Лиза Лосева

Красный парфюмер

Новое дело Егора Лисицы

В ночи, под снежной пеленой,

Им суждено – дышать весной

И умереть к весне.

«Ландыш», К. Льдов, 1908 г.

© Лосева Л., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Благодарности

Михаилу Клецкому, ученому, кандидату химических наук, за замысел романа и потрясающие детали из истории русской парфюмерии.

Даниле Мальцеву, эксперту-криминалисту, за профессиональные консультации и подсказки.

1. Хлеб насущный

Осенью 1930 года по Москве прокатилась серия ограблений, смешно сказать, булочных. Пустяк, фыркнет обыватель, переживший революцию и гражданскую, сражающийся с чистками на службе и уплотниловкой. Но сотрудникам угрозыска было не до смеха. Хлеб, голова всему, приносил неплохую выручку, но не в социалистическую кассу, а бандитам. К тому же вооруженные грабители действовали жестоко, уже случились и раненые. Брали не только кассы булочных, пострадали и пара галантерейных магазинов на окраинах, и даже одно ателье.

Свежую газету с заметкой об очередном налете налепили на доску у высоких дверей магазина. Бумага влажная с потеками клея, «пузырь» вылез как раз на подробностях. Пробежав заметку, я отвлекся от дел земных на интереснейшую статью об испытательных полетах «Сталь‐2», советского пассажирского самолета новой конструкции. Ее теснила широкая, в полосу, статья о развернутом строительстве метро, по образцу лондонского, но с несказанно большим размахом. Из-под шелухи старых газет еле читались затертые строки об очередной годовщине самоубийства поэта, трубача революции: «Мы осуждаем его за дезертирство из жизни»…

В те годы были крайне редки дерзкие налеты, такие как выходки Сабана, который, узнав, что его будут брать, застрелил 16 постовых, или нападения банды Кошелька, короля ночной Москвы, знаменитого тем, что остановил машину Ленина и, не узнав того, отпустил, отобрав автомобиль [1]. Но и спокойной обстановку назвать было нельзя. То тут, то там вспыхивали грабежи, хулиганье шастало по улицам, да и крупные дела – убийства, нападения на кассиров, перевозящих мешки с выручкой, – никуда не делись.

Но все же Москва, как и вся страна, возвращалась к мирной жизни. Склеивались сломанные позвонки столетий, жизнь в новом веке в молодом государстве кипела. По плану первых пятилеток строились и модернизировались заводы. Силами заключенных трудовых лагерей в рекордные сроки возводился Беломорканал. Китобойные флотилии шли из Ленинграда во Владивосток – добывать огромное количество рыбьего жира для здоровья каждого гражданина. Человек стремился все дальше, он был готов прыгнуть в большое «ничто» – космос. И советские писатели уже планировали заселение Венеры [2].

На московском же перекрестке регулировщик в белоснежном тропическом шлеме и таких же перчатках парадно гудел в свисток. Привычные ко всему извозчичьи лошади не пугались, а послушно разворачивались в нужную сторону. Трамваи ходили по расписанию и даже в вечернее время. Шумели центральные улицы. Сверкали витрины магазинов, хотя некоторые продукты до сих пор отпускали по карточкам. Летом скверы, бульвары и дворики заполоняла оголтелая счастливая детвора. В театрах давали премьеры. Заговорил синематограф – на экраны вышли первые советские звуковые фильмы.

Грабежи булочных на этом масштабном фоне смотрелись неказисто. Но меня криминальная хроника все же интересовала больше, чем достижения промышленности. Этот новый для страны этап знаменовался и моими, не масштабными на фоне столетия, но все же важными личными переменами. Уже больше месяца я – слушатель курсов повышения квалификации для криминалистов (судмедэкспертов) в столице СССР. Тут, кстати, все поголовно говорят, а некоторые и грабят – «булоШные». А не булочные, как на юге. Смягчающая шипящие, оглушающая звонкие согласные и немного акающая речь москвичей поначалу казалась многим слушателям курсов непривычной, с акцентом, как у иностранцев…

Курсы в Москве созданы при Центральном институте усовершенствования врачей. Обучают здесь судебных медиков из всех советских республик. Курсы для нас стали чем-то вроде премии за содействие в возвращении скифского клада [3]. Для нас, потому что вместе со мной направили и Васю Репина. О кладе взахлеб писали районные и краевые газеты. Да что там краевые, даже из «Ленинградской правды» приезжал товарищ.

Знаменитую прозектуру, где проходили наши лекции, возглавлял не менее известный, хотя и в узких кругах, профессор Симаков. Своим моргом он хвалился, как хозяин гостеприимным домом, утверждая, что «к нам везут любопытные случаи со всей Москвы!».

Профессор-светило заведовал кафедрой судебной медицины еще до 17-го года. Он успевал вести исследования по мумификации трупов, преподавать на рабфаке и читать курсы нам, докторам из провинции. В студенчестве я изучил его докторскую «О волосах в судебно-медицинском отношении». В ней встречались парадоксальные цитаты, типа «большинство безбородых воры, бродяги и убийцы», но в остальном это была совершенно необходимая для судебного эксперта научная работа, иллюстрированная превосходно выполненным атласом волос. Кстати, уже на лекциях я убедился, что у самого профессора Симакова вполне ухоженная красивая борода.

Профессор чаще всего был беспросветно занят. Но если его удавалось поймать! Он блистательно давал практикум, сыпал резкими репликами, не удивлялся часто беспомощным вопросам слушателей курсов и лишь однажды презрительно хмыкнул, когда труп на столе внезапно сел из-за спазма воздуха, скопившегося в гортани, и Вася Репин, ошалев, выскочил «подышать».

Бывало, поздним вечером неутомимый и бодрый профессор Симаков ловко, как на вскрытии, управляясь щипцами, раскалывал на кусочки сахар, макал его в чашку с горячим чаем и рассуждал о красоте чисто сделанного среза фрагмента кожи. Или, загасив сигарету на блюдечке, принимался обсуждать смерть того самого поэта, трубача революции. Вскрытие делали в присутствии товарищей с Лубянки, но профессор успел осмотреть череп поэта и вписать его в свою теорию об особой анатомии самоубийц. Мимоходом он делился ценнейшими рекомендациями. Я записывал их на ходу на каких-то обрывках, в этих своих дневниках и вообще где придется.

Слушатели курсов, «молодые» специалисты, все были разного возраста, в основном далекие от студенческой скамьи. Они должны были знать особенности обследования трупов при различных видах смерти. Уметь провести осмотр тела на месте, определить разницу между прижизненными и посмертными повреждениями. И много чего еще. Заняты мы были сутками, возвращались в свое общежитие за полночь, а нередко и ночевали в институте. Так же, как и в провинции, в столице душегубы и бандиты не отличались изобретательностью. Нашей рутиной была поножовщина, бессмысленные тупые и зверские убийства из-за семейных или соседских склок, ради мелких сумм и просто в пылу пьяных потасовок. Львиная доля «часов» отводилась на дежурства с бригадой «неотложки». От этих обязанностей я не отлынивал. Признаюсь, серьезным резоном поначалу была и смешливая сестричка. Но некстати у барышни обнаружился мрачноватый жених с рабочей окраины…

Санитарная машина выезжала на все несчастные случаи, на фабрики и заводы, улицы. Вызывали ее и рядовые граждане, и постовые милиционеры. Зачастую прибывала она на место происшествия одновременно с сотрудниками МУРа. За один вечер, сливающийся с ночью, мы, бывало, свидетельствовали труп в Москве-реке, «ловили» с допившимся до горячки товарищем чертей и кошек, чтобы убедить его миром пройти в санмашину. Осматривали и утешали жену, покалеченную мужем. Обсуждали поразительного гражданина с железным гвоздем в темечке, который, ничуть не обеспокоенный этим фактом, с аппетитом закусывал яичницей и отказывался ехать в хирургию. А раз как-то и мы, и потрепанная на тряских рессорах «полуторка» санпомощи отчаянно пропахли парфюмерией! Служащий одной из фабрик, видно, от духоты, потерял сознание и неудачно упал в чан с мылом, захлебнувшись насмерть. Словом, практики я набрал, а заодно знакомился с Москвой, ее переулками и улицами.

2. О пользе криминалистов на местах преступлений

Очередной налет на булочную случился ранним вечером. В учреждении рядом с местом происшествия был телефон. Услышав на улице выстрелы и крик, оттуда позвонили в милицию и «Скорую».

Рядом, в скверике, уже собрались любопытные. Нянька, а может мать, строго окликая, уводила от ограды на бульвар двух мальчишек. Сама булочная помещалась прямо на углу четырехэтажного серого дома. Простенок у дверей украшали рисунки сдобы в корзинах и громадных кренделей. Ниже выписанной на фасаде вывески, на которой плохо, обрывками старой орфографии, читалась фамилия бывшего владельца, была установлена новая: «Булочная № 502». Сбоку закреплен прейскурант на крендели, калачи, сушки и сайки. Дверь нараспашку, подперта ящиком.

Милиционер у входа, приметив нашу машину, кивнул:

– Тут не поможешь, братик. Вон он, клиент, забирайте. – Он ткнул большим пальцем в сторону и продолжил расспрашивать кассиршу.

Та, немолодая и грузная, с усиками над верхней губой, тяжело всхлипывала, повторяя:

– Не помню я, сколько их было! Натерпелась страху на всю жизнь. Ох, – она потянулась к авоське, запахло валерианой.

Бандиты действовали по уже знакомой схеме. В булочную ворвались аккурат к закрытию. Кассирша, каясь и сетуя на забывчивость, рассказала, что, притворив дверь, забыла ее запереть. Только накинула крючок. День выдался суетный, расчеты никак не сходились, вот и запамятовала. Выходило, что налетчики с револьверами, выбив дверь (крючок хлипкий, не выдержал), ворвались, когда она готовилась считать кассу. Сразу дали выстрел в потолок. Еще одна пуля угодила прямо рядом с кассиршей. Тут она, вспомнив, судорожно всхлипнула, мотнула головой, закрылась руками. Застрелили в упор сторожа, он выбежал из подсобки. Услышав крики и свистки, в булочную заглянул поздний прохожий. К нему тут же подскочил один из бандитов, ударил рукоятью револьвера по голове, и смелый гражданин повалился за ящики.

– Я думала, и его… этого… тоже насмерть! – говорила кассирша, комкая в мокрых ладонях платок.

Ее саму бандиты связали и толкнули на пол.

– Сколько они взяли?

– Ох, – она назвала сумму – ну, с копейками. Все подчистую выгребли!

Тот самый смельчак, что прибежал на помощь, живой, сидел тут же, на низком подоконнике, держась за голову. Около него суетилась сестра санмашины.

– Как это вы рискнули? – спрашивала сестра.

Он поморщился, приподнимая плечи.

– Я на гражданской был. Что уж. Шел домой. Живу тут же, прямо в этом доме. Услышал крики, свистки, ну и… Забежал, а они, подлецы, бедолагу этого уже кончили.

Я прислушался. По его словам выходило, что сторож успел выскочить на улицу, засвистел. Бандиты застрелили его, затащили тело внутрь.

Присев на корточки, я осмотрел одежду на трупе, осторожно разрезал косоворотку. Следов пороха нет, отсутствует отпечаток дульного среза на теле, гражданин прав, стреляли не в упор. Пуля прошла навылет. На грязном закопченном потолке мало что можно было рассмотреть, но у слепого окошка над прилавком выщерблины светлее – та самая пуля, которую дали в потолок. Cыскарь следил за мной краем глаза с неодобрением. Заглянув за прилавок, я нашел еще гильзу, от пули, которая пробила мешок с мукой и застряла в стене, над непроданными калачами. Это та, что до истерики напугала кассиршу, угодив рядом. Поискал тщательнее, но третьей, смертельной для сторожа, не нашел. Картина не совсем сходилась с показаниями. Впрочем, к этому не привыкать. Свидетели крайне редко толково описывали происходящее. Уж сколько раз я тоскливо вспоминал зорких очевидцев из полицейских романов. А все-таки… Мои размышления прервал милиционер. На ходу он черкал что-то в блокнотике:

– Чего тянешь-то?

Я обернулся.

– Наблюдаю.

Он развеселился:

– И какие ж у тебя наблюдения?

– Не сходится кое-что. Я судебный медик, криминалист. Здесь на курсах, вот – дежурю с машиной. Могу помочь.

Но он смотрел с сомнением, не спешил доверять. Я прибавил подробностей, назвал своего московского профессора и начальника УГРО в Ростове. Вряд ли сыскарь о них слышал, но вроде поверил.

– Выходит, что из наших, – помедлил и прибавил: – Ну, попробуй, выскажи, что тут не сходится?

– Сторож застрелен в спину, с дальнего расстояния. Не в упор. И, скорее всего, на улице.

– Уверен?

– Да. – Я коротко обрисовал ему доводы.

– Эх! – Он досадливо вздохнул. – Гражданочка свидетельница, известное дело, тетка! В полной прострации. Одни слезы.

– Судя по всему, здесь было всего два выстрела. Один в потолок, тут все верно. И один по прилавку.

Смелый гражданин тем временем засуетился. Он выдал еще несколько любопытных деталей. Описал одного из бандитов: «Верста коломенская! Он мне и врезал!» Удар в самом деле был нанесен сверху, почти по теменной части. А еще припомнил, как за мешками с мукой и ящиками мелькнули коричневые остроносые туфли «джимми». Шикарная деталь для уголовника. Но, главное, возглас, с которым тот затребовал кассу: «Праааашу».

– Знаете, как швейцар, голосом этак: «прааашу».

– Проверим. Швейцаров, допустим, теперь наперечет. – Милиционер сделал пометку в листке с записями, обернулся ко мне: – На других налетах подобное было! Вроде как их визитная карточка.

– А в газетах не печатали, – я вспомнил заметку о нападениях.

– Ты наизусть учил, что ли? – Он усмехнулся. – Однако верно мы сделали внушение товарищу из газеты. Чтобы придержали обстоятельства.

Кассирша слов гражданина подтвердить не могла. Муровец добился лишь вздохов и всхлипов: «не помню, не помню». Налетчик, мол, говорил грубым хриплым голосом, и только.

– Гражданку еще раз опросить нужно. Обязательно. Капли дам, чтобы пришла в себя. Что-то ее рассказ не совпадает. Даже вот, готовилась считать выручку, а сумму, которую взяли бандиты, назвала до копейки. И крючок, смотрите, – я подвел сыскаря к двери, стараясь говорить потише, – цел! Действительно хлипкий, а гвоздик не выпал. Его, скорее всего, и не накидывали.

– А тип этот? Который вроде случайно вмешался.

– С его словами, напротив, все сходится.

Пострадавшего увели к автомобилю «неотложки». А за кассиршу взялись всерьез.

Позже уже всплыло, что она вела счетные книги в другой булочной, которую бандиты обчистили одной из первых. А дальше застопорилось, гражданка молчала как рыба. Напирала на то, что сама пострадала, помнит все смутно. Жаловалась на сердце, наконец и вовсе слегла с приступом в больницу. Проверили, в самом деле – ишемия сердца. Налетчиков же пока найти не удавалось. Зато на другой день к нам, прямо на занятия, зашел уже знакомый муровец и, спросив «который тут практикант с юга?», позвал на выезд меня и, поколебавшись, Репина. Вася, который слушал подробности моего дежурства, вздыхая от зависти, собрался мигом. Московский уголовный розыск – МУР – был легендой.

3. Фабрика «Красный парфюмер»

Даром что столица советского государства Москва усажена церквями и церковками. Колокола их молчат. Звон под запретом. Вместо него звенят первые трамваи. Галдят ранним утром черные галки. Загрохотал-зазвенел тележкой дворник, и тучей они поднялись в воздух, но невысоко, лениво, птицы городские, к уличному шуму привычные. Сквозь утреннюю дымку в высоких кирпичных стенах четким кованым силуэтом выступили ворота. Стена, как крепостная, красная, не видно, где заканчивается. Рядом с воротами отворили дверь. У нее притормозил грузовичок, кузов крыт брезентом. На место происшествия прибыли советские милиционеры. Вызваны на фабрику, бывшую «Трокаръ». Теперь «Красный парфюмер».

С ними и мы с Репой. После случая с ограблением булочной нас нередко привлекали, когда не хватало рук. Сторож у ворот объяснил нам, куда идти. И вроде толково, но сразу стало понятно, что заблудиться легко.

Репин осмотрелся, отряхивая сапоги, – рано утром был дождь. Всюду блестели лужи.

– Ты смотри, товарищ Лисица, как у них налажено!

Фабрика за стеной – город! Просторные улицы, трубы. Невысокие, но широкие, как ангары, здания производств. Склады. Конторские помещения. Через перспективу улиц даже видны деревья, сквер – в центре фонтан с пустым постаментом. Мимо, шурша шинами, прокатило авто.

– Сторож, поганка, мог ведь и нашу машину запустить, – в сердцах крякнул Репа.

Я махнул рукой. Автомобиль притормозил. Извинившись, уточнил, не знают ли третий корпус. Шофер (женщина!) мельком переглянулась с пассажиром, которого не было видно на заднем сиденье. Оказалось, что мы совсем рядом. Тут же подошел Репа со скороговоркой: «Спасибо, граждане, поезжайте, нечего тут – здесь, между прочим, место происшествия». Шоферка ткнулась что-то возразить, но пассажир остановил ее, буркнув неразборчиво и коротко. Авто уехало. Довольно скоро мы разыскали нужное здание. У входа нас встречал полноватый лощеный тип с усиками, в спортивных бриджах на широких подтяжках. Замахал руками.

– Товарищи, вам сюда! Провожу вас.

Он сунул ладонь, мягкую и немного скользкую и влажную, отчего возникало чувство, что держишь рыбу.

– Демин, Сергей Петрович. Завсбытом. Погрузка и отправка товара – все на мне. Правая, можно сказать, рука нашего директора, – тут он завздыхал, засморкался.

Что же, есть от чего переживать: тот самый директор, которого он правая рука, Кулагин Н. М., сегодня утром найден в своем кабинете на фабрике мертвым.

Быстрым шагом мы прошли широким и длинным коридором вдоль высоких дверей. Демин по дороге говорил, что все, весь ассортимЭнт – он приналег на «э» – делают здесь, от товара до коробок и этикетки.

– Как при прежних хозяевах. – Демин немного сбился, но продолжил: – В том смысле, что восстановили все в полном объеме. Наладили, к примеру, отдел мельниц для пудр. Конечно, на иностранном пока оборудовании, временно! Сугубо временно!

Вестибюль фабричной конторы напоминал аптеку, черно-белые ромбы плитки на полу, молочный свет ламп.

– Кто нашел тело, вы?

Услышав «тело», Демин замахал руками, как мельница для пудр, обдав меня резким цветочным запахом одеколона, и затрещал:

– Нет, не я. Я был на складе. С утра. С раннего самого утра.

Мы поднялись по одной из железных лестниц на галерею. Она опоясывала зал с длинными столами. Высокие окна, в переплетах стекло чистое. У каждого стола – ящики с брусками мыла. Пахнет земляникой и дегтем. Несколько дверей кабинетов, очевидно, руководства фабрики, выходили на галерею, так, чтобы в любую минуту начальство могло присмотреть за работниками, не филонят ли. По другой лестнице, напротив, загрохотали сапоги, подоспели наши товарищи из милиции.

– А директор покойный, он ведь вчера попросил машину, – оглянувшись на них, продолжал завсбытом. – Шофер сказал мне, что так его и не дождался. Стало быть, это он вечером еще скончался? – Демин с полувопросительной интонацией повернулся ко мне.

– Это следствие установит, пока судить рано. А скажите, отчего же шофер уехал, не забрал его?

– Заведено, что если не вышел, то шофер может ехать. Вот, собственно, место… в смысле, его кабинет.

Дверь по центру галереи распахнута, у перил столпился народ. Женщины в платках, работники в кепках на затылках. Любопытные блестящие глаза, гул голосов. Одна из женщин держалась в стороне. Ловко, едва не под мышкой, она придерживала карапуза, мусолившего огрызок баранки. Демин пошел на толпу, маша руками: «идите, идите!»

– Товарищи работники, расходитесь! – повысив голос, крикнул я и придержал Демина. – Так кто же обнаружил тело?

– Секретарь, Зиночка. Она ждет. – Он свесился через перила галереи, махнул рукой.

Внизу, у стола, одна из женщин подняла голову. Уложенные набок короткие светлые волосы сверкнули под лампой, черты лица не рассмотреть.

– Это вот она, Зина! Зинаида Лапина, – пояснил завсбыта.

Замок на двери цел, не вскрыт. По словам Демина, директор не запирался, если нужно, просил не беспокоить, и все. Сам кабинет директора на фоне громадных размеров фабрики оказался совсем небольшим, стеклянная перегородка отделяла его от галереи. В комнате резко, пряно пахло одеколоном или духами, немного спиртом. В углу на вешалке пиджак. На стенах несколько свежих портретов вождей и светлые прямоугольники на месте старых, снятых. Окно выходит на Мытную улицу. На широких подоконниках, как на полках, наставлены коробки, навалены стопками бумаги, каталоги. Почти все пространство кабинета занято столом. Мертвец, покойный директор, за ним, лбом в столешницу, руки раскинуты, как для объятий.

Фотограф, закончив работу, протиснулся мимо меня. Я аккуратно повернул голову покойника. Пятно чернил у линии роста волос, смазанное. Очевидно, его все же трогали. Смерть наступила, скорее всего, накануне, поздним вечером, я бы поставил на промежуток с 22:00 до часу ночи. На первый взгляд – признаки отравления. Не мышьяк – нет следов рвоты и – я проверил ладони – сыпи тоже нет. И не стрихнин – лицо искажено в гримасе, но отсутствует спазм челюсти лицевых мышц. С другой стороны, я перевернул одну из коробок на столе (пудра «Имша»), на ней мелко был напечатан состав: соли ртути, бертолетова соль, анилиновые красители. Яды здесь, на фабрике, под рукой.

Осмотрел стол. Телефонный аппарат, по нему, я уже знал, дважды вызывали гараж. Чернильный прибор перевернут. На самом краю блюдце с окурком. В пепельнице смятая фольга от конфет «Трюфель», рядом бутылка темного стекла, стакан. Он тяжелый, старого хрусталя, внутри – я принюхался – коньяк. Второй такой же закатился за ножку стола. Разбит, уцелело только дно. А чуть дальше, у подошвы правого ботинка трупа, совсем мелкая стеклянная пыль. Ее я собрал в бумажный фунт, так осторожно, как сумел. Стаканы, бутылку и все, что осталось от конфет, упаковал для анализа. В ведерке для бумаг лежала кучка пепла.

Сунулся Репа, но грамотно – ни к чему не прикасаясь, наклонился над столом.

– Несет одеколоном. Аж свербит от морилки этой.

– Крикните секретаря.

4. Секретарь Зиночка (Зина) (Дознание)

У двери голоса стали громче. Блондинка, которую я уже видел, осторожно вошла в комнату. Брови в ниточку заломлены. На плечах чей-то пиджак. Все поверхности уже обработали порошком, я предупредил:

– Аккуратнее, не подходите ближе, не нужно. Ведь вы его нашли?

Всхлип.

– Утром. На сегодня уборщицу не вызывали. А я, я пришла как обычно. Дверь к нему была закрыта. Подумала, не хочет, чтобы беспокоили. Но он… чай не просил… и я, я зашла. И он! Тут!

– Зина, вы успокойтесь, пожалуйста. Всего один вопрос. Вы его трогали? Не пытались привести в чувство?

– Я думала, приступ. А он холодный, – голос чуть дрожащий, но твердый, – больше ничего… ничего не стала. Я сразу побежала, позвала. – Она всхлипнула, шагнула к двери, флаконы в открытом шкафчике зазвенели. Хрустнул осколок стекла в толстом ворсе ковра.

– Посмотрите, пожалуйста, как вам кажется – все на месте?

– Все вроде бы… Николай Михайлович важные бумаги держал в несгораемом шкафу, не на столе.

– Может, что-то все же пропало? Ценные вещи, личные. Вы ведь обстановку хорошо знаете. Все на местах?

Неожиданно цепким взглядом она окинула стол. Подоконник. Наклонилась что-то подобрать.

– Не трогайте!

– Тут осколки… Простите. Все, все на месте.

– Вы говорите, несгораемый шкаф. А можете открыть его, показать нам содержимое?

– Не могу, – прижала руки к груди, – Николай Михайлович ни разу не поручал мне.

– Кто может открыть сейф?

– Никто. Я не знаю. Он мог сам. Только он.

– Вы выпейте воды, присядьте там, в зале. Но не уходите домой пока, хорошо?

Демин, маячащий у двери, приобнял ее за плечи и вывел.

Вскрыть сейф – несгораемый шкаф – не проблема. Нужен только специалист. Я озвучил идею, и муровец, бормотнув «сами с усами», вышел.

От тяжелого запаха уже немного мутило. Я вдохнул поглубже, густые, цветочные ноты, и еще вроде бы что-то, слабее. Осторожно, обернув руку платком, рассмотрел флаконы в шкафчике. На вид все целы. Пузырьки и коробки были в кабинете повсюду. И на столе, на чайном подносе, стояло штук пять разных размеров и форм. Круглые с пудрой. Картонные футляры-тубусы и квадратные плоские – духи. В глаза бросилась красная с золотом коробка с кистями, изображением стилизованных треугольников. Дверь в кабинет распахнулась с резким коротким стуком. Секретарша из угла вскинулась, но отступила. На пороге возникла блестящая гражданка, вся хром и звук – сапоги, куртка, стрижка, вся как облита черным лаком. Вот это встреча! Та самая шоферка!

– Кто здесь главный? Пройдемте. Нужно дать картину происшествия!

Мы с Репиным переглянулись.

– Кто приглашает? – Репа отложил в сторону стопку бумаг, которые листал.

Барышня, не ответив, обвела глазами нас с Васей, кабинет, мертвеца за столом.

– Времени ждать нет. Определите кто, и – за мной! Я провожу.

Я отряхнул колени, кинул Репе «предупреди, пришлось уйти» и шагнул за барышней:

– Пойдемте.

– Главный?

– Нет. Но сумею рассказать о результате осмотра тела.

– Хорошо.

Шли по длинным коридорам молча. Рассматривая свой «конвой», я задумался, не заметил, как пришли. У двери с табличкой «железная барышня» поймала мой взгляд в стекле, усмехнулась.

– Пройди, товарищ! – Дернула дверь, отступила.

5. Товарищ Жемчужная

В кабинете из-за стола поднялась женщина, даже дама! Крупные черты. Тонковатые губы, затейливо уложенные волосы. Сухощавая, прямая, строгий английский костюм, галстук.

Протянула руку – маникюр, нежная ладонь, а пожатие уверенное.

– Полина Жемчужная [4]. Я руковожу трестом «Главпарфюм». И за эту фабрику отвечаю тоже я.

Я знал, кто она, из газет. Освещался среди прочего ее визит в Америку. В мехах, элегантная, Полина Жемчужная не слишком походила на супругу Председателя Совета народных комиссаров СССР. Но именно ею она и была.

Усаживаясь за стол, всмотрелась:

– Мы с вами виделись утром. Вы спрашивали дорогу. – Энергично продолжила: – Дайте мне объяснения того, что произошло. Несчастный случай? Или приступ – сердце?

– Ни то ни другое. Причина смерти – яд.

Она промолчала, и я почувствовал невольное уважение – не стала переспрашивать, сомневаться.

– Значит, отравлен.

Случайность смерти не обсуждалась. А незаданный вопрос повис в воздухе – не сам ли? Последние годы держалась «мода» на самоубийства среди партийных работников и руководителей красных предприятий. Я заговорил:

– Определенно не самоубийство – картина не типичная. Никакой записки, ни на столе, ни в ящиках не нашли. Мы успели опросить персонал, и если коротко, то на весь день у директора были назначены планы. После обеда он говорил по телефону с гаражом. Едва ли стал бы заказывать машину, если решил кончить с жизнью. Да и яд не принял бы, скорее воспользовался револьвером, оружие у него имелось. К тому же два стакана указывают на то, что вечером, возможно, у него был посетитель.

Я перечислил всех, кого еще нужно опросить, что предстоит проверить. Полина слушала внимательно, но явно торопилась спросить. Наконец прервала меня:

– Из его бумаг было что-то взято?

– Опросили секретаршу, по ее словам, все на месте.

– Говорите вы хорошо. Мне симпатичны ваша четкость и горячность к делу. Хочу узнать вашу биографию, только коротко.

Что-то было в ее энергичной уверенности убеждающее, что она имеет право знать, эта прямота не коробила. А кроме того, все же дама. Ответил, что следователь, криминалист, недавно раскрыл громкое дело. Приехал в начале осени с юга в Москву. И вот – работаю с московским розыском.

– Мне кажется, вы толковый специалист. Молодые кадры, в том числе и из провинции, сейчас нужны повсюду. Свежий взгляд! Я устрою так, чтобы вы разобрались в этой смерти, наравне с сотрудниками милиции.

Что же, и отлично. Дело на фабрике мне было интересно. А если и выяснится, что я по сути на птичьих правах, – ну тогда уж и объяснюсь.

Она поднялась, махнула – сидите. Прошлась. Лакированные каблуки четко простучали по паркету. Остановилась у шкафа – за стеклянными дверцами коробки, флаконы.

– Я вам расскажу о том, с чем можно столкнуться. После ликвидации частной собственности важнейшая задача по руководству такими вот громадами, – посмотрела за окно, – легла на государство. А я дело знаю с азов, – она улыбнулась, открыв ровные мелкие зубы, глядя прямо в глаза, – с тринадцати лет забивала табак в папиросы на фабрике вроде этой.

Поправила локон.

– А сегодня мы, – она прищелкнула пальцами, – поставляем на прилавки СССР тридцать миллионов коробок пудры. Больше десяти миллионов тюбиков крема. «Главпарфюм» имеет магазины в Москве, Ленинграде и не только. И верьте мне, это роскошные магазины. Молодые коммунистки приобретают нашу продукцию в залах с интерьерами из мрамора!

Ожидала реакции, я уважительно выдохнул.

– Может показаться, что духи, пудра – это вздор. Обуза для нашего нового быта. Слышны отдельные голоса, что это дело мещанское или, еще хуже, буржуазное.

Кончиками пальцев подпихнула по столу журнал «Работница», я посмотрел дату – старый. На скомканной странице красовался призыв: «Девушки-голубушки, вы не мажьте рожи, лучше мы запишемся в союз молодежи!» В статье говорилось, что комсомолка не красится, она проста и скромна. Девушки то ли из стройтреста, то ли из кооператива пищевиков на собрании приняли решение не пудриться и не краситься. А вместо этого повышать культурный уровень. Припомнив слова Полины о миллионах коробочек и тюбиков, я не слишком им верил.

– Мы эти голоса отметаем решительно! Взято движение за ликвидацию бескультурья в области личной гигиены. – Качнула головой к окну. – Фабрике доверяют госзаказы к значимым датам, ее продукция представляет страну за границей, – продолжила Полина. – Мы как раз готовимся к крупной выставке. Покажем Европе, Германии, Франции, чего стоит государство рабочих и крестьян. Что наша промышленность не отстает от западной, а превосходит ее!

Товарищ Жемчужная села за стол. Сняла трубку телефона с рычажков.

– То, что я скажу, вы никому передавать не должны. И вы, и ваши товарищи будут обязаны не раскрывать обстоятельства дела.

6. Лилиаль (lilial)

– На любом производстве свои секреты и свои победы. Наши работники больше года бились вот над чем, – она выдвинула ящик. Достала флакон без надписей, протянула. Я снял пробку – отчетливый, знакомый запах.

– Это ландыш. Он не поддается дистилляции. В отличие от розы или жасмина, из него невозможно извлечь эфирное масло. Парфюмеры собирают его аромат из других веществ. Нужна формула. И у нас получилось! Мы обошли капиталистов! Соединение синтетических и натуральных веществ назвали лилиаль [5]. Удивительно, что, в зависимости от вариаций, он дает не только аромат цветущего ландыша, но и сирени, и других! Новейшее и важнейшее достижение нашей промышленности! Сейчас на фабрике создают новый аромат. Абсолютно новаторский. Во всем! Центром композиции мы сделаем лилиаль.

Она поправила телефонную трубку. Достала из ящика коробку-пенал, передала мне. Такие были в кабинете Кулагина. Красный картон, геометрические линии.

– Даже упаковка несет идеологическую функцию. Мы отходим от старых принципов оформления. Смотрите, – она открыла пенал, вынула квадратный флакон, – работа художников-авангардистов. Экспрессия! Сама эпоха. Стремительная. Вот увидите, все советские женщины будут пользоваться только им.

Дверь приоткрылась, заглянула «железная барышня», но Полина покачала головой – «не сейчас» – и продолжила:

– Товарищ Кулагин непосредственно контролировал весь процесс создания лилиаль. И, конечно, духов на его основе. Огласки работе вне фабрики мы не давали. В контексте этого открытия может быть что угодно. Саботаж. Шпионаж в пользу иностранных государств.

Шпионов искали повсюду. Затеяв грандиозные стройки плюс электрификацию всей страны, власти поняли, что им нужны грамотные специалисты. Но своих «правильного происхождения» не было. В СССР поехали иностранцы. Однако доверять этим классовым врагам никто не собирался. От них ждали подлянок самого разного сорта. От отравленной воды в колодце до подстрекательств и заговоров. Поэт Маяковский прогремел строчками насчет того, что на территорию нашу спущена свора шпионов и, кажется, даже бандитов и убийц. Под этот грохот ОГПУ арестовал за «шпионаж и вредительство» шестерых британских инженеров-электриков компании «Метрополитэн-Викерс», приглашенных работать в СССР. Что ж, в шпиона, крадущегося по деревне, чтобы отравить воду в колодце, я верил слабо. А вот в старый как мир финансовый мотив – вполне. Если, допустим, формула способна сделать производство дешевле, значит, она действительно ценный товар.

– Еще вот. – Полина передала мне бумагу.

Я прочел. В докладной записке просили назначить ночных сторожей в помощь работникам. В последнее время складские рабочие видели незнакомых людей у ворот.

– Вам надо проявить себя, вы из провинции, – продолжала она. – Я вам даю эту возможность. Мне будете отчитываться напрямую.

Заметила сомнение.

– Не беспокойтесь. Я хоть и не имею отношения к органам, но сумею устроить. Нам важно пресечь и разобраться в этом деле досконально.

Полина встала. Прощаясь, протянула руку.

– По своей линии мы проверим тех, кто в коллективе знал о работе.

