Сергей Юров

Под спудом тайны

ГЛАВА 1

Отставной штабс-ротмистр Хитрово-Квашнин, сидя в столовой своего петродарского дома за кружкой утреннего чая, рассеянно поглядывал в окно. Яркие лучи августовского солнца насквозь пронизывали зеленый шатер сада, освещая ветви, отягощенные крупными спелыми плодами. Аромат аниса лился через открытую форточку, наполняя комнату дивной свежестью.

Пригубив горячего напитка, хозяин перевел взгляд на обновленные обои и выбеленный потолок. Особняк, подаренный ему борисоглебским помещиком Охлябининым за возврат похищенной табакерки, претерпел существенные изменения. Починке подверглись камины, полы, стены, крыша.

– Такой ярко-красной железной кровли не найти ни на одном доме на Дворянской! – проговорил он не без гордости в голосе.

В голове закружились мысли о сохранении урожая яблок, о его переработке, когда в наружную дверь постучали. Лакей, впустив гостя, громко объявил:

– Николай Павлович Сабо!

Через секунду в дверях столовой возникла широкоплечая фигура в мундире артиллерии поручика. В Петродарской округе тридцатитрехлетний дворянин появился недавно. Женившись на дочери бывшего капитана-исправника Варваре Николаевне Черновой, он в короткое время сумел заслужить доверие дворянства и сам занял должность земского исправника. Хитрово-Квашнин высоко оценивал его деятельность, считая, что энергия потомка венгерской знати идет только на пользу делу обеспечения законности и порядка. Убеждение это зиждилось не на пустом месте. С месяц назад Сабо распутал дело о поножовщине в лодыгинском питейном доме, усмирил волнения однодворцев села Воскресенское, изловил двух беглых солдат в юго-западной части уезда, регулярно очищавших подвалы и амбары в имениях Прибытковых, Писаревых и Квашниных-Самариных.

– Приятного аппетита! – хрипло проговорил гость, осторожно касаясь пальцами шеи.

– Cпасибо! Что это с вами, милостивый государь, никак прихворнули?

– Вчера квасу ледяного приказал подать, и вот, пожалуйста, – все горло обложило! – Он прижал ко лбу тыльную сторону ладони. – Да и жар, кажется, приличный… Повезло, что вы в Петродаре, Евстигней Харитоныч, не то пришлось бы отправлять посыльного в Харитоновку. Мне сказали, что вы прибыли сюда вчера под вечер. Какие-нибудь дела надумали свершить?

– Пристала нужда снять копию с купчей на землю, а заодно проследить за сбором урожая яблок и груш. Присаживайтесь! Чаю?

Сев на ближайший стул, Сабо поблагодарил хозяина и отрицательно покачал головой.

– Я к вам по делу. Только что из Нижней Абловки в земский суд нарочный примчался, вся лошадь в мыле! В тамошней владельческой роще дворовые девки помещика Аблова, собирая грибы, наткнулись на мертвое тело!

Хитрово-Квашнин вскинул брови и широко перекрестился.

– Это в той Нижней Абловке, где куча дворянских усадеб, в том числе и ваша?

– Верно. Наряду с моим гнездом там имения Аблова, Вельяминова, Карицкого, Чернова, Болотовых, Матвеевских, Потуловых. Труп обнаружен на стыке земельных полос Аблова, Вельяминова и Чернова. Убитый – Жан-Ив Сирро, пленный француз, оставшийся в России после баталий 1812 года. Вы с ним знакомы? Как-нибудь виделись?

– Слышал о нем, но не имел чести знать.

– Он в гувернерах все подвизался, учил отпрысков наших дворян французскому, танцам, приличным манерам. Со временем обрусел, в церкви Малого Самовца православие принял. Настаивал, что б его Иваном Иванычем Серовым величали. Долгое время состоял гувернером у Карицких, создал у них в имении небольшой крепостной театр, давал уроки танцев супруге Романа Иваныча Вельяминова. Последние месяц-два был гувернером у Черновых. Сегодня рано утром пошел по грибы, и вот, убит!.. Завидев мертвое тело, девки бегом бросились к своему барину. Аблов – в рощу, да и усмотрел там, что беднягу закололи либо в яростном возбуждении, либо из мести: грудь покойника ножом вся истыкана, живого места нет!.. Кстати, Филипп Елизарыч человек сведущий в нашем деле, два срока сряду служил капитаном-исправником в одном из волжских уездов.

