сегодня в гости.

– Ты с нами, Сашок? – поинтересовался Могильный.

Я заметил, как замер Аверин, он высматривал что-то в недрах принесенной из дома большой сумки, прислушивался: ждал мой ответ.

– Меня никто не приглашал, – сказал я.

Извлек из тушки кильки хребет, бросил его на тарелку, продолжил составлять натюрморт из кусков рыбьего мяса на поверхности большого куска хлеба. Пашка посматривал на мое занятие с плохо скрываемой брезгливостью: к кильке он так и не притронулся.

– А ты ждал, что они тебе пригласительную открытку вышлют? – спросил он. – Мы со Славкой тоже сами напросились.

Могильный скривил рожу: увидел, как я с аппетитом наяривал хлеб с соленой рыбой.

– Никто тебя не прогонит, уж можешь мне поверить, – заявил он. – Возьмешь с собой гитару, споешь что-нибудь, так девчонки тебя за это еще и накормят. Чем-нибудь нормальным, а не вот этими дохлыми мальками.

– Вкушно, мешду прочим, – пробубнил я с набитым ртом.

Отсалютовал Пашке бутербродом.

– Решайся, Сашок! – сказал Могильный. – Нет, я уверен: будет весело. Ты второй день торчишь один в комнате. Небось, все свои талмуды уже проштудировал.

Он указал на две аккуратные стопки учебников, сложенные на тумбочке около моей кровати (я не так давно устроил набег на институтскую библиотеку).

Добавил:

– Сегодня воскресенье, время для отдыха. Славка вон кое-что интересное приволок, постарался для друзей. Покажи ему, Славка!

Аверин бросил взгляд на входную дверь, сунул руку в сумку и извлек на свет бутылку со светлой жидкостью (я не разглядел название напитка на этикетке).

– Белое полусухое, – понизив тон, сообщил Могильный.

– Осталось только пронести его через вахту в корпусе девчонок, – сказал староста.

Пашка ухмыльнулся.

– Пронесем, – сказал он. – Не переживайте.

Забрал у Аверина бутылку, погладил ее ладонью, точно любимую зверюшку.

– Ты с нами, Сашок? – повторил он.

Я покачал головой. Сказал:

– Покой нам только снится. Планирую сегодня зубрить немецкий. Сами знаете: обещал немке на следующем занятии пересказать текст о достопримечательностях Берлина. А я его пока даже в глаза не видел.

– Нет, а чем ты тут без нас два дня занимался?

Пашка продолжал гладить бутылку.

– Решил вчера вечером заглянуть в лекции по истории КПСС, – сказал я. – Отличная книга! Рекомендую. Прочел полглавы и уснул как тот младенец, без всякого снотворного.

– Ну… снотворное у нас есть.

Могильный постучал ногтем по бутылочному стеклу.

Аверин вздохнул.

– Пойдем с нами, Санек, – неохотно выдавил он. – Посидим…

Бросил на меня взгляд, но тут же отвел его в сторону.

– Сегодня без меня, парни, – сказал я. – Учиться, учиться и еще раз учиться, как завещал Ленин. Мне нужно произвести на нашу немку хорошее впечатление, чтобы не было потом проблемы с зачетом. Так что не до гулянок пока. Сегодня меня ждет не вино и девочки, а текст о Берлине.

Славка улыбнулся, принялся выкладывать на стол газетные свертки, как я заподозрил, с продуктами. Горка свертков на столе становилась все больше.

«Да здравствует коммунизм в отдельно взятой комнате студенческого общежития! – подумал я. – От каждого по возможностям, каждому по потребностям!»

Килька – хорошо. Но копченая рыба и соленое сало – тоже неплохо. Вечер в обществе конспектов и учебников обещал быть приятным. И сытным.

Могильный пожал плечами.

– Ладно, – сказал он. – Учись, студент. Если не сумеешь что-то перевести, вечером помогу: сделаю вклад в твою образованность. Но если вдруг устанешь зубрить свой немецкий, приходи. Будем тебя ждать. Нет, Сашок, я серьезно! Заканчивай по-быстрому свои дела и иди к нам.