7. Сейф в кабинете Кулагина

По пути обратно я наткнулся на группку рабочих, они тайком курили, приоткрыв дверь на улицу. Увидев меня, замолчали, затоптали папиросы, несколько быстро вышли. Я остановился, похлопал по карманам, сказал, что заблудился и не пойму, как выйти к кабинету директора на галерею. Один, постарше, с седыми бачками, верно расценив мой жест, протянул папиросу. Тыкая пальцем в нужную сторону, объяснил, как пройти. Подсел рядом со мной, на ступеньку.

– Ты с папиросой-то лучше на улицу ступай. Мы, есть грех, нарушаем. Но ради случая только. Так ни-ни, строго!

Указал вверх, на плакат «Товарищ, брось папиросу!»

– Я – врач, привычку эту сам не жалую. Да, честно сказать, замаялся просто. – Я спрятал папиросу, облокотился на перила. – С утра ведь на ногах, как сюда пригнали. Посидеть захотелось.

Услышав, что врач, не милиционер, переглянулись, стали держаться свободнее. Кто-то обронил, что врач Кулагину не пригодится. Снова заговорил тот, что постарше, речь правильная – из старой породы московских рабочих.

– По костюму видим, что не из милиции, – кивнул на мой гражданский пиджак. – А зачем же вас вызвали? Видать, анатомическое вскрытие сделать?

– Помер-то товарищ Кулагин, это все уж знают, а от чего? – прибавил один из рабочих, негромко.

Из-за лестницы еще один, в голос:

– Сердце небось? Он как начнет распекать, красный весь. Глядишь, лопнет.

– Как быстро тут все известно, – заметил я.

– Фабрика вроде деревни, вся жизнь на виду у общества, – отозвался пожилой рабочий, тот, с бачками.

– А любили здесь директора, как он был – простой? Или строгий?

– Ну как. Персона!

О Кулагине рабочие говорили уклончиво. На простых вопросах – был женат, сын – явно мялись. Мелькнуло и важное. Все они были уверены, что покойный вовсе не должен был накануне задержаться на фабрике допоздна. По вторникам Кулагин всегда уезжал рано. А вот по средам, наоборот, задерживался и устраивал «нагоняй-день, разносочный». После, видимо, лечил нервы коньяком. И тогда уж сидел до темноты. Однако в этот раз, приехав во вторник, тоже, кстати, раньше обычного, он сразу принялся запрашивать сводки и дела. Устроил головомойку нескольким рабочим склада. На фабрике шутили, что среда на вторник переехала, директор «лютует» не по графику.

Пока я был у товарища Жемчужной, привезли медвежатника. Личность знаменитую. Товарищи из милиции упомянули даже с уважением, что поимкой его руководил в оное время лично начальник МУРа. О «специалисте» такого рода я и просил. Отсидев положенное, «специалист» вышел на свободу пару лет назад и обосновался в Москве, у старого знакомого – слесаря, который еще в пору осуждаемой уголовным кодексом жизни изготовлял для него первоклассный инструмент. К делу «специалист» приступил без лишних разговоров. Не прошло и пяти минут, как лязгнула дверца, и он отступил в сторону, потирая пальцы.

– Принимай работу. В таком, я извиняюсь, говне совестно бумаги-то держать, солидная ж контора!

Сейф, хоть и обруганный «специалистом», однако, содержал в полном порядке и бумаги, и револьвер покойного Кулагина, это подтвердили, посмотрев внимательно, секретарь Зина и Демин. Кроме того, там хранилась небольшая сумма бумажных денег. Отдельно я расспросил о недавних записях.

– Вот, – Демин показал на желтую папку с завязками, – здесь все разработки к выставке. Новая работа.

Я полистал бумаги карандашом.

– Да, да, они! – закивала Зина. – Но все ли в целости, не скажу. Я не разбираюсь. Нужно Носа спросить, он знает.

Заканчивая с кабинетом, я думал снова крикнуть Зину, чтобы пригласила шофера. Она упоминала, что с гаражом из кабинета связывались дважды. Но Вася Репин, который пыхтел над записями в углу, бросил:

– Я уж сказал ей. – Он помолчал и продолжал небрежно: – Я поговорил с рабочими, с кем успел. Записал.

– Есть важное?

– Кое-что есть. Там листок, все фамилии. Ну и адреса. Я позже спишу себе один адрес. – Он скосил глаз от бумаг. – Была там толковая девушка, Ковалева Алевтина.

– И? Что с этой Ковалевой? – Под ножкой директорского стула осталось еще немного стеклянной пыли. Я поискал лист бумаги, собрать.

– Интересно бы с ней встретиться.

Так на юге обозначался интерес, сугубо личный.

– Симпатичная?

– Не в том дело. – Вася застрочил быстрее, уши у него покраснели. – Ковалева эта давно здесь работает. В тот вечер, допустим, конторщицы и девушки из цеха были на лекции «Пролеткульта». Но ведь Ковалева может об обстановке рассуждать в целом и общем.

Эх, Вася! У Васи не ладилось с девушками. Во-первых, не станешь же знакомиться на облаве, к примеру. А во‐вторых и, пожалуй, в главных, девушкам, которые нравились Васе, не нравились милиция и милиционеры. Им нравились летчики, военные, поэты, в крайнем случае – передовики или участники жилищных кооперативов. Рассказывать о нашей работе в романтическом ключе Вася не умел, он вообще был ненужно честен. Тощий, высоченный и нескладный, стеснялся своего выбитого в Гражданскую глаза. И, ко всему прочему, жил в Ростове в комнате, тесной, как карман, которую делил с двумя постовыми.

– Конечно, Вася, расспросите девушку. Мысль дельная. – Я ссыпал осколки к остальным. – Дайте и мне лист с адресами, пригодится.

8. Два звонка

Шофер Заботкин говорил вежливо и негромко, описал вечер сжато и исчерпывающе. В прошлом он не крутил баранку по работе, а водил собственный автомобиль. Но, конечно, шоферская книжка есть. Авто системы «Опель». Лишь раз московская полиция оштрафовала за езду «левой стороной» на 15 рублей. Он косвенно подтвердил время смерти директора. По его словам, тот телефонировал в гараж, просил подготовить авто к определенному времени. Заботкин машину подал, но Кулагин не вышел.

– Сколько вы его ждали?

– Засек, полчаса.

– А что же не зашли узнать, почему директор не спустился? Разве не волновались, вдруг что приключилось.

– Так бывало раньше. Не часто, правда. Зря он машину поздним вечером не держал. Если вдруг планы менялись, вызывал на фабрику таксомотор. И я знал, раз не вышел, ну, значит, задержится. А беспокоить не стоит.

Странное выходило дело. Машина казенная, а погибший, судя по всему, вовсе не был мягким руководителем.

– Позвольте уточнить. Разве не могло быть форс-мажора на фабрике, допустим? Директор, предположим, вышел, а машины нет. Ему пришлось бы таксомотор брать. Да и в целом неудобство. Это вам выговор.

Водитель не занервничал, ответил спокойно:

– Я могу вам сказать только, что эти случаи всегда бывали поздним вечером. Да и нечасто. Лучше вам секретаря расспросить, Зинаиду. А мне было сказано, как поступить, я, разумеется, не спорил.

– Ладно. А второй звонок в гараж из кабинета?

Тут Заботкин явно удивился.

– Его не было. Либо я к тому времени уже выехал.

– Хорошо. Утром…

– Утром, как обычно, подал машину к подъезду. Поднялся. Помощница их по хозяйству сказала, что Николая Михайловича нет дома. Я поехал на фабрику.

Свои показания шофер внимательно прочел, насвистывая шлягер про авто «Фиат» «Летит машина – веселый зверь». Подписал. И ушел, твердо заверив, что никакого второго звонка он не слышал.

Секретарша Зина ждала нас в соседней с директорским кабинетом комнатке. Тесно, обстановка скудная – конторский шкаф, примус и столик с чашками. Я рассмотрел ее поближе: молодая, самоуверенная, с платиновой завивкой. Хорошенькая, на мой вкус, даже слишком. Густой сладкий аромат, светлое шелковое платье подчеркивает фигуру, острые ноготки выкрашены лаком. Она уже полностью пришла в себя. Глаза покрасневшие, но краска на ресницах свежая. Движения ловкие, хлопнула дверью перед случайным посетителем, кем-то из рабочих. Поправила, глянув в окно, воротничок на платье. Сразу решительно заговорила:

– Вот, товарищ, вы просили внимательно – я посмотрела, не хватает его вещи! Булавки для галстука.

– Только это? Может, просто забыл надеть?

– Нет, именно пропала. Он носил ее всегда с этим костюмом. К тому же она парная, к кольцу! Печатка. Кольцо на месте.

– А вы его личные вещи так хорошо знаете? – Я вспомнил намеки рабочих.

Она поджала губы.

– Что за вопросы?

– Обычные вопросы. Хорошо ли вы знаете его вещи? Настолько, чтобы быть уверенной?

Усмехнулась, сложила на груди руки.

– Ясно, значит, напели вам.

– Почему же напели. Граждане дают показания, – туманно выразился я, кивнув на дверь, из которой недавно вышел шофер.

– А вы и рады, – огрызнулась, – служащие советских органов, а сплетни собираете, как…

– Гражданка!

– Раз вам показывают, то их и расспрашивайте. Одно только. Запишите там себе, запишите, запишите! Булавка для галстука отсутствует. Вещь не из дешевых. Навершие в виде павлиньего глаза, с турмалином. Мало ли кто с места прихватил! На фабрике-то у нас не бывает этого. Ничего не пропадало, пока вы…

– Значит, так. – Я подвинул стул ближе, она отшатнулась. – Директор фабрики Кулагин по первоначальной версии – отравлен. Прямо здесь, в своем кабинете. Доступ и в кабинет, и к бутылкам с коньяком и всему остальному был у вас. Ваша задача сейчас рассказывать все правдиво и подробно. Иначе у меня появится повод вас задержать.

– Отравили? – удивление ее казалось вполне искренним. Губы искривились, задрожали, обозначилась сеточка морщинок у рта – немного смазана помада. – Зачем мне, зачем я стану?!

– А вот вы мне и скажите, – я продолжил вполне мирно: – Согласитесь, уж лучше вы, а не фабричные сплетники, расскажете все как есть.

Поджала губы. Но ведь не дурочка, понимает, что шило из мешка выскочило.

– Мы с Николаем… Товарищем Кулагиным состояли в отношениях. Планировали в скором времени записаться и проживать совместно.

Я помолчал, надеясь, что мне удалось изобразить сочувствие.

– Понимаю. А как давно ваши отношения длятся?

Она немного расслабилась.

– Разве это имеет значение для чувства…

– Имеет для следствия. Так что же? Месяца три?

Заботкин обмолвился, что задерживаться поздними вечерами Кулагин начал где-то с марта.

– Да. Мы объяснились на товарищеской вечеринке по случаю выпуска новой партии мыла. Это было в марте, на праздник Международного женского дня.

Продолжала она очень бойко, выходила канцелярская сказка о Золушке, где правда мешалась с выдумкой.

– Я ни о чем и не думала, когда пришла работать! Клянусь! Образование я не успела получить, но за счет того, что окружение мое так сложилось, попала на это место. – Она украдкой взглянула на свои ноги в блестящих чулках, чуть поправила платье. – Николай Михайлович был настоящий мужчина. Сразу вник, помог с некоторыми… темными пятнами моей жизни. Я, конечно, благодарна. Его не ценили в семье! С женой у него были разногласия. Сын вырос пустым, легковесным человеком.

– Что же, у вас все было гладко? И никаких споров, ссор?

– Конечно!

Зина говорила уж слишком убедительно, я перебил:

– Мне говорили иное.

– Николай Михайлович – мужчина авторитетный. Если кому-то могло показаться… Не их дело! – и прибавила мстительно: – Вы лучше спросите Носа, о чем они тут кричали друг на друга. Едва не постоянно. Я, само собой, не подслушиваю, но – должна же я знать? К тому же не услышать невозможно!

Опять какой-то «Нос», я пометил себе разобраться.

– Спросим. А что вы слышали?

– Слов не разобрать толком, – с сожалением, – что-то о делах фабрики. Про какие-то поездки. Еще говорил, что примет меры. Николай Михайлович после этих разговоров был взвинчен.

Ценный кадр эта Зина. Что не говорят, и то услышит.

– С ним он должен был встретиться накануне вечером? – Я кивнул на пепельницу и окурок, изъятые из кабинета.

Ответила поколебавшись, почти с сожалением:

– Это его папиросы, он всегда такие курил. А Нос не курит, куда там. Все просит меня окно открыть, если чует табак.

– А с кем еще были ссоры? Может, кто-то неизвестный заходил?

– Нет, – она подумала, – не было.

– Я попрошу вас найти мне список работников, которых приняли на фабрику недавно. Хорошо?

Кивнула.

– Кто из рабочих и сторонних посетителей был у него в тот день?

– Вот, – ткнула в бумаги на столе, – там моя книжка.

Я достал блокнот в коленкоровом переплете. Она пролистала его. Передала с загнутой страницей.

– Тут все записано. Директор не любил случайных посетителей. Все знали, что он сам вызывает, если кто нужен. Видите, после обеда уже чисто.

– Раз на столе коньяк – значит, разговор не рабочий?

Зина пожала плечами.

– Он мог пригубить вечером. При его работе иначе сложно.

– Но ведь по вторникам он не засиживался? А тут и приехал накануне раньше обычного.

Она упрямо поджала губки.

– Вы уж помогите следствию разобраться, – продолжал я. – Сами понимаете, как это важно.

– Последнее время… много работы. Подготовка к выставке за границей. А кроме того, он снова повздорил с сыном! Перед уходом на службу. Некоторые люди не умеют ценить, что для них делают. Я ему говорила, говорила! Нужно было устроить парня на фабрику, хоть и рабочим! Но он, – она немного запнулась, – «не желаю, чтобы как я, из низов, пусть выучится, станет специалистом, человеком!». Вот, поссорились. Николай Михайлович и позавтракать толком не мог, а у него пищеварение было…

Зина всхлипнула, прижала пальцы к носу.

– Где вы сами были вечером?

– Я ушла пораньше. Он отпустил. Нужно было отвезти бумаги в трест.

– На чем же вы поехали? Шофер был здесь.

– Какая… в общем, у меня были и свои дела.

– Какие?

Едва не полчаса я угробил, убеждая и даже запугивая. Но она твердила как пластинка:

– Я же сказала, была в канцелярии! Не помню!

Под конец Зинаида пустилась в злые слезы и все же выдала свою тайну.

– Ну хорошо! Вы мужчина, вам этого не понять. Я не натуральная блондинка, ясно? А Николай был эстетик, не любил, когда женщина за собой не следит. Даже в мелочи. Вот я и задержалась с обеда. У мастера. Красила волосы.

– Ерунда какая-то. Снова ведь говорите неправду.

– Правду! Я дам адрес, там подтвердят. Он гордился, – поправила волосы, – ему все нравилась одна там актриса, фильмовая. Блондинка. Говорил, я очень на нее похожа!

Она еще бормотала про удаление порошком волос на теле, пока я записывал адрес ее «мастерицы». Пришлось повозиться и с адресами работников. Меня интересовал в общем только один – хотелось проверить догадку. Но и тут Зина поначалу заартачилась.

– Ладно. Последнее скажите, какие у вас духи? – Наконец я выудил у нее и записал нужный адрес, поднялся.

– Духи… – Она немного нервно потянулась к сумочке, достала квадратный флакон, с красным бантом у крышки. – А зачем… ну вот. Это новые, их нет в продаже. Вышла только пробная партия. Николай Михайлович подарил мне.

Я открыл флакон: густой, пряный запах, тот самый, из кабинета.

Из комнатки после разговора с Зиной я вывалился встрепанный и злой. Глупость и упрямство всегда выводят из себя. А тут их в избытке. Меня догнал Вася Репин.

– Вася! Не хватало вас. Вашего таланта слышать фальшивые ноты.

Вася утверждал, что слышит, «когда кто брешет». И черт его знает, может, и слышал. Слух у него был, во всяком случае, музыкальный, чисто пел.

– А что вы успели?

Вася, как оказалось, успел многое. Медлительный, как бычок, но такой же упрямый, он опросил едва ли не всю фабрику. Получалось, что на этаже, в галерее директора, накануне побывала прорва народа. Он также выяснил, что, хотя все на фабрике вроде шло по заведенному порядку, а все же пару вечеров подряд мимо складских ворот проезжал незнакомый грузовик. После он какое-то время торчал в переулке, не гася фары. Ни номер на борту, ни шофера никто не разглядел или не запомнил. Я попросил Репина еще узнать все, что получится, про Демина. К формуле тот имел прямое отношение, доступ в кабинет у него был, сомнительный тип. Тут к нам, немного смущаясь, подошел один из рабочих.

– Нос там, – приоткрыв дверь, уважительно, выделяя слова, сообщил он. – Уж ругается, все дожидается вас. Вы же из милиции?

– Я.

Тот самый «Нос»! Раз Полина дала мне возможности, я решил, что их упускать не стоит.

9. Нос

Заглянув в кабинет, я увидел у окна человека с носом самым обычным. Среднего роста, худой. Лицо в резких морщинах. Кудрявые плотные волосы седеют на висках.

– Август Ипполитович Багров. Главный парфюмер, – пояснил работник.

Поэтому Нос! Ясно.

– Так-то он из французов, на самом деле БакрО, но уж переиначили, – прибавил мой провожатый.

С порога, только я успел представиться, парфюмер рассерженно заговорил, что проторчал тут больше двух часов, что мог бы провести это время на производстве, упомянув то ли партию чего-то срочного, то ли важные пробы. Я, как мог, спокойно заметил, что мы обязаны всех опросить.

– Как вы несомненно знаете, на фабрике произошел…

– Несчастный случай? – Он перебил меня и замолчал выжидательно.

– Инцидент, – ответил я осторожно. – Почему думаете, что несчастный случай?

– Производство. Всякое может случиться.

Не разуверяя его, я перешел к стандартным вопросам. Нос, так я называл его про себя, для краткости, отвечал неохотно, стараясь выяснить, что именно произошло. Показался скрытным, высокомерным. Но лучше он, чем увертливая Зина. Все же он дал свой «портрет» убитого, очевидно предвзятый и скупой на детали.

– Что за человек, по-вашему, был Кулагин?

– Не могу вам сказать. – Нос отвечал преувеличенно любезно. – Я не знал его близко.

– Как так? Работали вместе. Он директор, вы – главный парфюмер.

– Товарища Кулагина создание ароматов, моя главная задача, интересовало в крайне малой степени.

– Не слишком верится…

– Ваше право.

– Его кабинет заставлен образцами продукции. В первую очередь духами. И в разработке нового аромата он принимал непосредственное участие.

– Насчет участия – возможно. Но только в части отчетов о победах, показателях. Ну, и конечно, он любил представлять нашу продукцию в кругах, скажем… светской большевистской Москвы, это верно.

– Вам он не нравился.

– Помилуйте, я просто отвечаю на ваш вопрос. С чего бы…

– Это вы мне скажите. Повздорили накануне, верно?

Пальцы его задвигались. Нос на манер слепого машинально касался то одного, то другого предмета на столе. Но голос оставался ровным:

– Не верно. Если я должен отчитываться…

Я молчал.

– Меня обвиняют? В чем именно? А если я, допустим, напишу жалобу…

Я начинал всерьез уставать от этих разговоров.

– Тогда, мы, допустим, задержим вас еще на несколько часов и опросим после остальных работников. Имеем право.

Он скривился, как от зубной боли, желчно бросил:

– О, это просто великолепно! Отрывать меня от дела именно сейчас!

– Странно рассуждаете, ведь причина не пустяковая. Человек умер, ваш коллега.

– Прискорбно, несомненно. Но я не Господь Бог, жизнью и смертью не распоряжаюсь. Для покойного Кулагина поделать уже ничего не могу, – он взял себя в руки и говорил спокойно. – А вот производство, которое под моей ответственностью, не останавливалось ни на день! Раньше, до того, как наступил всеобщий социализм.

– Кое-что вы сделать можете, согласитесь? Например, не запираться сейчас. Чем быстрее мы разберемся, тем лучше для всех. А вы уходите от ответов на рядовые вопросы. Заставляете меня думать, будто что-то утаиваете. Это играет против вас.

– Выбрали задушевный тон… Ладно. Я знаю, кто вам сказал о наших спорах. Но она, – Нос подчеркнул тоном «она», – преувеличивает. В них ничего особенного нет. – И продолжил спокойно: – Все наши споры касались работы. Нравился он мне или нет, не имело значения. В части производства мы находили компромисс. И доказательство тому то, что я – все еще на своей должности. Накануне же… Какое время вас интересует? – переспросил он.

– Ну, скажем…

Я обозначил временной промежуток максимально широко.

– Хорошо! Так вот, накануне я с ним не встречался и повздорить не мог. Я был в отъезде, в Петрограде.

– Вернулись вечерним поездом?

Он, показалось, замялся, но ответил быстро:

– На фабрику я пришел сегодня утром.

Увидев, что я делаю пометку в записях, прибавил:

– Мне были выписаны суточные. Поездка служебная. Можете проверить.

– Вернувшись домой, чем были заняты?

– Спал. У меня, знаете ли, престранная привычка спать по ночам! – Он говорил теперь уверенно, настойчиво. – Я отлично понимаю, что раз здесь товарищ Жемчужная – я видел из окна ее автомобиль, – то дело, очевидно, не только в смерти Кулагина. Все бумаги в его кабинете целы? Мне нужно их посмотреть. Я смогу понять, если что-то пропало.

– Несомненно. Я сам хотел просить вас о том же. Но пока расскажите мне об обстановке на фабрике в последние, скажем, несколько недель. Кулагин не упоминал о новых людях, предложениях, может, знакомствах? Изменилось что-то в его поведении, настроении?

Он пожал плечами.

– Я уже говорил, отношений, помимо рабочих, я с ним не поддерживал. Спросите Демина. А лучше Зину, – усмехнулся Нос. И вдруг поднялся. – Это все, что я могу сказать. Вы хотели познакомиться с производством? Я покажу.

10. Цех одеколонов

Нос молча зашагал по бесконечным коридорам. Я, чтобы запомнить дорогу, считал про себя повороты. Фабрика оказалась даже больше, чем я думал. Линии улиц. Широкие двери корпусов, часто соединенных между собой. Пожалуй, если бы сюда проникли чужие, то легко бы затерялись. Мы прошли через склады. Парфюмерные запахи здесь были совсем слабыми. Пахло пылью и краской. Нос часто останавливался, заговаривал с рабочими, которые обвязывали бечевой коробки. Миновав неясного назначения постройки, наконец вышли к корпусу мыловаренного завода – одноэтажному узкому зданию под треугольной крышей. Внутри, напротив высоких окон, выстроились чаны, встроенные в пол, широкие, с низкими бортами. В них изготавливают жидкое хозяйственное мыло и «мыло холщовое» для стирки, пояснил Нос на ходу. Здесь запахи были вязкими, густыми.

– Сколько работников на фабрике?

Он, вынырнув из раздумий, ответил:

– Мы нанимаем сезонных разнорабочих, но навскидку, может, человек пятьсот. Или больше. Хотите точную цифру? Ее даст Демин. Цифры – его мания, к тому же он из тех, кому надо знать все.

Он потянул на себя неприметную дверь.

– Давайте пройдем здесь, будет короче. Цех выделки коробок. До семнадцатого года на фабрике трудилось около двух тысяч рабочих и служащих. А сейчас, поскольку рабочих меньше, а мастеров и вовсе сложно сыскать, то, конечно, не все цеха и заводы действуют в полную силу. Полагаю, – он обернулся и произнес, сощурившись, – и вы пользуетесь нашей продукцией.

– Самым простым одеколоном, – отчего-то я принялся оправдываться. Но тут же отметил: – А вы энтузиаст своего дела.

Нос удовлетворенно кивнул и продолжил:

– Ведь буквально из каморки, едва ли не подвала, выросла такая фабричная глыба! Магазины на Никольской, на Китай-городе, на Биржевой площади… А потом уж крупнейшее предприятие не только в России… В Европе! Энергичнейший коммерсант был основатель фабрики!

Рекламу продукции фабрики тогда еще товарищества «Трокаръ и Ко» в бывшей империи знали все. В каждой аптеке на стенах красовались плакаты: барышня в тюле и розах. Ассортимент и новинки печатали на расписании трамваев. А сам основатель значился на рекламах как изобретатель цветочного о-де-колона. Этикетка гласила, что о-де-колон «можно получать во всех городах России!», а употреблять «как духи, туалетную воду и курения» [6]. Фонтан о-де-колона бил на выставке выше среднего роста человека, а заголовки газет гремели – эпатаж, шик, чудо из сказки о царе Салтане! Дорогой парфюм стоял на столиках у дам. Но были и простые духи, и глицериновое мыло, и пудра, на любой кошелек.

– А вы на фабрике с самого начала? – спросил я, обходя пирамиду коробок.

– С 1904 года. Пришел… точнее, попал, случайно. Я же сын мыловара, отец мой – француз, совершенно обрусевший, правда. Он и посоветовал набраться опыта в цехах Трокара. Бывший главный парфюмер, сейчас он за границей, работает для дома Шанель, в Париже, выделял меня. Считал, у меня талант. Он даже доверил мне создание духов «Букет» в честь юбилея императорского дома. Сейчас, конечно, это достижение сомнительное… Аромат получился! Ноты жасмина, ландыш, нероли… étonnant! – Нос глубоко ностальгически вздохнул… – Для рекламы парфюма создали изумительный, как живой, фарфоровый букет. И каждый цветок источал свой аромат!

– Он уехал. И другие. Что ж вы остались?

Он обернулся, взглянул, ответил после паузы:

– Это, позвольте спросить, вопрос по линии следствия или праздный интерес?

– Следствия. Сами понимаете.

– Что же… Остался я по сугубо личным причинам, к делу они отношения не имеют. К тому же моя работа на фабрике признана крайне полезной. Всеми.

Я передумал спрашивать, как он пересидел чистки. Нет смысла ломать забор, если есть калитка. Бакро вроде разговорился. А подноготную сумею узнать иначе.

– После семнадцатого года фабрику, конечно, изъяли у владельца, сиречь национализировали. – Он изобразил рукой легкий поклон в мою сторону. – Несколько зданий отдали под другие нужды по решению Совнаркома. Производство поначалу перенесли на территорию бывшей обойной фабрики. Но рабочие составили делегацию к руководителю партии большевиков. И он решил, что если не духи, то уж мыло рабочему классу точно необходимо! Отмыться от грязи гражданской войны.

Мы как раз проходили сушильни: сырое мыло в плитах, высокие в три человеческих роста шкафы, в них ярусами подносы с брусками. Один такой поднос ставили двое рабочих. Нос провел пальцем, покрутил брусок в руке, уложил на поднос. Следом шло оберточное отделение – широкий, длинный и светлый зал. Разделен он был квадратными колоннами и столами с высокими деревянными бортами. На столах бруски пирамидами, резаная бумага и обертки стопами. За столами – работницы.

– Пришлось потрудиться… Картонажный цех, к примеру, полностью отстроили сами, заново. Потом нас слили с трестом «Жиркость». Работу цехов наладили. Основной ассортимент выпускаем по-прежнему. Даже этикетка та же! Ее запасы очень велики… Ставим только аббревиатуру ТЭЖЭ. Не слишком изящно, конечно. Вот, – он поднял стопку листов с отпечатанными, но не разрезанными этикетками, – мыло «четырех тузов» – карточные дамы и кавалеры.

Шагая вперед, он говорил:

– В составе треста мы подчинены «Наркомпищепрому». Ведь для производства косметики нужны жиры. Или, допустим, наша пудра. Тона «рашель» окрашивают раствором жженого сахара в водке. Кстати сказать, оттуда, из пищевой промышленности, к нам и перевели Кулагина. Руководил «Главмясом». Впрочем, к делам фабрики внимательно отнесся.

– А вы к его назначению как отнеслись?

– Меня не спрашивали. – Нос не поддался, увел в сторону. – Там центральная лаборатория. И разливочная одеколонов.

Я удержал его.

– Постойте. Давайте немного постоим на улице. Подышим.

Мимо сновали люди. Нос рассеянно здоровался. Разглядывали нас с любопытством. И вдруг он заговорил, немного невпопад:

– Вот вы справлялись о рабочих. Между прочим, самый низкооплачиваемый работник прежде получал ежемесячно пятнадцать рублей. А пообедать на Москве можно было за, ну… копеек 10. Вдобавок рабочим выдавали и продукцию.

– Что же, и сейчас не хуже? Цеха, заводы, все работает.

Он, казалось, снова замкнулся, но я продолжил:

– Расскажите лучше подробнее, почему так важна эта формула, «лилиаль»? Я профан, разве есть разница? Положим, не выходит взять в аромат одно растение, так пусть будет другое.

Это его задело.

– Я объясню вам. Даже покажу!

11. Философия аромата

Мы прошли в разливочное отделение одеколонов. Пахло здесь иначе. Точнее, не было почти никаких запахов, что казалось странным. Запахи стояли запечатанными в узкие высокие бутыли темного стекла, все с крупными ярлыками – рядами и ярусами. Все сотрудники в халатах. Следом шел отдел изготовления духов. То же, что в одеколонах, но бутыли меньше, как на самогон или вино.

– С формулой все очень просто. Два резона – деньги и престиж. Primo [7], она на вес золота. Даст возможность производить большие объемы самых популярных ароматов значительно дешевле. Но второй резон, престиж, пожалуй, даже весомей. Удалось обставить загнивающий капитализм, как принято выражаться сегодня. «Лилиаль» – это прорыв! В дальнейшем, используя формулу, можно создавать те ароматы, которые в природе не встречаются.

– А в ближайшее время продукция на ее основе должна произвести фурор на выставке, – заметил я вскользь.

Нос немного, мне показалось, смутился.

– Да. Пока, правда, есть ряд сложностей. Все сырье, к примеру, мы получаем из-за границы. И никакая революция этого пока не в силах изменить. Своих полей нет, чтобы они появились, нужны десятки лет. – Решившись, он продолжал: – Кроме того, сама формула нуждается в доработке.

– Это убеждение было причиной ваших разногласий с Кулагиным?

Нос помедлил, остановился, жуя губами и задумчиво оглядываясь.

– Товарищ Кулагин мыслил как бухгалтер. Считал, что надо «давать план». И когда везло ухватить удачную наработку, то его подход был прост: жать ее прессом на всю катушку, до капли. Он вполне справлялся с регулярными поставками мыла. Но это – парфюмер обвел рукой зал – все же не «Главмясо». От, – он поискал слова, – философии, магии, души, если угодно, ароматов Кулагин был далек.

– Философия, говорите. Но все же это производство, материя твердая.

– Идите сюда, вот!

Он взял с ближайшего стола стеклянную, запечатанную бутыль.

– Наполеон на острове Святой Елены писал: «С закрытыми глазами я узнал бы мою Корсику по запаху». Обоняние расскажет вам о таких вещах, о которых не скажут другие чувства. Не читайте этикетку! – воскликнул он и прикрыл бумажку пальцами. – У вас есть не только глаза и уши. Используйте нос. Что? Что вы чувствуете?!

– Ну, положим, – я принюхался еще раз, – что-то терпкое… смола, хвоя?

– Ха! – Нос с триумфом повернул ко мне наклейку, четким почерком на этикетке выведена формула, химические элементы. – Мы, люди, создали этот аромат! Не природа. Мы, творцы, его подсмотрели, подслушали у нее. Но это простые альдегиды. Их используют давно, в самой разной продукции.

Рассказывая об ароматах взахлеб, он полностью преобразился. Глаза блестят, пальцы в воздухе как будто берут невидимую ноту на флейте. Говорит быстро, даже не увлеченно – одержимо.

– Запах, все же прошу простить, не открытие пенициллина, – я подпустил во фразу скепсиса.

– О! Не нужно так снисходительно. Запах – импульс, посылаемый носом в мозг, доходит быстрее, чем болевой. Но вот аромат – это уже нечто неуловимое, нечто в поле воображения. – Тут он продекламировал: – Есть тонкие властительные связи меж контуром и запахом цветка… Брюсов, знаете ли.

– Я знаком.

– А знакомы ли вы как врач, хоть и полицейский, с теорией о том, что участок в мозгу, который отвечает за мышление, отвечает и – как думаете, за что?

– Рискну предположить, – я дотронулся пальцами до кончика своего носа.

– Правильно, обоняние! Ребенок узнает по запаху свою мать. Мало того, грешники и праведники пахнут по-разному. Сказано, что грех смердит, а добродетель благоухает. Страх, наслаждение…

Я засмеялся. Но Нос был абсолютно серьезен.

– Человека можно «прочесть» по запаху! Одежда и волосы впитывают ароматы пищи, дым таксомоторов. Можно определить его склонности, даже профессию. Вспомните сочинение писателя, где мертвец не может видеть, но ощущает человека по запаху? Это не случайная выдумка. Вижу, заинтересовал вас!

Нос прямо-таки счастливо улыбался.

– Я задумался о применении в милицейском расследовании.

– Может, может быть. Ароматы великая вещь! Они могут возбуждать и расслаблять. Могут излечивать! В Средние века носили на теле pomme d’ambre [8] – реликварий с эфирными маслами, чтобы оградить себя от чумы. А главное, положа руку на сердце, скажите, разве нет у вас аромата, который будит особенные воспоминания?

Один. Особенный, как отпечаток пальца… Но я прогнал мысль о нем, пробормотав что-то о том, что часто вспоминаю запах улиц южного города, речной воды, пыли, тяжелых от соцветий акаций. Нос тем временем продолжал:

– Но мало «поймать», закупорить аромат. Нужно подчинить его. Сделать не банальным, не пресным! Как, по-вашему, это сделать?

– И как же?

– Все начинается с идеи. Замысла. Парфюмер, – он насмешливо поклонился, – создает концепцию. Что угодно может лежать в основе идеи. Образ, воспоминание, запах, даже боль или радость. Однако, – он покачал пальцем, – важно сочинить, создать нечто абсолютно новое. И вот, – он прошелся взад-вперед меж рядами бутылей, – парфюмер подбирает основные ноты для оригинального звучания всей композиции, шлейф. А производственные цеха готовят сырье.

Из его объяснений я понял, что сырье, то есть душистые вещества, бывает двух видов: растительного и животного. Растительные, понятно, добывались из цветов, плодов, листьев и даже корней. Из них получали эфирные масла путем паровой перегонки. Выходила густая «цветочная помада».