– Да, помню, какое-то время он жил вдали от петродарской округи.

Сабо помолчал немного и с надеждой в глазах коснулся руки хозяина дома.

– Евстигней Харитоныч, а теперь о главном. Я сильно простужен, один заседатель, Зацепин, ногу не то сломал, не то сильно повредил, другой, поручик Иванов, – три дня в пьяном угаре по городу шатался, еле призвали к порядку, третий – необстрелянный юнец. Будьте отцом родным, поезжайте с временным отделением нижнего земского суда в нашу глушь и помогите Иванову провести предварительное расследование. У вас опыт, знания, вон как разобрались с убийствами в Отраде и здесь, на Дворянской! Можете Аблова привлечь к расследованию, с его-то опытом. Нарочный утверждает, что он выставил стражу у места злодеяния и послал за понятыми. Да, услуга ваша мною будет оплачена, скажите сколько?

Хитрово-Квашнин нахмурился.

– Cтыдитесь, Николай Павлович! Какие деньги?!

– Прошу прощения!

– Хм-м, говорите, грудь покойника сплошь покрыта ножевыми ранами?

– Повторяю, живого места нет! Мне думается, бедный француз кого-то взбесил не на шутку!

– Кого же, по-вашему?

– Вы имеете в виду моих соседей?.. Думаете, что кто-то из дворян совершил преступление?.. Не знаю, что и сказать. По должности я все больше тут, в Петродаре, или в разъездах по округе. Сами знаете, Евстигней Харитоныч, каково нам, земским исправникам, приходится! Сегодня в одном углу уезда, завтра в другом, послезавтра в третьем. Деревенские сплетни почти не доходят до меня.

Хитрово-Квашнин потрогал пальцами левой руки кончики усов.

– Выходит, в расследовании ваши обязанности будет исполнять Иванов, этот запойный пьяница?

Отставной поручик со вздохом развел руками, на его лице мелькнула тень неудовольствия.

– Больше некому, вот ведь какая штука! Сказал, что поедет в Нижнюю Абловку и исполнит свой долг. Но я ему не верю, не тот человек, чтобы ему верить.

– Что уездный стряпчий Кучин, надзирающий за нижним земским судом?

– Савва Афанасьич и предложил обратиться к вам за помощью!

– В самом деле?.. А штаб-лекарь Вайнгарт оповещен?

– Уже собирается! Только что от него.

Хозяин дома задумчиво понаблюдал за шумной возней воробьев в саду, за тем как белобокая сорока, сев на сухую ветку и покачав прямым и длинным, с зеленым отливом хвостом, разразилась отрывистым стрекотом.

– Что ж, я согласен, – с расстановкой проговорил он. – Раздам дворовым распоряжения – и в путь! Да, третий заседатель, ну юноша этот, кто он?

– Корнет Беклемишев, племянник Николая Степановича Беклемишева, проживающего в вашем бывшем особняке на Дворянской…

– Все ясно… Говорите, Ардалион Зацепин ногу сломал? И как же это его угораздило?

– Якобы вчера с крыши рухнул в погоне за каким-то ослушником из дворовых людей. Зачем его туда занесло?

– Вот ведь колготной человек! Могила его только исправит.

– Соблаговолите ехать в конном экипаже земского суда, Евстигней Харитоныч?

– В собственной бричке вместе с Вайнгартом. Уездный штаб-лекарь, надеюсь, просветит меня о житье-бытье нижнеабловских помещиков.