– Хорошо, – сказал я. – Постараюсь. Но не гарантирую.

– Э-э-э… ты угощайся, если проголодаешься, – сказал Аверин, указал на стол. – Бери, что захочешь. Не стесняйся. Мамка нарочно мне так много еды с собой завернула, чтобы я тебя накормил.

– Передай маме огромное комсомольское спасибо!

Я вообразил, как потираю ладоши. Пробежался взглядом по сверткам. Руки так и тянулись к столу, чтобы пошуршать газетами, узнать, что именно под ними скрывалось. Словно и не стрескал только что тарелку картошки и полкило соленой кильки с хлебом.

«Сейчас бы хороший длинный мистический сериальчик ко всем этим вкусностям, – подумал я. – Или футбольный матч посмотреть».

Вздохнул: вспомнил, как долго еще ждать появления хорошего интернета.

Штудировать учебники расхотелось. Немецкому я еще вчера уделил много времени. Под Светкины пирожки он заучивался неплохо. Решил, что сегодня обойдусь художественной литературой – давно собирался полистать книгу «Как закалялась сталь»: в школе я так и не удосужился в нее заглянуть.

«Никаких походов в гости, – подумал я. – Проведу вечер дома. Только я, книга Островского и много еды».

Мысленно пообещал, что стесняться не буду, ведь холодильника-то в комнате нет, чего добру пропадать.

* * *

Островский меня не увлек, хотя я честно пытался следить за сюжетом, не перескакивал через абзацы. Читал о терзаниях Павки Корчагина (представлял лицо молодого Владимира Конкина – не Василия Ланового). Пытался вообразить себя на его месте в образе идейного комсомольца, борца за марксистско-ленинские идеалы. Но понимал, что слишком уж привык стремиться к буржуазным ценностям. Смотрел на поступки комсомольца Павки как на похождения чудака. Подумал: «Он бы точно не присвоил найденные в доме Рихарда Жидкова купюры».

Я неторопливо листал страницы, но все меньше понимал, что именно пытался донести до меня автор книги. Не винил в этом Островского. Понимал, что я попросту не был настроен на чтение, потому что мои мысли то и дело возвращались к утренним событиям. В прошлой жизни мне не приходилось сбрасывать людей в погреб и обухом топора ломать им ноги. Хотя не сомневался, что способен на такое – при необходимости (вот и доказал сам себе). Я вновь и вновь анализировал, правильно ли сегодня поступил, перебирал в голове «а что, если бы…».

Что, если бы не парился, а просто пустил Каннибалу в висок пулю (тогда бы я точно не ломал сейчас голову, гадая, что творилось в погребе и доме Жидкова после моего ухода)? Ведь смог бы я так поступить? Наверное, смог. Если бы не сомневался в необходимости подобного действа. А я не сомневался? Какова вероятность того, что Рихард Жидков все же не убийца? Я сам себя убеждал, что эта вероятность маленькая. И в то же время не отвергал тот факт, что она существовала.

Что, если бы я все же взял лопату и перекопал грядки? Что, если бы ничего там не нашел? Что если вся эта история с костями в огороде все же была сфабрикована журналистами ради сенсации, для написания вымышленных, но привлекающих внимание обывателя статей? Что, если кости все же были, но старые, времен войны? А газетные писаки нафантазировали остальное: разный возраст захоронений, все эти страсти со следами собачьих зубов и термообработки. И почему я думал обо всем этом только теперь?

– Так, все! – сам себе сказал я. – Угомонись, Димон. Не ребенок уже, чтобы рефлексировать из-за всякой ерунды. Поздно пить боржоми, когда почки отвалились. Никого не убил, и ладно, ничего непоправимого не случилось. Виноват Жидков или нет – кости зарастут, если его раньше не расстреляют. Как я там сказанул математику? «Я сделал, что смог, пусть те, кто сможет, сделают лучше»? Я свое дело сделал, проблему милиционерам обозначил. Вот пусть теперь советская милиция с Каннибалом и разбирается.