– А вот, извольте! – Нос откупорил очередную бутыль. Я принюхался и отшатнулся.

– Резко?

– Как палкой по носу. Но вроде бы старые газеты? И немного дерево…

– Это амбра! Очень ценный компонент. Продукт пищеварения кашалотов. Годами, годами она путешествует по океанам, впитывая солнце и соль! Это из категории веществ происхождения животного, само собой. Амбра – как и мускус, сандал, кастореум [9] – считается самым дорогим. Это они образуют стойкость, многогранность аромата!

Он продолжил уже в терминах полностью музыкальных:

– Аккорд, ноты сердца…

Попросил принести ему бутыль из другого конца зала. И снова передал мне.

– Послушайте этот. Можно пить, вдыхая, пить! Изысканная почти хрустальная нота. Его создали для зимы. Дамские перчатки, мех… Удивительно раскрывается на морозе. А ведь за ним десятки, сотни лет поиска. От простой «гулявной», сиречь розовой, воды и «холодца» (мятной настойки) до настоящей парфюмерии! Ароматов, которые стали возможны в результате синтеза. Все это работа химиков, парфюмеров.

Он снова увлекся, цитируя:

– И крался дыханьем фенол в дыханья левкоев и лилий.

Мимоходом я уточнил потенциально ядовитые составляющие, которые здесь используют. Нос коротко бросил:

– А, это! Конечно, есть. К примеру, универсальный растворитель, этиловый спирт, его концентрация довольно высока – до 96 %. Опять же красители.

Его уже вовсю окликали и дергали. Но я попросил еще подняться в кабинет директора, посмотреть еще раз бумаги, рабочие записи Кулагина. Парфюмер ушел, напоследок бросив совет:

– Попробуйте пообедать, не ощущая ароматов!

От обеда я бы не отказался, хоть с ароматом, хоть и без. Но до этого было далеко.

Тело Кулагина увезли. В вестибюле мы снова столкнулись с Деминым. Он держал под локоть Зину. Она отвернулась, пряча лицо за полями шляпки набок.

– Провожу домой, нервы! – объяснил нам Демин. Он сунулся было расспросить подробнее о смерти директора, но притворился, что спешит, когда понял, что ничего узнать не выйдет. Вася, проводив Демина и Зину глазами, хмыкнул.

12. Дом служащих

Воздух улицы, плотный, полный смога, показался свежим. Со двора выезжал грузовичок с милиционерами. Мы с Репой рванули к нему, размахивая руками. Успели вскочить. Репа сунул мне бублик, буркнув, что взял их в столовой. Торопливо жуя, Вася набросал мне картину его расспросов. Выходило, что весь день около кабинета были люди. Но при желании по лестнице на галерею можно пройти и незамеченным, к примеру, в перерыве на обед или поздним вечером. Дверь у лестницы (где курили рабочие) хлипкая, толкни, и все. Но замок на ней все же цел. Подозрительных лиц вроде никто не видел, но точно не скажут – уж больно много народу на фабрике. Нос просмотрел папку, которая хранилась в сейфе, и подтвердил, что все записи на месте. Смерть Кулагина на первый взгляд имела мало смысла. Если хотели добыть бумаги, то безопаснее подкупить, шантажировать, запугать или убедить. А если не удастся, то вскрыть кабинет, когда хозяина не будет.

– Я тут подумал, – я отломил еще от бублика, – ведь и забирать бумаги было необязательно.

Машину тряхнуло, Репа икнул, проглотил ругательство с куском.

– Вот! И этот Нос так же сказал! Можно ведь списать что нужно. Сделать копию. Ключи, конечно, от сейфа были нужны. Я расспросил – они вроде имелись только у покойного, самого Кулагина. Он держал их при себе. Хотя опять же шнифер [10] этот за секунду вскрыл.

– У него опыт!

На выезде из ворот я застучал по кабине, крикнул, что нужно забросить нас на квартиру к Кулагину. Шофер не стал спорить, свернул в нужную сторону.

Вопрос с жильем в Москве стоял остро, хуже, чем в провинции. Поначалу спали в уплотненных квартирах на столах и подоконниках. И даже правительственные чиновники, переехавшие из Петербурга в Москву, жили, вплоть до недавнего времени, в реквизированных гостиницах. Для служащих крупных предприятий спешно строились новые дома. Москва гудела, вся в строительных лесах и котлованах. Новое жилье должно было стать провозвестником пролетарского быта. «Новый человек», лишенный буржуазных предрассудков, по замыслу архитекторов должен был жить в домах-коммунах. Проводить время в коллективе, не отвлекаясь на личное, не давая «половому вопросу» мешать труду и сознательному отдыху. Это были дома, где небольшие комнаты разделяли не двери, но перегородки, и где в первых этажах помещались столовые и прачечные. Советский трудящийся не должен растрачиваться на быт. Но Кулагину, можно сказать, повезло. При жизни. Квартиру ему устроили по линии фабрики, в бывшем доходном доме, куда въехало объединение по переработке сельхозпродукции. На первом этаже разместили склад муки. А часть квартир отдали служащим из числа управляющего аппарата нескольких фабрик. Дом торчал на углу Калашного и Нижнего Кисловского переулков. Силуэт молочной бутылки, строгий, как постовой. Пестрый фасад. Синие надписи (роспись-реклама треста) – повторы рифмованных строчек: «Нигде кроме как в Моссельпроме». Другой стороной он выступал к Арбатской площади. Венчала здание железобетонная башня, будто мало семи этажей, выступов и надписей. При достройке одна стена рухнула, завалив Калашный переулок битым кирпичом и железом. Но сейчас строение выглядело внушительным, крепким. В этом доме, хоть и причудливом, были просторные квартиры, высокие потолки, оборудованные ванные комнаты. Поднялись на этаж. Открыла, вероятно, помощница по хозяйству. Лицо в пятнах, глаза красные – здесь, конечно, уже все знали. В коридоре я чуть не споткнулся. Хаотично нагромождены вещи, к стене прислонен матрас. Без лишних расспросов нас провели в комнату. Распахнутые белые двери и окна, в зале черный рояль, гнутые ножки кресел. На столике шахматная доска. Пахнет нафталином и вощеным паркетом. В центре комнаты нас дожидался сын покойного Кулагина, тощий подросток нервического склада. С отцом сходства почти нет, разве что форма головы, удлиненная, как дыня. Бледный, как сказано поэтом, «с глазами гуся», чуть навыкате. Растерянно шагнул вперед, протянул руку:

– Николай. В честь отца. Но вы, наверное, уж знаете, – голос хрипловатый, юношеский. На вид никак не старше лет 17.

Я представился, продолжил:

– Нужно поговорить с вами, прошу простить, что в такой неподходящий момент.

Он заверил, что все понимает. Пометавшись немного, не зная, где сесть, наконец опустился на диван, откинулся и тут же провалился в мягкую спинку, побледнел еще больше и предложил мне стул. Крикнул: «Чаю!» Я не стал отказываться, фабричный бублик встал комом в тряске. Мы молчали. Репа еще внизу сказал мне: «Давай уж ты, я сегодня на фабрике наговорился, во! По самое горло!» Я, признаться, устал и собирался с мыслями. Николай, все больше нервничая, не выдержал:

– Вы хотели сказать, спросить про отца? Нам был звонок. Что же, сердце?

– А у него были проблемы? Жаловался врачам?

– Да нет. – Он отстранился от спинки дивана и присел на краешек – Нет. Но темпераментный был. Всегда… мог. В общем, что же тогда?

– Точно будет известно позже. Пока вот что я хотел бы спросить…

Вошла помощница, принесла чайник, сахарницу, плетеную корзинку с сушками.

– Хранил ли ваш отец дома бумаги, рабочие записи? Например, папку желтую, с тесемками.

– Ее я не видел. Иногда он что-то привозил. Работал в кабинете. Но никогда не оставлял. Всегда увозил с собой.

Помощница встала у стены. Я поймал ее взгляд.

– В кабинете у Николая Михайловича был ящик, который он всегда запирал, – подсказала она. – С бумагами он аккуратно!

И Николай тут же подтвердил: «верно».

– Каким он был в эти дни? Не переживал, не выглядел расстроенным?

– Нет, нет. Абсолютно все как всегда!

– У него был широкий круг знакомств, может, появились в окружении новые люди?

– Да, у нас часто гости. Я и сам теперь думаю, но никто конкретно не приходит на ум.

– Звонки?

– Ну вот были, были звонки! И все больше к вечеру. Но отца так и не застали.

Помощница, переступив с ноги на ногу, заметила негромко:

– По телефону я отвечала. Не разобрала голос. Может, женщина, но и парень мог быть.

– Вы Кулагину о них говорили? Как он реагировал? Злился, может, или расстраивался?

– Ничего не говорил, но было раз – отмахнулся. Велел отвечать, что его нет.

Николай, слушая, пару раз энергично кивнул. Я спросил его:

– А не было ли случая, что у вас интересовались работой отца? Допустим, новинками на фабрике. Может, даже хорошие знакомые, девушки?

Он помрачнел.

– У меня нет близко знакомых девушек, и о работе отца меня никто не спрашивал. Моих друзей она не занимает.

– А что же тогда? – Я улыбнулся. Но ему это не понравилось.

– Джаз, поэзия. Современная! Не думаю, что это интересно вам, в милиции.

– В самом деле, сейчас меня интересует другое. А именно вот что. В тот самый день, накануне, вы ведь поругались с отцом?

Руки подростка затряслись, он сунул их между коленей.

– Это не ново! Не ново, абсолютно. Мы ругались часто. Из-за музыки. Из-за всего. Множество тем.

– И, наверное, из-за скорых перемен?

Он с ненавистью посмотрел в сторону коридора, где был приткнут матрас.

– Я все это выставлю. На улицу. Клянусь! – вдруг взорвался. – Что мне рассказывать! Все на фабрике знают, и вы, уверен, тоже. Отец хотел, чтобы эта… жила с нами! Грузчики приволокли ее скарб.

Он говорил быстро, нервно. То и дело потирая лицо, ероша волосы.

– Отец выселил маму! Вынудил уйти! Я хотел ехать с ней, но она упросила, уговорила. Тех денег, что он ей давал, едва хватает на нее саму! Подлый, подлый шантаж, сделать так, чтобы я жил в его доме и не мог ничего, ничего! Мне 16! Я просился на фабрику, хоть разнорабочим. Кем угодно! Абсолютно! Но он поставил условие. Поступить, и обязательно на тот курс, что он выберет. А я бы все равно ушел. Ушел!

Репа, вытащив тетрадь, спросил адрес матери. Парень насупился, но дал.

– Вчера вы чем весь день были заняты?

Он уже сник, сжался. Буркнул, глядя в сторону, что с утра учился, был в библиотеке. А после дома. И никуда не выходил. Принес нам записную книжку с телефонами, именами. Несколько недавних писем, адресованных отцу, – личных и от пары ведомств.

Кабинет Кулагина примыкал к его спальне. В обеих комнатах был образцовый порядок. Сильно пахло одеколоном, миндальным мылом и немного нафталином, как во всей квартире. На полках и столике у кровати журналы, фотографии. Пластинки. Несколько гипсовых бюстов.

– Вы здесь наводите порядок? – поинтересовался я у помощницы.

Кивнула:

– Каждый день.

Осматриваясь, я задавал те же вопросы: новые люди, звонки. Она отвечала спокойно и равнодушно, что все было как всегда. И что в дела хозяев не «приучена соваться». Вопросу о том, действительно ли сын Кулагина был дома весь вечер, удивилась, кивнула уверенно, сложив руки на переднике: «А где же ему быть? Он мальчик порядочный». Выходя, уже в прихожей, я осторожно сжал ткань короткого пальто-бушлата на вешалке. Пальто было влажным, как и плотный шарф под ним.

13. Фабрика-кухня

Во дворе я на минуту остановился, поднимая воротник, – дождь моросил мелкой водяной пылью, почти невидимой. Репа решительно зашагал в сторону ближайшего перекрестка.

– Давай хоть пообедаем, ведь ни крошки, кроме бубликов этих. Ну и чай. А что чай? Вода одна, да и все.

Есть действительно хотелось страшно. Не споря, я двинулся за ним. Москва Васю смущала. Толпа, положим, здесь была потише, чем в Ростове. Но масштабы! Количество улиц, переулков, широченных дорог и тротуаров, скверов и бульваров… К тому же Репа жаловался, что «здесь вроде как темно все время». Слабости этой он стеснялся и всюду таскал с собой книжку «Путеводитель крестьянина по Москве». На обложке на фоне панорамы Москвы в самом деле изображался озадаченный крестьянин, неуловимо похожий на писателя Льва Толстого. Вася вообще был страшный книгочей. Книги большей частью брал у меня. Но однажды я заметил у него фиолетовую обложку сказки под названием «Еж-большевик», красный Вася, смутившись, сунул ее под подушку. Читал он действительно все подряд, даже совершеннейшую дрянь. Но этот его «Путеводитель крестьянина» оказывался полезен! В нем был дан перечень всего, что необходимо знать о столице. Отдельно говорилось о том, что не следует покупать еду на базарах, в частных палатках, где «грязно и пыльно, и продукты часто бывают плохие». А покупать надо в кооперативных и государственных магазинах. В них «не дороже базара, не обочтут, не обвешают». Питаться растерянному крестьянину с обложки, конечно, рекомендовали в столовых «Нарпита», там дают свежее и дешевле кормят, чем в частных чайных и закусочных. Репа строго следовал этим заветам. Мы довольно быстро разыскали нужную вывеску. Это была даже не столовая. Новая фабрика-кухня. Стеклянные стены витрины показывали, как громадные плиты нагреваются нефтью, конвейер-судомойка моет и высушивает тысячи тарелок в час. Это вам не старозаветные московские рестораны, где купали мамзелей в шампанском. Спиртного здесь не подавали вовсе. Под обслуживание посетителей отводилось два этажа. Висели плакаты, призывающие есть селедку. Эта недорогая раньше рыба, пища бедняков, обрела новый статус. Столики во втором зале все были заняты. И мы устроились в первом, тут обстановка была совсем простой и обедали стоя, у высоких стоек. Даже такая обыденная вещь, как котлета, на фабрике – кухне ковала победу пролетариата над буржуазией. Меню было составлено таким образом, чтобы каждый мог питаться сообразно затраченным для работы усилиям. Подсчитано, сколько калорий и витаминов нужно потреблять строителю, а сколько служащему. Наверняка было известно точное количество питательных веществ и для милиционеров. Но мы с Репой порадовались только, что не попали в вегетарианский день, и взяли по порции бульона с фрикадельками и слоеным пирожком, биточки в сметане. А Вася еще и макароны, толстые, как карандаш. Приступая к еде, я вспомнил совет Носа, но был слишком голоден и с экспериментом решил подождать.

Ели мы быстро и молча. Чуть позже, когда Репа притащил еще хлеба и чая, перекинулись соображениями насчет семейной жизни покойного Кулагина. Все довольно тривиально. Сын, конечно, был на стороне матери. Но все сходились на том, что разошлись они с женой по согласию, еще весной. И деньги покойный директор давал бывшей жене регулярно. С Зиной же в самом деле собирался съехаться. А вот окружение вне, так сказать, семейного круга у Кулагина было самое пестрое. Артисты, журналисты, врачи, несколько спортсменов-парашютистов, полярники. В книжке Кулагина много женских имен, нераспечатанные флаконы в его кабинете, очевидно, были презентами знакомым. О формуле и готовящейся новинке на самой фабрике могли знать почти все, без подробностей, само собой. В общих словах об этом упоминали на собраниях коллектива. Но непосредственно под начальством директора работал главный парфюмер, Август Бакро. Демин имел касательство, да еще пара человек. Но те больше к упаковке и будущему плану выработки.

– Нос этот самый, – говорил Репа, посыпая хлеб солью, – у него здесь были жена и дочка. Сбежали!

– Что же сразу сбежали? Отправил семью подальше от неразберихи.

– Сбежали, – повторил Репа.

– Да, пожалуй, надавить на Бакро благополучием семьи за границей вполне можно, – отметил я.

– И переписку он поддерживает, – кивнул Репа. – С теми, кто деру дал.

– Бывшими служащими фабрики?

– С ними! Заждались его небось в Париже, а он тут сидит. Подозрительно.

– Может, не пускают?

– Вроде не просился. Узнаю! Живет замкнуто. Помешан на работе. Это все согласно говорят. Еще ты, товарищ Лисица, просил узнать про этого Демина. – Репа потыкал вилкой в оставшиеся макаронины. – Так вот, его весь день замечали то тут, то там. Но никого, кто видел бы его все время. Я с ним перемолвился. Говорит, «дела требовали присутствия». Вроде и не брешет. Так-то он чисто кроет, но чую, есть подковырка.

Во время опроса Демин не сказал ничего особо интересного, то и дело сбивался на показатели, разнарядки. Но одна вещь все же была. Когда его спросили об отношениях Кулагина с коллективом, то завсбытом вроде бы невзначай заметил:

– Директор, покойный, любил подчеркнуть, что во французском Грасе не обучался, однако же сумел поставить дело. Наш главный парфюмер Август Бакро злился, намек в его адрес. Но никакой компрометации! Без выяснений на глазах коллектива. Мелочь! Посчитал долгом сказать.

Я хлебнул чаю. Репа продолжал:

– Ну и Зина эта… Но не того она замеса, чтобы лезть в дела, у нее вроде на личном фронте устроилось.

– А жадность? – спросил я. – Допустим, предложили деньги.

– Трусливая она, типичная барышня. Он ей шляпки, манто, а она и рада.

– Соглашусь, но ее мутную историю с перманентом или чем там нужно проверить.

– Что это ты делаешь, товарищ Лисица, а, Егор? – заинтересовался вдруг Репа.

– Неважно. – Зажав нос, я тщился распробовать пирожок, – испытывал тут одну штуку. Ощутить вкус без запаха.

Репа покосился здоровым глазом, но ничего не сказал. Вместо этого завел про другое.

– Товарищи в МУРе недовольны очень, что тебя поставили наравне с ними на это дело. Ты ж, говорят, салага, да еще с провинции. Уж не пыли. Я говорю как есть. Чтоб ты знал. И ведь правы они, нет? Их начальство ох, песочит! Пустили тебя… козла, – он проглотил слово, зажевав хлебом, – в огород!

Я пожал плечами. Отлично понимая, что мое участие в следствии не более чем каприз красивой, властной женщины, привыкшей потакать своим желаниям, уходить в сторону я все же не собирался.

– А если ей, – он произносил Ей, – не угодишь? Полине этой.

– Бросьте, Вася.

– Да что же, что она жена того самого и сама большой начальник, а все ж женский пол! Известно, что на уме – блажь да выдумки.

– Поедем лучше в институт. – Я поднялся. – Тело уже в морге, нужно заняться. А то и впрямь не угожу.

Репа насупился, но продолжать не стал.

14. Орудие преступления

Покойный директор фабрики Кулагин, со слов тех, кто его знал, и исходя из того, что я успел домыслить, представлялся типом нового «красного» барина. Костюмы, я провел щеточкой по внутреннему шву его пиджака, из английской шерсти, но обувь – «Скороход». Тип личности: общительный, энергичный. Гордец. Не терпел чужого мнения. Вспыльчив. Авторитарен. При этом, Репа обмолвился, в дела рабочих вникал вполне душевно, к примеру, устроил детский сад… В карманах пиджака обнаружились хороший портсигар, папиросы в нем совпадали с окурками в кабинете, потрепанные визитные карточки и сложенная программа эстрадного концерта. На ней неразборчиво нацарапаны буквы и цифры. Мне казалось, что чего-то недостает. Однако, еще раз проверив опись, убедился: все на месте. Бумаги, изъятые из фабричного кабинета Кулагина, в основном деловые. Среди личных нашлось несколько полезных для следствия писем. Мне же не терпелось заняться теми бумагами, которые спалили в ведерке. Их была порядочная стопка. Прочтение сожженных документов представляет значительную трудность. И все же это возможно. Любопытнейшая область криминалистики! До этого я уже исследовал методы работы с намокшими бумагами. Мусорная корзина была небольшой и узкой, кислород туда почти не поступал, вот бумаги и не сгорели дотла, а лишь обуглились, хоть и основательно. Почернели, свернулись. Если записи отпечатаны на пишмашинке или, допустим, сделаны графитным карандашом, восстановить можно. Но хрупкие листы не поддавались, крошились на мелкие части. Что же, используем вечного противника огня – воду. Закрепив лист на стеклянной пластине, я осторожно опрыскал его из пульверизатора процентным раствором глицерина в воде. Кое-какие бумаги пришлось разделять скальпелем на несколько крупных частей. В общем, провозился я порядочно! Сам прокоптился, как каплун на вертеле, а толку – пшик! Бумаги оказались, насколько я мог судить, обычными накладными на товар. Однако у меня оставался важнейший из «немых свидетелей». Самый значимый. Тело покойника Кулагина. Некоторое время он, по всей видимости, был в сознании. Потом наступило психомоторное возбуждение и случились судороги, о чем говорили сброшенные бумаги и разбитый стакан. После, довольно быстро, он потерял сознание, свидетельство тому гематома на лобной кости. Затем остановка сердца и удушье. Яд.

Число ядовитых веществ очень велико. За несколько лет в ростовской милиции я поднаторел в ядах, которые использует обыватель. Чаще всего приходилось сталкиваться с отравлением спиртом и его суррогатами, несколько реже – серной, уксусной, карболовой кислотой, морфием. Необычайно «популярен» мышьяк. Безвкусен, признаки отравления сходны с симптомами холеры, да и достать его легко. В аптеке либо как средство против крыс на рынке. А до громкого дела отравительницы Мари Лафарж его и в теле жертв не могли обнаружить. Легкомысленные и в жизни, и в смерти французы называли мышьяк poudre de succession («порошок или пудра наследования»). Томас Нил Крим, отравитель-тихоня, погубивший множество женщин, убивал своих жертв стрихнином… Сосредоточившись на теле Кулагина, я осмотрел кожные покровы в нижней части шеи, на пояснице и полость рта – она была неестественно алой, как кусок сырой говядины. Даже через смесь формалина, спирта и дезинфекции тело, которое подготовили ко вскрытию, слабо, но отчетливо отдавало парфюмерией, ароматом почти кондитерским. При доле воображения его можно было принять за миндаль. Хотя некоторые считают, что синильная кислота и ее соединение – цианид – пахнет миндалем, я бы с этим не согласился. В миндале действительно есть ничтожный процент синильной кислоты. Но мне запах этого вещества всегда напоминал скорее приторно душную ноту морилки для клопов. В малых дозах действие кислоты не опасно, и ее альдегид используют при создании душистых веществ в косметической промышленности. Как кстати. Итак, Кулагин очевидно отравлен кислотой. Я вернулся к предметам, изъятым из кабинета директора. Среди прочего была коробка с конфетами. Начинка с марципаном. Подходит, замаскировать запах. Понятная логическая цепочка миндаль – марципан. Однако конфеты оказались абсолютно чисты. Съел только одну, ту самую? Но как убийца смог предугадать это? Если не конфеты, то коньяк? Анализ выявил, что коньяк был только в одном стакане. И если яд был в нем, то дела совсем плохи. Реактив для выявления – раствор железного купороса – дает образец, окрашенный в темно-синий цвет, от того кислота и зовется синильной. Загвоздка в том, что вещество именно в коньяке таким способом определить крайне сложно. В нем уже есть дубильные вещества, и окрашивание реактива будет интенсивно черным. Тем не менее я проверил и бутылку с коньяком, и стакан. Пусто. Мало того! Яд не обнаружился и в желудке. Я сделал тесты дважды, и все же – нет. Этого не могло быть, но это было. Мистика! Чтобы встряхнуться, я поднялся, потянул на себя деревянную раму окна – впустил сырой уличный воздух. Открыл дверь, придавив бумаги на столе тяжелым расчерченным пособием бедренной кости, чтобы не разлетелись от сквозняка.

Яд – это вещество, поступающее в организм извне… Извне. Но как? На свет, растрепанным крупным белым мотыльком, заглянул наш профессор. Выслушал меня, не торопясь прикрыл дверь и заметил:

– Яды – хитрая штука! С ними не всегда можно быть уверенным. Кстати, мне звонили! Расспрашивали о вас. Дал вам, – он задумчиво огладил бороду, – вполне, вполне… характеристику.

Я заикнулся о том, что благодарен и знаю, зачем и кто звонил. Но он, жестом останавливая меня, продолжил о ядах:

– Люди любят неверно цитировать Парацельса. С его Alle Dinge sind Gift. Мол, «все – яд, все – лекарство; то и другое определяет доза». Однако же, как вам известно, на самом деле он говорил о том, что все есть яд! И только доза делает вещество неядовитым.

Вместе со мной профессор еще раз сделал пробу. И, убедившись в моей правоте, развел руками:

– Нету, голубчик. Ни следа. Что будете делать? – Он разглядывал отчет с результатами проб с любопытством малыша у рождественской ели. Загадка явно привела его в восторг. Я заговорил вслух, профессор внимательно слушал.

– Жертва может получить свою дозу яда несколькими способами. Положим, если не с пищей, то посредством инъекции!

Эти слова вдруг вызвали у меня воспоминания о давней смерти. Тогда, правда, убийца ввел в кровь не яд, но действовал так же хитроумно[11]. От воспоминаний поднялась горечь желчи во рту. Пыль, стеклянная пыль в кабинете может быть раздавленной ампулой, я поспешно продолжил рассуждать вслух. И хотя в крови следов яда также нет, это как раз ни о чем не говорит! Через 4–5 часов вещество выводится из крови. Тело же Кулагина обнаружили через 10–12 часов после смерти, на что указывают показания Зины и шофера! Обыкновенно профессор считал нас всех, слушателей курсов, кем-то вроде босяков на уроках грамоты. Но здесь глянул даже с уважением. Рассуждения мои он поддержал, с азартом предложил немедленно проверить, тщательно осмотрев тело на следы инъекций. Но тут же его утащили на очередной врачебный консилиум, и, с сожалением кинув: «Занимайтесь, голубчик», он ушел. Я был рад этому. Останься он, стал бы свидетелем моего позорного провала. Как тщательно я ни осматривал тело – следа инъекций не нашел.

15. Флигель под вишнями

Небо над городом налилось синим и красным, как кровоподтек. В здании института за моей спиной светились желтые окна. Через парк с черными липами я вышел на широкую улицу, с краю которой лепилась будочка, в ней горел огонек и стучал сапожник. Навстречу со стройки шли рабочие, и стук сапожника перебивал куплеты их протяжной старинной песни про сизого голубчика, красна молодца и его голубку. В свете первых слабых фонарей мотались лозунги с портретом вождя во френче. Адрес, который я выпытал у Зины, был той самой работницы с ребенком, которую я видел на лестнице, в толпе. Адрес оказался не барака, как я подумал, а флигеля. Тот наваливался на заборчик и окнами выходил на улицу. Крылечко, вход через дворик с давно облетевшими вишнями и яблонями. Их углем начерченные в воздухе черные кривоватые стволы выделялись в свете лампочки над деревянным козырьком. На стук не отворили. Обойдя, я коснулся костяшкой окошка, заметалась занавеска, мелькнуло лицо. Вернувшись к двери, постучал настойчивее. Видно, поняв, что я не уйду, дверь нехотя приоткрыли:

– Холод напустите! Чего вам? – В проеме появился размытый силуэт, на котором ярким пятном выделялась пестрая косыночка.

Я представился, как можно официальнее, и дверь распахнулась чуть пошире: «Входите, только скорее».

Флигелек был крошечный. Всего одна комната, поделенная зеленой занавеской. За ней – узкая кровать, под холмиком одеяла свернулся ребенок. Он спал, приоткрыв ротик. Зина не зря не хотела давать мне этот адрес. Хотя по описанию сразу же поняла, о какой работнице идет речь! Постоянно опасаясь, что моя особенность – крайне плохо запоминать лица – помешает в работе, я приучил себя обращать внимание на заметные черты каждого встреченного. Лицо этого мальчика сразу вспомнилось, как только я увидел покойника в кабинете. У ребенка была удлиненная форма головы, слишком крупная для лица челюсть, вытянутый подбородок с ямочкой. Большие глаза с широкими, темными веками. Формула аромата, конечно, мотив сильный. Но и личные причины исключать нельзя. А здесь, во флигеле, скрывался как раз мотив личный. Мальчик походил на директора фабрики Кулагина просто поразительно! Пока товарищи из милиции плотно заняты версией шпионажа, нужно проверить и другие. Тем более их полномочий у меня все равно нет. Даже при поддержке Жемчужной.

Хозяйка флигеля заботливо заглянула за занавес, поправила стеганое одеяло, укутывая ребенка плотнее. Заговорила негромко:

– Так и знала, что явитесь! Кто ж надоумил? Сплетники наши, фабричные?

– Разве это важно? – ответил я вопросом на вопрос и сразу же продолжил: – Вы состояли в связи с покойным директором Кулагиным. И сын, – я указал на кроватку, – у вас от него.

– Эк ты! В связи! – Она скрестила на груди руки, загородила от меня кровать. – Словами-то бросаешься. Ну любились мы. И что же? Перед женой его мне до сих пор совестно. А перед тобой-то что?

– Расскажите, как и когда начались у вас отношения?

– А то ты не знаешь, как любятся? Прямо и сказать тебе.

Я понадеялся, что скулы не заалели, до сих пор краснел позорно и легко.

Она же как ни в чем не бывало продолжила:

– Как начались, да очень просто. Перевели его с другой конторы. Он, Николай Михайлович-то, по первому времени все один и один. Уезжает поздно, вроде и не ждут дома. Женат, нет ли – поди знай? Ну стакнулись. Было. Раза два. Я и затяжелела. Он молодцом себя показал. Жениться, говорит, не могу. Женат. Сын растет. А вот помочь – помогу. Ну я и оставила сыночка-то.

Она говорила, приглядывая, стараясь не разбудить ребенка, наклонив ко мне голову. Пеструю косынку стянула, бросила на стул.

– Я ни скандал, ничего не поднимала. А все же жене его доложили! Зинка, видать. Ох и стерва она! А жена ничего. Приходила раз ко мне. Посидели, поплакали. Я ей не ровня. Хорошая женщина! Вот вы ж мужики, кобели! Куда только смотрите?! – Она по-свойски хлопнула меня по руке, ладонь мягкая, широкая. – Ну я сыночка и поднимаю. Помощь мне выписывают, а то и продукты. Утром, когда сам-то помер, – она длинно вздохнула, утерла быстрые слезы, – я за надом в контору пришла: холодает, одеться надо, да и дров. Теперь и не знаю, как будем, – снова всхлипнула, теперь всерьез. – Может, Ольга Васильна нам поможет. Жена директорская. Не к Зинке ж идти! От той в зиму снега не дождешься. Мне бы теперь на работу заново устроиться… Сыночек подрос. В ясли б его пристроить.

Женщина смотрела на меня с надеждой.

– Вам нужно к руководителю треста, Жемчужной. Думаю, она посодействует. Так вам показалось, что жена Кулагина не ревновала, не злилась?

– А чего ей злиться? Она про него давно поняла, что да как! Да и история давняя. Почти год миновал, как она узнала. Сердца на меня не держала. Наоборот. Раз вещички передала, детские. Сын ее-то из них вырос.

Эта барышня может быть уверена, что жена Кулагина принимала его выходки спокойно. Но ведь не исключено, что терпение ее лопнуло, учитывая еще и Зину. Да так лопнуло, что решила поквитаться с волокитой раз и навсегда?

Думать о деле толком не получалось, и, выйдя из флигеля на улицу, я шел просто так. Не думая. Ростов, когда мы уезжали, был раскален, как сковорода. В порту качались длинные лодки, доверху заваленные арбузами. А Москва по утрам ежилась от холода, здесь уже решительно наступила осень с ее тоской. Я был рад, когда уставал, голова становилась легкой и пустой, и тоска, помаявшись, испарялась. Пахла Москва особенно. Совсем не похоже на южный город. Резкий запах асфальта, который оставляли в чанах на ночь на обочинах тротуаров. Дым от печных труб. Смрад бензина и конского навоза. Во дворах густые, неистребимые телесные запахи человеческого жилья, кипящего на кухнях белья. И вдруг, сквозь все это – сырой запах земли, листьев, сладковатый гниющих яблок-паданцев. Москву, огромную, собранную в головоломку улиц, тесную и просторную одновременно, я готов был полюбить. Ее улицы, автобусы и автомобили грохотали в ритм с моим сердцем. Она нравилась мне, как барынька. Или печатный пряник. Пышная, украшенная, даже в эти переломные годы. Мои детские воспоминания о Санкт-Петербурге и Варшаве не давали цельного ощущения действительно большого города. Оно пришло в Москве. С ее смесью деревянных домиков, городских усадеб с желтыми колоннами, модерна, крепостных стен и монастырей. Москва стояла так давно, что было в этом что-то успокаивающее сиюминутные тревоги. Я бродил по улицам, сохранившимся едва не со средневековья, где фасады домов с узкими окнами изгибаются, не поймешь, что за поворотом. А там вполне могли оказаться и огороды с огурцами. Или, напротив, подъезд дома-громады, завешанный лозунгом с призывом защитить Китай от империалистов. И впрямь, в Москве было собрано семь городов!

Я шел не спеша мимо квадратной башни, в которой, по слухам, от пыточной в подвалах был построен колодец к самой Москве-реке. Мимо разобранных для парадов крепостных ворот. Мимо главной московской площади, пустой в этот час. Брусчатка вся в проплешинах желтой травы. На фоне неба леденцовый Василий Блаженный, справа – новое, гранитное здание мавзолея Ленина. Репин ходил посмотреть в мавзолей, и я за компанию. Интересно в первую очередь с медицинской точки зрения. До этого лишь мощи святых были нетленны, а тут наука пришла на помощь. Запомнились блестящие ногти мумии, идеальная восковая сохранность лица, волосы на ушной раковине. У Лобного места, где лежал на столе труп Лжедимитрия I «с маской, дудкой и волынкой», знаками его самозванств, меня остановил патруль. Проверили документы. В переулке, не гася фары, тарахтел автомобиль. Впереди маячила арка, ведущая к реке, – кусок гаснущего света и тени на мостовой, поверху арки кирпичные зубцы. Здесь я ненадолго остановился, раздумывая. Продолжил бесцельный путь мимо Зарядья, старого, не то XI, не то XII века, бывшего торгового, а теперь скорее воровского района. Как крепость, выставив стены домов, пряча за ними путаницу нечистых улиц, Зарядье и не думало затихать вечером. Оклики, запахи пищи, жареного масла. Миновав его окраиной, вышел к церкви в узком и кривом переулке, спустившись по нему, прошелся вдоль набережной. Город я знал все же не так хорошо и теперь шел, читая таблички. От реки шел сырой, плотный воздух. Я долго стоял, глядя на воду, и наконец решил, что пора бы отправляться «домой», пока еще ходят трамваи.