– Несомненно! – прохрипел повеселевший гость. – А копию с купчей мы выправим вам в уездном суде в два счета… Да, чуть не забыл, в тех краях пошаливает Аким Кручина. Не так давно откололся от банды Колуна с двумя или тремя последователями. По ночам в помещичьи усадьбы наведывается, днем на больших дорогах проезжих купцов да мещан грабит. Я пробовал с воинской командой изловить стервецов в болотных низинах при Самовце, не вышло. Гладко было на бумаге, да забыли про овраги, а по ним ходить!.. С нахрапа их не взять. Разбойники в тех местах все тропки вызнали. Исчезают, в случае опасности, без следа, как дождевые пузыри в мелких лужах.

– Буду иметь это в виду.

***

Временное отделение земского суда выехало из Петродара еще до полудня. В возглавлявшей обоз коляске сидели заседатели Иванов с Беклемишевым и секретарь Соболевский, в бричке – штабс-ротмистр Хитрово-Квашнин и штаб-лекарь Вайнгарт, замыкающим экипажем была крытая рогожей телега, в которой разместились двое подканцеляристов, Попов и Дьячков. Передние экипажи ехали почти бесшумно, плавно покачиваясь на рессорах, телега же громыхала и тряслась, будто ее знобило. Подканцеляристы вынуждены были придерживать свисавшие с шеи оловянные чернильницы и без конца поправлять съезжавшие с голов фуражки.

Подумав о старшем заседателе, Хитрово-Квашнин усмехнулся. Долговязый поручик с глубоко запавшими глазами и крючковатым носом, поджидая поутру у порога Управы благочиния Сабо и Кучина, старался выглядеть бодро, однако опухшее лицо и выражение тревоги в глазах говорили о нешуточном похмелье. Не ускользнула от внимания его неряшливость – мундир лоснился и был сильно помят, на жилетке виднелись рыжие пятна.

В трезвенниках Иванов никогда не значился. В молодости полугарное вино хлестал ведрами, не пьянея, теперь, когда ему перевалило за сорок, пил меньше, но запоем, длившимся несколько дней. И в подпитии, и в трезвом виде характер его практически не менялся. Тощий старший заседатель был злым на язык, любил поворчать, не терпел критики. Узнав, что Хитрово-Квашнин будет участвовать в расследовании, громко хмыкнул и что-то пробормотал себе под нос. Стряпчий Кучин погрозил ему пальцем и строго-настрого предупредил: «В Нижней Абловке за воротник не закладывать, не дурить, прислушиваться к мнению Евстигнея Харитоныча!»

Остались позади колокольни петродарских церквей, больших однодворческих сел Студенки и Сокольское. Конкретный разговор об абловских помещиках и жертве возник в бричке, когда обоз переправился через реку Воронеж и выехал в степь, в коей после недавних ливней пахло свежестью и хлебами.

–Бывал я в Нижней Абловке в последнее время, и не раз, – говорил штаб-лекарь с едва заметным акцентом. На голове уроженца Австрии красовалась сдвинутая на затылок офицерская шляпа, одежда состояла из темно-зеленого сюртука с серебряными пуговицами, голубой жилетки и светлых панталон; на ногах красовались ботфорты. – Полгода назад, в феврале месяце, там случился падеж скота. Пришлось неделю жить в имении Карицких. Месяц спустя выехал туда, чтобы произвести вскрытие крестьянина, свалившегося в нетрезвом виде в крутой овраг. А в начале июля три дня провел в имении Вельяминовых, пользуя лекарствами впавшего в жестокую горячку Романа Иваныча…

Врач умолк из-за грохота повозки, быстро нагонявшей обоз. Оба дворянина посмотрели назад и узрели на извозчике поручика Зацепина. Тот что-то кричал, азартно вскидывая руки.

– Митрофан, приостанови-ка лошадей! – приказал своему кучеру Хитрово-Квашнин.

Отпустив извозчика, прихрамывая и приглаживая растрепавшиеся волосы, поручик с озорным видом подскочил к бричке.

– Хотели уехать без Ардалиона Зацепина? – сказал он, разглаживая рукой свой мундир. – А он как снег на голову! Вот, стоит пред вами!

– Да ты ж, вроде бы, ногу повредил, друг мой, – ухмыльнулся штабс-ротмистр. – С крыши, говорят, рухнул.