Захлопнул книгу, бросил ее на кровать. Утром я думал, что под вечер снова прогуляюсь до таксофона, опять позвоню в милицию. Сделаю контрольный звонок – на случай, если пленница Жидкова все же позабыла о моей просьбе. Но теперь решил, что все, баста: для меня история с Каннибалом завершена. Если уж сидящая в погребе на цепи раненая женщина не подтолкнет милиционеров к мысли о том, что Рихард Жидков – преступник, то мои звонки тем более ничего не решат: сколько их уже было…

В дверь постучали, когда я все же добрался до Славкиных свертков – изучал их содержимое. Стучали уверенно, будто чувствовали, что имели полное право нарушать мое уединение. А вот мне совершенно не хотелось делиться с кем-либо своими богатствами. Рядом с ломившимся от еды столом я ощущал себя Голлумом, заполучившим Кольцо Всевластья. Почувствовал возмущение от того, что кто-то хотел посягнуть на мои сокровища.

«Как быстро ты превратился в вечно голодного студента, Димочка», – подумал я.

Крикнул:

– Входите! Не заперто.

Тихо добавил:

– Кого это там принесло?

Вытер о газету «Советская Россия» испачканные копченой рыбой пальцы.

Дверь тихо скрипнула. В комнату заглянула темноволосая голова Светы Пимочкиной. Комсорг пробежалась взглядом по комнате, отыскала меня. Улыбнулась – робко, будто вдруг смутилась. Щеки и кончик носа девушки порозовели. Я не сразу сообразил, что стало тому причиной. Понял, лишь когда увидел в зеркале свое отражение: худой мужчина (больше похожий на подростка) с взлохмаченными волосами, блестящими от рыбьего жира губами. С голыми худыми ногами и безволосым, раздувшимся от обжорства животом. В тапочках и в семейных трусах.

– Здравствуй, Саша, – сказала девушка. – Можно мне войти?

Она старалась смотреть мне в глаза.

Вздохнул.

– Входи, раз уж пришла, – сказал я. – Что случилось?

Глава 17

Комсорг вошла в комнату решительно, точно рванула с винтовкой наперевес в атаку. Но не забыла прикрыть за собой дверь. Скинула туфли (не поставила их аккуратно, как делал это, к примеру, Пашка Могильный – скорее, просто бросила у двери), прошла к середине комнаты, замерла. Разглядывала комнату справа и слева от меня, взглянула и поверх моей головы (но не на мой округлившийся живот). Нервно теребила большую пуговицу на зеленой кофте. Второй рукой одергивала юбку, едва прикрывавшую бедра. К витавшему в комнате запаху продуктов добавился аромат женских духов.

– Ну и бардак тут у вас, – сказала Пимочкина. – Могли бы и прибраться.

– Могли бы, – сказал я.

Продолжил жевать, но старался не чавкать (все не мог приучить новое тело жевать с закрытым ртом).

– Так почему не прибрались?

– Времени не было, – сказал я. – Мы – студенты, что б ты знала. Мы учимся: грызем гранит науки. А с этого гранита иногда падают крошки. Вот мусор и появляется.

Девушка всплеснула руками.

– Свинтусы вы, а не студенты!

– Как доучимся – сразу займемся уборкой.

– Когда же это будет? – сказала Пимочкина. – Раньше – никак?

– Ты проверять комнату на чистоту пришла? – спросил я.

– Что?

Обведенные карандашом глаза с тщательно прорисованными стрелками посмотрели мне в лицо. Причем смотрели подчеркнуто именно в лицо, едва ли не в лоб. Румянец со щек девушки добрался и до ее ушей – мочки налились кровью, покраснели. Пимочкина закусила губу. Реакция комсорга на беспорядок в комнате показалась мне странной. Любительница идеальной чистоты? Или смутили Свету вовсе не разбросанная по кроватям одежда и обрывки газет на столе и под столом?

– Чего пришла, говорю? – повторил я.