16. Корпус холостяков

Место, где разместили слушателей курсов, было совсем в другом районе. Странном и вместе с тем вполне кстати существовавшем в Москве. Здесь было совсем немного деревенских деревянных домов и палисадников и несколько высоких кирпичных корпусов фабричного общежития, выстроенного еще до 17-го года. Нам несказанно подфартило, как выражался Репа. В тот год в столице собрались участники международного конгресса почвоведов. Земля им казалась, очевидно, широкой и общей, поэтому они заполонили все более-менее приличные места в центре города. А нам, прибывшим в столицу позже, досталось жилье на окраине. Поначалу Вася, добираясь сюда, на чем свет стоит костерил безвинных почвоведов, которые бродили по Москве группками, в полосатых брюках и жилетах. Но, обжившись, мы поняли, что, пожалуй, обставили почвоведов подчистую. Жили мы в фабричном общежитии купца Гаврилы, а именно в корпусе для холостяков. Его псевдоготический фасад нависал над соседними крышами. Это было здание с центральным водяным отоплением, электричеством и санузлами! Просто невообразимо. Неважно, что штукатурка на стенах слоилась от сырости, никакой воды в трубах теперь, само собой, не было, а электричество то и дело вспыхивало и гасло. Горячая вода, к примеру, всюду была редкостью, с кастрюльками к плите бегали и жены видных партийцев. А мы и без нее в кране жили роскошно! Слушателям курсов из провинции выделили весь верхний этаж. Фанерные перегородки делили его на «жилые клетки». Поскольку и отопление еще в гражданскую вышло из строя, да так в него и не вернулось, в клетках стояли железные печки.

Когда я вернулся, корпус еще не спал, лишь кое-где раздавался храп, но большинство обитателей разговаривали, ужинали, сидели, уткнувшись в газеты или перекидываясь в карты. Жили мы здесь неполных два месяца, а уже казалось, что пару лет. Импровизированная лекция Носа на фабрике все не шла у меня из головы. И, прислушавшись к запахам, я понял, что и здесь есть своя обонятельная печать. Пахло людскими пожитками, сапогами, табаком, самоварной гарью, казанским мылом, керосином, спиртом. Кинув пиджак на свою койку, а точнее, на дощатые нары, прикрытые матрасом, я прихватил книгу из стопки на полу и поднялся на крышу. Но уже почти совсем стемнело. Глупо было пытаться читать. И я сидел, смотрел на высокую слепую стену здания справа, на геометрические квадраты домов внизу, пожеванные солнцем крыши. Непривычно было после степи, что глаз все время натыкается на препятствие. В плотном, со свинцовыми тенями небе силуэтом чудовища апокалипсиса завис грузный цеппелин.

– Вот судьба нам, Егор! – услышал я голос Репы, он поднялся ко мне. – Сейчас в столице работаем! После ты мечту исполнишь – будет у нас в милиции все передовое. А главное – метОда! Везде рост и развитие. Вскоре и мировую революцию увидим! Товарищи в штатах Америки бастуют, со дня на день поддержат нас! С Китаем опять же налаживаем отношения.

Репа регулярно читал газеты и посещал собрания всегда, когда мог. Энтузиазм Васи, сына горничной, потерявшего глаз на гражданской и истово верующего в пламя мировой революции, со дня знакомства вызывал у меня уважение пополам с восхищением. Сам я, боюсь, не был способен на подобную искреннюю веру.

– На папке из кабинета Кулагина есть отпечатки, кроме его собственных, – заметил я.

– Да ну! – Вася присвистнул, я махнул ему, чтобы садился рядом.

Он устроился на железных перилах, спиной к пейзажу. Из-за крыш давно совалась луна, силясь подняться повыше. Собаки в огородах угомонились. Тихо, как на сельской улице.

– Вообще, снять отпечатки с предметов в кабинете, а главное, идентифицировать их – та еще задача. Уборщица там аккуратная. Да и народу у Кулагина бывало немало.

– Не томи.

– Интересна та самая папка. По словам Зины, да и других, он ее в чужие руки не передавал. И дома не оставлял. Тем не менее, кроме хороших отпечатков пальцев самого Кулагина, найдены еще одни. Секретаря Зины.

– Ага!

– Признаться, есть и еще, но смазаны, не определить чьи.

– А ты на Демина думал? Он вертлявый, из-под стоячего подошву вырежет. Догадался бы, может, стереть отпечатки, если бы полез смотреть.

– Сомнительно, что так уж умен.

Обыватели тогда мало или совсем ничего не знали о таком методе, как отпечатки. Разве что интересовались сугубо криминальной хроникой.

– Да! – вспомнил я. – Тут всплыло кое-что, с женой бы директора переговорить.

Коротко я пересказал Васе мой визит во флигель. Не удержался при этом от замечания, что подход к связям у директора был вполне пролетарский, различий в социальном положении своих дам он не делал. Вася фыркнул, скрыв смешок, и тут же разочаровал меня. Оказалось, милиционеры уже встречались с женой Кулагина! Их, правда, интересовали ее знакомства в связи с работой фабрики. Установили, что с мужем она общение прекратила. На всякий случай проверили алиби – была на службе, а после дома, неотлучно.

– Давайте, что ли, спать? – предложил я, поднимаясь, – утром мне нужно еще раз осмотреть кабинет Кулагина.

Утро в общей комнате корпуса всегда начиналось рано. Наши койки были огорожены занавеской, по верху которой прицеплен лозунг с облупившимися буквами: «Революция не заканчивается, она только начинается. Защитите ее!» Но и занавеска, и суровый лозунг – слабая защита от утренней суеты, звона, шагов, голосов, шипения воды, набираемой из общей колонки во дворе. Как раз выпала моя очередь таскать воду, чтобы умыться, побриться, но, главное, поставить чай. В нашем закутке помещались четверо. Я, Репа, пожилой, из косопузых, рязанец и молодой парень из недавно созданного в узбекском Ташкенте отдела уголовного розыска. Парадоксально, но узбекский сыщик носил прозаичные русские имя и фамилию – Миша Зинкин. У Миши был самовар-походник на четырех тонких паучьих ногах, мятый, но безукоризненно начищенный. Рязанец, до революции и службы в милиции, занимался «изящным промыслом». Разводил канареек. По утрам он свистел птичьим голосом (цви, цви, как натуральный кенар) арии из опер вперемешку с шансонетками и любил рассудить о том, что «корову в дом не купишь, а хорошую птицу непременно!»

Кое-как побрившись, я свернул полотенце, сунул под мышку. Хвойный душок одеколона вернул мысли к мертвому Кулагину. Запах в его кабинете… Но тут я отдернул занавеску, и жирный дух жарящейся на сале картошки заполнил комнату, вытеснив все. Завтрак был шикарным – картошка с накрошенным на нее крутым яйцом. Домовитый Миша Зинкин уже нарезал хлеб, заварил в стаканах чай. Пир богов! Наскоро позавтракав и всячески торопя Репу, я выскочил на улицу. Там мурашки поползли за воротник. Свежо. Внизу улицы держался легкий туман, дома размыты…

17. Летучий пленник

Мне не терпелось скорее добраться до места и телефонировать Жемчужной, чтобы организовать повторный осмотр кабинета Кулагина. Само собой, ее и не думали подозвать, но зато ответил другой женский голос, насколько я мог понять через помехи. Долго объяснял, кто я, зачем мне нужно разрешение на осмотр кабинета. А когда решил плюнуть и отправиться на фабрику на свой страх и риск, без формального приглашения, мне сухо ответили: «Ждите, пришлют машину». Автомобиль в самом деле пришел, темный и гладкий, как дельфин, за рулем – та самая железная барышня. Короткие волосы стянуты яркой косынкой. Когда я замешкался, рассмеялась и сказала, что не встречала нерешительных сыщиков, и сразу же сообщила, что она – одна из трех женщин-шоферов в Москве, водит прекрасно. Резко толкнула дверь пассажира, до фабрики доехали быстро. Ждать она не осталась – поднялась со мной. По дороге я остановил рабочего и попросил срочно разыскать Носа, передать, что его ждут у директорского кабинета. Секретаршу Зину перевели к Демину. Временно. Нового директора пока не назначили. Зина достала ключи и отперла для нас кабинет Кулагина, миндальничать времени не было:

– Зина, мы проверили вещи из кабинета. А главное, папку, где Кулагин держал документы по новой формуле.

Секретарша занервничала, сморщила носик. Оглянулась на железную барышню, та отстранилась, не вмешивалась.

– Вот, – я присел на край стола, вынул из кармана листки с показаниями, – вы утверждали, что «важные бумаги Николай Михайлович всегда держал в несгораемом шкафу. Ключи от шкафа вам не доверяли. И машинисткам бумаги вы не передавали». Значит, к папке не прикасались. Так?

– Я не знаю, может быть, и могла…

– Зина, вы свои показания прочли, подтвердили, что все верно. Я вам рекомендую сказать правду.

Видно было, что готовилась было по привычке удариться в слезы, но сообразила – толку не будет.

– Ну, смотрела! – выпалила вызывающе, а голос дрогнул.

– Зачем? Вы понимаете в формулах, химии?

– Папка мне была не нужна… я смотрела письма. Ну что вы так глядите! Письма жены Николая Михайловича! Она писала ему. А папка просто была там. Я ее переложила, и все. Большое дело!

Остановив жестом поток визгливых оправданий, я уточнил:

– Погодите, когда именно вы ее брали? И как, если документы всегда были под замком?

– Не всегда, – неохотно призналась она. – Бывали в ящике. Ящик вон, – ткнула пальцем в верхний ящик стола. – Он тоже запирался. Но к нему есть ключ. Я вам его отдала. И вы все-все посмотрели!

Злость в голосе говорила о ее искренности.

– А еще у кого есть этот ключ?

– Вы спрашивали.

– Зина!

– Больше ни у кого! Николай Михайлович знал, что ключ у меня есть. Он не был против!

– Не был против того, что вы читаете его личные письма?

Барышня хмыкнула. Зина презрительно огрызнулась:

– Вам бы понимать! – и, обернувшись ко мне, твердо добавила: – Документы я не смотрела. Если вы определили, что я брала папку, так и проверьте, проверьте! Внутри листы я не трогала.

Не умна, но хитрая и соображает. На документах и правда нет отпечатков ее пальцев. Чтобы отвлечь, задал еще пару вопросов. Уточнил, от кого были звонки, но ничего интересного она больше не сообщила. Выходя, заметил «железной барышне», что слова Зины о ящике стола нужно проверить, может, ключи были еще у кого-то.

– Хорошо, – отозвалась она, задумчиво рассматривая секретаршу, – я пока присмотрю за гражданкой, занимайтесь кабинетом.

Нос пришел очень быстро. Оглядел выставленные из шкафов коробки и флаконы, плачущую Зину у окна, которая, вырывая локоть, отстранилась от барышни и едва кивнула ему.

– Что конкретно вы ищете? – спросил, стоя в дверях.

– Пока не могу сказать. – В коробку я осторожно составлял все бутыли, что нашлись в шкафах и ящиках. В нижнем, незапертом, я помнил, лежал флакон мужского одеколона с грушей-распылителем. И, отстраняя его подальше от лица, повернул этикеткой.

– Что это за аромат?

Нос чуть шагнул внутрь, прищурился, придерживаясь проема двери, будто был готов в любой момент отпрянуть, втянул воздух.

– Верхние ноты насыщенные, гвоздика. Ландыш. Шлейф ваниль… Это из новой партии. А в чем дело?

– Скажите, Кулагин ведь был щеголем? Любил различные одеколоны.

Я карандашом поддел крышку одного из распечатанных флаконов.

Зина сунулась с репликой, но барышня надавила ей на локоть: «Помолчите!» Нос помедлил, пожал плечами:

– Это не секрет. Товарищ директор не всегда знал меру между вкусом и vulgaire. Одеколоном пользовался щедро, как приказчик. У него была привычка брать ближайший распечатанный флакон, растирать руки, виски, шею. Шофер даже окна автомобиля держал приоткрытыми. Я мог предугадать приход Кулагина в цех по концентрации аромата. И, кстати, боюсь, тут несколько моя вина. Упомянул при нем, что Наполеон носил при себе бутылочку с «кельнской водой», причем не только душился, но капал его на сахар. Считал, так стимулирует работу мозга. А вы думаете, это имеет значение?

– Мне нужно проверить эти флаконы, вот и все.

Нос пробормотал задумчиво:

– Пожалуй, я понимаю, о чем вы. Летучий пленник, запертый в стекле [12]… Смогу я узнать, верна ли ваша догадка?

Вместо ответа я спросил:

– Скажите, как именно флаконы из пробной партии нового аромата попадали к руководству?

– Очень просто. Берем коробку с упаковками, отмечаем на ней фамилию. Да и передаем с кем-то, чтобы отнесли в кабинет.

– Коробку запечатывают?

– Да, – медленно, раздумывая, ответил Нос и, угадав мой вопрос, добавил: – Я пересчитал, упаковали десять флаконов, как обычно.

– Вот эти? – Я вытащил красный футляр с кисточкой.

– Да, их передали как раз в тот день, когда директор скончался. После обеда. – Зина у окна горячо подтвердила, что «да, да, я сама поставила на стол!».

– Ясно. Нам, может, придется еще раз обратиться к вам. Вы ведь не собираетесь уехать? Очередная командировка или что-то другое… – уклончиво резюмировал я.

– Нет, – парфюмер улыбался, глядя мне в глаза, – я буду здесь.

Осторожно придерживая коробку, я, в сопровождении железной барышни, спустился к машине.

– Нужно это аккуратно доставить в Институт, поможете?

– Садитесь. Так что же, вы поняли, в чем дело?

– Скорее всего, Кулагин вдохнул токсикант с высокой концентрацией. Либо же яд попал в кровь через кожу. Теперь нужно удостовериться.

– Значит, тот, кто придумал так убить, хорошо разбирается в этом?

– Да. – Я поставил коробку на заднее сиденье, поглубже. Поднял голову. Из окна на нас смотрел Нос, за его плечом маячила зареванная Зина.

18. Новые факты

Флакон, запечатанный, подписанный как улика, стоял на столе передо мной. Стараясь точнее подбирать формулировки, я описывал способ, которым убили «красного директора» Кулагина. Сделали это хитро. Синильная кислота, которой заменили одеколон, попала на слизистые, на раздраженную, натертую тугим воротничком кожу на шее. Кулагин любил использовать одеколон щедро, яд подействовал очень быстро, через две – пять минут. Синильная кислота крайне ядовита при попадании на кожу или в дыхательные пути. В мировой войне французы использовали ее вместо штыков – пустив яд в окопы немцев. Стеклянная пыль, которую я принял за ампулу, – крышка от флакона.

Да, способ интересный. В нем есть что-то личное, почти интимное. Ударить жертву ее же павлиньей привычкой, слабостью. Флакон могли подменить как в цеху парфюмов, так, впрочем, и после. Уже в кабинете Кулагина. Конечно, в приемной сидела преданная Зина, как цербер, не пуская никого лишнего. Но она же и могла в любое время зайти в кабинет. Я полистал протокольные записи. Ее история с парикмахерской подтвердилась. Вечер она провела с матерью. Но в том и дело, что, выбрав такой способ, убийца мог вовсе не находиться рядом в момент отравления. Мог это сделать и Демин, под любым рабочим предлогом. Допустим, ему нужны были документы. Формула. Но зачем убивать? Вытащить, скопировать – гораздо проще. Не похоже и на то, что Кулагин, к примеру, застал его в кабинете… Ключи от кабинета были еще у уборщицы, ее проверили, простая, едва не деревенская тетка. Нет, все не то. Вот главный парфюмер – он подходящий кандидат. К флаконам доступ имел. Связи за границей? Есть! И с покойным был в натянутых отношениях. Однако, как это ни смешно, именно способ убийства, то, что должно было говорить о виновности парфюмера, делал его в моих глазах невиновным. Это психология. Но советская милиция копания в психологии преступника не жалует, нужны только факты. А факты…Черт, этот хлюст, Демин, прав – Нос и неблагонадежен, и подходит по всем статьям. А я занимаюсь тем, чего делать категорически нельзя. Даю волю своим личным симпатиям, ища ему оправдания! К тому же вскрылась неприятная деталь. Проверяя его бронь на поезд в Ленинград, я удивился тому, что она была на «Красную стрелу». Поезд знаменитый, оборудованный с невиданным в СССР комфортом. Пассажиры в нем чувствовали себя как в дорогом отеле. Но главное, скорость. От Ленинграда до столицы поезд-экспресс доезжал за 9 часов 45 минут. Значит, Нос был в Москве часа на полтора раньше. Но обошел этот факт в разговоре! Откинувшись на стуле, снова и снова рассматривая флакон, как будто в нем на самом дне содержался ответ, я вспомнил нашу последнюю встречу с Носом.

Уже после того, как я описал Полине и способ убийства, и орудие, мне разрешили поговорить с ним, хотя и коротко. Он был небрит, в несвежей сорочке, но держался стойко. Я начал с упоминания его сомнительной переписки.

– Да, ее тщательным образом проверяют, – процедил он. – С вами, очевидно, не делятся выводами? Ну, я сам вам скажу, что переписка эта…

– Сомнительна?

– Напротив, обычная. Хотя теперь, конечно, сомнительна любая. Если адресат за границей.

– Ваши связи с заграницей, сами понимаете, играют против вас.

– Связи! Теперь это так называют. А вчера еще они были партнеры, друзья, с ними делали коммерцию. С чего это, позвольте спросить, стали врагами? Почему я должен оборвать все знакомства? – Он спрашивал без удивления, с усмешкой.

– Бросьте, что за вопросы. Вы все понимаете.

– Понимаю, само собой. – Он удобнее уселся на стуле – Вы, помнится, спрашивали, как я относился в Кулагину? Что же, запишите!

Я не пошевелился.

– Как хотите. В общем, он был мне не слишком симпатичен, как неприятно природное явление, животное. Нечто чуждое, – признался он. – Я этого не скрывал и не скрываю. Но я не убивал. И, – Нос вдруг так близко наклонился вперед, что мне пришлось отодвинуться, – тем более я не стал бы убивать никого таким способом! Это отвратительно. Не уверен, что вы поймете.

Я понимал. Вслух же я сказал:

– Вам это сделать проще, чем другим.

– Возможно, но зачем? Формулу lilial я сам создал, ломиться в его кабинет не было смысла. Скандалы? Какой уж там скандал, так, заусенец. Мы иногда спорили о рабочих вопросах, но Кулагин все же давал мне известную свободу. Меня все устраивало.

– Зачем вы скрыли, что ваш поезд пришел в Москву рано?

– Скрыл? Вы не уточняли. Назвали временной промежуток, я ответил примерно. Да, знакомый мне устроил бронь. Но, по-вашему, я помчался с вокзала, чтобы подменить флакон в его столе? Сами говорите, я и раньше мог это сделать.

Больше я от него ничего не добился. После мы серьезно повздорили с Репиным.

– И про чугунку он брешет! Ведь так? – горячился Вася.

– Так. – Аргумент был железный.

– А за каким хре… – Вася споткнулся на ругательстве, – то есть, я хочу сказать, зачем юлить, если скрывать нечего?

Он напирал на то, что средство прямо указывает на Носа. Я же, наоборот, был уверен, что Нос, влюбленный в ароматы, выбрал бы другой способ. На самом деле это и была та самая психологическая причина, которая меня смущала. Как если бы… садовник погубил свой лучший сад. Однако это были выводы сторонние, в плоскости, далекой от улик. Но я придерживался убеждения, что, скорее всего, и формула, и вообще работа Кулагина ни при чем. Бумаги на месте, способ убийства слишком… «личный».

19. Театр варьете

Тем временем связи Кулагина продолжали проверять, и очень тщательно. Особенно с теми, кто мог выезжать за границу. Таких было немного, и среди них артисты театра варьете. Афишу его я достал из пиджака покойного директора. Цифры и буквы, нацарапанные на ней, оказались телефонным номером театра. Я проторчал на коммутаторе полдня, но выяснил только, что накануне смерти Кулагина ни из его квартиры, ни из кабинета вызовов по этому номеру не было. Товарищи из МУРа помогать не спешили, по понятной причине. Когда бы я или Вася ни зашли к ним, от нас отговаривались загруженностью. Все – старшие агенты, дежурные, мне стало казаться, что и уборщицы, – были заняты суточными сводками, выездами, делами… не до разговоров.

Вокруг здания театра варьете, под круглой, как в цирке, крышей, шла очередная грандиозная стройка. Тротуар, скользкий от осенней грязи, заполонили прохожие, спешащие домой. Дома, улицы – все как будто вылиняло под дождем. Театр задавал другое настроение самим фасадом. У чистых ступеней стоял шоколадный «Кадиллак», рядом дежурил красноармеец. Пестрые афиши в обрамлении лампочек обещали куплеты, миниатюры и самые разнообразные «малые сценические формы», а кроме того – «обозрения событий в стране и за границей». В вестибюле тепло, свет ламп отражается в зеркалах, издалека слышна тихая музыка. Плотные шторы на окнах прихвачены витыми шнурами, непогода за ними смотрится как декорация. Пока мы с Репой препирались с гардеробщиком в глубине вестибюля, у неприметной двери вырисовался силуэт гражданина в черной визитке и лаковых ботинках. Танцующим шагом он направился к нам.

– Вот начальство наше, – с облегчением воскликнул гардеробщик.

Гражданин в визитке издалека разводил руками:

– Товарищи, в чем дело? Наша программа согласована в Главреперткоме. Абсолютно марксистский подход!

Подлетев, представился: «Конферансье – руководитель театра». Фамилия прозвучала неразборчиво.

– Мы не по этому вопросу.

Конферансье явно успокоился, весело произнес:

– По какому же? Контрамарки? Не уверен, что могу помочь, – признался он, ненатурально огорчившись, кинув на гардеробщика взгляд «зачем пустил!». – Обратитесь в кассу! В ка-сс-у!

Я объяснил, зачем мы здесь. Конферансье вновь взвился.

– Товарищи из сыска уже были у нас! Мешали работать, репетировать дивертисмент. Теперь вы! Снова. Это прямо гротеск! У вас есть при себе бумаги, удостоверения?

Не успел я выдать подходящий расплывчатый ответ, как он потащил нас к той самой двери, из-за которой выскочил. Тем же торопливым шагом, переходя на рысь, бросая реплики, дал понять, что ничего предосудительного в знакомствах Кулагина с артистами театра «товарищи из сыска» не нашли. В театре тот действительно бывал, но связи его здесь были поверхностными. «Шапочными, дорогие товарищи! И только!» – восклицал конферансье-руководитель. Рассказал, что сам он Кулагина знал мало – «исключительно как специалиста, директора фабрики». Раз только был у него дома – «шумно… визит ради приличия». Припертый к стенке моей настойчивостью, из возможно интересного для «следствия» все же вспомнил один случай. Месяц тому назад Кулагин на джазовом концерте, будучи за столиком с дамой, очевидно, Зиной, столкнулся с сыном.

– Они, Кулагин и мальчик, говорили на повышенных тонах. И после быстро ушли! – протараторил конферансье. А еще упомянул, что сын Кулагина бывал в варьете вечерами и раньше.

Телефон стоял на столике с наборной крышкой в общем коридоре. В этот коридор выходили двери гримуборных и комнатки, заваленной афишами, где работали машинистки и художник. Любой, кто шел мимо, слышал звонок, брал трубку и громко подзывал адресата. Мы тут же стали свидетелями того, как это происходит. Телефон зашелся звоном, из гримуборной выпорхнула танцовщица с густо подведенными для сцены глазами, в пестром шелковом халатике. Услышав, кого просят, разочарованно пропела в трубку: «Ее еще нет, телефонируйте позже!» И скрылась. Конферансье, шагнув за ней, постучал и, тут же толкнув дверь, объявил: «Вот, можете спросить! Я вас оставлю». И тяжелой «рысью» поскакал вдоль коридора, стуча в двери: «Начинаем!» Барышня, накинув платок в цветах на столик, прикрыла беспорядок. Я успел заметить флаконы и баночки с узнаваемыми этикетками. Но ассортимент был обычный, таким пользуется вся Москва.

– Что вы хотите? – демонстративно отвернулась, принялась копаться в ящике стола. – Мне скоро на сцену.

– Вы не приметили, кто на этот номер звонил… – Репа хотел было назвать дату и время, но она, высоко подняв тоненькие брови, расхохоталась.

– Товарищи мужчины, вы шутите? Понятия не имею, кто сюда звонит. Не держу ни секунды в памяти. В нашей суете это немыслимо!

– А знакомы ли вы с директором фабрики «Красный парфюмер», Кулагиным? – спросил я. – Он, говорят, приглашал кого-то из труппы к себе домой, на вечера?

Я принялся было описывать Кулагина, но она упрямо помотала головой:

– Со мной все хотят познакомиться. Я не запоминаю, – повторила со вздохом.

Я вынул из-под платка на столике коробку, поставил на край.

– А я думаю, Кулагина вы помните.

– Ох, ладно! Нет.

Отвечая, она еще ниже наклонилась к ящичку, пряча глаза. Я хмыкнул.

– Говорю вам, нет! Намеки ваши оскорбительны. – Ящичек с треском закрылся. – Это его сын, милый мальчик, здесь бывал. Он мечтает выучиться на трубача, джазиста. Ну и делал мне мелкие подарки. Вот, принес духи!

Стала понятна нелюбовь Кулагина к увлечению сына джазом.

– С ним самим, этим мальчиком, я говорила, ну… может, пару раз. Дома у них не бывала. Проверяйте сколько угодно!

Послышался стук в двери, возвращался наш провожатый. Мы услышали: «Товарищ, довольно молодой… чистенький блондинчик. Волоса как у поэта». Барышня насмешливо протянула мне:

– Ищут вас.

Сунулся конферансье и закричал:

– Товарищи, вы срываете концерт!

Едва поспевая за ним, Репа быстро, полушепотом, уточнил:

– Ты про Кулагина знал, что ли? Откуда?

– Догадался. Когда увидел духи.

– Надеюсь, у вас больше нет вопросов! – Конферансье вдруг резко остановился при входе перед сценой. Зал уже наполнялся людьми. Поняв, что мы не спешим уйти, он нехотя, через силу, предложил:

– Останетесь? Но должен предупредить – цены! – И взял с ближайшего столика написанное фиолетовым шрифтом с завитком меню: «заливной судак, цыпленок в коньяке, пломбир». Разозлившись, я вернул меню на столик:

– Мы посмотрим программу.

Он махнул официанту, тот подлетел с восклицанием «праааашу!», выдвинул стул.

Конферансье, скривившись в радушной, как стенка карцера, улыбке, пробормотал:

– Как угодно, как угодно!

И исчез.

Меню мы с Репой сразу отложили. Я попросил расторопного официанта принести кофе, чтобы не было совсем уж неловко сидеть. Звучала музыка, зажигались и гасли огни, но я был настолько занят своими мыслями, что почти не следил за представлением. Мысль, зудящая, как комар, не давала мне покоя, даже не мысль, а обрывок чьих-то слов, замечание, оброненное вскользь, или какой-то предмет… Это нечто тревожащее я увидел или услышал именно здесь, в варьете. Вася глазел на сцену и по сторонам, я был ему благодарен, что он не пристает с разговорами. Зал окружали колонны, расширяющиеся кверху, напоминающие бокалы с игристым вином. Под потолком парила люстра. Пространство перед сценой уставлено столиками, на каждом – лампа с розовым абажуром. Картина la vie en rose[13] по-советски, как называли ее буржуазные корреспонденты, отмечая, что «Красная Россия становится розовой». В самом деле, жизнь в увеселительных заведениях снова била ключом. После отмены НЭПа несколько лет рестораны были открыты только для иностранцев, за заливного судака и коньяк плату принимали в твердой валюте. Теперь же революционный аскетизм сменялся призывом к «комфортному советскому быту». Оркестры наигрывали танго и фокстроты, тоже вышедшие из опалы, клеймо «салонной имитации полового акта» с них сняли. Публика за столиками пестрая. Военные, «совбуры» – советские буржуи, богемного вида щеголи, все с дамами. Те в бархатных и шелковых, сшитых явно у портних, нарядах. Ничего из «Москвошвеи», где «взамен всех видов платья устанавливался единообразный фасон». Официанты сноровисто сновали меж столиками, разнося бутылки и закуски. Оркестр на сцене сменил другой артист. Обводя взглядом зал, пытаясь поймать тревожащее воспоминание, я то и дело натыкался на нашего гарсона… Балалаечник-виртуоз вызвал гром аплодисментов. Едва он затих, я, шепнув Репе пару слов, выскочил из-за стола. Наконец мне удалось поймать, прихлопнуть мысль-комара, ту, что «зудела»! Я промчался по коридорам театра до телефона у гримуборных и набрал знакомый номер. Не прошло и получаса, как официанта в щегольских приметных ботинках «джимми» вывели из зала. Напомнил он мне не реального человека, а его описание – налетчика из булочной. А главное, этот его возглас «прааашу!» Едва увидев милиционеров, гарсон-налетчик дал деру, развеяв всякие сомнения. Пришлось нам побегать!

На сцене расстроенный, встрепанный конферансье громко восклицал: «Программа продолжается, товарищи!» Мы уже собрались уйти, как тут на сцену быстро поднялись новые музыканты. На первых же нотах я на короткое время забыл про догонялки с официантом, хамство конферансье, мертвого Кулагина. Ритм, энергия, медовый стон саксофона, резкий голос труб – все это захватило меня.

Конечно, я слышал джаз и раньше. В СССР в то время его привечали как музыку негров, нации, угнетаемой капиталистами. Он звучал всюду, на танцплощадках и в кинофильмах. Но в тот вечер я по-настоящему влюбился в музыку. Оркестр не играл – музыканты виртуозно перекидывались аккордами, как репликами, барабанщик отбивал такт с бешеной, веселой энергией, тромбон откликался, резко обрывая музыкальную фразу. Когда музыканты раскланялись, я сидел все еще немного оглушенный. Но тут начался новый номер – декламация. Переглянувшись, мы с Репой поднялись и двинулись к выходу. Оставленных за кофе денег, бюджета пары обедов, было не жаль, даже наоборот. Я шел, невольно шагая в лад синкопированному ритму рэгтайма внутри меня.

За официанта нам с Васей в МУРе были благодарны. И связь с его участием в налетах отыскалась, кассирша оказалась его бывшей тещей! Она навела и на первую булочную, организовав удачный для налета момент. А ограбление, где погиб сторож, бандиты и вовсе предприняли, чтобы скрыть ее же регулярное воровство из кассы. Но вот о событиях на фабрике с нами по-прежнему говорить избегали.

20. Васино свидание

Наверное, через пару дней, ближе к вечеру, когда я в который раз попробовал дочитать работу о применении в штатах Америки аппарата под названием «детектор лжи», Вася Репин вдруг попросил у меня одеколон. С досадой, мне все время мешали, я отложил книгу на тумбочку и, пошарив в ящике, выдал флакон. Хотя я ни о чем не спрашивал, Вася, откупорив пробку и принюхиваясь, загудел, объясняя:

– Я товарища Ковалеву пригласил в кино. Там хорошая музыкальная картина.

Фамилия знакомая, а, та самая Аля! Или Валя? Фабричная конторщица. Я молчал, очень интересное место в книге попалось. Слушал Репина вполуха.

– Я предлагал в планетарий. Но все же барышня, кино ей веселее. У меня ж не только личный интерес! – Он щедро плеснул из флакона на ладонь, похлопал по шее. – Я и для следствия думаю расспросить. Был у нее раз, но случая толком поговорить не выпало.

– Да что вы объясняетесь, Вася.

Поставив одеколон на место, он еще помялся и вдруг выпалил решительно:

– Идемте с нами!

– Зачем это? – Я почти рассмеялся. – Информатор ваш, барышня, вряд ли обрадуется. Нужен я вам, как телеге пятое колесо.

– Нет, – он чуть покраснел, потер скулу под повязкой на глазу, – мне бы проще так. С ней. Свободнее. Пойдете?

Корпус «для холостяков» наполнялся шумом голосов. В огородах под окнами завели гармонику. За занавеской загрохотали какие-то доски, этажом ниже хлопали окна. Почитать не удастся!

– Ладно. Дайте разыщу свежую рубашку.

Про себя я решил, что при первом же удобном случае уйду, оставлю их вдвоем.