– Ерунда! Так только, зашиб немного… Да этот Петрушка, поваренок треклятый, во всем виноват! Ведь ясно, кажется, сказал ему готовить яйцо всмятку, ну, или хотя бы в мешочек, так он, паршивец, вкрутую подал. Еле проглотил, забери его холера! Ну и погнался за подлецом, а он, не будь дурнем, наутек да по стволу вяза на крышу. Я – за ним, но не удержался и полетел вниз. Благо упал на клумбу, не то все ноги бы переломал!.. Не стану вас теснить, в судейскую коляску сяду.

С этими словам Зацепин пошел в голову обоза, но скоро вернулся.

– К черту, этого Иванова! Задушил перегаром, остолоп!.. Придется лезть в телегу.

Хитрово-Квашнин не стал звать его в бричку. Ничего, этот непоседа и егоза еще ох как надоест! Откинувшись на спинку сидения, он вынул из кармана пенковую трубку с янтарным мундштуком и набил ее табаком. На нем были нестроевой темно-синий мундир с голубой жилеткой, серо-синие панталоны и сапоги с короткими голенищами. Форменная уланская фуражка лежала рядом.

– Вы знали убитого француза? – спросил он, раскуривая трубку с помощью английских серных спичек и кусочка наждачной бумаги.

– Разумеется, – кивнул штаб-лекарь, достав расписанную эмалью табакерку. – Все это время Сирро жил в Нижней Абловке. Эх, пообещал зимой дать уроки танцев моим дочерям. Увы, этого уже никогда не случится.

– Он из дворян?

– Из тех, что обеднели в конце прошлого века. Перед компанией 1812 года служил в одном из полувоенных ведомств.

– В каком звании попал в плен?

– В чине старшего вахмистра драгунского полка. Ближайших родственников у него не осталось, родители уж давно отошли в мир иной, сестра скончалась от чахотки.

– Каким был француз, в смысле внешности, нрава?

– Высокого роста, темно-каштановые густые волосы до плеч. Темпераментный, безусловно. Не выносил однообразия и скуки: организовал у Карицкого, большого поклонника Мельпомены, небольшой крепостной театр, создал хор из более или менее талантливых крестьян. Стал ставить вместе с помещиком спектакли, умело учить людишек пению. Вспоминается любопытный случай в связи с этим. Как-то Карицкий, которому медведь на ухо наступил, при отборе певцов с чувством затянул одну из известных итальянских арий. Сирро, не разобрав, кто поет, замахал руками и отчаянно запротестовал: «Ça suffit! Chantra pas!.. Chantra pas!..»[1] Разве не смешно?! Карицкого c тех пор местные помещики называют не иначе, как Шантропой. Заглазно, конечно, но тот, вне всяких сомнений, знает об этом. Кстати, Жан-Ив пописывал эпиграммы на тамошних дворян. Вот по памяти одна из них на Карицкого:

У Шантропы идет отбор,

Пение крестьянское,

Сам запел, слезу утер,

Ведь песня итальянская!

– Занесу-ка остроумное четверостишие в блокнот… А про других помещиков можете вспомнить?

– Записывайте.

Озвучив несколько ярких эпиграмм, штаб-лекарь продолжил рассказ:

– Живя в уезде, француз пристрастился к тихой охоте – стал заядлым грибником. Уходил в рощу и редко возвращался с пустыми руками. Знал каждый гриб, не то, что некоторые. Я о козловском помещике Баранове, грибнике-любителе, сварившем себе супчик из опят и бледной поганки. Как он умудрился сорвать ядовитый гриб, до сих пор непонятно… Беда в том, что поганка коварна, съевший ее не сразу понимает, что попал в смертельный переплет. Помещик почувствовал себя плохо часиков через десять после обеда. У него закружилась голова, ухудшилось зрение, появились признаки сильной жажды, судорог, беспамятства, наконец. Грибы он собирал, надо сказать, будучи в гостях у своего родственника в нашем уезде. Когда я приехал к нему, было уже поздно. Яд настолько глубоко проник во все члены, что он умер в присутствии священника, который приехал соборовать его… А Сирро очень, очень жаль, ему было не больше тридцати пяти.