Отодвинул недоеденного карася, поискал взглядом свою одежду. В прошлой жизни я перестал стесняться собственной наготы, когда учился в старших классах. И даже гордился тогда своим телом. В этой жизни поводов для гордости телосложением было поменьше (как и все мои части тела – поменьше). Но все же не видел надобности смущаться и краснеть в обществе женщин. А Свету Пимочкину я и вовсе не воспринимал как женщину, даже несмотря на ее стройные ноги в капроновых колготках.

– Хочу узнать, почему ты к нам не пришел, – сказала комсорг.

– А должен был? – спросил я.

– Я торт купила! С кремом.

Слова Пимочкиной прозвучали как обвинение.

– Торт – это замечательно, – произнес я.

Большим пальцем почесал под правым соском.

– Торт – это хороший источник углеводов. А углеводы нужны молодым организмам. Но у меня сегодня вместо торта учебники.

– Гранит науки вкуснее? – спросила Света.

Мне показалось, что ее голос прозвучал ниже, чем обычно.

– Гранит полезнее, – сказал я.

Увидел на спинке кровати свои «любимые» штаны с оттянутыми коленками и бело-серую майку. Подумал: «А может, ну ее? Может, лучше в трусах посижу?» Заметил, как Света приподняла подбородок. «Это чтобы случайно не взглянуть на мою впалую грудь? А что, если посмотрит? Расплачется?» Тоскливо вздохнул. Слез со стула, едва удержался от того, чтобы привычным жестом поправить содержимое трусов. Мне показалось, что Света попятилась… хотя на ее лице не дрогнул ни один мускул.

– Могильный и Аверин сказали, что передали тебе наше приглашение, – сообщила Пимочкина. – Сказали: ты не захотел с ними идти. Готовишься к немецкому.

– Не захотел. Готовлюсь.

Комсорг поворачивалась, стоя на месте – следила за моим перемещением.

– Почему не захотел? – спросила она. – Не вижу у тебя в руках учебника. Постеснялся?

– Чего мне стесняться? – сказал я. – Грызу гранит втихомолку. Разве не понято? Гранит науки гарантирует, что в будущем я тоже стану покупать торты, когда буду получать зарплату инженера. И даже смогу угощать ими кого вздумается.

– Конечно, сможешь, – заверила Пимочкина.

– Если буду учиться, а не разгуливать по гостям.

– Не вижу, чтобы ты учился.

Дошел до кровати. По пути вдохнул запах Светиных духов (не понравился). Завладел одеждой.

«Почему мужчины всегда первым делом натягивают штаны, – подумал я, – и лишь потом прикрывают торс? А женщины – наоборот».

Чтобы не позориться оттянутой на уровне колен тканью, подвернул штанины до бедер. Натянул майку, запоздало вспомнив, что так и не зашил дыру на животе (задел майкой гвоздь на дверном косяке, когда вчера выходил из кухни). Бросил взгляд в зеркало.

Подумал: «Да уж, не в таком виде я привык принимать дома женщин. Где мой роскошный халат? А французская туалетная вода? Почему не звучит музыка? Куда подевались красное вино и закуски?»

Посмотрел на Пимочкину. Отметил, что у девчонки неплохая фигура. Но не ощутил никакого волнения при осознании этого факта. Не случился ни прилив сил, ни… прилив крови.

Сам себе сказал: «Впрочем, сейчас речи о женщинах и не идет. Тоже мне… нашел женщину».

Указал рукой на тумбочку, на гору учебников.

– Почему это не учусь? – спросил я. – Вот, приготовил пару книжек на вечер. Только-только собирался их полистать, освежить в памяти знания. Прежде чем займусь немецким.

Майка скрыла мой живот, и комсорг тут же ожила. Она шагнула к кровати, взяла с покрывала книгу. Взглянула на обложку.

– Вижу, какие учебники ты читал, – сказала она. – Теперь понятно, почему ты вспоминал тогда Павку Корчагина. Твоя любимая книга? Хорошая. О настоящем комсомольце. Мы проходили ее в школе. А еще я кино смотрела. Василию Лановому идет буденовка.