Лиловел неожиданно теплый для осени московский вечер. Звуки на улицах стали громче, смелее. Во всем чувствовалось освобождение от дневной суеты. Нырнул под треугольник «берегись» переполненный грохочущий трамвай, рассыпая над шпалами зеленые искры. С хохотом, окликами к нему спешили девушки, по виду служащие. Чистильщики обуви азартно завлекали клиентуру. Громадный белый циферблат часов на здании «Известий ЦИК СССР и ВЦИК» сиял молочным, тоже свободным от житейских забот, светом. Толпа, освещенная им, двигалась, торопилась, сгущалась у лавок «Моссельпрома», обуви «Скороход», витрины «Живые цветы». Над улицей хлопала от ветра растяжка-лозунг: «Чистка Мосторга началась! Телефон комиссии…»

Кинотеатр, подпираемый справа крытым рынком, где продавали урожай с окрестных огородов, и строительными лесами станции метро, фасадом смотрел на Арбатскую площадь. За ней тянулась улица блестящих боками домов в стиле модерн, выстроенных до мировой войны. Мы с Васей устроились на площади, прямо на парапете фонтана со скульптурой толстого мальчишки в обнимку с дельфином. Говорить не хотелось. Ленивое, «выходное» настроение накрыло и нас. Наконец Вася поднялся, одергивая пиджак и радостно улыбаясь. Алечка (или Валечка, черт, я забыл уточнить у Репы) подходила к нам смущенная, конфузливо поправляя беретик. Пока мы здоровались – присмотрелся, совсем не красавица, коренастая, курносенькая. Но свежие щеки и белые круглые локти с ямочками были хороши. Она немного смущалась своих неизящных коричневых штиблет с носочками, тесной кофточки с короткими рукавами, тискала под мышкой сумку. Я не слишком завистлив. Но вдруг поймал себя на том, что, пожалуй, завидую Васе Репину. Девушка трогательно держалась за его локоть кончиками пальцев. Вася сиял, как самовар в нашем «корпусе холостяков», и явно задумывал из холостяков выйти. Все у них было так понятно и хорошо. Мы прошлись вокруг фонтана. Я усердно расписывал Васины подвиги на службе. Когда подошло время брать билеты на сеанс, попробовал было смыться, отговорившись важным делом, но Репин посмотрел на меня со значением. Пришлось остаться, хоть я и казался себе форменным дураком. Здание кинотеатра, обклеенное афишами, вперемешку старыми и новыми, смотрелось впечатляюще. Из-под плаката заграничного боевика «Чанг» с намалеванным слоном торчала реклама производственной драмы, а рядом помещалась афиша американской картины «Тарзан». Москва пережила прямо-таки короткое помешательство на этом фильме! В киосках до сих пор продавали открытки с обезьяной Читой. На самой свежей афише дымил теплоход с веселыми трубачами в светлых костюмах. У касс толпа, как в базарный день! Не пробиться. Картина звуковая, музыкальная комедия. Двигая плечом и локтями, я пробрался к окошку кассы, иногда бормоча: «Товарищи, я из милиции». Товарищи неохотно, но расступались. Давно обнаружил, что некоторая прививка ростовского нахальства не лишняя! Разыскав в зале места, мы, наконец, устроились. Сеанс не начался, зрители ходили туда-сюда и стучали стульями. На ряду позади нас смешливые барышни то и дело просили то меня, то Репу подвинуться. Аля (Валя?) не выдержала и, обернувшись, строго на них посмотрела. В не слишком тесном зале благоухало, как в будуаре дамы средних лет. Вася переборщил с моим одеколоном. Я немного отодвинул стул, снова вызвав позади смешки и шепот. Вася сдержал обещание и вполголоса заговорил с барышней (точно Аля!) о событиях на фабрике. По ее словам, Носа не было долго, но теперь вернулся. На фабрику его доставляли в автомобиле, в цеху был «сопровождающий». Видимо, несмотря на подозрения и разбирательство, не стали рубить сплеча. Или, что вероятнее, его оказалось просто некем заменить.

– Не знаю, – говорила Аля, разглаживая на коленях ткань юбки, – как он разбирает все это? Раз попробовал мне показать, я попыталась, – она потупилась, – вроде бы как сушеным чем-то пахнет. Ничем больше. – Она сморщила носик.

Начался журнал, довольно интересный, «Москва – Кара-Кумы – Москва» об автопробеге через пустыню, и на нас зашикали.

После сеанса мы решили прогуляться. Аля шла с мечтательным выражением на лице, тихо напевая мелодию из кинокартины. Кино в самом деле было отличное! У бывшего ресторана «Прага», под плакатом «Посещайте столовую-закусочную. К. Ворошилов», стояла тележка с мороженым и напитками – невиданное в провинции дело. Вася тут же приобрел пару бутылок холодного пива и мороженое для барышни. Общий разговор не слишком клеился. В переулке у «Дома Моссельпрома» я с легким сердцем стал прощаться и тут же заприметил в переулке знакомый автомобиль. Аля, задрав голову на окна, всплеснула руками:

– Ой, тут ведь Кулагин наш жил, директор. Бедная его жена. Какой с ней был скандал на праздновании Международного дня женщин, это ужас! – Она с удовольствием надкусила круглую вафельку.

– А мне вы не говорили об этом! – с укором сказал Вася.

– Так вы и не спрашиваете, все за руку держите. – Аля хихикнула.

– Разговор не заходил, чтобы прямо, – пожал плечами Репа. – Ну и теперь же ясно, Нос виноват.

Уходить я передумал. Извиняюще подмигнув Васе, «мол, для дела», я предложил присесть на лавочку под фонарем, спросил:

– А зачем парфюмеру это было нужно – отравить Кулагина? Как на фабрике думают, обсуждают ведь?

Аля заволновалась, достала платок из сумочки, обтерла липкие пальцы, нервно скомкала.

– Ой, я не хочу наговаривать. Сплетни всякие ходят. Так не всем же верить?

Репа в сумерках аккуратно сжал ее локоть.

– Я не знаю толком. Ну вот говорят, он к жене Кулагина ездил. Устроил ее на службу. Тяжело ей пришлось. Про Зину все знают. И вы.

– Что же за скандал был на вечере?

По словам Али, «на праздновании дня женщин Зина совсем забыла о приличиях». То и дело хватала Кулагина под руку. Жена директора не выдержала и устроила сцену. Закончилось все совсем нехорошо, Кулагин вышел из себя и распустил руки. Аля утешала жену директора у лестницы, приносила воду, мокрый платок – приложить к горящей щеке. Та все твердила, что «готова отравиться, все лучше, чем этот позор».

– Жалко ее ужасно! И сынок их никак с отцом не наладит диалог. Он вечером-то, вот на днях, все у ворот фабрики торчал. – Она сочувственно повернулась к Васе.

– А на днях – это когда, Аля?

– Да в тот раз, ну когда Кулагин-то… Вот тогда и видела. Столько времени у ворот промаялся!

– Да? Смотрите, тут немного запачкана лавочка, я уберу, – сказал я самым обыденным тоном. – А его только вы видели?

– Не знаю. – Она засуетилась, подобрала платье. – Он все под окнами ходил, в переулке. А уж вечером мимо проходной. Потом на углу торчал. Погода была дрянь! Промок, дрожал, как цуцик. Хотела окликнуть, но он обернулся и вроде в сторону пошел.

– Так, может, и не он?

– Что вы, – она рассмеялась, – я его хорошо знаю!

Если сын директора был на фабрике, то сторож у ворот его наверняка видел. Но ни слова, подлец, не сказал! Ту же мысль я прочел на лице Васи.

– Это в котором часу было? – вклинился Репа.

– Так мы уж домой шли, и то припозднились, последними уходили.

Все же моя первая мысль – поговорить с женой Кулагина о «личном» – была верной. Теперь же к ней появились новые вопросы. Уверен, что и сын ей многое рассказывает, раз в конфликте с отцом встал на ее сторону.

21. Железная Фиалка

Фонари уже зажглись. Четкие углы домов стирались в пятнах тьмы и света. Но я рассмотрел, что из подъезда напротив вышли две тени. В свете фонаря они оформились в красноармейца, тащившего ящик, и барышню, ту самую, шофера Полины Жемчужной. Еще заметив автомобиль, я ожидал ее увидеть, но все равно зачем-то немного екнуло сердце. Интересно, что они делали в квартире Кулагина? Извинившись, – Репа с Алечкой, по-моему, этого не заметили, – я встал и подошел к авто.

– Добрый вечер.

Железная барышня сделала знак поставить ящик в машину, прищурилась.

– Вот это встреча, товарищ милиционер, он же врач! Случайно гуляли мимо? – Теперь она была со мной на «вы», держалась иначе.

– Ждал вас.

– И долго ждали?

– Хотелось бы соврать, что долго. Но на деле шел мимо, заметил машину. Гуляю, с товарищами, – кивком я показал на лавочку. Она прищурилась, бросила короткий взгляд в ту сторону.

– И верно, врать «молодому талантливому провинциалу» не к лицу!

– А вы здесь, конечно, по делу? – Я указал на ящик.

– Дела фабрики, товарищ милиционер, отлагательств не требуют. А вы… Вечер неплох. Зачем его тратить? Говорят, в парке отдыха сейчас работают новые, исключительные аттракционы. И товарищам вашим будет интересно.

Силуэты Васи и Алечки на лавочке растворялись в поздних сумерках, сливаясь в один.

– Вечер на самом деле хорош. И тратить зря его жаль. А вы не хотите прогуляться? Есть кое-что новое в обстоятельствах смерти Кулагина. Я расскажу.

Колебалась она недолго. Условилась с красноармейцем, что тот доставит вещи «в учреждение», прибавив с улыбкой: «Смотри, по дороге не растеряй». И, обратившись ко мне, объяснила:

– Растяпа, управляет как телегой. – И прибавила: – С товарищами вашими прогуливаться не пойду. С вами только.

Я махнул Васе и девушке на прощанье. Мы пошли по переулку. Вечер дрожал в путанице огней и световых реклам, их свет падал на ее лицо, вспыхивая то красным, то синим, то зеленым. На контрасте с коренастенькой неприметной Алей моя спутница казалась еще ярче, тоньше, живее. На перекрестке нас стиснула разгоряченная после спектакля публика. Моя спутница прижалась ближе, я чувствовал ее упругость, запах волос сквозь мешанину пота прохожих, гари, запахов кухни из ресторанов. Только когда мы наконец выбрались из толпы и миновали улыбающегося единорога на здании печатной палаты, она заговорила.

– Мы с вами толком и не знакомы. Как вас зовут, я знаю. И даже больше. А я, – она повернулась, протянула ладонь, – Ребекка, – засмеялась, – не вздумайте только усмехнуться! Но Ребекка Фиалка.

Я удержал руку в своей, она не протестовала. Я рассматривал ее открыто, и она нравилась мне все больше. У Ребекки были красивые серые глаза и гладкая, очень белая кожа. Довольно большой выразительный рот. Над верхней губой отчетливо заметный шрам, который она не скрывала, и от этого улыбка казалась дерзкой. Сегодня на ней было простое, аккуратное легкое пальто с круглым воротником. В нем она казалась выше, очень тоненькой и гораздо моложе, чем при первом знакомстве в учреждении. Раздумывая, куда бы пригласить Ребекку, незаметно сунув руку в карман, я попробовал пересчитать деньги. В конце концов, наплевать. Потрачу все, что есть на этот вечер, а там, может, одолжусь, хоть и избегаю этого. Очень кстати я заметил афиши с клавишами и саксофоном. Ритм все еще стучал во мне, или, может быть, это билась в ушах кровь. Я потянул ее за собой. Оказалось, какой-то клуб рабочих или вроде того. В пустом фойе, огромном и полутемном, мы были одни. Шаги и голоса звучали оглушительно. Ближайшая дверь оказалась приоткрыта, смеясь, мы влетели в нее и тут же остановились. Ряды голов повернулись к нам, а товарищ на низкой трибуне недовольно замолк. Но тут же командным голосом велел: «Проходите, товарищи! Не стойте!» – и продолжил выступление, строго посматривая на нас. Мы же, умостившись на стульях с краю, слушали его, каюсь, невнимательно. Даже и не слушали совсем. Среди диаграмм, плакатов и карикатур я рассмотрел растяжку «вечер обмена опытом – рабочая смекалка». Вот куда заманила нас музыкальная афиша! Волнуясь, я не разглядел на ней дату.

Ребекка тихонько, щекоча мне шею дыханием, рассказывала о себе. Муж ее из «старых большевиков», бомбист. Сама она успела побывать на поселении. И вот теперь в Москве. Служит. С мужем, по ее словам, союз двух интеллектов. Держалась она очень свободно, но без развязности. Не каждая женщина так умеет. Я чувствовал, что за этой свободой есть запертая накрепко дверь и нужно постараться, чтобы подобрать ключи. Ребекка тем временем принялась негромко рассказывать о бале в американском посольстве. О том, как хозяева вечера устроили за сеткой, отделяющей оркестр, сад с живыми птицами. Я спешно подыскивал историю поинтереснее, полагая, что гражданин с железным гвоздем в черепе или налет на булочные вряд ли ее впечатлят.

– Были участники нашей полярной экспедиции на ледорезе, летчики, – слышал я. – Один китобой, очень незаурядный человек… вы не слушаете!

– Да вот размышляю, куда мне до китобоя!

Она засмеялась. На нас со всех сторон зашикали. Ребекка кивнула мне, и, поднявшись, мы пробрались к выходу. Уже закрывая дверь, под окрик лектора «Товарищи, внимательнее!», снова расхохотались.

– Дался вам этот китобой! – уже на улице, чуть покусывая губы, заметила Ребекка.

– Очень хочется вам понравиться, – признался я. – Но чем прихвастнуть, не придумал.

– Вам нет нужды ни с кем себя равнять. Определенно, в вас что-то есть. Полина это заметила сразу.

Остановилась. В полутьме, под фонарем, провела рукой по моему лицу. Я прижал ее пальцы к щеке. Горячие. Спокойно, без улыбки она предложила:

– Хотите, пойдем к вам?

Я представил железную фиалку в общежитии для холостяков на окраине. Она заметила мою нерешительность.

– Я шокировала вас? Предпочитаю обходиться «без черемухи». Не терплю излишнего лиризма и жеманства.

– Не в том дело.

– Понимаю. Некуда?

– Нет. Но дайте минуту подумать, я…

– Не нужно, есть подруга.

Дом я не запомнил, так – готическая громада на бульваре, с рожами, летучими мышами, масками. Начав раздевать ее, я собирал губами испарину с кожи. Впитывал тот самый запах ее тела и волос, терпкий, дурманящий. Уложил на диван, она что-то шептала, я не слушал. Прижал сильнее, целуя шею, губы. В ушах у меня так шумело, что казалось – в комнате гремит море. Остановился я, только услышав ее тихий стон и испугавшись, что причиняю боль. Но она не протестовала, гладила мои плечи, торопила.

После, когда мы спокойно, как старые друзья, пили кофе, который Ребекка ловко сварила на примусе, тут же, в комнате, я рассказал все, что узнал от Али.

– Вы Бакро, парфюмера, выгораживаете.

– А по-вашему, рассказ этой фабричницы, Али, не имеет значения?

– Почему же… Интересно. Но что ж вы хотите?

– Я собираюсь еще раз поговорить с сыном Кулагина. И обязательно нужно съездить к его жене.

– Их уже опрашивали, и не раз.

– Знаю. А кстати, зачем все же вы были в их квартире?

Она пожала плечами, поднялась, добавив, что «решается вопрос передачи квартиры Кулагина и личных вещей», и тут же прибавила, что ей пора домой. Провожать себя она запретила, но я несколько кварталов шел за ней, пока не увидел, как Ребекка свернула в арку двора. Сам не знаю, зачем?

Поздней ночью, сидя на крыше в общежитии холостяков, я вспоминал, как Ребекка согревалась под моими руками, как сильно притягивала меня к себе, постанывая, ни на минуту не закрывая глаза. Как гладил ее мягкий живот. Сжимал бедра. И все же это самообман. Словно короткое одеяло, только удалось натянуть его на голову, тут же мерзнут пятки… Днями я и не думал о Юлии Николаевне Захидовой, но воспоминание о ней сидело глубоко внутри меня, застряв, как пуля. Если не бередить, не беспокоит. Черт возьми, возможно ли так долго помнить женщину? Помнить так ясно, как если бы она стояла передо мной. Даже сейчас я мог бы набросать звездную карту родинок на шее и спине Юлии. Тогда, на фабрике, едва зашла речь о запахах, я сразу же вспомнил ее, особенный, аромат кожи и духов. Запах цветов померанца – горького апельсина, нежный и глубокий. Услышал как наяву ее смех, слова: «Эти духи выдали французскую принцессу [14], когда та пыталась бежать, одевшись крестьянкой, только представьте!»… Последнее письмо от Юлии я получил из Константинополя. Захидова писала, что они с мужем ждут возможности отправиться дальше, в Европу. Я был форменным глупцом, если надеялся на что-то. И все же знал, что никакая другая женщина не займет ее место.

22. Книги по всем отраслям знания

В учебниках истории категорически указывают, что в такой-то год такого-то месяца завершилась, к примеру, эпоха феодальной раздробленности и начался капитализм. Беда в том, что жизнь не подчиняется линейному графику исторической хроники. Новый порядок, изменивший орфографию, правила рождения, женитьбы и смерти, даже календарь и меню ресторанов, этот новый порядок вовсе не наступил в одночасье. В определенно советском государстве граждане продолжали зарабатывать как умели. Так, всю жизнь державший частную лавочку торговец кофе, под угрозой декрета о ликвидации его дела, сменил лавочку на лоток, который таскал по дворам. И только уж когда совсем прижала пята власти – растворился, оставив нам запахи кофе и специй. Отличная иллюстрация этой моей нехитрой мысли – московский рынок букинистов. Такого рода торговля не поощрялась. Но рынок работал как часы. Которые, кстати, тоже можно было бы найти на толкучке, что в некоторые дни стихийно разрасталась вокруг книжных рядов. Более того, часы эти, скорее всего, были крадеными.

На книжный рынок я ходил всегда один. Репа отказывался «лезть в живопырку эту», а я пропадал там при каждой удобной возможности. Перед поездкой к жене Кулагина как раз образовалось немного времени. Я нарочно выбрался пораньше, даже нашел себе оправдание. Мне как-то раз повезло именно на барахолке еще в Ростове раскопать револьвер, фигурирующий в деле. И вот, мало ли – наткнусь на булавку, пропавшую из кабинета директора. Мысли о ее пропаже кололи каждый раз, как думал о смерти Кулагина. Кто и зачем ее взял?

Камни мостовой сияли в лужах, как морская галька. Птицы галдели по-утреннему бодро. Бульвары проснулись. Старушка в драной мантильке вывела на утренний моцион такую же пожилую собачку. Пионеры шагали в школу. Совслужащие торопились на работу. Толкучий рынок начинался при подходе к памятнику ученому в мантии Оксфордского университета. Для очистки совести я прошелся мимо перевернутых ящиков и корзин. И на ящиках, и прямо на земле была разложена всякая всячина, от головки репчатого лука до мраморной грации без ноги, свернутых пальто, цветных гравюр в рамах, выклеенных из разноцветной бумаги, вполне приличной мебели и старых отрывных календарей. Ни следа вещей, имеющих настоящую ценность. Ясно, затея безнадежная, наивная – да и толкучих рынков в Москве гораздо больше, чем в Ростове. А уж мест, где можно избавиться от краденой или «неудобной» вещи!.. Задумавшись, я остановился, уставившись на пальто с воротником из каракуля. Продавец тут же развернул товар, предлагая немедленно примерить. Честное слово, я на пару минут попал под его гипноз. Даже зачем-то пощупал подклад ненужного мне пальто, «ватин отличный», уверял продавец, поднося его к самому моему носу. Бывало, жулики вместо ваты подсовывали пеньку, а если покупатель сомневался, то расковыривали в приметном месте, демонстрируя «отличный ватин». Очнувшись, я пошел прочь. Вслед мне неслось:

– Не клиент, а умопомрачитель! Чтоб тебе вещь не на ватине, а на свиной щетине!

Я взбеленился, и, едва обернулся, продавец слился с рыночной толпой. Теперь уже я шагал не останавливаясь. С краю, у стены, запестрели картонные трубочки со вставленными зеркалами. Гражданин за лотком азартно выкрикивал: «Детская панорамка-калейдоскоп! Букашки, птички, таракашки!» Схватив бумажную пищалку, «тещин язык», он развернул ее и заголосил: «Теща околела, язык продать велела!» Я взял у него «настоящую китайскую головоломку» – хитро скрученную проволоку. «Двадцать четыре радости вам! – пропел торговец. И снова завел: «Детская панорама…» Здесь же я взял редкие пластинки для Эбергов, моего наставника и его дочери из Ростова. И наконец добрался до книжных лавочек и лотков. Над ними разместили плакат: «Не хочешь господских уз – заключи с книгой союз!» Торгуясь с собой, я отвел на букинистов ровно час, и ни минутой больше. Если верно высказывание о том, что рай у каждого свой, то это, пожалуй, был бы мой, будь я верующим, а не сомневающимся скептиком. Пещера восточных сокровищ меркла перед тем, что можно было здесь отыскать! Жаль, купить мог мало. Цены кусались, да и держать книги негде. Специально для моих находок я даже приобрел брезентовый рюкзак, он уже был забит почти под завязку. Книги лежали, разложенные по стопкам, в зависимости от цены. Я медленно брел вдоль рядов, присматривая что-нибудь новое. За эти долгие недели в столице я уже научился различать некоторые типы книготорговцев. Вот навстречу идет типичный офеня-книгоноша, всю жизнь шатающийся по захолустью. Он любит поговорить, но по-настоящему стоящие издания встречаются у него редко. А вот – ушлые, практичные торгаши, эти взглядом цепляют страждущего и вкрадчиво, иногда совсем полушепотом, уговаривают: “Гигиену новобрачных” полистайте! Занятная книжечка!» Само собой, многие из них знают, как обвести ротозея вокруг пальца. Иной раз вклеивают в середину разодранной книги страницы из другой – и готово, как новая! А в другой раз под обложкой собраний сочинений Толстого может оказаться сборник рецептов для домашней аптеки. У одного из развалов я остановился, заинтересовавшись германскими и французскими журналами. К стопке книг была прислонена картонка, указывающая, что «здесь продают книги по всем отраслям знания». Продавец, нацепив на руку потрескавшуюся лайковую перчатку, осторожно переворачивал ветхие страницы фолианта в темном переплете, учебник по старой орфографии, и не обратил на меня внимания. Лишь на минуту поднял голову и глянул на журналы:

– Сумеете прочесть?

– Сумею.

– Что ж, смотрите. Цена сходная.

Я выбрал несколько. Кстати нашелся интереснейший, хоть и небрежно переплетенный сборник статей по судебной психиатрии, теме, меня давно занимавшей. Пришлось немного поторговаться. Букинист хоть и обещал сходную цену, но заметив мою увлеченность, передумал и взвинтил.

– Что вы, товарищ, в цене упираетесь? Я книги продаю, мне на них не спать! Или вам хочется даром?

В конце же концов, когда я, уточнив у него время, заторопился, букинист сдался.

До места, где жила бывшая жена директора фабрики, ходил автобус. Добираться пришлось с пересадкой, до Каланчевской, а оттуда до Тверской заставы, теперь это была площадь у железнодорожного вокзала. Остаток пути я провел в узком, как пенал, тупорыленьком одноэтажном автобусе английской марки. Выглядел он щегольски, квадратный и блестящий. Но когда в две его двери набились граждане с пакетами и корзинами – сразу стал похож на цыганскую кибитку, казалось, даже рессоры просели. Трясясь, придерживая корзину тетки деревенского вида, под ее причитания «милок, спомогай, спомогай, из рук рвется», я пробовал сосредоточиться на мысли о сыне Кулагина. Не получалось. Воздух в автобусе был густой, хоть режь, а из теткиной корзины вовсю несло прелыми грибами и кислой ягодой. Наконец показались башенки, часы и шпили вокзала. Величественная арка здания кордегардии. Последняя остановка, «станция Березань, хошь не хошь, а вылезай», – пропела моя тетка, и я потащил ее корзину к выходу. Пришлось проводить до старообрядческой церкви неподалеку. Рядом была стоянка такси – мне не по карману. Да и лишнее. Довольно скоро я разыскал нужный адрес. У площади и вокзала кипела стройка, но чем дальше, тем проще становился вид улиц. Кое-где попадались и дощатые косые заборы. Дышалось здесь легче, и во всем была видна осень: кучи листьев, влажная и скользкая от черной жирной грязи мостовая.

23. Бывшая жена

Сын Кулагина был прав, покойный директор на самом деле выселил жену – отправил ее на дальнюю окраину, сослал в монастырь. Буквально. Дом оказался частью монастырского подворья. Бывший настоятельский корпус, двухэтажный и крепкий, с палисадником. После 17-го года подворье со всеми зданиями передали рабочему поселку, устроили коммунальные квартиры, продукт «нового коллективного видения будущего». Во дворе жилички, снимая белье и оживленно переговариваясь, мыли кости соседям. На лестнице меня встретил неистребимый запах подгоревшего обеда. Из длинного списка фамилий, написанных карандашом, приклеенных бумажек и старорежимной таблички «Альфред Андреевич Бильштред», я прочел и нужную. Кулагина оставила фамилию мужа. На этом везение закончилось: на стук никто не отвечал. Но довольно скоро, разозлившись, дверь распахнул сосед. Я представился: «Из милиции», не спрашивая и не споря, он указал на ее комнату, пояснив: «Небось музыку завела и не слышит». Действительно, в общем коридоре слышались приглушенные звуки фокстрота. Дверь в комнату, тонкая деревянная, болталась на петлях и распахнулась от легкого толчка. Молодая женщина, наверняка сама Ольга Кулагина, поднялась из-за стола, испуганно выдохнула, метнулась за стул.

– Простите! Я не хотел. Дверь…

– Замок сломан. – Она держалась настороженно, говорила громко, чтобы слышали соседи. – Кто вы?

Объяснил, кто я и зачем приехал. Настороженность ее прошла, сменившись равнодушием. Она подтвердила:

– Да, я Ольга Васильевна Кулагина, – и добавила: – Что вам угодно здесь, не понимаю? Я давно не поддерживаю отношений с бывшим мужем, даже деньги привозит шофер.

Неторопливо убрала пластинку, присесть не предложила.

– Вы абсолютно зря пришли. – Не сделав и шага навстречу, она отошла вглубь комнаты и встала, сложив руки. Ее настороженность и манера держаться напомнили мне женщину из флигеля, хотя двух более разных типажей сложно было представить. В глаза бросалась тонкость черт Ольги Кулагиной, светлые, но без яркого оттенка волосы. Брови и ресницы почти бесцветные, словно выгоревшие на солнце.

– Вот дверь вам починю хотя бы. – Я слегка подергал дверь, выскочил шуруп, ничего сложного.

Повозившись, приладил замок. Уже знакомый сосед помог. Соседи вообще оживились. То и дело кто-то проходил по общему коридору.

Когда с дверью было улажено, молчание между нами затянулось. Где-то в квартире гремела посуда, хныкал ребенок, дурным голосом орал кот.

Наконец она не выдержала.

– Ладно. Но давайте лучше на улице поговорим. Здесь шумно.

Под мелким дождем мокли пустые грядки огородика, почерневшие листья лопухов, крашенная синей краской голубятня. Мы остановились у боковой стены, рядом с запертой поленницей. Узкий козырек крыши не спасал от дождя, капли то и дело залетали. Я предложил свой пиджак, Ольга отказалась.

– Знаю я, о чем вы хотите расспросить. Но мне… живой или мертвый, не имеет значения. Мы с мужем были практически чужими весь этот последний год.

– Зина, думаю, не ошибаюсь, предприняла усилия, чтобы заполучить Кулагина?

– Сами знаете, не зря старалась. – Ольга Кулагина кивнула, прислонилась к стене, ища опору. – Интрижки у него бывали и раньше. Я знала. Знала обо всех. Но Зина не хотела быть на вторых ролях. И все сделала, чтобы придать их связь огласке. В концертах, где они бывали, нарочно подходила здороваться со знакомыми. А в марте, на празднике, и вовсе подняла тост за «дорогого Николашу». Я не выдержала. Устроила сцену. Он… вспылил. – Она замолчала и отвернулась.

– Ударил вас.

– Мне бы глаза закрыть, но я не стала. Не хочу. Я сама предложила разъехаться! А он, представьте, удивился! Не поверил. Сказал: «Ты ко мне на коленях приползешь». Шубу не отдал. А зачем? Ей не подойдет. Не ее размер, – тут она негромко засмеялась. – Когда узнал, что я устроилась на службу, приезжал, бушевал.

Вдалеке, смешавшись с голосами жильцов в доме и лаем собак, глухо послышался гудок паровоза. Ольга заговорила чуть громче, увереннее:

– Он был другим. Я знаю, все жены так говорят. Но это правда. Потом… Все эти должности. Партийный максимум на оклады отменили, и вдруг он, знаете, полюбил вещи, рестораны. Стал требовать, чтобы я носила только шелковое белье. – В глаза она мне не смотрела, но тон был ровным. Прервалась, вздохнула.

– А сына третировал за то, что тот любит фокстрот. Играет в теннис. Называл то барчуком, то никчемушником… К чему это ворошить? Как бы ни было, смерти я ему не желала, он отец Коли.

– Так и помогите выяснить, кто виноват, раз не желали.

– Зачем? Его не воскресить. Это нужно вам, вы на службе паек получаете. Вот и выясняйте. На наследство, или что там, мебель – не претендую.

– Вы, значит, устроили новую жизнь, забыли, а ваш сын? У него с отцом были споры, даже ссоры, сами сказали.

Тут она разволновалась. Оттолкнувшись от стены, стянула влажные волосы в узел, наклонив лицо.

– При чем тут Коля? Он подросток, споры – это так естественно!

Я молчал, и она, сделав какой-то свой вывод, разозлилась.

– Коля был здесь! У меня. Весь тот вечер. Слышите?

– Не складывается, Ольга Васильевна. Сам Коля утверждает, что был дома. И домработница подтвердила.

Она обмякла, тяжело привалилась к стене.

– Так что же на самом деле? – спросил я.

– Я ведь не обязана говорить с вами. Или нет? Ко мне на службу уже приходили…

– Вам нужно рассказать мне все, как было. Вы же верите, что Николай отношения к смерти отца не имеет?

– Конечно! Я не знала, что он… Он не хотел меня вмешивать. Поэтому и не сказал. Но он был у меня. Добрался автобусом.

– Зачем он ездил на фабрику?

– Я называла его в детстве – мой рыцарь. – Ее голос смягчился, в нем появилась нежная нота. – Он, смешной, думал поговорить с… ней. Убедить ее. Мой наивный мальчик! Простоял у фабрики несколько часов. Но понял, как это глупо. Кроме скандала, ничего бы не вышло. И ушел.

– Я хочу вам верить, но…

– Вы же видели! – Она со злостью ткнула кулаком в стенку. – Тут ничего не скроешь. Уверена, эта квартира знает обо мне все. И все знают, что сын ночевал у меня! Он все рвался поговорить, если не с ней, то с отцом. Я заперла дверь. Но он… сломал замок. Потом успокоился, расплакался, как маленький. Еле уложила! Утром я на кухне сушила его вещи, соседи видели.

Она собралась с мыслями.

– На фабрику он не заходил. Зина, – она выговорила это имя с усилием, – уж точно знала бы! Не увидела б, так доложили. А она ведь?..

Ольга замолчала, взволнованно глядя на меня. Я не стал мучить ее больше:

– Нет. Она его не видела.

– Вот! Коля там в последнее время ни разу не бывал. Из-за нее.

– А вы?

– Я на службе с утра до вечера!

Конечно, пришлось расспросить соседей. Те бросали любопытные взгляды на Ольгу, но слова подтвердили. Я задержался, еще немного поговорил с ней о фабрике, об отношении Кулагина с сослуживцами. Она повторила мне то же, что и милиции: что мужа назначили на должность не так давно. Среди его знакомых сомнительных, на ее взгляд, не было.

– Само собой, у нас бывали гости – новые. Богема… – она улыбнулась, – не та, конечно, что у Пуччини, советская. Артисты. Бывали люди из треста. Но разговоры все шли обычные, пустые.

Уже напоследок вспомнил, о чем хотел еще спросить.

– У вашего… у Николая Михайловича была булавка – ценная, может, памятная? Подарок?

Я описал булавку с турмалином. Она, немного подумав, ответила безразлично:

– Была. Щегольская, но не слишком ценная. Может, развязал галстук – и закатилась. А это важно?

– Просто хочется понять, деталь без места.

После, снова трясясь в автобусе, я сообразил наконец, чего не хватало в описи вещей Кулагина! Не только булавки, но и самого галстука не было. Никто не обратил внимания, галстук – вещь не золотая.

24. Новые обстоятельства

На другой день в прозекторской меня разыскал профессор курсов и после пары ничего не значащих замечаний о том, чем я занят и как складывается мое «повышение квалификации», перевел разговор на смерть Кулагина. С удовольствием узнал, что «орудие преступления» удалось определить.

– Интересно! Очень интересно! Говорите, яд проник через кожу? Мне еще в двадцатом году довелось как-то принимать участие в ряде исследований в одном учреждении… впрочем, детали оставим. В общем, я занимался разработкой химического противоядия, которое бы применялось при отравлениях сулемой, сиречь хлоридом ртути. Там же искали способы использования ртути как нетипичного способа отравления. Вообразите, допустим, растворить ртуть кислотой и обработать таким раствором, к примеру, мебель. Или обои. На первый взгляд – неочевидный, трудоемкий и сомнительный способ. Но история знает примеры! Умер же английский король Карл – и именно от хронического отравления парами жидкого металла!

Профессор вскользь добавил, что король надышался ртутью не забавы ради, а, видимо, стремясь поправить благосостояние королевства. Увлекся алхимией и решил, что сможет превратить ртуть в золото.

– Способ убийства навел меня на другую мысль. – Я раздумывал, делиться ли своими сомнениями. Профессор взглянул с интересом, и я продолжил: – Я заинтересовался, есть ли что-то особенное в психическом типе человека, который выбирает яд как средство преступления?

– Любопытно. Признаться, не смотрел под этим углом, но, пожалуй… Пожалуй, яд в самом деле отличается от других способов. Человек устроен интересно. Отравить ему проще, чем, скажем, ударить ножом. Хотя результат будет тот же. Вы вот знаете, что наши менее цивилизованные предки для жертвоприношений чаще всего использовали два способа? Жертв сбрасывали со скал либо травили ядом. Растительным, конечно же.

Как часто бывает с такими людьми, как профессор, разговор из практической плоскости норовил сползти в иную – общих рассуждений. Но тут же он сам, прервавшись на полуслове, вытащил из кармана часы и тихонько охнул, увидев время. Уже стоя в дверях, насмешливо, но с легким беспокойством в голосе, он, словно только вспомнив, сообщил:

– Вы, однако, популярны. Мне снова был звонок! Но уже другого рода. Вообразите, – он сделал паузу и пристально посмотрел на меня, – просят скорее отлично аттестовать вас. И отправить с богом домой. В Астрахань или куда?

– В Ростов, – поправил я мрачно.

– Простите, м-да… но я сказал, что возможности делать исключения у меня нет. Отдельно возиться с каждым слушателем?! Увольте! Все в свое время. И только так.

Я начал благодарить, он вскинул на меня искренне изумленный взгляд.

– За что это вы меня благодарить вздумали? Напротив, я не собираюсь делать одолжений. Занимайтесь. Учитесь, как все!

Я не ожидал такого решения от профессора, но звонку не удивился. Накануне у меня был не самый приятный разговор с товарищем Жемчужной. Поняв, что формула духов, по всей видимости, в безопасности, она предоставила дальнейшее работе милиции. И, уже очевидно, жалела о своем капризе привлечь «молодого и талантливого провинциала». Она дала мне неделю на то, чтобы окончательно разобраться в обстоятельствах смерти Кулагина. И из ее срока оставалось – я поднял глаза на настенные часы – шесть суток и восемь часов.