Штаб-лекарь вздохнул и задумался, перебирая серебряные пуговицы на форменном сюртуке. Хитрово-Квашнин выпустил клуб дыма и произнес:

– Сабо обмолвился о разбойничьей шайке, действующей в том районе. Вы что-нибудь знаете о ее главаре?

– Имею некоторое представление. По словам капитана Рахманинова, отдыхавшего в начале лета на нашем курорте, Аким Кручина был крепостным козловского помещика Ознобишина. Нагрубил ему, был жестоко наказан и забрит в рекруты. В 12-м году воевал, попал в плен к французам, сумел бежать, после службы вернулся в родные места. А там снова дел натворил – избил гувернера, да так, что тот едва выжил, остался навек инвалидом. Получив основательную порку на конюшне, улизнул из имения и осел в нашем уезде, в шайке Стеньки Колуна.

– Каков из себя?

– Высокий, худой, лет сорока.

Хитрово-Квашнин понаблюдал за плавным полетом коршуна над полем и снова завел разговор об убитом.

– Если Сирро имел привлекательную внешность, покладистый характер, тогда почему он так долго оставался в холостяках?

– Копил деньги, мечтал жениться на дворянке. Все присматривался к небольшому именьицу на границе с Козловским уездом неподалеку от Дубовки. Оно ему нравилось – не очень большое, привлекательное, с деревянным особнячком и деревянным же флигельком. Желание его понять можно: некоторые из пленных французов благополучно осели в южных уездах и зажили жизнью русских помещиков.

– Есть такие и в Подмосковье… А что Абловские дамы, они симпатизировали Сирро?

– Несомненно. – Штаб-лекарь открыл табакерку, взял щепоть табака и с удовольствием втянул в нос. – Высокий, гибкий, обходительный он не мог им не нравиться. На дворянских застольях все они почти открыто строили ему глазки.

– Он кому-то из них отдавал предпочтение?

– Тут двух мнений быть не может – Анфии Саввишне, супруге Романа Иваныча. – Врач громко чихнул, извинился и вытер платочком проступившие слезы. – Вы видели ее?

– Нет, как-то не довелось.

– Редкая красавица, поверьте!.. Где и когда она познакомилась с Вельяминовым?.. На Петродарском курорте лет шесть назад. В тот сезон затмила всех дам на Водах. Вскружила головы многим отдыхающим, в том числе Аблову, Вельяминову, братьям Потуловым, молодому Чернову. Ну, а сердце свое отдала Роману Иванычу. Взаимная любовь! Осенью того года и сладилась их свадебка! У них родилась очаровательная дочка, сущий ангелочек! Вельяминов как в матери, так и в дочке, души не чает.

– Откуда она прибыла к нам?

– Кажется, из Калязинского уезда, что в Тверской губернии.

– А как же Вельяминов относился к тому, что француз и его жена уделяют друг другу внимание? Не ревновал?

– На мой взгляд, ревновал. Он, конечно, не из тех людей, что хватаются за шпагу или пистолет при легком женском флирте, но прослыть рогоносцем не готов… Могу точно утверждать, Вельяминов не очень хорошо относился к тому, что Анфия Саввишна принимала участие в спектаклях, поставленных Сирро и Карицким. Помню, по ходу какой-то пьесы она поцеловала в губы главного героя, которого играл француз. Так у Романа Иваныча в глазах блеснули столь недобрые огоньки, что мне стало несколько не по себе.

– Хм-м, а что с этим у других дворян?

– Если и есть среди них ревнивцы, то свою страсть они держат в тайне.

Штабс-ротмистр задержал взгляд на крестьянах, неторопливо возившихся в поле. Один из них разогнул спину, приставил ладонь к глазам и долго присматривался к проезжавшим экипажам.

– Яровую рожь убирают, осень недалече… У меня тоже дома страда, мужики каждый день с серпами на поле… Да, помнится, Роман Иваныч слыл англоманом.