– Буденовка – замечательная вещь, – согласился я. – Она к лицу любому комсомольцу.

Света положила книгу на кровать.

Я вернулся к столу, где остался недоеденный карась.

– Так ты собираешься учиться? – спросила комсорг.

– Грызть гранит науки натощак вредно, – сказал я. – Так можно и желудок испортить. Будет болеть желудок – не смогу учиться. Не смогу учиться – не получу диплом инженера. А без диплома мне будет сложно внести достойный вклад в строительство коммунизма.

Отправил в рот кусок копченого карася.

– Вот. Ем. Ради светлого будущего.

Пимочкина хмыкнула. Окинула взглядом заваленный продуктами и мятыми газетами стол (я сунул нос во все Славкины свертки). Отметил, что пользоваться косметикой она пока не научилась. Тени нанесла так, будто рисовала их малярной кистью. Глаза обвела не иначе как толстым маркером. А ее яркие напомаженные губы заставили меня вспомнить о тетках из будущего – тех, что накачивали себе губища филлерами на основе гиалуроновой кислоты.

Комсорг подперла кулаками бока, будто собралась прочесть мне лекцию о роли комсомольской организации в процессе строительства коммунизма. Даже выпятила грудь – набрала в легкие воздух для долгого выступления. Щеки ее вновь порозовели. Я приготовился внимать речам комсомольского вожака первокурсников – придвинул к себе чашку с недопитым чаем, отломил (лень было резать) кусок хлеба. Как вдруг Пимочкина замерла, выдохнула. Вскинула брови.

– Ух ты! – сказала она. – Килька. Соленая?

Я не стал говорить с набитым ртом – угукнул.

– А… можно, я попробую?

Кивнул. Жестом предложил Пимочкиной занять место за столом, спиной к двери – там, где обычно восседал Пашка Могильный. Света радостно потрясла кулаками, улыбнулась. Плюхнулась на деревянное сиденье, придвинула к себе тарелку с рыбой (я запоздало сообразил, что ее колготки не переживут встречи с Пашкиным стулом, наверняка обзаведутся «стрелками»). Склонила голову, вдохнула пряный запах – зажмурила от удовольствия глаза.

– Я обожаю соленую кильку! – заявила комсорг. – Мы тоже покупаем ее, но реже, чем хотелось бы, потому что в нашем гастрономе ее не бывает. Приходится ехать за ней три остановки на автобусе, до «Сухой балки». Далеко. Много не наездишься.

Покачала головой.

– А раньше мама часто ее приносила – брала рядом со своей работой. Это когда она на шахте «Юбилейная» работала. Теперь она перешла на «Московскую», а там рядом только хорошие конфеты продают. Иногда даже «Белочку» выбрасывают!

Света оторвала кильке голову, ловко извлекла из рыбины хребет. Затолкала кильку в рот, торопливо заработала челюстями. К хлебу она не притронулась – ела соленую рыбу точно так же, как и ее сестра, Людмила Сергеевна. Именно Гомонова меня когда-то и подсадила на соленую кильку. Я часто пробовал это блюдо, когда бывал в гостях у своей институтской кураторши: там эта рыба была постоянно, точно размножалась в холодильнике. Вот только есть кильку без хлеба я так и не научился.

– Саша, я все хотела у тебя спросить…

Пимочкина ловко препарировала без помощи скальпеля очередную рыбью тушку.

– Мы пару лет назад вместе с классом ходили в кино на «Республику ШКИД», – сказала она. – Мне понравился фильм. А особенно Мамочка. Когда он вступился за пионера, я даже прослезилась.

Света улыбнулась.

– У вас тоже было… так? – спросила она.

– Как – так? – сказал я. – И где это – у нас?

Вытер руки о газету – решил, что если проглочу еще хоть крошку, то лопну от обжорства. Откинулся на спинку стула, наблюдал за тем, как ловко Светины пальцы с окрашенными в цвет флага СССР ногтями извлекали из рыбы кости. Погладил себя по животу. Не помню, чтобы в прошлой жизни когда-либо так объедался: чревоугодие раньше не входило в список моих грехов. Или постоянное желание есть досталось мне по наследству от Комсомольца вместе со способностями к математике?