Однако сюрпризы этого дня еще не кончились. Профессор был абсолютно прав насчет моей неожиданной популярности. Пробегая по коридору, товарищ, тоже из слушателей, на ходу сунул мне клочок бумаги. И торопливо объяснил, что меня дважды вызывали по телефону в клинике. Не представились. Откуда звонят, тоже не сказали, но просили передать – вот! Еще раз ткнув в бумажку, он помчался дальше. Перечитав записку, я сразу, как только выпала возможность, поехал на фабрику. Дежурил у входа красноармеец, пропустил меня неохотно, охрану на фабрике усилили. Во дворе царила рабочая суета. Машины, телеги и люди…

Кабинет Кулагина так и стоял запертым. Я заглянул в лабораторию парфюма, Носа не обнаружил, разыскивать не стал. Глупо, но я чувствовал вину перед ним. Время было послеобеденное. В приемной завсбытом Демина сидела Зина. Сам он уехал, и на вопрос «когда вернется?» она убедительно соврала, что не знает. Проворно подскочила, чтобы выпроводить меня и закрыть дверь. Но уходить я не собирался.

– Зина, ведь Сергей Петрович Демин в тот вечер был у директора. Посетителя мы так и не нашли, – продолжил я уверенно. – Но стаканы, вы же помните? И пепельница полна окурков…

Она торопливо заговорила:

– Сергей Петрович не курит! Он бросил. Я для него держу всегда шоколадный трюфель. Он говорит, помогает не думать о папиросах. Если нервничает, то сразу…

И тут же осеклась, поняла свою оплошность. Вспомнила комочки фольги в пепельнице. Замолчала.

Я достал бумаги. Не торопясь разложил на столе.

– Что это? – Зина потянулась посмотреть.

– Накладные, которые жгли в кабинете директора. – Я подвинул их поближе. – Демин ведает на фабрике счетными книгами и контролем за поставкой продукции. Значит, выходит, он их ему принес?

Зина начала юлить, фальшиво удивляясь, почему меня интересуют формальности. Сначала твердила, что Демина в тот день не видела. Потом передумала, сказала, что видела только его портфель, в приемной. Откровенно нервничая и сердясь, она никак не могла придумать то, что вынудит меня уйти. Воду, которую я налил ей из графина, пить не стала.

– Прекратите сюда таскаться и меня допрашивать! Сколько можно! – Наконец Зина вскочила, оттолкнув мою руку. – Если вам нужен Сергей Петрович, то он сегодня не был на службе. А я все рассказала вам! Мне больше добавить нечего.

– Вы уточняли, почему его нет на фабрике?

– Я в его приемной временный секретарь! Раз нет, значит, по делам, может, в трест вызвали или еще куда.

Накладные я притащил с собой не просто так. Аноним, который звонил в клинику, сообщил, что Демин обворовывает фабрику, подсовывает директору липовые накладные, шельмует и вообще махинатор. Кто спалил накладные – он или сам директор? И кто же вызывал гараж во второй раз? Все эти вопросы хорошо бы задать самому Демину, но он на фабрику так и не явился.

Вскрылось, что он в самом деле проворачивал простые, но прибыльные махинации под самым носом у Кулагина. Демин играл осторожно, списывал товар как брак. Реализовывал его через «прикормленные» магазины, по левым накладным. Деньги делил с директорами точек сбыта. Прояснился и грузовик, что торчал вечерами в переулке, – на нем вывозили товар. Но мало этого, при полуоптовом отпуске товаров Демин производил все расчеты самолично, и в этих случаях тоже мог присваивать значительные суммы. Директору он регулярно подсовывал бумаги, которые тот, скорее всего, подписывал не вчитываясь. Зачастую новые, «красные» директора, «революционеры в душе и поступках», как выражались газетчики, не ориентировались «в атмосфере мелочных расчетов». Бухгалтеры на фабрике то и дело менялись, путаница в документах наблюдалась страшная. Впрочем, как и везде. Судебная статистика свидетельствовала, что почти половина преступлений имущественного характера в те годы была связана именно с хищением «социалистической собственности». Газетные фельетоны саркастично высмеивали разбирательства в Ленинграде, где к суду оказались привлечены работники трестов и крупных магазинов. А тут, некстати для Демина, отголоски ленинградского дела докатились до Москвы, и директоров нескольких магазинов сняли. Ему было остро необходимо подчистить документы и оформить их задним числом, тут тоже нужна была подпись Кулагина. Что сталось дальше – не ясно. То ли Кулагин не успел подписать, а Демин, найдя его мертвым, запаниковал и сжег бумаги. А может, Кулагин наконец смекнул, в чем дело, и пригрозил, что вызовет Демина на разговор. И тогда завсбытом, занервничав, рискнул пойти на крайние меры. Не исключено, хотя способ убийства говорил скорее об умысле, чем о сиюминутном спонтанном решении.

25. Комната в Зарядье

Сергея Петровича Демина без результата разыскивали несколько суток. На квартире после того, как ушел на службу, он не появлялся. Дальняя родственница, которая жила с ним и вела хозяйство, припомнила, что он вроде собирался вечером в ресторан. Он часто возвращался поздно, она спала в дальней комнате, его не дожидалась. Вещи, деньги, приличная сумма в ящике комода, личные бумаги – все было на месте. Я почему-то был твердо уверен, что Демин не стал бы сбегать так, бросив вещи и документы, а главное, деньги. Кроме того, откуда он мог ожидать неприятностей? Репа был со мной согласен, припечатав Демина характеристикой «рябая собака сухой из воды выскочит!». И Демин в самом деле наконец нашелся. В морге на окраине.

Мы с Васей два дня потратили на обход городских больниц и прозекторских. Расстояния в Москве кажутся бесконечными, когда добираешься почти всюду на своих двоих… Последней в нашем списке была покойницкая в часовне при бывшей полицейской части. При новой власти ее также использовали по назначению. Во дворе стояли дроги, крытые рогожей, – ломовые извозчики ждали, чтоб отвезти невостребованные родственниками тела на кладбище. Служащие моргов обычно рисуются, к примеру, в романах унылыми типами, под стать месту службы. В жизни же бывает по-всякому, но тут стереотип оказался верен. Едва не полчаса я пытался обрисовать хмурому, бледному служащему «словесник»[15] Демина. Но тот лишь тоскливо качал головой.

– Такого нет.

Саму часовню теперь заняли под склад бумаг, но в воздухе еще держался запах ладана. Покойницкая же располагалась в подвале, стены кирпичные, потолок с крестовыми сводами. Из ледника, куда шли металлические рельсы, тянуло холодом. Там, на дощатом полу с широкими щелями, лежали тела. Слушая, как я распинаюсь, служащий меланхолично обводил глазами пустой, отдраенный секционный стол.

– Все же припомните, – не отставал я.

Наконец сквозь его истинно кладбищенскую тоску мелькнуло оживление мысли.

– Пожалуй… есть. Труп мужчины, роста среднего, телосложения тоже, хорошего питания. Подходит под ваше описание. Но его опознали как слесаря трамвайного депо. Вот. У меня записано «Г. И. Быков». Товарищи по службе подтвердили, хотя, правду сказать, колебались. Тело к нам привезли в одном белье, без документов, лицо с трудом узнаваемо. Но… говорят, похож. Их Быков как раз третьего дня не явился в депо.

Едва увидев тело «слесаря», я с досадой напустился на служащего:

– Это ваш «слесарь»? Посмотрите на его руки! Разве могут быть у рабочего такие ладони, ногти? Это ведь не руки мастерового.

Служащий равнодушно взглянул.

– Могут или нет, не мое дело. Желаете потом посмотреть отчет?

Пропавший Быков был счастливцем, может, просто лентяем и злостным прогульщиком. И я, и Вася Репин сразу опознали «слесаря» как Демина. Лицо бывшего завсбытом было сильно изранено. По линии роста волос ссадины. Кожа у рта повреждена, глубокие царапины, я нажал на челюсть – осмотрел, язык почернел, как при ожоге. Трупные пятна на теле темно-фиолетовые, цианоз лица и шеи, зрачки расширены. Узнаваем с трудом, но все же сомнений никаких. В графе «причина смерти» стояло «отравление суррогатом алкоголя». Но вскрытие делали очевидно небрежно. Я снял копию с карты, образец волос для дознания. Ворча и черкая в бумагах, служащий разыскал для нас адрес дома, где нашли тело Демина.

Добирались мы туда молча. Автобус, из старых двухэтажных, скрипел и шумел. По булыжной мостовой грохотали телеги, дудели автомобили. Выскочив недалеко от нужной улицы, я на ходу спросил Репу, не показался ли ему адрес знакомым? Но нет. Раньше он нам не встречался. Было абсолютно неясно, что Демин мог там делать. Дом находился в Зарядье, районе за торговыми рядами Красной площади и Васильевского спуска. Местечко неспокойное, упоминалось в нелестном ключе в «Записях о душегубстве» еще в XV веке. С тех пор обстановка там не так уж и поменялась. Хаотично застраиваемое на протяжении пяти веков Зарядье щетинилось лестницами, натыканными в беспорядке, спусками и подъемами. По краю тротуара, на гранитных тумбах для привязи лошадей, тесно, как галки, сидели мальчишки. Скандировали, задрав головы, немудреный стишок:

Ироплан, ироплан,

Посади меня в карман,

Из кармана упаду,

Всю головку расшибу!

Завидев нас, сорвались, засвистели, загомонили: «Дядь, кинь чего не жаль!» Репа дал одному папиросу, спросил нужный дом и выслушал бестолковые объяснения. В этом лабиринте, даже зная адрес, легко запутаться. Мальчишки стали наглее, Репа шуганул их. Двор по «нашему» адресу ограничивал круглый бок старой побеленной городской стены. Через него во всю ширь была натянута веревка, на ней болталось черное стеганое одеяло. В глубине темнели сараи. На лестнице девочка в коричневых чулках и линялом голубом платье читала письмо. Завидев нас, быстро поднялась и юркнула в подъезд.

– Точить ножи-ножницы!

В глубине двора бородатый мужик, нажимая на педаль точильного станка, рассматривал нас с любопытством. Из-под колеса бенгальским огнем летели искры. Мы сунулись было к нему, уточнить, где находится нужная нам квартира, но он только громче завел свое «ножи-ножницы».

Всякому сверчку здесь был уготован свой шесток. Первый полуподвальный и верхние этажи были густо заселены. Из окон высовывались жильцы, но тут же хлопали рамы. Вдоль узкого коридора – ряды дверей, будто каюты на пароходе. В одной из них и нашли тело Демина. Выяснилось, что его пустила «в комнату на ночь» хозяйка. Молодая, но высушенная досуха заботами женщина. Дети ее вертелись тут же, слушали наш разговор, ссорились, мать одергивала их. Малыша она держала на руках, он то и дело хныкал и тянул ее за платье. Соседи же, наоборот, затихли, в живом и шумном дворе как вымерли все.

– У меня площади много, на детей. И я, бывает, пускаю в комнату знакомых. Что в этом такого? Пришел навестить и заночевал. Бывает, что родственник остановится.

Она, конечно, врала. Комнату сдавала на сутки, а скорее всего, и на часы, устроив нечто вроде «Зойкиной квартиры». Я старался не вмешиваться, расспрашивал Репа. У него всегда хорошо получалось с такого типа свидетелями. Вася к ней нашел подход, заговорил про детей, про цены на базаре. Убедил, что мы уговорим милицию к ней не «вязаться». И наконец выудил, что Демин хоть и редко, но все же не раз бывал в квартире. Приводил женщин. Вел себя «культурно, положительный тип».

– Я для него всегда ставила таз, воду, все, что нужно. И он с понятием всегда. Бывало, приносил с фабрики мыло. А то сунет и одеколон, флакончик. Муж у меня ведь умер. Демин входил в положение.

– Откуда же вы знакомы?

– Так ведь муж на фабрике этой служил. Там и помер, на работе. До смерти допился! В чане утоп.

Она вдруг заплакала. Ребенок на руках захныкал громче, и она тут же вытерла слезы. У меня засосало под ложечкой, мелькнуло воспоминание.

– А как давно ваш муж умер?

– Неделю тому было сорок дней. Хоть и пил, а все-таки без него тяжело. Я всем перебиваюсь. И полы мою.

Я задал еще несколько вопросов о Демине. По ее словам, он постучал вечером.

– Я и сунула ему ключ.

– В котором точно часу это было?

– Не слежу я. Весь день как угорелая. Но уж темнело, ребят я домой с улицы загнала. И с кем он был, не видала. Вот, побожусь!

Прервалась, передав малыша кому-то из старших детей. Замахала «идите, идите во двор».

– Утром он ключ не вернул. Я ведь подумала, спит! Раньше не бывало такого, но мало ли. А после уж забеспокоилась. Тут ведь голова кругом, про все забудешь. Отперла, а там… – сморщилась брезгливо. – Запах! И он! У самой двери. Комната-то маленькая, ноги под кроватью, а сам… вроде как ползет ко мне! Я уж так кричала. Пришел околоточный, то есть товарищ участковый. Посмотрел. Говорит, выпил он плохой водки, да и отравился. И точно! Пол загажен. Наружу его, видать, выворачивало. Я уж чистила-вычищала!

– Сразу так и решил участковый?

– А что же другое? Я всегда тут. И дети, соседи. Чужого никого не было. Дверь была заперта снутри. Ключ торчит. Участковый дверь и выломал. А после ко мне привязался, несознательная, мол! Устроили тут, говорит, притон – в то время, когда мировая революция, да еще в столице! А откуда притон, когда это знакомый мой?

Пришлось прервать поток объяснений.

– Той ночью вы ничего не слышали?

– Слышала! Чего только не слышала, да не то, что вам надобно. У нас тут всегда шумно. – Махнув рукой, она отвернулась.

Комната, где умер Демин, была действительно тесной, как сундук. Кровать, рядом шаткий столик с зеркалом. Под ним таз с застиранным полотенцем. На стене ряд крючков для одежды. Вот и вся обстановка. Окно с расшатанной рамой выходило вглубь двора, к сараям. Запах в комнате неожиданно напомнил мне об обстановке кабинета Кулагина. Но чем, я никак не мог понять. Отсыревшая штукатурка, спиртовой и табачный дух прятали что-то еще. Я присел на кровать. Камчатое покрывало, тощие подушки. Провел рукой по покрывалу, снял одну из подушек, поднес к лицу:

– Белье, полотенца вы меняли после той ночи?

Хозяйка смутилась.

– Нет у меня возможности. Да оно ведь чистое.

Я снял наволочку, упаковал полотенце и покрывало. Она неприветливо, с подозрением следила за мной.

– Что же, заберете?!

– Я верну. Обещаю. Вещи эти важны для следствия. Как все было, когда вы его нашли? Вспомните поточнее.

– Век не забуду теперь. На столике, тут, – она указала под зеркало, – бутылка стояла. Вино какое-то заграничное или, может, водка. Я не разбираюсь. Стаканы. Я их всегда оставляла. Еще конфеты были. Выбросила их, от греха, хоть на вид дорогие.

Она чуть отступила, притопнула ногой.

– А тут он сам лежал.

– Головой к двери? Не припомните, оба стакана были грязные?

– Нет, вроде один только. Из него он и пил. Лицо-то он себе раскровил. Я, когда полы замывала, так и кровь тоже…

– А его одежда?

– Так он в подштанниках был. Еще ботинки. Вещи его не знаю куда делись.

– А ботинки?

– Продала! – ответила с вызовом. – Ему ни к чему – а у меня старьевщик взял за хорошую цену!

Я указал на криво висящие часы на стене.

– Давно сломаны?

Всмотрелась.

– Часы исправно ходили! Я и не заметила, что встали.

Подошла, хотела поправить. Но я удержал. Часы с заводным механизмом сдвинул, очевидно, сам Демин, когда метался по комнате в приступах тошноты. Потревоженные, они остановились. Я осторожно их поправил. Затикали. Завод оставался! Значит, можно точно установить время, когда он принял яд. Я не сомневался, что дело именно в нем, а не в «плохой водке».

На ободе таза нашлись несколько волос.

– Таз вы споласкивали?

Хозяйка замялась. Могли остаться и от других «гостей», все же снял пинцетом, упаковал.

– Демин обычно на ночь оставался?

Она не сразу, но ответила:

– Нет, никогда. Час, другой. Ключ после приткнет под половик, да и все.

Закончив с комнатой, я вернулся во двор, обошел дом, присмотрелся к окну. Узкое, расположенное низко от земли. Рама – толкни, и вылетит. Подоконник загажен птицами, в одном месте грязь смазана. Но на размокшей, истоптанной земле во дворе след уже простыл. Я прикинул, что от окна до сараев несколько шагов. Проход между ними узкий, но человек среднего телосложения пролезет. Задворками ход выводил на шумную улицу уровнем выше. Чуть дальше осиным роем гудел небольшой уже полупустой колхозный рынок. Перед ним в ряд сидели торговки горячей едой.

26. Имя анонима

Завидев лотки и корзины, мы с Васей тут же вспомнили, что весь день прошатались без обеда. Утром только выпили чаю. Профессия наша оставляла мало места для нежности, в любых обстоятельствах аппетит не пропадал. Скорым шагом мы тут же направились в сторону торговок. Сверток с бельем из квартиры в Зарядье Репа бережно прижимал к себе. Торговали здесь кухней, непривычной для южанина. Коричневый мутноватый напиток, про который торговка утверждала, что это «квас, копейка стакан!», пыльные леденцы, клейкие пряники. Чуть аппетитнее выглядели, по крайней мере пахли, горячие сосиски черт разберет из чего, разварная требуха, гречка. Нечто, что рекламировалось как «московская бульонка», на вид вроде каши, шибало в нос лавровым листом. Наконец мы взяли пироги и печеные яйца с солью.

– А товарищам из МУРа скажем, нет? Что Демин сыскался, – мрачно спросил Вася, очищая яйцо и надкусывая пирог, – сказать надо!

– Конечно. Скажем. Но Жемчужная дала мне неделю, это время я использую.

Репа хотел еще что-то добавить, но не стал.

Отговорившись личным делом, я торопливо доел и ушел. Мне не слишком нравилось, что я действую вроде как за спиной у товарища, Васи. Но у Репина был свой взгляд на совместную работу с милицией. Он считал верным выполнять указания начальства и не лезть в работу МУРа. Формально Вася был прав. И от этого мне еще меньше хотелось делиться с ними некоторыми соображениям. К тому же Репа увлекся учебой, как можно чаще старался видеться со своей зазнобой и не всегда замечал, когда я увиливал от разговоров. Уговорив себя, что поступаю порядочно, не втягивая его в свое расследование, к телефонной станции я подошел с легким сердцем. Довольно удобно устроился, прислонясь к стволу раскидистой липы, чтобы укрыться от мелкого как пыль дождя. Повезло еще, что не все станции в центральных кварталах города стали автоматическими, «телефоном без дам и чертыханий». В Москве приезжим помогать не спешили, даже в простых просьбах – указать, к примеру, нужный адрес. Большинство москвичей и сами стали жителями столицы СССР недавно, после неразберих гражданской заняв пустующие квартиры. И все же именно от них шел холодок, не озвученное пожелание – сами потолкайтесь локтями, как мы. Но мне все же удалось подружиться с дежурной барышней на телефонной станции. Я чувствовал – пригодится. В конце концов на углу показалась она самая, знакомая телефонистка! Я сразу узнал ее по силуэту, но главное – по голосу. Барышня торопилась на вечернюю смену, хохоча и кокетничая, отказалась от кофе. Но рассказала мне то, что обещала узнать и узнала. Я рассеянно посмотрел, как она, помахав ладошкой, скрылась за деревянной дверью. И ускорил шаг, чтобы обогнать дождь, то затихавший, то снова набирающий силу. Быстро прошел через бульвар, в центре которого бронзовая фигура – новая скульптура «Мысль» – смотрела вниз. У постамента толпились, окликая прохожих, мальчишки с лотками, наполненными ирисками в бумажках и папиросами. Один подбежал ко мне с кипой газет, бросался в глаза заголовок «Подготовка к революционному празднику!»

На стенах фасада театра варьете в сером свете тоскливого осеннего дня пятнами выделялись афиши. Вестибюль пуст и тих. Пахло дешевыми духами и свежей краской. Лампы светили тускло, как в учреждении. Гардероб заперт, повезло. Но в отдалении слышались дробная рысь конферансье-администратора и его голос. Я поспешно свернул в один из коридоров, чтобы не столкнуться. Пришлось поплутать. Двери гримуборных стояли нараспашку, в коридорах сквозило и клубился табачный дым. Двое рабочих протащили свернутое брезентовое полотнище, до меня им не было дела. Поднявшись по лесенке, наконец услышал стук пишмашинки. Толкнул выкрашенную белым деревянную дверь комнатки, где работали машинистки и художник. Женщина за столиком куталась в теплый платок. Прервалась, потянула каретку, посматривая в бумаги на столе.

– Добрый день, Ольга Васильевна.

Бывшая жена Кулагина подняла голову, стянула платок плотнее. Окликнула кого-то в глубину комнаты: «Я выйду на минуту», из-за шкафов мигом высунулось любопытствующее лицо. Ольга аккуратно сложила бумаги. Вышла в коридор и плотно прикрыла дверь.

– Зачем вы здесь? И как нашли меня?

– Ведь вас сюда Август Бакро устроил, парфюмер фабрики?

Ольга оглянулась на дверь. Настороже, верхняя губа на круглом личике приподнялась, зрачки сузились, будто у сердитой кошки, готовой защищаться.

– Не он же вам сказал. Он бы никогда! – буркнула, нахмурив светлые брови.

Мне было ее жаль. Но нужно разобраться.

– Он не говорил. Я, когда приезжал к вам, заметил отпечатанный репертуар…

– Хорошо, он действительно помог мне устроиться сюда на службу. Разве это запрещено?

– Это нет. А вот обвинения в адрес Демина – уже другое. Анонимный звонок – ваших рук дело. Сами звонили или не рискнули?

– Я попросила актрису, – говорила она неохотно. – Подумала, вы можете узнать мой голос. Но вышло удачно! Вас отказались искать. Обещали передать записку. – Ольга снова наморщилась. – Да какая вам разница, кто? Ведь это правда! Все про его делишки правда! В милиции нашли подтверждение, верно?

– Верно. Но откуда вы знали?

– Демин мне не нравится. Никогда не нравился, еще когда мы с мужем жили вместе. Но он, конечно, бывал у нас. Верткий, скользкий, все высматривает, выспрашивает и отпускает замечаньица. Фразы с двойным дном. При мне они с мужем говорили свободно. А главное – Август Ипполитович ведь все знал, понимал. Он очень умен, очень! Но не в его положении говорить и перечить.

– Как думаете – ваш муж знал обо всех аферах Демина?

– Мне кажется, он смотрел сквозь пальцы на его работу. Демин давно на фабрике. Муж ему доверял, считал грамотным специалистом и управленцем.

Дверь приоткрылась, выглянуло то же любопытствующее лицо. Ольга, отмахнулась: «Дайте минуту!»

– Теперь с Августа Ипполитовича сняты подозрения? Ведь очевидно, Николай, мой муж, все же понял, чем занимался Демин. А тот решил таким образом избежать скандала, может, даже ареста.

Я задумался. Она истолковала мое молчание по-своему.

– Уверяю вас, Август ничего не знал о звонке! Он бы запретил мне. Он влюблен в свою работу, фабрику. И не допустит ничего, что может навредить его обожаемым ароматам, готов со всем мириться. Прошу, не нужно втягивать его. Его положение… – Ольга волновалась, комкала края платка.

– Не стану. Обещаю. А вы мне расскажите, что еще утаили? Может, обрывки разговоров хотя бы, слухи, догадки.

– Нечего рассказывать. В самом деле нечего! Меня уже дважды опрашивала милиция. Да и вы…

Ольгу Кулагину волновало только то, что будет с парфюмером. Она бесконечно повторяла, что я сделаю его положение хуже. Зато прояснилось, зачем Кулагину нужен был номер, нацарапанный на афише. Сама Ольга, встретив мужа в театре, попросила записать. Связаться, если вдруг что случится с их сыном, «просила телефонировать мне. Он обещал».

В сотый раз заверив, что я постараюсь осторожно использовать все, что знаю, я направился к выходу. Театр готовился к вечернему представлению. Музыка слышалась повсюду. Мужской тенор в гулком коридоре выводил: был день осенний, и листья грустно опадали. Опадали… в печальных астрах кххх-кхм, хрустальных астрах…

Я уже почти выпутался из коридоров театра, как на меня внезапно, как кабанчик из леса, выскочил конферансье-администратор. Досадливо и сердито двинулся в мою сторону, широко разводя руки. Я сразу же примирительно поднял ладони.

– Ухожу!

– Нет, ну что вам надобно! Товарищ разлюбезный! – заговорил он, повышая голос и морщась. – Оказалось, что вы и в милиции-то не служите! Налицо спекуляция!

Я торопливо сбежал по лестнице. Вслед мне слышалось: «Нет, ну что?! Что?!»

27. Метод парфюмера

Осень наступала все решительней. В Москве начались грозы. Не знаю почему, но город этот кажется ближе к облакам, чем другие, будто поднят к небу на ладони. Непогода наседала на него сразу. Тучи задевали шпили магазинов, крыши высоких зданий и колоколен. Горизонт поначалу светлел, мелькали далекие резкие молнии, протыкая вспышками сухой сжатый воздух. Резко запахло прелыми листьями и пылью, на мостовую упали крупные капли, застучали сразу часто. Металлические буквы на фасаде фабрики, слабо отражаясь в мутной воде, расплывались, утекали в решетки под тротуаром. Торопясь, чтобы не промокнуть, я заскочил в фабричные ворота. Чуть поодаль, под подъездом, заметил знакомое авто. Но в нем никого. На ходу заглянул в фабричную столовую. Трубы ее дымили с утра до позднего вечера. Устроена столовая была в том же здании, где кормили рабочих и раньше, но длинные, «общие» столы убраны. На стенах – непременные плакаты о пользе здорового питания. Кроме «горячего», можно взять даже сельтерской, как в кафе. Тут же, у стойки, по карточкам, рабочим отпускали (по разнарядке) картофель, консервы и печенье. Приветливая, общительная подавальщица кивнула мне, предложила пообедать. Я устроился за столом с бутербродами и чаем. Грел руки о стакан, раздумывал. Предстоящая просьба к Августу Бокару меня беспокоила. Именно я представил основания подозревать его в смерти директора фабрики. И, признаюсь, обрадовался, когда нашлись мотивы, косвенно указывающие на Демина. За окнами понемногу сгущались осенние сумерки. Решительно отставив чай, я плотнее запахнул пальто и вышел. По коридорам шагал быстро, отгоняя чувство глухой тоски, поселившейся не в сердце, как воображают поэты, а в желудке.

Нос был раздражен (на службу его так и доставляли под конвоем), плохо выбрит, седая щетина торчала клочками. Мне показалось, слегка нетрезв. Но он, уставившись на меня, сразу же пробурчал, скомканно здороваясь:

– Бросьте надумывать, было накануне. На службе не позволяю себе.

И тут же, сдвинув бумаги и коробки на столе в подобие порядка, кивнул на стул.

– Садитесь. – С усилием криво улыбнулся: – Должен поблагодарить! Знаю, что к вам в некоторой части прислушались. Немного ослабили поводок. Крамолы в моих письмах и связях, – он саркастично выделил последнее слово, – не нашли, но чувствую, знаю! Даром это мне не пройдет. Не сейчас, так позже выйдет боком.

– Благодарить меня не за что. И я не отниму много времени. Нужно поговорить.

– Выбора у меня все равно нет, – заметил он хмуро, пожав плечами. – Ну давайте поговорим!

И тут же, не дожидаясь моих вопросов, выпалил резко:

– К черту, как на духу. Терять нечего. Вы хотели, помнится, знать, в чем была суть моих конфликтов с Кулагиным. Извольте! Можете тут же передать это все – туда! – Он мотнул головой на окно, где темнело небо. – Формула наша в самом деле открытие, прорыв. Кулагин был в восторге от успеха. Как же, обошли всех! Тут же загорелся идеей создания новых духов. Но для этого нужно время! Аромат – это произведение искусства. Он возникает из идеи, рождается трудно. Кулагин этого не желал понимать. И знаете, что мы сделали? – Нос наклонился ко мне ближе. – Какое там «мы» – я! Я взял свои старые, знаменитые духи «Букет» и – переработал состав процентов на 30! Устал от споров. Дал слабину, испугался, что меня выпрут к чертовой бабушке, – яростно зашипел он. – Основной характер композиции почти не изменился. Любой специалист – я подчеркиваю – узнал бы его легко!

Парфюмер прикрыл глаза и глубоко, протяжно вдохнул.

– Я усовершенствовал ноты, добавив синтетическую формулу. Но это… как теперь говорят, халтура!

Он задумался, потирая переносицу.

– Говорите, боялись, что «выпрут» вас. – Цех был почти пуст. Рабочие ушли на перерыв, а может, просто подальше от сомнительных разговоров, однако я старался говорить негромко. – Но разве вы не могли сами уйти, уехать? Думаю, работу бы нашли.

– Уехать? – Он рассмеялся. – Это вы мне говорите! Как будто это просто! А сами-то? Я ведь вижу, что у вас происхождение подкачало. Впрочем, если хотите знать мои мотивы… То они просты – здесь я нужен. Я делаю то, о чем мечтал. Экспериментирую. И если бы не некоторые… моменты, то большего и желать нельзя.

– Моменты, однако, едва не привели вас к аресту.

– И приведут, думается. В покое не оставят. Кулагин то и дело намекал, что, если не брошу артачиться, он «поставит вопрос». И насчет моей переписки «с предателями, которые осуждают советское государство», ему было известно. Этот наглый втируша – Демин – он едва не шарил в моих вещах. Вечно совал нос… Ладно, лишнее о покойнике! Но пока я нужен.

– Дело ведь не только в работе.

Я напрямую намекал на бывшую жену Кулагина, Ольгу. От меня не укрылась вспышка боли, короткая, злая. Откровенность, которую он допустил со мной, казалась ему унизительной.

– Разнюхали! Ну что же. Да, я неравнодушен… к судьбе Ольги Васильевны!

– Эти «поездки» упоминал Кулагин в спорах с вами?

– Допустим! Мы виделись. Но если вы намекаете на более чем дружеские отношения, то я вам советую уйти. Иначе за себя не ручаюсь. Вы моложе и крепче, но уверяю – уж синяков-то я вам наставлю.

– Я хочу извиниться.

Бакро недоуменно моргнул, но кулаки не разжал.

– Есть вещи, которые мне не слишком по душе, – продолжал я. – Однако их приходится делать. Я давно оставил щепетильность. Читать чужие письма, копаться в самых грязных подробностях – все это часть дела. Но я вовсе не наслаждаюсь этим. И не ищу оправданий. Служба!

– За что же извиняетесь?

– За то, что иначе при расследовании не выходит. Впрочем, я не за этим пришел.

– А за чем же? – уже спокойно, отчасти безразлично спросил он.

Я объяснил. Достал сверток с бельем.

– Это из квартиры, где нашли тело. Демин и тот, с кем он был, а скорее – та, могли сидеть только на кровати. Кроме нее в комнате почти ничего нет. Мне не дает покоя легкий оттенок, намек на запах от вещей, он кажется знакомым. Может, его возможно «извлечь» [16]?

Объясняясь, я чувствовал себе немного глупо, но ведь любая подсказка годилась, и я хорошо помнил, что сам парфюмер говорил об индивидуальности запаха.

– Может, это наивная мысль?

Слушая, он оживился.

– Нет! Вовсе не глупо. Нужно разложить аромат на составляющие. Для начала, запах нужно перенести с поверхности в стерильную среду с помощью, ну к примеру, марлевого тампона, – он задумался, что-то прикидывая, рассеянно передвигая склянки на столе. – Да, я сделаю! Но нужно время.

Нос вызвался проводить меня, но шел молча. У самой двери цеха, прощаясь, внезапно заметил:

– Ваша дама… она пахнет бензином. Полагаю, вы склонны видеть в этой молодой женщине нечто особенное, но на деле она лишь функционер. Не смотрите так. Мы с вами, так уж вышло, обмениваемся откровенностями.

Нос намекал на Ребекку. Что ж, сам виноват, переступил границы, вот и ответ.

– Это все же не ваше дело.

– И что же? Я скажу до конца. На фабрике, конечно, был слух о вас.

– Конечно! – Я был зол, но он как ни в чем не бывало продолжал:

– Думаете, проскочите между жерновами? Если вы им нужны. Если вы хорошо делаете свое дело. Напрасно. Они перемелют вас, и выйдет не мука, а му́ка. Обмануть их мы не сможем.

– Август Ипполитович, нет никаких «их» и «нас». Помогите мне с анализом вещей из Зарядья. А я непременно учту это и отмечу в отчете.

Расставшись с парфюмером, я поднялся в фабричную контору и разыскал инспектора по кадрам. К нему выстроилась очередь. Немного потоптавшись в ней, я вскоре не выдержал и зашел с очередным, не обратив внимания на крики. Хотел расспросить о смерти рабочего, что утонул в чане с мылом.

– Горохов Петр, 28 лет. Нанялся на фабрику разнорабочим. Выпивал. Не раз ставили вопрос! На вид! Но все без толку! – Кадровик собирал со стола канцелярские тетради и прятал в ящик. На фабрике запел гудок. – Товарищи жаловались. Снижал показатели в цеху. Рано или поздно рассчитали бы его. А так… Допился. В тот день все видели, как его шатало.

Он поморщился и, захлопнув последний ящик, поднялся из-за стола, деловито стащил с рогатой вешалки кепку и пальто.

– Сверхурочные мне не платят, товарищ. Рабочий день закончен. Мне запереть нужно!

Фабрика опустела, голоса угадывались лишь где-то вдалеке. Боковая дверь мыловаренного цеха, у которой курили рабочие, была неплотно прикрыта. Я зашел. Темно, за окном мелькает уличный тусклый свет. Чаны закрыты круглыми крышками. Попробовал сдвинуть одну, тяжелая, удалось чуть приподнять. В глубине ворочалась белесая масса. В нос ударил сильный, почти смрадный запах. Чаны высокие, больше метра. Споткнувшись, через борт не упасть, перегнешься и удержишься. За спиной вдруг раздался стук, что-то загремело.