– О, и сейчас почитает все английское, подражает жителям Туманного Альбиона даже в мелочах…

Со стороны хвоста обоза вдруг послышались хлопки выстрелов и воронье карканье. Птицы взмыли в воздух и тучей закружились над желтым полем.

– Что, черт побери, там происходит? – воскликнул Хитрово-Квашнин, хмуря брови и оглядываясь.

Кучер, привстав на козлах, первым разобрался, что к чему.

– Эх-ма, барин Зацепин по воронам стреляет! Да так ловко!.. Вон, вон одна в воздухе кувыркается!.. Вон другая!

– Есть ли в этом какой-нибудь смысл? – недоуменно пожал плечами Вайнгарт. – Или это просто блажь?

Хитрово-Квашнин встал во весь рост и погрозил Зацепину пальцем.

– Отыскал развлечение, шустрило!

Он снова сел, закинул ногу на ногу и, пуская облачка дыма, перевел разговор на другие темы, в частности, на проблему незаконных лесных порубок и устранение чересполосицы. Через два с половиной часа езды Митрофан, в полудреме клевавший носом, встрепенулся, расправил плечи и громко объявил:

– Подъезжаем!.. Абловская роща завиднелась!

[1] Довольно! Петь не будет!.. Петь не будет!..

ГЛАВА 2

Южный конец рощи, поросший дубами и березами, примыкал почти к самой дороге. Из-под тени деревьев навстречу обозу вышел среднего роста, широкий в плечах человек, дымивший пенковой трубкой. Он был в картузе, охотничьем двубортном кафтане до колен, шароварах и сапогах. Загорелое лицо его с высокими скулами, крупным носом, пышными усами и резко очерченной линией рта выглядело несколько уставшим. Это был местный помещик Филипп Аблов, чья дворня поутру и обнаружила смертоубийство.

– Наконец-то! – проговорил он, вынув трубку изо рта. – Вас, господа, не дождешься!

Служащие нижнего земского суда с облегчением оставили покрытые пылью экипажи и стали разминать затекшие члены. Иванов, отирая пот со лба, недовольно процедил:

– Никто вас ждать не уполномочивал! В случае нужды за вами бы послали.

Аблов повернулся к нему и окинул неприветливым взглядом.

– Вы, что ли, здесь за главного, поручик?

– Я, прошу любить и жаловать!

– А где ж капитан-исправник?

– Я не обязан перед вами отчитываться!.. Что за допрос?.. Сабо болен, довольны?

Помещик сунул трубку в рот, попыхтел ею и ухмыльнулся.

– М-да, ничего не попишешь, придется иметь дело с вами… Хм-м, кажется, штаб-лекарь выбирается из брички. А кто это с ним?.. Вот те на, Евстигней Харитоныч!.. Теперь понятно, кто будет вести настоящее расследование!

Старший заседатель сжал губы и сердито прищурил глубоко запавшие глаза. Аблов отвернулся от него, обменялся рукопожатиями с прибывшими дворянами и, помянув недобрым словом жаркую погоду, взглянул на Беклемишева, молодого отставного корнета с загорелым лицом и голубыми глазами.

– Сегодня видел твоего сослуживца, того, что живет под Ивановкой. Узнав, что ты приедешь сюда в составе временного отделения суда, передал тебе привет.

– Спасибо, загляну к Пахомову при случае.

– А как там твой дядя, Володя?

– С ним все в порядке, пребывает в добром здравии.

– Вернешься в Петродар, кланяйся Николаю Степанычу.

– Непременно, Филипп Елизарыч, будьте покойны.

Похлопав корнета по плечу, Аблов окинул всех равнодушным взглядом и сухо обронил:

– Пожалуйте к месту злодеяния, господа. Оно недалече, в каких-нибудь двухстах саженях отсюда.

С конца обоза послышался шум бегущих шагов. Немного прихрамывая, к месту сбора стремительно неслась поджарая фигура. Спустя секунду, зацепившись ногой за торчащий из земли сук, она со всего маху зарылась в высокую траву.

– Бог мой! – поморщился Аблов. – Что ж так лететь-то?.. Кто это, вообще?