– Ну…

Пимочкина смутилась.

– У вас… в детдоме, – сказала она.

– В школе-интернате.

– Ну, да… вы жили так же, как показывали в том фильме?

– По-разному было, – сказал я.

Все, что я помнил о «Республике ШКИД» – как какой-то парень там ловко барыжил хлебом.

– И… голодали?

Я ухмыльнулся.

– О чем ты говоришь? Ведь видишь, какой я упитанный. Неужели ты могла подумать, что коммунистическая партия и правительство позволили бы детям в Советском Союзе голодать?

Пимочкина посмотрела на мой живот (или на ребра?). Вздохнула.

– Я… вижу, – сказала она.

Смотрела на меня, будто на крохотного бездомного котенка.

– Саша, тебе нужно хорошо питаться.

– Питаюсь, – сказал я.

Показал на принесенную Славкой Авериным еду. С удивлением понял, что аппетит никуда не делся, я все еще хотел есть, хоть живот уже и побаливал. Отвел взгляд от натертого чесноком сала (с мясной прослойкой!), заставил себя смотреть на Пимочкину. Невольно сравнил ее с Альбиной Нежиной. «Чего вдруг я вспомнил о Королеве?» Сравнение оказалось не в пользу комсорга, даже несмотря на ее яркий боевой раскрас и модную по нынешним временам стрижку.

Света кивнула – с серьезным выражением лица, будто доктор в ответ на рассказ больного о ходе лечения.

– Парни молодцы, – сказала она. – То, что они привозят из дома продукты – это замечательно. Тебе, Саша, нужно есть побольше витаминов.

Пимочкина с заметным сожалением отодвинула от себя тарелку с рыбой, словно опасалась меня объесть, оставить без тех витаминов, что содержались в кильке.

– А еще мне сейчас нужно заниматься, – сказал я. – Немецким языком, если ты забыла.

– Да…

Света посмотрела мне в лицо.

– Саша, я вот еще что хотела спросить…

Замолчала.

– Спрашивай, не стесняйся.

– Помнишь, как было в том фильме? – сказала она. – Бал… все такое…

Зашуршала газетой – вытирала пальцы.

– У вас в детдоме… в школе-интернате тоже устраивали балы? – спросила Пимочкина. – Ну… как в «Республике ШКИД»? Танцевали…

Света замолчала, прикусила губу. К лицу комсорга снова прилила кровь.

– Были праздники, – сказал я. – И даже хороводы вокруг елки водили. Тебя это интересовало?

Демонстративно поднялся на ноги, направился к своей кровати, взял со стопки на тумбочке учебник.

– Да…

Света встала со стула.

– И ты… тоже приглашал на них… какую-то девочку? – спросила она.

– Тебе интересно, была ли у меня подружка? – сказал я.

Пимочкина повела плечом.

– Я так… просто спросила.

– Не было у меня никого.

Помахал книгой (удачно взял – учебник немецкого).

– Не было у меня в интернате подружки, – сказал я. – Нет никого и сейчас. И до окончания учебы в институте никаких невест у меня не будет! Я ответил на твой вопрос? До получения инженерского диплома я не собираюсь встречаться с девушками. Ни с кем.

Выделил голосом последнюю фразу.

Посмотрел Свете в глаза.

Та не отвела взгляд.

– Жениться я до окончания института не собираюсь. Ни на ком. Мне нужно получать образование, а не романы крутить. Я поступил сюда, чтобы получить знания. Понимаешь? И не собираюсь отвлекаться на интрижки и ухаживания. Отвлекать себя тоже не позволю. Это понятно?

Пимочкина кивнула.

– Понятно.

По выражению ее лица не заметил, чтобы Света расстроилась или обиделась. Напротив, мне показалось, что комсорг словно успокоилась. Она даже повеселела.