– Кто здесь? – Я оглянулся, но в потемках не разобрал, показалось движение рядом. И тут же явно послышались торопливые шаги. В пустом цеху они звучали гулко, как в пещере. Толкнул крышку на место – она с грохотом обрушила тишину. Рванул дверь. Поспешил за шагами. Коридор темный, повороты отсчитывал четко по памяти, но пару раз споткнулся. Еще раз окликнул – стойте! Выскочил на свет и с размаху налетел на стену, впечатался в плакат «кривая роста профсоюзной активности». В распахнутую дверь залетали редкие капли. На улице никого. Под моросящим дождем метались тени, качался уличный фонарь. Из мыловаренного цеха тянуло удушливым запахом жира вперемешку с едким цветочным душком. Из-за угла показались два сторожа. Я объяснил им свое присутствие. Поинтересовался, может, видели кого-то? Никого. Проводили до проходной и выставили.

28. Парк отдыха трудящихся

Я захлопнул книгу, и Репин тут же, как ждал этого, поинтересовался, не хочу ли я пройтись. День у нас был свободен. Профессора вызвали куда-то, то ли в Институт мозга, то ли в Кремль.

– Музей, помнится, не слишком понравился?

Спрашивал я рассеянно, идти никуда не планировал. Как раз накануне мы с Васей были в паре музеев. Его всерьез поразил факт наличия известного художника-однофамильца Репина. Но в остальном статуи, натюрморты и даже мумии заинтересовали не слишком. Он только заметил, что «это ж все у царей было, а те людишки дрянь, морды били, угнетали и прочее». Вообще же, из всех развлечений столицы больше всего Васе нравился зоосад, битых полчаса я не мог вытащить его из «Полярного павильона». Но выяснилось, что Репин зовет меня пройтись не просто так. Он все еще смущался рядом с Алей, той самой, что была в кино. Девушка, если верить Репе, застенчива и обидчива. А главное, жаловался Вася, не поймешь, чем обидел, не скажет! Были, однако, и несомненные достоинства. Вот та же молчаливость. Красноречие не входило в число сильных сторон Васи, так что его радовало умение девушки часами молчать, не тяготясь этим. К тому же Аля детски восторгалась любому подарку, даже мелочи.

– Но все ж в компании мне вроде как проще, веселее, – признался Репа.

Что же, выпадает случай расспросить Алю о фабричных новостях! В разговоре с Носом я не кривил душой, щепетильность я давно растерял. Впрочем, Васю мои мотивы не интересовали. Он без конца говорил об этой самой Але, а в монологе ему хватало молчаливого собеседника, так что я, кивая, думал о своем.

Москва звенела трамвайными звонками, звучала окликами чистильщиков обуви, пела свистками регулировщиков движения, бренчала звуками шарманок. Шла подготовка к очередной торжественной дате Октябрьской Революции. Витрины в окне часового магазина, бывшего «Павла Буре», освещались красным. По центру выставили макет земного шара с циферблатом, на нем светилась цифра «12». Стрелку к ней тянули фигурки китайцев, негров, белых рабочих. Всю эту композицию венчала надпись: «Близок час всемирной революции». Галантерейный удивил портретом Энгельса в окружении дамского белья. А на витрине кондитерских из мармеладной мозаики выложили профили революционных вождей. Пробираясь в толпе командировочных в кепках, «гостей столицы» в тюбетейках и шляпах, крестьян со свертками, уворачиваясь от трамваев и авто, мы вышли к улицам, где в просветах домов сквозила река. Спустились к набережной, откуда был виден забор вокруг котлована на месте Храма Христа Спасителя.

При входе в Парк культуры и отдыха имени пролетарского писателя Горького я уплатил за нас в кассу по 10 копеек за вход. Щепетильный Вася расходы внес в книжечку к остальным. Хотя командировочные наши таяли, я не ожидал возврата. Любовь, понятно, требовала жертв не только от Репы, но и от меня как его товарища. Да и парк, надо сказать, стоил того! Ровные дорожки. Павильоны для лекций и концертов. Танцплощадка и кинотеатр. А главное, аттракционы. Они были на высоте, устроены по образцу луна-парка в Берлине. «Спиральная вышка», высоченная, в форме вавилонской башни, где, забравшись наверх, несешься вниз по плоской поверхности на ковриках. Колесо-вихрь, нечто вроде огромной бочки с приставленной лесенкой. У входа гражданин в соломенной круглой шляпе предупредил нас с Васей, что «если дурно станет, аттракцион не остановим, товарищи, учтите»! Мы с Репой, как малые дети, испытали и колесо, и вышку, немного повздорив за очередь с подвыпившей компанией. Публика на аллеях была самой разнообразной. Китайские студенты, барышни группками, родители с детьми. На скамейках старики резались в шашки и шахматы. Тут же околачивались торговцы фотографиями поэтов – Есенина, Маяковского. Моментальные художники вырезали из бумаги профили клиентов. В самой глубине парка, под черной трубой радиорупора, из которого сыпалась бодрая мелодия, репетировали физкультурницы из спортивного кружка. Несмотря на то что уже похолодало, все в одинаковых широких, но коротких брючках, белых майках, волосы стянуты косынками. Упражнения они выполняли быстро и слаженно. Ловкая, с сильной спиной и крепкими ногами, приземистая Аля была в основании фигуры. Хрупкая, словно балерина, блондинка взлетала над пирамидой легко, как в цирке. Теперь я был даже благодарен Васе за то, что он вытащил меня. Жаль, репетиция длилась недолго.

Аля, махнув нам рукой, быстро накинула прямо поверх майки и штанов широкое голубое платье, короткое пальто, достала из кармана беретик. Она все же замерзла, пальцы покраснели, Аля трогательно прятала их в карманах, как девочка, грелась. Пожаловалась, что хочет пить. У лотка с надписью: «Ларек номер “4” кстати скучала продавщица. Взяв лимонад и пиво, мы присели на лавочку. Я перевел разговор на дела фабрики и узнал от Али, что новый аромат объявлен готовым и, более того, признан великолепным. Всем особенно нравится его упаковка, авангардный рисунок на красной коробке. И что к главному парфюмеру теперь «прикрепили товарищей, из которых он должен готовить специалистов». Рабочего, утонувшего в чане, Аля вспомнила не сразу.

– Ох… я немного знаю. Пил он. Жена, бывает, прибежит на фабрику, его разыскивать, ребятня за ней. Получку пропивает, а им есть нечего. В контору она детей таскала, просила начальство на него повлиять. Когда утонул он, то вроде «отмылся» от дел своих таким-то образом.

– Страшная ведь смерть, – пробормотал Репа.

Аля поджала губки, расстроилась.

– Так в цеху говорили. Спросили, я рассказываю. У меня нет желания сплетничать просто так, я комсомолка.

Я встал, сказал, что возьму еще лимонад. Пусть уж Вася сам с ней мирится. Но едва я отошел, как к ним подкатила компания, с которой мы столкнулись на аттракционе. Я услышал начало дискуссии, не обещавшей ничего хорошего. А когда Алю принялись тянуть за руку и Репа двинул хулигану по уху, я рванул обратно. Не принимая во внимание крики «не лезь, хотим товарищу вежливости вложить», высказал свои аргументы, влепив по почкам, с разворота, как на тренировке. И даже умудрился врезать еще раз вполне прилично, когда краем глаза заметил, что один из них подхватил с земли бутылку и, пригнувшись, шагнул влево. Не сумев быстро развернуться, я получил тяжелой бутылкой по плечу. Какое-то время было неясно, чья возьмет, но драки не вышло – так, бестолковая потасовка! Шпана быстро ретировалась, едва на аллее показалась группа отдыхающих. Вытирая разбитые губы, Репа горячился: «В слепую зону мне дал, сволочь!», в стычке ему сильно мешал незрячий глаз.

– А ты как, Егор, ничего?

– Плечо только, а так… – Я покрутил головой, потер челюсть – терпимо. – Босяк этот свой апперкот не сумел провести как следует, схалтурил!

Аля вышла из-за лавочки, куда спряталась, как только началась потасовка. Помогла Васе отряхнуть пиджак.

– Они за нами давно шли! Я заметила. – Она держалась молодцом, только чуть побледнела. – Пойдемте ко мне? – предложила, рассматривая ушибы, покрасневший нос и разбитую губу Васи. – Умоетесь.

29. Одна коммунальная квартира

Аля жила в переулке, в старом угловом доме. На первом этаже аптека с железными перилами, рядом вывеска «Торгсина». Квартира, конечно, коммунальная. Кухня у самого входа, тесно заставлена столиками и примусами, у двери пришпиленный листок с графиком уборки. Вместе с Алей комнаты занимали еще несколько фабричных семей. Нас встретила говорливая, статная женщина и, едва увидев, запричитала:

– Принесу таз, умоетесь! Алечка, дай мыло. Мое принеси.

И, повернувшись ко мне, добавила:

– Я Ирина Львовна, соседка Али. И мы с вами виделись! На фабрике. Боже мой! Буфет! Точнее, я подавальщица в столовой.

Ирина Львовна была из тех счастливых людей, что без церемоний могут завязать знакомство с любым человеком. Не слушая возражений, помогла мне снять свитер, приговаривая «полно вам, молодым стесняться нечего, это уж нам».

– Мыло вам дам! Вот, не пахучее. Слащавых-то запахов нам на работе хватает!

В общей ванной запахи чистоты – горячего крахмала, синьки. В тазу мокнет белье. Соседка тут же сдвинула его в сторону, ловко застирала пятна на воротнике моей сорочки. Аккуратно разместила ее на веревке: «Вы пока фуфайку наденьте, а она и просохнет».

– Ирина Львовна, вам бы прилечь, – Аля забрала у нее таз, – вы ведь в столовой с утра на ногах. А я чай сделаю и вам принесу.

– Лягу, боюсь не встать! Давайте я лучше чай устрою у себя? Моя комнатка больше Алечкиной, удобнее. Мы всегда там ужинаем. Аля не любит в кухне.

– Мне, бывает, кажется, в еде что-то… Вроде как скрипит на зубах… – смущенно сказала Аля.

Ирина Львовна тут же вскинулась:

– Что ты, Аля! Совестно выдумывать.

– Нет, я ничего. Я сама понимаю, ерунда.

Я отнес таз и полотенце в комнату Али. Она, чуть приоткрыв, тут же придержала дверь, явно стесняясь убогой обстановки. Скромно, аскетично, здесь и пахло иначе, сквозь стиральное мыло и щелочь чем-то приятным. Круглый стол, в полумраке поблескивают шишечки железной спинки кровати. На стене единственное украшение – выцветший плакатик с надписью от руки: «Коль нет цветов среди зимы, так и грустить о них не надо». Окошко, заклеенное до середины газетой, чтобы не дуло. В комнате у общительной соседки уже сидел на стуле умытый и причесанный Вася Репин. Обстановка здесь была получше, имелся даже зеркальный шкаф – мечта совслужащих. В углу, на свернутом половичке, гитара с бантом. За ширмой кровать, а посередине комнаты круглый стол, крытый плюшевой скатертью. Щеки Ирины Львовны раскраснелись, хлопотливо она прибрала волосы в узел, сняла со спинки стула мужской пиджак, убрала коробку с нитками.

– А муж ваш на службе?

– Ах, это! – Она защелкнула коробку. – Соседу чиню! Одинокий он. А с мужем мы разъехались. Он в речном порту работал. Теперь вроде на стройке подвизается. – И простодушно призналась: – Как он съехал, я обрадовалась! Извел меня, изверг. Примет на грудь, нет сладу! Бывало, так уж он меня обидит, что Але забота выхаживать.

Говорить Ирина Львовна не переставала. Рассказала между делом, что ее направили на фабрику «по линии общественного питания уже три года тому».

– Организовала у нас на фабрике женский профсоюз работниц. Сколько времени у мужчин вся сила была. А теперь наша, женская инициатива! – Она засмеялась. – Багров, ну парфюмер наш, нам книги передал, устроили читальню.

– Хороший он человек?

– Парфюмер-то? Молчун. Но порядочный. Не то что покойник, грешно сказать.

– Вы о директоре?

– Нет! Демин этот, завсбытом. К работницам приставал.

– Приставал?

– Ох, нет. Не в том ракурсе. Ставил себя начальством! Рабочее замечание, говорит, делаю. Только замечание-то, тьфу! Грубость одна. Злоязычный! До слез девчонок доводил, придирался. Штрафы вводил. Я и жалобу писала. От союза мы ему даже бойкот объявили! К Але вязался. Померещилось, будто нагрубила ему. А она ж разве может?

Репин встрепенулся:

– Аля, правда?

Аля остановилась с чашками в руках. Поколебавшись ответила.

– Не хотела я говорить.

Ирина Львовна взяла у нее чашки и чуть приобняла за плечи.

– Аля, что ты?

– Нехорошо, выходит за глаза. Да еще о покойнике. – Аля легонько нахмурилась, теребила складку скатерти. – Сергей Петрович раз всего вызвал меня, отчитал. Но я – ничего.

– Алечка у нас безответная, голубушка. Поплакала, да и бегом на работу!

– Ирина Львовна, тут и говорить не о чем. – Аля подвинула чашки, села к столу.

– Надо, надо было сказать. Правильно я говорю, товарищ милиционер? – закивала Ирина Львовна.

– Да, конечно, правильно. – Вася сидел мрачнее тучи. – И ведь никто ни слова, ни полслова!

– Сор не хотят выносить, – снова вступила соседка, – да и все ж начальство!

– Ирина Львовна, может, он кого обидел всерьез? Зло на него держали?

– Вряд ли. На словах он был герой! А так… прощелыга. – Ирина Львовна подавилась булькающим смешком.

– А Кулагин?

– Он? Груб и вспыльчив!

– Так ведь человек военный, – заметила Аля.

Она очевидно смущалась напористой, откровенной Ирины Львовны. Женщины быстро накрыли стол. Поставили сахар, патоку, бутерброды с салом. Я хотел было выйти за вином, но соседка настойчиво удержала меня.

– Ваш товарищ, – кивнула на Васю, – ходит и носит! Как будто мы голодаем.

Она бросила взгляд на Алю. Вася заерзал, принялся поправлять повязку на пустом глазу.

Уже за столом, вздыхая и ахая, Ирина Львовна все повторяла: «Какую вы работу себе выбрали!», расспрашивала нас о делах, о курсах, обо всем подряд. Аля бросала на нас с Васей извиняющиеся взгляды, но перебивать ее не решалась.

К тому же после второго стаканчика вина Вася, осмелев, сфокусировал все внимание на беседе с ней. Я же сосредоточился на Ирине Львовне. Из ее вздохов, лишних подробностей и внезапных пауз, заполненных хозяйственной суетой – «Алечка, чайник остыл!» – вырисовывалась картина фабричных кривотолков. Смерть директора Кулагина одни считают чем-то вроде несчастного случая, думая, что яд к нему попал по ошибке. Другие уверены, что отравил его Демин, но в мотивах расходятся. Дескать, отравил то ли из-за темных дел с бухгалтерскими книгами, то ли из-за роковой женщины – секретарши Зины. А после и сам отравился. Качая головой, подперев ее руками, Ирина Львовна доверительно говорила, наклонившись ко мне:

– Страх-то какой, что у нас творится! Я в тот вечер, когда Демин умер, белье кипятила. Алечка как вернулась – в своей комнате кушала. Так до позднего вечера и не видались. Я уж после заглянула, перед тем как ложиться. Поговорили мы, то, другое.

Соседка снова засуетилась, стряхнула крошки со скатерти, подвинула мне плетеную корзинку с сушками.

– И ведь ничего не екнуло в сердце! – Она приложила руку к груди. – Не думали даже, что такое может быть. Все химия эта! От нее один вред!

Она вдруг стукнула чашкой, вспомнила.

– У нас, в прошлом году! Парнишку еле откачали. В нашей квартире. Верно, Аля?

Аля, отодвинув свой стул от Васи, сморщила лобик.

– Как это ты не помнишь? Сережа Семенов, пионер, кружковец. И задали им опыты дома ставить. Так он на нитке шерстяной кристалл растил. Так? Да, Аля? И пальцы-то облизал! Ох, все нутро выворачивало у него. – Глаза Ирины Львовны заблестели от вина и разговоров.

– Ирина Львовна, не к столу разговор. – Але явно было неловко.

– Ведь ты с ним сидела. Аля у нас внимательная очень, – обратилась соседка к Васе. – Всю ночку пробыла с пареньком, ухаживала.

– Давайте-ка я чайник поставлю.

Аля поднялась, тут же вскочил Вася. Они вышли в кухню. Я замешкался, и это было тактической ошибкой. Ирина Львовна вдруг бросила наводить порядок на столе, оставила тарелки и решительно повернулась ко мне.

– Товарищ ваш! Я ему говорила и вам скажу! За Алей я слежу. Обидеть ее не дам. С самого детства девчоночка натерпелась горюшка. Отец ее мать принижал, поколачивал. Сиротка она. За всеми ее знакомствами я надзираю!

Как мог, я убедил ее, что насчет намерений Репина беспокоиться не стоит. Умолчав, что Вася и сам опасается Ирины Львовны как любой шумной и деловитой женщины.

В корпусе холостяков, куда мы добрались уже поздним вечером, я кое-как стянул сырую рубашку, свитер и рухнул на кровать. Тело ныло, а завтра наверняка будет отличный синяк там, где треснули бутылкой. Вася в темноте вздыхал, думал, наверное, о своей Але.

30. Ответы и новые вопросы

Из тех дней мне запомнилось, что осень выдалась на редкость поздней. И Москва долго тонула в роскоши желтого и багрового. Теперь же листья, утратив цвет, смешивались с грязью мостовой и замирали под тонким слоем утренних наледей. Город, кутаясь в плотных осенних сумерках, насквозь промокал под дождем. Убеждая дежурного пропустить меня, я поймал себя на мысли, что хожу на фабрику «Красный парфюмер» как на работу. В обед мне передали записку от Носа: исследование белья, которое я забрал в комнате в Зарядье, готово.

В цеху было немноголюдно, резкий свет ламп казался чуждым, неуютным. Нос держался официально. Коротко и сухо объяснил, что на наволочке и покрывале действительно удалось определить составляющие нового аромата: ландыш, ирис, гвоздика.

– Вот, товарищ проверил результат, – Нос сухо кивнул на сотрудника, который молча стоял рядом. – Я подписал.

Демонстративно ткнул пальцем в строчку. Также сухо прибавил: но на наволочке, кроме того, следы сульфида. Он применяется в парфюмерии для обогащения ароматов, в том числе гвоздики. Ядовит, вызывает спутанность сознания, в высоких концентрациях – тошноту и обморок.

– А ожоги гортани?

Он задумался на минуту:

– Пожалуй, может.

– Я хотел еще спросить вас, почему именно ландыш? Его формула. Чем он так замечателен?

– Он один из самых популярных, как и роза, сирень… – пожав плечами, ответил Бакро. – И вместе с тем у ландыша один из самых тонких и приятных запахов. Он лечит меланхолию. Как почувствуете тоску, нанесите каплю эфирного масла, вот так, – он помассировал виски, – и боль снимет будто рукой. Есть что-то в этом магическое! Существует даже поверье, запрещающее собирать эти цветы накануне новолуния.

Заметив, что увлекся, он, глядя в сторону, договорил уже строже:

– Аромат их якобы пробуждает похоть. Бросает женщин в объятия греха. Поверье вряд ли правдиво. Но ландыш в самом деле может навредить, – заметил он, невесело усмехнувшись. – Его нельзя ставить в спальне, разболится голова.

После этого на все вопросы он отвечал рассеянно, кратко, нарочито отвлекаясь. И наконец, извинившись, ушел по своим делам. Кроме конвойных, на меня никто не обращал внимания. После запахов фабричной столовой, парфюмерных отдушек, жира и человеческих тел холодный свежий воздух на секунду показался стерильным. Чтобы вдохнуть его поглубже, я не торопясь прошелся вдоль улицы и сам не заметил, как вдоль полуразрушенных стен из беленого кирпича спустился к домам у реки. Проходя мимо высоких домов, петляя в двориках, я раздвигал полощущееся под моросью забытое белье. Потом долго, потеряв счет времени, шел вдоль реки, серая вода морщилась от порывов ветра. Небо над рекой было пустым, бледным, широким. Гудками переговаривались суда. О причал стучал заколоченный ресторан-поплавок.

В корпусе холостяков я бессмысленно вглядывался в прислоненную к стене дверь из щелястой фанеры, на которой прикрепил кнопками свои заметки, зарисовки и фотокарточки. Так обычно легче думалось, все перед глазами. В углу, под высоким окном, где я устроился, изрядно сквозило, пришлось накинуть пальто. Мимо то и дело мельтешили соседи. Канареечник, рязанец, просвистел партию из «Пиковой дамы»: «Ах, думой себя истерзала я…» и сунул мне стакан с теплым чаем. Из комнаты раздался хохот Репина. Он вытащил из моего рюкзака журнал, где печатались главы романа про охотников за стульями с сокровищем, и декламировал их вслух. Хохот отвлекал, мешал думать. Я злился. Но, по совести, Вася был ни при чем. Все равно толковых идей не имелось. Кутаясь в пальто, с тоской я рассматривал щели в фанере и нашел в тектонике облезлой краски силуэт Британских островов. Наконец, с усилием оторвавшись от этого занятия, заставил себя вернуться к записям.

Директор фабрики «Красный парфюмер», Кулагин, мертв. Средство – яд, но способ изощренный. Демин, заведующий сбытом этой же фабрики, мертв, смерть мучительная (разодранное лицо, ожог гортани) и, очевидно, снова яд. Рабочий, я сверился с записями, Горохов Петр, утонул. Выяснить, так ли это на самом деле, невозможно. Жене хоронить было не на что. Тело кремировали. Перед смертью Горохов крепко выпил, это подтверждают все. Сослуживцы видели, как он шатался… Однако в парфюмерии используется спирт. Много спирта. Что делают, чтобы его не пили на производстве? Денатурируют! Добавляют ядовитые вещества, в том числе диэтилфталат. Симптомы отравления им сходны с алкогольным опьянением – неуверенная походка, спутанность сознания. Если так, то снова мучительная смерть, почти болезненная жестокость, желание унизить жертву. Устав стоять, притащил табурет. Налил свежего чая. Легче не стало. Мотивы всегда довольно очевидны: ревность, зависть, деньги, страх. Здесь же они ускользали, летучие, как грошовый аромат…

Хорошо, какими могли быть личные мотивы для убийства Кулагина? Допустим, он узнал о махинациях Демина. И тот испугался и убил. Или из-за Зины? Тут причина стара как мир: ревность, соперничество. Но как тогда объяснить смерть самого Демина? А этот фабричный рабочий – мелкая сошка… Вроде бы есть некоторая связь между ним и Деминым, но квартиру в Зарядье завсбытом стал посещать только после смерти Горохова. Я потянулся и чуть ниже перецепил несколько записей.

31. Некоторые особенности психологии убийц

Что, если взять за основу только показания «немых свидетелей», вещественных доказательств? Что мы имеем в этом случае? Три смерти. Одно явное убийство, второе возможное, но я уверен, что тоже оно, и сомнительный несчастный случай. Общего между ними место работы – фабрика. Время – начало разработки формулы lilial. Но главное – средство. Яды использованы специфические. Такими мог воспользоваться только тот, кто непосредственно связан с фабрикой, по крайней мере, имел доступ в контору и цеха. Итак, положим, мы допускаем, что всех троих убил один и тот же человек… Доступ к веществам на производстве есть у Августа Бакро, главного парфюмера. Однако снова нестыковка. Я чуть резче сдвинул листок, сорвал кнопку. Черт, она закатилась куда-то… Так вот, момент смерти Демина установлен, благодаря остановившимся часам. У Носа же твердое алиби, он был на глазах у конвоя. На меня опять напала тоска. Все без толку. Пойти, что ли, послушать Васино чтение? Тут явился сам Вася, сообщил, что один из слушателей курсов, бывший бильярдный маркер, хочет показать, как «вести шар». Отмахнулся. Не могу, занят. Ладно… Если другое. Помнить, что люди могут солгать, улики нет!

Предположительно с Деминым в Зарядье была женщина. Хозяйка не видела ее, но слышала. Анализ волос, снятых с умывального таза в комнате, косвенно это подтвердил. Опять же – способ. Как там говорил профессор? Подсыпать яд проще, чем ударить ножом. Тут важно то, что для удара ножом нужна и определенная физическая сила! И если задуматься, то среди отравителей с большим «послужным списком» женщин немало. Легендарная госпожа Тофана из Палермо, флакон с ее аква-тофана, ядовитой настойкой, стоял среди духов каждой горожанки в Италии. Или разыскиваемая лет десять назад полицией сразу двух империй Эмма Махт… Сбоку на моей фанерной двери под фотокарточкой Зины кто-то приписал сальную шутку. Но аккуратно, порядок не нарушил.

– Все сидишь? – устало спросил проходивший мимо Миша Зинкин.

– Миша, а было же, чтобы женщина-убийца, и не в истерике, а вот хладнокровно, жестоко?

– Были и бабы. Раз была из бывших, чуть ли не графиня, мужа зарезала. Да так ловко! – Миша добавил подробностей: – Но потом сама же и не выдержала. Пришла каяться. Вижу, говорит, его по ночам, спать не могу.

Он еще немного молча постоял рядом и ушел. Я же, вернувшись на минуту в комнату, прихватил свой рюкзак и вытащил из него несколько журнальных подшивок. Сдвинул табурет и, усевшись по-турецки, разложил перед собой статьи и первым делом принялся за работу Тарновской «Женщины-убийцы», издана в 1902 году, в Петербурге.

Среди понятных причин, которые могут толкнуть женщину на преступление – издевательства мужа, насилие, – были и другие. Разделы «женщины-убийцы по страсти», «из корысти». Подробнейшие описания, рефлексы, реакции, лица. Попытки определить каинову печать – а нету. Лица… лица – вполне обычные, миловидные. Молодая брюнетка с пышными косами приговорена за убийство и осуждена на каторжные работы. Я вчитался, отравила мужа – а он, между прочим, был той еще скотиной, могла просто не выдержать. Но попадались и причудливые мотивы: задушила брата ради самовара, но испугалась и самовар утопила. Или вот, сожгла тестя, сунув в печь, чтобы присвоить какую-то смешную незначительную сумму… Раздел «убийцы с притупленным нравственным чувством». Еще одно фото. Шляпка, брошь у ворота. Сиделка. Отравляла больных. Рассказывает обо всем легко, как об обыденном, сожалеет лишь о том, что ее преступление было раскрыто. Следом раздел «убийцы нервно и душевно больные». Я вытащил карандаш, обвел несколько абзацев: «преступления их могут казаться бессмысленными», «мотивы на первый взгляд не очевидны, они скорее лежат в области игр ума – мании». Мании… Было же дело отравительницы, в Англии, кажется. Она начиняла шоколадные конфеты стрихнином и рассылала людям, на первый взгляд ничем с нею не связанным. В моем проходном углу вдруг стало жарко. Все же психология преступления вовсе не бесполезная буржуазная прихоть! Машинально я отложил работу Тарновской, вернулся в комнату и, не обращая внимания на недовольные оклики «чего бродишь, туши огни!», настроил лампу на тумбочке у кровати. Это дело на фабрике – удачный повод попробовать одну штуку, которую мне хотелось применить давно. Создать психологический портрет или профиль личности преступника. Такие попытки уже предпринимались, например, в тот раз, когда в Англии пытались поймать Джека-Потрошителя. Мой кумир в криминалистике Гросс также советовал опираться на изучение, прежде всего, личности предполагаемого преступника. Вытащив все свои журналы и подшивки статей, я листал их в поиске нужной. Наконец, вот оно! Этьен-Жан Жорже, специалист по мономаниям. В своей работе перечисляет несколько типов мании: theomanie (религиозная одержимость), «эротомания», demonomanie (одержимость демонами) и понятие homicide monomanie, где рассматривает бессмысленные убийства. Жорже, я прочел, предлагал судьям в нашумевшем «деле вампира-винодела» исследовать в первую очередь психику убийцы. Преступники с манией выбирают жертв, подчиняясь логике своего бреда. Пожалуй, можно назвать этот тип преступника «одержимым маньяком». В трудах немецких криминалистов я встречал и термин «убийцы незнакомцев». Он отражает якобы случайность выбора жертвы, но это неверно – связь есть. Просто мы ее не видим. И преступления, те, на которые толкает мания, иные. Они… заметны, их можно выделить среди других. В них всегда есть повторяющийся элемент!

Дописывая, зачеркивая и начиная снова, я то и дело прерывался, чтобы пролистать журнальные подшивки. Какой тут сон! Многие мои коллеги не слишком любили эту часть работы. Их больше увлекали погони и стрельба. Я же считал ее крайне нужной. Меня завораживают поиски намека в анализе преступлений. Огонька, отблеска в тумане. Когда подспудно ты уже видишь очертания картины, но нужно «направить свет», чтобы увидеть все ясно и целиком. Иногда таким образом мне удавалось найти ответ на уровне не интуиции даже, а чутья – натренированного повседневной работой. Читал я и изводил бумагу, пока не кончился керосин в лампе. Напоследок еще обвел фразу «больные убеждены, что осуществляют преступления в пользу какого-то блага». Уже устроившись на ночь на своей узкой кровати, я лежал, уставясь в окно, пока небо за стеклом не посветлело.

32. Разговор у метро

Встал с тяжелой головой. Во сне, точнее, в полудреме, соседка Али по квартире, Ирина Львовна, угощала меня пирожками из фабричной столовой. Они резко, удушливо пахли одеколоном. Его подливал и подливал в тарелку Вася Репин. Тесто хрустело на зубах, как стекло, но я ел с удовольствием. А Ирина Львовна повторяла ласково: кушайте, кушайте!

На общей «кухне» я отвлек Репу от похождений авантюристов со стульями:

– Вася, скажите, а эта соседка Али, Ирина Львовна, как она вам?

– Тетка она хорошая, только не в себе маленько. Муж ее обижал. Бывало, и дрались. А ушел, она слегла. Вот и пойми! Но мужской пол не жалует. Алю стережет как цепная. Дверь затворить в Алину комнату – ни-ни!

Он нехотя отодвинул журнал, видно увлекся, но тут и вправду накипело.

– Аля, – тут уши у него загорелись, – как она там живет! Не знаю. Львовна эта все драит и драит комнаты их, место пользования опять же. Одно в комнатах несет то уксусом, то хлором, как в больничке. И все она злится, бывает, как я топчу. А я ж всегда обстучу ботинки, ты знаешь… Что ни возьми, у меня не так! Вот даже одеколон, что ты мне отдал, Але разонравился. Ну, может, я переборщил… Но думаю, это все Львовна. Внушает ей! Помыкает, что делать, а что нет!

Он вдруг поднялся, немного смущенно одернул пиджак.

– Все же думаю я жениться, Егор. С теткой договорюсь, сумею убедить в Ростов Алю отпустить, а там – пойдем, запишемся!

– Может, пока не спешить, Вася?

Он насупился.

– Это уж мы решим.

Весь длинный день в клинике во время дежурства я слышал шорох страниц своих записей, статей. Они настойчиво переворачивались в моей памяти, мелькали в голове моменты, отчеркнутые карандашом. Бессонная ночь давала о себе знать. В строчках и параграфах было то самое, ключевое. Оно трепыхалось на краю сознания, дразнило, всплескивало и уходило. Раз, едва мне показалось, что я ухватил эту мысль, – меня окликнули, сбили… Суета и непрерывная рабочая беготня на время вытеснили все другие размышления. Может, поэтому уже поздним вечером я вдруг понял, что нужно делать. Все, что мучило столько времени, наконец встало на свои места. Я был сосредоточен, пока собирался, машинально отвечал на вопросы Репы. Спокоен, когда подходил к месту стройки метро.

Улица, на которой шло строительство вестибюля новой станции, была перекопана. Плакат «Позор белоручкам и лодырям, которым чуждо строительство метро!» совершенно вымок от дождей, фамилии тунеядцев расплылись. Стройку огораживал дощатый забор. За ним гремели машины, голоса, торчал скелет какой-то строительной техники. Вокруг сновали рабочие с тачками, дымили дизелем грузовики-полуторки. Бывший муж (мужья, жены, пасынки – какое-то семейное, черте его дери, дело) Ирины Львовны работал здесь, на стройке метрополитена. Задиристый, лысый как колено, тощий, со следами застарелого пьянства на лице, в бесформенной брезентовой куртке, из кармана торчит замызганная кепка. Он долго отнекивался. Я наконец нашел подход – сунул денег, на «поправку здоровья», как он отметил, пряча их в карман брюк, подвязанных веревкой. Кивнул – отойдем. Отдалились от грохота.

– Ты чего узнать-то хочешь? – уточнил он, потирая ладони.

После пары вопросов заговорил, то и дело поглаживая карман с купюрами.

– Я чую, главное, луком несет, а то яйцом стухлым! А она мне, мол, нет! Ничего не чувствую, говорит. Все в порядке, это суп, мол. Я бывало, с опохмела не вникну в вопрос, да и поем. А после, – он сощурил красноватые в белесых ресницах глаза и понизил голос, – после мне смерть! Режет внутрянку, хоть ты ложись и помирай! Я грю, что ж ты, сволочь, делаешь! А она: все от водки, мол!

– А могло и от водки, говорю вам как врач.

– Ты что же, на ее, что ли, позиции?! – Он разгорячился, даже отступил.

Я тут же подтвердил, что, может, и не от водки.

– Вот и я – мол, вряд ли от белой! Мои ведь товарищи тоже употребили, и ничего. Продукт хороший, чистый.

– Что же вы дальше?

Тут он помрачнел, закусил губу.

– Бояться я стал. Вот, хочешь смейся.

Я молчал.

– Чаю налить себе и то боюсь. А она, – он длинно, затейливо выругался, – все только улыбается. Я, бывает, припру ее к стенке, грожу, ничего! Смотрит и молчит. Съехал, в общем. Эх! – Снова забористо по матери прошелся. – Ведь баба! А я сдрейфил, врать не стану.

За строительным забором что-то с грохотом посыпалось наземь. Послышались оклики, взревел мотор грузовика.

– Пойду! Видать, камень привезли, с церкви.

Облицовка Храма Христа Спасителя, от которого остались лишь груды мусора, шла на отделку новых станций.

33. Место преступления

Дверь в общий коридор я толкнул с разгона, плечом, неожиданно она легко распахнулась. Почти бегом, торопясь, пролетел по коридору до комнаты Али – закрыто. Толкнул соседнюю – поддалась. В нос ударила смесь запахов, резких, едких. Ирина Львовна лежала на кровати, свернувшись, как больное животное. Фигура казалась маленькой, детской. Аля, стоящая у постели с чашкой, дернулась на звук, думаю, она-то все поняла сразу. Отступила от двери, шагнув вплотную к кровати. Ирина Львовна тут же завозилась, отвернулась к стене. Закрылась рукой.