– Я все поняла, Саша, – сказала девушка. – Чего ты так разволновался? Просто поинтересовалась у тебя – и все. Полностью с тобой согласна: в институте нужно учиться, а не заниматься… всей этой ерундой. Как ты правильно сказал: без знаний нам будет сложно внести достойный вклад в строительство коммунизма.

Мне показалось, что Пимочкина надо мной поиздевалась.

Но лицо ее оставалось серьезным.

Снова с намеком помахал учебником немецкого языка.

– Да, – сказала Пимочкина. – Ухожу. Не буду тебе мешать.

Она направилась к своим туфлям.

Заметил на ее колготках небольшую стрелку (как я и думал).

– Ты интересный человек, Саша Усик, – сказала комсорг. – Приятно было с тобой поговорить. Жаль, что ты не смог прийти к нам сегодня в гости.

– Зайду к вам в другой раз, Светлана Пимочкина, – подражая серьезному тону комсорга пообещал я. – Как-нибудь. Наверное.

– Спасибо, Саша, что угостил килькой.

– Тебе спасибо за пирожки. Порадовала меня вчера.

– Тебе понравились?

Девушка обернулась.

– Очень.

– Я так и знала! – сказала Пимочкина.

Добавила:

– Давно поняла, что у нас с тобой схожие вкусы. И не только в еде. Заметил? Да и вообще, мы с тобой, Саша, очень похожи. Словно… слеплены из одного теста. Обратил внимание? Мы даже одинаково думаем!

Света улыбнулась.

«Неужели?» – мысленно переспросил я – не задал этот вопрос вслух.

Пимочкина попрощалась, прикрыла за собой дверь.

На память о себе оставила в комнате запах духов.

– Она хоть поняла, на что я ей намекал? – пробормотал я. Посмотрел на дверь, покачал головой. – Что-то… сомневаюсь.

* * *

Света Пимочкина вернулась через четверть часа. Решительно дернула за дверную ручку и шагнула в комнату, услышав мой крик: «Войдите». Переступила порог. С тарелкой в руках, на которой лежал большой кусок торта. Завертела головой. Увидела меня сидящим на кровати перед открытым учебником (едва успел отложить в сторону книгу Николая Островского). Улыбнулась.

– Вот, – сказала она.

Поставила торт рядом с учебником.

– Это чтобы заедать гранит науки.

– Самое то – после кильки, – сказал я.

– Мне тоже так кажется! – сказала Пимочкина.

Вновь одарила меня улыбкой.

Не заметила в моих словах иронию?

– Саша, а ведь я говорила, что у нас похожие вкусы, – сказала Света. – Помнишь? Все. Не буду тебе мешать. Учись. Приятного аппетита.

– Спасибо.

Проводил девушку до двери взглядом. Отметил, что колготки со стрелкой Пимочкина успела сменить на целые.

* * *

Паша и Слава вернулись от девчонок около полуночи (в полпервого закрывали общежитие). Застали меня лежащим на кровати с лекциями по физике в руках. Я к тому времени устал читать про Корчагина, заглянул в книги Комсомольца по математике (мне они показались белее занимательными, чем роман Островского) и даже уделил два часа иностранному языку. К «Лекциям по истории КПСС» не прикоснулся: побоялся их мощного воздействия на мой юный мозг, оставил их на закуску – как лекарство для глубокого и спокойного сна.

Пашка ворвался в комнату шумный, веселый. Словно слегка подшофе (хотя спиртным от него почти не пахло). Спросил меня, как идет перевод текста с немецкого языка, выслушал мои жалобы. Взглянул на задание в учебнике, потом – на мой перевод (я честно листал вечером словарь). Сделал пару поправок. Но в общем похвалил меня, сказал, что справился я вполне себе нормально. Выслушал мой пересказ. В некоторых местах моего рассказа усмехался, в некоторых поправлял мое произношение. В итоге вынес вердикт: «Сойдет. Молодец».