– Добрый день. А у нас Ирина Львовна заболела. Помогаю ей. – Аля была спокойна.

Ирина Львовна, глаза блестели как в лихорадке, все так же жалась к стене, утирала рот, залепетала: «Я ничего, ничего…» – и вдруг сорвалась на всхлип:

– Алечка! Пожалей ты меня!

Резко шагнув вперед, я забрал у Али чашку, она же вдруг кинулась на меня, пытаясь расцарапать лицо. Соседка зашлась в истерических рыданиях. Наскоро заперев Алю в ее комнате, я осмотрел пожилую женщину: сильно истощена, пульс частый, неровный. Не мешкая, позвал соседа, того самого, кому Ирина Львовна чинила пиджак, попросил сбегать телефонировать, а после посидеть с ней. Она все цеплялась: «Не бросайте, нет, страшно»… Едва я выскочил в коридор, как тут же услышал стук двери, думал, сосед успел так быстро, но неожиданно раздался знакомый голос: Вася Репин.

– Егор, что ты тут? – Он опустил с грохотом мешок и растерянно пояснил: – Картошку принес, женщинам, им тяжело. А я шел, смотрю продают. Мы с Алей давно не видались. Ну и я вот подумал…

Я коротко, прислушиваясь к звукам из-за двери, объяснил, осторожно подбирая слова, зачем я здесь. Репин занервничал, скривился.

– Да иди ты… знаешь куда, товарищ Лисица! – Вася сжимал кулаки, на щеках выступили неровные пятна.

– Вася! Давай вот ты поговоришь с соседкой. С Ириной Львовной. Спроси ее. И потом мы решим?

– Я спрошу! Я-то спрошу! Только ты… Иди ты! – повторил он, тут же прибавив, куда мне идти, и, пнув с дороги свой мешок, толкнул дверь.

Говорили они недолго, вышел Вася растерянный, бормоча сквозь стиснутые зубы: ерунда, глупость.

– Егор, да врет она! С глузду съехала! – Он требовательно, настойчиво заглядывал мне в глаза, но я видел – сам он верит тому, что услышал! Не дурак. Замечал наверняка странности и раньше.

В комнате Али был все тот же казарменный порядок. Душок стирального мыла теперь откровенно терялся в другом запахе. Навязчивом, сладковатом, цветочном. Сама она спокойная и прямая сидела на стуле, в центре. Вася шагнул к ней.

– Аля, не обидели тебя? – Он посмотрел на меня и почти прикрикнул: – Путаница какая-то! Ирина Львовна говорит, вроде ты ее отравить хотела. Аля!

Она не отвечала, внимательно наблюдая за мной. Стыдно признаться, но от ее взгляда становилось не по себе. Стараясь не обращать внимания, я осмотрелся. В ящике столика обычные девичьи штучки, расческа, платок, нитки с иголками. Под кроватью легкий фанерный чемоданчик, пустой. Между кроватью и дверью узкий одежный шкаф, дверца заперта, ключик нашелся среди мелочей в круглой миске на подоконнике. В шкафу серый, отличной шерсти мужской пиджак, скручен и засунут в наволочку. Под ней шелковый галстук, «сувенир» из кабинета Кулагина. Вася отвел глаза, сунул руки в карманы, замер у стены. На узкой полке спутанный клок волос, завернутый в бумагу. Тут же несколько пустых флаконов, часть разбита, брак. На одном этикетка истерта, но можно разобрать тусклое золото надписи: «Букетъ», старую маркировку фабрики. Я замотал руку шарфом, снял пробку – густой, знакомый уже аромат вызвал легкую тошноту. Еще нашелся дагерротип женщины, причесанной на старомодный манер, рамка дешевая, под стекло подсунуты сухие цветы, листья.

Аля по-прежнему сидела ровно, руки сжаты меж колен. Глупо, но я не мог заставить себя сесть напротив, на ее кровать. Остался у стола.

– Чем же вы травили Ирину Львовну? Стиролом? Его легко определить, запах резкий. И не побоялись, что соседи заметят. Хотя что я! Сами вы запахов не чувствуете. Верно?

Она чуть пошевелилась, но не ответила.

– Насильно ее поили, мучали. И за что же?

– А что мне было делать, по-вашему? Она меня изводит, сыпет толченое стекло в обеды. Издевается, – вдруг искренне удивленно, но немного монотонно заметила Аля.

– Откуда вы это взяли? – За стенкой послышались голоса, вернулся сосед, который бегал к телефону.

– Знаю. А я что же, по-вашему, должна терпеть все это…

Вася дернулся:

– Аля!

– Нет, это прямо удивительно! – Она не обратила на Васю никакого внимания. – Мало того! Всю квартиру подговорила. Этого – Аля мотнула головой в сторону коридора, – других тоже! Все тут желают моей смерти!

После этого разговор смялся. Аля все повторяла, что соседи сыпят ей в еду стекло, что за ней подсматривают и следят.

– Да-да, и те, что вас отметелили, тоже за мной шли, я приметила!

Непричесанные, неопрятные волосы лезли ей в лицо, она машинально заправила прядь за ухо.

– Аля. – Я заговорил как можно спокойнее, боковым зрением стараясь держать Васю в фокусе. – Вы ведь выдумываете все. Вы и мужа Ирины Львовны выжили отсюда. Травили и его, верно?

– Жив он, подлец.

– Жив, я говорил с ним. Но он вас боялся. Вовремя отсюда съехал.

Аля, наклонив голову, вслушивалась в мои слова, выглядела она… довольной.

– И тот школьник, – продолжал я, – который, помните, в вашей квартире ставил опыты с купоросом. Якобы так и отравился. Но ведь купорос слабо ядовит! А вы? Вызвались ухаживать за ним, а сами – что подмешивали в порошки?

Она снова не ответила.

– Ребенок ведь. Я тогда впервые подумал, удивился, зачем вы или Ирина Львовна солгали? – Я пытался объяснить произошедшее вроде как ей, но на самом деле Репе. – Чем он вам досадил?

– А чтобы неповадно было! Гаденыш. Все совался, подслушивал, заглядывал. Им в ячейке велят разузнавать, что я делаю да куда хожу. Таких струнить надо. Кто же за меня постоит? Все самой. Смешно, как он перепугался. Все скулил…

Репа ошеломленно зашептал:

– Аля, Аля… что ты говоришь…

– Из мелкого поганца вырастет большой подлец, – равнодушно отрезала она, на Васю глянула презрительно, с легким сожалением. – Да и отвертелся он. Съехали они, комнату обменяли.

– А остальные? Директор, Демин, рабочий этот, Горохов? Кто еще?

– Ха! – Аля, резко наклонившись ко мне, почти пропела: – А ты бы иииииишь! И хотел знать, да не знаешь! Вася, телок, все про тебя соловьем разливался! Умник ты и такой, и сякой. А поглупее будешь!

34. Доказательства (ноты сердца)

Я присел, осторожно взял ее руку – тыльная сторона ладони покрыта красными пятнами: дерматит. Вспомнил тот вечер, когда, кутаясь, она прятала руки в карманы, а я думал – грелась…

– Вы же конторщица. С веществами дел не имеете. Откуда дерматит? Из-за сульфида, которым вы отравили Демина. Но сначала это средство на муже соседки проверили? В малых дозах – одышка, рвота. В сильных – галлюцинации, удушье.

Внезапно вскочив, она кинулась к двери, я перехватил, но Аля яростно извернулась и вцепилась зубами в мою ладонь. Охнув, инстинктивно я отнял руку. Она же снова, как ни в чем не бывало, уселась на стул, замерла.

– Так ведь, да? – Я замотал руку платком.

– Поди знай!

– Демин задирал вас, шпынял. Был злоязычен. Вы выбрали для него яд, который сжег гортань. Наказывали? – Я отошел к стене, стараясь не смотреть на Репу.

– Меня на фабрике не замечали. Не видели ценности. Только недоброжелатели одни! Демин прицепился! С Зинкой я их застукала. Взялся отчитывать, мол, совестно подсматривать. А если мне интересно подсмотреть? Вот и смотрю. Штраф влепил ни за что. Ну, наказала. Да. – Она облизнула губы, проявились резкие складки, кожа у глаз побелела и натянулась. Уставив на меня пустой взгляд, покачивая ногой, неспешно описывала, как умер Демин. Из ее рассказа я представил все очень четко.

Демину она пригрозила, что пожалуется знакомому в милиции. Тот позвал в ресторан, чтоб переговорить подальше от фабрики, а когда отказалась, привел в комнату, в Зарядье. Первый стакан выпил чистым, во второй она добавила яд. Сознание потерял не сразу. Аля до последнего смотрела, как Демин умирал. И едва тот дернулся было кричать о помощи, безжалостно придушила подушкой.

– Окно там на честном слове держится. Я и вылезла, – в ее голосе зазвучали хвастливые ноты, – я разрядница, кружок спорта регулярно посещаю! Ловкая!

Аля вскочила – я отпрянул. И действительно очень ловко подхватила стул и взвила его к потолку, столь же стремительно опустила и вернулась в исходную позицию. Уселась.

– Он думал, силен! Ха, – добавила она назидательным тоном, нацелившись на меня пальцем. – Мужиков учить нужно, они кровь нам портят.

– А Кулагина за что?

Она задумалась. Внезапно начала говорить о том, как тоскливо ей бывает осенними вечерами.

– Весной тоска. Все слышу мысли, мысли. Они внутри, в моей голове. Как будто бы мои, но я их не думаю. Именины у меня двадцать девятого. На Алевтину лето ломается, птица не споет…

Я слушал, не зная, как вступить с вопросом. Речь ее путалась, Аля сбивалась на мелочные обиды, вплетала чужие витиеватые фразы. Наконец снова вернулась к Кулагину.

– Жену свою он обидел! Я ее утешала. На вечере. Все смотрели, никто не пошел за ней, только я одна. Обнимаю ее, а она, овечка, плачет. И вроде как ландышем пахнет! Услышала я! А она все говорит, с собой покончу. Из-за чего же? Из-за индюка этого! – В голосе Али заскрипел застарелый гнев, она задергала губой, вытерла рот рукавом. Закончила уже тише: – Как мамочка моя, так и она. Овечка, как есть.

– Вы говорите, ландышем пахнет. Все время?

Она заулыбалась, я подвинулся чуть ближе, теперь Аля почти шептала.

– А это знак мне был. От нее! От мамочки. – Мне послышалось, она пробормотала – «Богородицы». – Значит, все верно делаю. Она вроде как благословение мне передала. Раз я стала ландыш благоуханный слышать!

Вся эта мешанина событий и бреда, очевидно, была для нее выстроена абсолютно логично.

– Вы стали его чувствовать, когда на фабрике занялись новым ароматом?

– Точно я вспомнить все не могу, но это мне знамение! Волю дали, силу, помогать от всяких вот подлецов избавляться. – Теперь она говорила четко, не сбиваясь.

– Гниду эту (очевидно, о Кулагине) извела и сильнее почуяла. Придумала так, чтобы павлинья эта привычка одеколониться – его и угробила! Он в тот день приехал внеурочно. Но мне все равно. Я заранее, как только пробная партия пришла, стащила флакон, да и все. Они, может, и хватились, но объясняться никому неохота. Подсунула. А после уж зашла к нему.

Ее действительно не замечали. Аля сказала, что в тот вечер была на лекции. Никто и не обратил внимания… Она тем временем артистично скривилась, заговорила плаксивым голосом, будто пародируя себя:

– Почему мне не начисляют часы, штраф несправедливо влепили! – И дальше снова тем самым монотонным голосом: – Он меня погнал, дурачок. А я в приемную, за шторку. И стою. Слышу, хрипит! Выждала еще, выйти посмотреть. И тут, как нарочно, Демин залетел – «фу-ты, ну-ты, срочно подпишите». А как увидел, – она вошла в раж, – забегал, за телефон хватается. Стаканы посыпались. Папиросы ищет, а нету ведь! Жечь бумажки свои полез, руки ходуном. Все рассыпал, умора одна! Кино! Ну я и его уж потом, Демина. Та еще сволочь.

Она вновь сменила тон, заговорила назидательно:

– У меня сформировалось отвращение к мужчинам, потому как мама все мне о них рассказывала! Я с детства все знала, все видела! К Ваське и притронуться противно. Но терпеть нужно. Следить за вами. То одно вам скажу, то про сынка Кулагина. Вы и забегаете. А мне смешно. Мужики все дураки, пыжатся, а бабу поймать не могут!

Вася глухо сквозь зубы выругался, вышел.

– А рабочий? Пьяница этот Горохов.

– Рабочий… – задумалась буквально на пару секунд. – Ничтожество! Жалкий тип. Это я от доброты, при случае сделала. Жена его мне спасибо задолжала. Скучно мне было, – посмеиваясь, Аля откинулась назад, глаз не рассмотреть, да мне и не хотелось. Я уже и сам бы вышел в коридор, вслед за Васей.

– Вот. – Аля аккуратно достала из кармана кофты тетрадь в клеенчатой обложке и протянула мне.

Осторожно взяв, я ощутил приступ непонятного отвращения: обложка была теплой, как ладонь. Она внимательно следила за мной.

– Читайте! Все и поймете. Если ума хватит!

35. Чужие дневники

Об Алиной тетради я не забывал ни на минуту. Я не отдал ее прибывшим милиционерам, и Вася Репин промолчал. Может, не заметил. Он все эти дни ходил как в воду опущенный, явно избегая меня. И думать не хотелось о долгой дороге в Ростов с ним, замкнутым, озлобленным. Любую попытку поговорить он пресекал. Пропадал где-то. Возвращался под утро. И я не знал, как ему помочь.

Я достал тетрадь из рюкзака. Открыл. Листы в масляных пятнах – запах застарелый, тяжелый. На титульном листе аккуратным почерком выведено по-немецки: Meine Maiglocke (мой ландыш, майский колокольчик). Начал читать, посматривая на занавеску в нашей «комнате». Тетрадь я предусмотрительно обернул в бумагу, чтобы не тревожить Васю, если вдруг явится. Очевидно, это был дневник либо самый странный травник, что я видел… Несколько первых страниц заполнены аккуратно, описаниями ничего не значащих бытовых событий, списками покупок со столбцом цифр, песенками и стихами – той же рукой, что и надпись на титуле. Посреди одного листа выведен вензель в цветочных гирляндах, в него вписана простенькая загадка: я знаю колокольчик, вылитый из серебра, а между тем вырос он из земли; снабжен он и язычком, но никто не слыхал его звона». Вензель и строчки – исчерканы, залиты пятнами чернил. Следующие страницы заполнены уже другим почерком, часть листов вырвана. Буквы то пускались вскачь на всю строку, то теснились плотно, как доски в заборе. Не только фразы, но и сами слова обрывались, переворачивались, то опускались ниже строки, то поднимались, заканчиваясь нечитаемыми крючками. Яркий пример из раздела учебника «почерки людей, ненормальных в психическом отношении». Но я все же вчитывался, не желая верить, что это лишь «записки сумасшедшего».

«Все и поймете». Мне хотелось понять!

Записи велись беспорядочно. Наткнулся на фразу «сговорились, хотят извести», заставил себя читать внимательнее. Но описания событий, разговоров были растянуты, многословны, полны бессмысленных подробностей. Уловить в них логику оказалось невозможно. Незначительные обиды перечислялись дотошно. И в каждом мелком случае Аля видела и записывала предзнаменования, знаки. Некоторые страницы сплошь усеивали рисунки растений, выполненные очень тщательно. После вклеена вырезка из газеты, аптечная реклама: действие яда против грызунов. Тут же фотокарточка известного певца. Рядом запись, но другой рукой; «Аля, Алина – значит благородная. Ее цветы ландыши, лилии долины», под ней опять рисунок. Я заметил, что от страницы к странице картинки повторялись. Изображения корня в разрезе, рядом скачущие буквы, но разобрать можно: «Ла́ндыш – convallaria majalis, растение с цветами в форме обращенных книзу колокольчиков. Опасен сок ландыша, цветки растения, а особенно – ягоды». Дальше вдруг очень толковое перечисление свойств некоторых других растений и снова: «есть запах ландыша – и есть мерзкий белены». Еще о ландыше: роза и резеда не выносят друг друга. Ландыш же действует своим ароматом на все цветы. Рядом с ним они вянут. На последней странице была только одна фраза «…маленькие маргаритки и ландыши тоже танцуют». Захлопнув тетрадь, я затолкал ее обратно, поглубже, на самое дно. Все мои мысли, связанные с этой девушкой, наполнились вдруг печалью и острым сочувствием.

Я пробовал зайти на фабрику, поговорить с Носом, узнать, удалось ли ему удержаться на службе. Но меня не пустили на территорию. Со злости попытался пробиться к Полине, чтобы поговорить с ней. Но в ответ получил лишь: «Вы кто? Слушатель курсов? Так и слушайте, обучайтесь. А раз уж курс окончен, так и езжайте в Самару!

– Ростов.

– Все равно. Не вмешивайтесь никуда».

Нужно было уезжать. Но билеты достать непросто, пока не выходило. После совета «не вмешиваться» все лишние мысли я гнал от себя, налегая на статьи и практику, брал дежурства в неотложке, самые скучные поручения. Хорошо помню, как в один из дней перед отъездом машинально заполнял карточки учета препаратов, и вдруг позвали к телефону. Услышав, откуда звонок, я ощутил нарастающую, леденящую, как от физраствора в вену, тревогу. В окне, замазанном до середины краской, виднелась аллея больничного сквера. Голые черные деревья, в солнечных полосах дым от костра, жгут мусор и последние влажные листья. Под радиоточкой толпилась группка отчаянных болельщиков – передавали матч, они ежатся, притопывают в попытке согреться, вскрикивают.

В трубке телефона гудело и потрескивало, слышно не очень хорошо. Я разобрал, что зачем-то соседи Али просили, «на крайний случай», разыскать меня. Аля пробовала удавиться в камере, говорил голос. Разорвала на полосы матрас. В телефонном треске слова и фразы будто тонули. Вроде бы ее перевели в другую? Но не уследили. После допроса она попросилась в уборную и там ухитрилась сунуть в рот отколотый кусочек мыла. В мыле был яд. Мыло, само собой, никто не проверял, вот она и сумела.

– Гол! Аааааа, гол! – заорали болельщики. Голуби взмыли в небо.

В трескучей трубке сообщили, что пока нельзя забрать ее вещи. А я вспомнил Алю такой, какой она была у кинотеатра, волновалась, все не знала, куда деть сумочку. Трубка уже гудела, на том конце отключились. Я аккуратно пристроил ее на место. Подумал о Васе. Представил себе длинный путь в Ростов…

До вечера я работал, пытаясь понять, как правильно сказать. Опомнился, только когда над раковиной скоблил руки до ссадин.

36. Поезд

Что же было потом? Странно, некоторые события накрепко засели в памяти, до мелочей. А иные мне помогают восстановить только эти дневники… Очередную годовщину Октябрьской революции отметили с размахом, в ногу со временем. Хотя газеты и сообщали, что, несмотря на «большой революционный подъем», в ряде губерний «отмечается безразличное отношение к празднику», на улицы Москвы вышло больше миллиона человек. Наши соседи по корпусу холостяков все побывали на демонстрации. Ходил даже Вася Репин. Я взял дежурства на неотложке и торжества видел мельком. Гремела музыка, граждане несли пестрые бумажные цветы. Больше всех запомнилась фантасмагория колонны Оперного театра Станиславского, демонстранты несли портреты Сталина, а вместе с ним на длинной палке – афиши спектаклей.

Осень ушла, сдалась. С неба валилась снежная твердая крупка, наметала невысокие сугробы во дворах и на тротуарах. Чуть больше месяца оставалось до Рождества, в прежнее время в витринах уже стояли бы ангелы и пирамидки апельсинов. Странно, но в отсутствие рождественских мелочей на душе становилось еще муторнее. С приближением декабря я всегда ловил себя на обрывках неловкой детской ностальгии. Но в тот год мне просто было тоскливо, и больше ничего.

На вокзал мы приехали в глухих сумерках. Серое небо набухало снегом. Жирный вокзальный дух мгновенно впитывался в одежду, оседал на лицах: паровозная гарь, мазут, жареное масло из палатки рядом. Добрались на извозчике, с шиком, раньше, чем я рассчитывал. Пока тащили вещи, он напористо выпрашивал лишний рубль: «Пятнадцать годов по этой дорожке, и разговору-то на один целковый»! Я боялся, что по-прежнему молчаливый, натянутый струной Вася врежет ему. Но Репа подхватил свой мешок и скрылся за вокзальной дверью.

В вагоне, едва мы закинули вещи под лавку и сели, началась суета. В окна стучали с перрона. Волокли чемоданы, корзины. То и дело на уровне лица мелькали чьи-то ноги, выдающийся круп, цветастая юбка, дети, косматый мужичок тащил такую же лохматую псину на веревке. Дворняга трусила, настороженно оглядываясь. Вася держал на коленях раскрытую книгу, уткнувшись в одну точку – сумерки, читать невозможно. Лязг вагонов не давал отвлечься, то тут, то там раздавался густой храп. Соседи обсуждали пуск первого поезда метро в Москве, потом разговор перекинулся на цены, вероятность возвращения продуктовых карточек, погоду… От разговоров, тяжелого вагонного смрада и бесконечного стука колес меня мутило. На длинных стоянках, пробираясь через баррикады чемоданов и мешков, я спускался на полустанки, стоял и думал об одном. Перед отъездом, разозлившись из-за того, чем кончились мои столичные «курсы», я зачем-то ходил к Ребекке. И теперь, вдобавок к вине перед Репой, меня съедало чувство стыда. В голове стучало «дурак, какой ты дурак», в такт колесам, неровно, с подскоком на стыках.

Я довольно долго проторчал во дворе ее дома, того самого, с аркой, пока не решился подняться. Читая таблички у квартир, нашел ее фамилию. Но на мои звонки никто не ответил.

Спустившись, я расхаживал вокруг чахлого вяза и лавочки около него до тех пор, пока не начали зажигаться окна. Я уже думал уйти, как из подъезда вышел высокий седой человек в наспех накинутом пальто и решительно пошел ко мне. Подойдя, он вполне вежливо и обыденно представился: муж!

– Не стойте здесь. Она к вам не выйдет. Не советую мерзнуть зря. Ребекка не желает объясняться и не любит уездных драм.

В луже под моим ботинком хрустнул тонкий ледок, внутри поднимался жгучий гнев. Секунду я боролся с желанием проволочь его за шиворот пальто по этому двору, демонстративно, мимо окон. И дернулся было, но хлопнула дверь, он ушел! И я опомнился. В самом деле, уездная драма. Беллетристика, пошлый образчик дешевых романов. Смеясь и одновременно ненавидя себя, я убрался восвояси…

Задумавшись, слушая монотонный стук колес, я вдруг почувствовал, что Вася толкнул меня в бок: «выйдем». В потемках рассмотрел, кулаки сжаты, глаза отводит – видно, наконец-то решил поговорить «по-мужски». Надавать мне по шее. И к лучшему, если ему полегчает. Пес, клубком дремавший под лавкой, на которой храпел хозяин, проводил нас глазами. Добравшись до узкого тамбура, сквозящего ледяным ветром, где разило табаком и мочой, Вася повернулся ко мне:

– Расскажи, зачем? Зачем она?! Может, они обидели ее, ну снасильничать хотели?

Он волновался, ждал ответа. Как будто и правда это теперь имело значение. Мысленно торгуясь с собой, что говорить, а что нет, осторожно выбирая слова, я попробовал объяснить.

37. Маленькие маргаритки и ландыши тоже танцуют

Мать Али работала на фабрике «Трокаръ» еще до 17-го. Тогда женщин нанимали сортировщицами, ну и клеить этикетки – говорили «этикет». Там и познакомилась с управляющим в цеху, немцем.

– Думала, устроит свою судьбу. Но он жениться не торопился. Игрок, кутила, выпивоха, даром что немец, – говорил я, одергивая себя, чтобы не сбиться на слишком уж сочувственный тон. – Когда узнал, что будет ребенок, нанял ей квартиру. Дочь не признал. Навещал изредка. Соседка, Ирина Львовна, знала Алину мать. Видела, что та мучилась своим положением. Рыдала, устраивала бурные сцены, выбегала на улицу, грозила. Алю часто запирала одну. Ездила на фабрику скандалить. Немец разозлился, а может, наскучило ему, прислал ей сумму в конверте, а приходить и вовсе перестал. Ну она и отравилась. Оставила записку. Тело только через три дня нашли. Соседи пожаловались на запах. Взломали дверь.

– А Аля?.. – выдавил Вася глухо.

– Девочка трое суток просидела в запертой комнате рядом с телом матери. Ела галеты, что завалялись в буфете. Пряталась в шкафу. Лет шесть ей было, может, меньше. Когда ее нашли, прижимала платок к лицу. Он весь пропах любимыми духами матери – «Букет». Флакон был в ее комнате, помните? Основная их нота – ландыш.

Слова утонули в грохоте сцепок. Я переждал и продолжил:

– После этого она перестала ощущать запахи. Есть такое заболевание – аносмия. Мучительно, наверное, вспоминать запахи мозгом, но не чувствовать! А позже начались обонятельные галлюцинации. Ей чудилась смесь ландышевой воды и разложения, тот самый запах.

Вася дернулся. Я замолчал.

– Она, Аля, мне бывало все говорит – смердит, мол, гнильем. Ватой нос затыкала. А я… как ни стараюсь… не чую! Это она ведь драила комнаты, – пробурчал он. – И Львовну понуждала, – продолжил задумчиво Вася, уже глядя на меня. – А я ведь думал… – Он осекся. – А убила зачем? Зачем?

– Импульсивно. Весной Кулагин оскорбил жену при всех. И как раз на вечере, где представили новый аромат. Ландыш! Аромат еще на стадии разработки сработал для Али как «спусковой крючок». Обонятельные галлюцинации у нее обострились. У больных аносмией такое бывает в случаях выброса адреналина, психического возбуждения. А тут, некстати, на вечере скандал, жена директора грозится покончить с собой. Аля, конечно, сразу мать вспомнила. Но начала она с рабочего, Горохова. Он, можно сказать, под руку подвернулся.

Вагон качнуло, Репу приложило об угол, но только выругался, махнул: «продолжай».

– В первый раз убила – испугалась, но и силу ощутила. Такая власть над жизнью других людей! Но это не все. С женой Кулагина как было? Она тогда впервые иначе запах «почувствовала» – ландыш, без примесей. Убедила себя, что «знак был».

Вася неловко пошарил по карманам, достал папиросы, прикурил, руки у него немного тряслись.

– Галстук с Кулагина она сняла, на память. Булавку выбросила. И другие вещи с мест, – я запнулся, – преступлений брала. Все ей хотелось запах услышать снова. Как, знаешь, бывает тянет тебя, ты и сам не хочешь, а противиться не можешь.

Мне вспомнилась жутковатая коллекция вещей в шкафу, в Алиной комнате, смесь человеческих выделений, духов, уксуса – парфюмерная композиция из ароматов смертей. Обоняние… Оно тесно связано с теми же областями мозга, которые вовлечены в патогенез шизофрении.

– Яды брала с резким запахом. – Как нарочно, вагоны отчаянно заскрипели, я повысил голос: – Потом я понял, она сама их не слышит, не чувствует.

Замолчав, я потер лицо, чтобы сосредоточиться, подбирая слова, «психоз», «ненависть к мужчинам из-за травмы в детстве».

– Ее действительно не замечали. Она и ядовитые вещества ведь заполучила очень просто. Зашла, покрутилась, а когда отвлеклись – взяла сколько нужно. Учет, конечно, ведется. Но списали на халатность.

– А ее книжка, ну тетрадь, что ли? Она отдала. Что там? – спросил Вася.

– Она была больна, Вася. Скорее всего, шизофрения. Я не специалист, но практически уверен. Мать страдала истериками, головными болями. С ее стороны наследственность, да и отец выпивал. И потом, эти страшные дни, наедине с… телом. Выстроила себе мир, где все кругом, а особенно мужчины – обидчики. В ее воображении убийство – это возмездие.

Я говорил и говорил. Ждал какой-то реакции, вопросов – Вася уперся в окно, за которым мелькали редкие огоньки в поле. Ясно, что все мои рассуждения, сам звук голоса, были ему неприятны. Думать о том, что тихая Алечка – душевнобольная, травившая людей, тошно. Каково тогда Васе?

Наконец он повернулся. Протянул мне шкалик с мутной жидкостью, пояснил: «Миша Зинкин сунул в дорогу, будешь?» Водка обожгла горло, согрела желудок.

– Я все удивлялся, вроде привечает меня. Но сама… – Вася прервался на полуслове, сделал большой глоток, не поморщившись. – То плачет, то… – Ему было трудно говорить, но он продолжил: – Записи опросов на фабрике она ведь… Я не сказал, скрыл. В общем, она их изорвала, на эти, скрутила. Для завивки. Папильотки, что ли. Накричал на нее, а она вроде не понимает, что натворила. Я потом собрал, вспомнил, записал.

Он волновался, ждал от меня «товарищеского выговора». Нужно было возмутиться. Серьезное дело, упущение. Но я не комиссия. Зачем? Какая, к черту, теперь разница? Вася урок век не забудет.

– Надо было сказать. – Я все же отреагировал, для проформы.

– Надо. А ты? Ты как догадался-то?

– Я не сразу. Сначала понял, что женщина точно замешана. Но кто… Я ведь даже Ирину Львовну подозревал!

– Да брось! – Он оживился, почти усмехнулся.

– Да уж. Дал маху, – признался я. – Зацепило меня, что она про купорос зачем-то выдумала или соврала.

– И Демина хаяла, – задумчиво прибавил Вася.

– К тому же ко всем цехам у нее был доступ, – согласился я.

– А Зина чего? На нее ж подозрение первым делом? – спросил он без особого интереса.

– Волос из той комнаты в Зарядье неокрашенный, выходит, Зину эта улика исключает. Выгоды ей от смерти Кулагина и Демина нет. Лишается сразу двух покровителей. В целом у каждой из женщин в этом деле мог быть мотив. Даже у Зины, мало ли – может, ревность… Но, понимаешь, не для трех убийств. Главное же, в чем связь между жертвами?

– Фабрика? – спросил Вася.

– Да, но… В общем, я решил иначе посмотреть.

В двух словах я рассказал ему об убийствах, на которые толкает мания. Способ убийства один и тот же, «почерк». Но, кроме того…

– В таких преступлениях всегда есть повторяющийся элемент. И я его нашел. Но он был невещественный. Запах! Один и тот же аромат: ландыш, гвоздика… Всюду. В кабинете Кулагина он был тяжелым, бросался нам в глаза, словно подпись. Мне парфюмер фабрики очень помог, – добавил я. – Сделал анализ следов на наволочке из Зарядья.

На секунду померещилось, что сквозь чад вагонной площадки я чувствую его – назойливый, пряный запах. Столь же предательский, как след.

– А с этим, ну с парфюмером, что будет? – спросил Вася.

– Вычистят, наверное.

Я прикинул, что еще сказать. Выходило, что и нечего. И незачем.

– Аля, она не Алевтина была, Алина. – Черт, не получалось… – Немецкое имя.

– А? – откликнулся Вася, он снова отвернулся к окну. – Ты иди. Я еще побуду.

Нашу лавку уже заняли корзинами. Растолкав их, я кое-как устроился. Я думал о том, что отец, очевидно, был равнодушен к Але и жесток к ее матери. Что я не сказал Васе про Фрейда. Он, Фрейд, например, написал целую работу о запахах, вывел на ее основе теорию влечения. В его «Исследовании истерии» описан случай Люси Р., где упоминается феномен отсутствия обоняния в контексте невроза навязчивости. Да за каким чертом Фрейд нужен Васе… Как бы он не сиганул!

Но Репин вскоре вернулся. Сунул чей-то сверток под лавку, запахнулся поплотнее и сделал вид, что спит.

Так мы и ехали. Домой.

Примечания

1

По легенде, Ленина спасла безграмотность бандитов. Кошелек неверно прочел в документах вождя фамилию. Поэтому и оставил того в живых, заявив, что ему плевать на «какого-то там Левина!».

2

Отсылка к роману А. Беляева «Прыжок в ничто».

3

Отсылка к событиям книги Лизы Лосевой «Мертвый невод Егора Лисицы».

4

В дневниках героя изменены имена, некоторые даты. Реальная же персона Полина Жемчужина возглавляла ТэЖэ – Трест жировой промышленности Москвы. Позже арестована по обвинению в государственной измене.

5

Такой факт действительно имел место. Советские ученые получили соединение, которое назвали лилиальальдегидом.

6

Одеколон в то время предлагалось использовать как благовония.

7

Первое, лат.

8

Pomme d’ambre – «душистое яблоко» (фр.).

9

Ароматическое вещество животного происхождения. Вырабатывается у бобров в железах, относящихся к пахучим.

10

Шнифер (жарг.) – вор, специализируется на вскрытии сейфов.

11

Читайте об этом в романе «Черный чемоданчик Егора Лисицы».

12

Сонет 5, В. Шекспир.

13

«Жизнь в розовом свете».

14

Речь о духах Houbigant и легенде, связанной с императрицей Марией-Антуанеттой.

15

Словесный портрет.

16

Сегодня существует раздел криминалистики, изучающий запаховые следы. Он называется одорология.

Content

Лиза Лосева
Красный парфюмер
Новое дело Егора Лисицы

Благодарности

1. Хлеб насущный

2. О пользе криминалистов на местах преступлений

3. Фабрика «Красный парфюмер»

4. Секретарь Зиночка (Зина) (Дознание)

5. Товарищ Жемчужная

6. Лилиаль (lilial)

7. Сейф в кабинете Кулагина

8. Два звонка

9. Нос

10. Цех одеколонов

11. Философия аромата

12. Дом служащих

13. Фабрика-кухня

14. Орудие преступления

15. Флигель под вишнями

16. Корпус холостяков

17. Летучий пленник

18. Новые факты

19. Театр варьете

20. Васино свидание

21. Железная Фиалка

22. Книги по всем отраслям знания

23. Бывшая жена

24. Новые обстоятельства

25. Комната в Зарядье

26. Имя анонима

27. Метод парфюмера

28. Парк отдыха трудящихся

29. Одна коммунальная квартира

30. Ответы и новые вопросы

31. Некоторые особенности психологии убийц

32. Разговор у метро

33. Место преступления

34. Доказательства (ноты сердца)

35. Чужие дневники

36. Поезд

37. Маленькие маргаритки и ландыши тоже танцуют

Примечания