Славка пришел задумчивым, нервным. Плюхнулся задом на свою кровать, проскрипев пружинами. Наблюдал за тем, как Могильный проверял мои успехи в изучении немецкого – молча. Покусывал губы, хмурился. Выглядел он так, слово его наглым образом прокатили – «не дали». Мне это показалось странным – с учетом того, что Слава с Пашей, как я понял, считали нормальным полгода ухаживать за девицами в ожидании первого поцелуя (что мне по-прежнему казалось полным идиотизмом).

Могильный похлопал меня по плечу.

Я бросил учебники на тумбочку.

– Знаешь, Санек, – сказал Аверин. – Я все же думаю: мне следует вызвать тебя на дуэль.

– Давай не сегодня? – попросил я.

Зевнул.

– Почему? – спросил Слава.

– Устал я сегодня.

– Устал он!..

Я посмотрел на Пашку.

Тот пытался скрыть улыбку, посматривал то на меня, то на Аверина.

– Какая муха его укусила? – спросил я.

– Эту муху зовут Света Пимочкина, – сообщил Могильный.

– Сам ты муха! – гаркнул на него староста.

Паша прикусил губу – сдерживал смех.

– Что там у вас случилось? – спросил я.

– Ты у меня случился, – сказал Аверин.

Он улегся на кровать, уставился в потолок.

– Что это с ним?

– Со Светкой у него… плохо получается, – сказал Паша.

– Какой Саша ответственный, умный и замечательный! – явно цитируя кого-то, произнес Слава. – Аж… тошно! Замечательный!..

Я повернулся к Могильному, вопросительно приподнял бровь.

– Светка. Пимочкина. О тебе говорила.

– Весь вечер только о нем и вспоминала! И к месту, и не к месту! Словно мы туда втроем пришли. Еще с этим тортом к нему бегала! Вот чем он лучше меня?! Скажите? Почему она обо мне так часто не говорит?

Слава приподнял голову.

– Вот чем ты, Санек, лучше? – спросил он.

– Да кто ж их, баб, разберет, – ответил я. – Но ты не переживай, Слава. С Пимочкиной я поговорил. И объяснил ей, что до окончания института гулять с девчонками не намерен. И уж тем более не собираюсь жениться.

– Слышали мы об этом! – сказал Аверин. – Как же! – Он привстал, оперся на локоть. – Саша Усик – настоящий советский человек, – вновь принялся передразнивать Пимочкину Аверин. – Он думает не только о себе, но и о том, чтобы помочь своей стране!

Слава покачал головой.

– Ну что за бред? – сказал он. – Чего ты ей наговорил?

Аверин нахмурился.

– А еще: «Саша, как настоящий комсомолец, не будет дурить девушкам голову. Он считает себя не вправе начинать встречаться с женщиной, пока не поймет, что сможет полностью материально обеспечивать семью. Он думает только о нормальных, здоровых отношениях. Потому что понимает: семья – это ячейка общества…».

– Она так сказала?

Пашка кивнул.

Я схватился за голову, закатил глаза и простонал:

– О женщины, имя вам…

– Дуры, – продолжил за меня Аверин.

– Не надо так говорить, – сказал Могильный. – О женщинах нужно либо хорошо говорить, либо…

– Либо шепотом, – сказал я.

* * *

Я очень хотел позвонить в милицию, вновь напомнить защитникам правопорядка, что нужно вскопать огород около дома Каннибала. Но еще больше я желал снова отправиться на улицу Александра Ульянова: возможно, увидел бы, что там сейчас творилось, понял, сработал ли мой план. Но я не сделал ни того, ни другого, потому что не видел смысла в новых звонках. И помнил: преступника всегда тянет на место преступления. Но что бы я там ни обнаружил, теперь это уже не имело значения.

«Я сделал, что мог…»

Что происходило возле дома Рихарда Жидкова после моего воскресного визита к Зареченскому каннибалу, я все же узнал. Случилось это только в пятницу третьего октября, когда мы в комнате девчонок (в первом корпусе) отмечали день рождения Оли Фролович.

Content

Андрей Федин
Комсомолец

Вступление

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17