Упавший мгновенно принял вертикальное положение и с горящими глазами добежал-таки до цели.

– Я это, Филипп Елизарыч! Не узнали?.. Рад вас видеть!

– А-а, господин Зацепин, – покачал головой Аблов, пожимая протянутую руку. – Куда ж вы неслись во все лопатки, точно угорелый?

– Дык, ищи вас потом, свищи!

– Заблудиться боялись?.. Ну, это вы зря. Роща у нас не ахти какая густая, не то что, скажем, бор у Петродара… Тоже приехали с убийством разбираться?

– А то! Без меня тут ничего путного не выйдет!

– Бахвалилась кобыла, что воз с горшками побила! – фыркнул Иванов, косо взглянув на Зацепина. – Лучше на мундир взгляните, весь загваздан!

Отмахнувшись от старшего заседателя, как от надоедливой мухи, Зацепин стряхнул с кителя пыль и травинки, поправил фуражку и направился вместе со всеми вглубь рощи.

Солнце позднего августа пробивалось сквозь листву лучистыми потоками, золотя стволы и кустарник. Приятно пахло травами. Вверху щебетали птицы, носились прозрачные стрекозы, жужжали пчелы. Через какое-то время показалась небольшая поляна, или, скорее, прогалина, заполненная дюжиной крестьян. Чуть поодаль жались к стволу раскидистой березы две молоденькие девицы. Понятые тут же расступились, давая дорогу приезжим из уездного центра.

Бывший драгун наполеоновской армии, облаченный в темный сюртук, голубую жилетку и серые панталоны, лежал в тени березы с раздвоенным стволом. Бледное узкое лицо со щегольскими усами было обращено к безоблачному небу, руки раскинуты в стороны. Сюртук на груди и жилетка были сплошь перепачканы кровью. Рядом валялись лукошко с рассыпавшимися грибами, шляпа и палка, которой француз разгребал листья.

Пока Хитрово-Квашнин и члены временного отделения суда бегло знакомились с местом преступления, штаб-лекарь поправил очки на носу и, опустившись на колени, стал деловито осматривать мертвое тело, заодно говоря:

– Убитый лежит на прогалине, с восточной стороны которой просматриваются поля и сады Нижней Абловки и часть усадьбы поручика Чернова. Лежит навзничь на земле указанного помещика в двух шагах от вельяминовской межи и в трех шагах от абловской… На груди и верхней части живота двенадцать ножевых ран. Записал?

– Записал, – отвечал секретарь земского суда Соболевский, контролируя подканцеляриста, размашисто водившего пером по листу.

– Колотые раны нанесли вред внутренним органам, став причиной сильного кровотечения. Три удара пришлись в область сердца. Видите? – обращался врач к понятым, крепостным мужикам в посконных рубахах, широких портах и лаптях.

– Видим, батюшка, как не видеть? – говорили бородачи, степенно кивая головами. На самом деле они почти не глядели на убитого. Бог с ним! Весь в крови, сердешный, так и тянет отвернуться! Вот невзгода! Дома дел невпроворот: кому стога метать, кому овин крыть, кому на мельницу ехать. Скорей бы отпустили!

– Один удар пробил грудную клетку и вошел в сердце, – продолжал Вайнгарт. – Орудием убийства послужил, вероятно, карманный нож, зажатый в правой руке преступника. Француз пытался отбиваться, порезы на руках с повреждением мягких тканей ясно говорят об этом… Остается сказать, что жизнь бедняги оборвалась около восьми часов утра. Вот, пожалуй, и все… Хм-м, в связи с этим вспоминается один случай, имевший место в окрестностях Москвы много лет назад. Тогда я был привлечен властями освидетельствовать тело корнета Куликовского, тамошнего землевладельца. Смерть молодого человека тоже приключилась в роще, только пронзили его не ножом, а вилами. На ум расследователям приходили разные соображения. Они предположили, что его могли лишить жизни его же крестьяне в отместку за позор своих дочерей. Лихой корнет, следует отметить, был большим охотником до крепостных девиц, до их свежей красоты. Увидит в поле или на других работах привлекательную девушку, та непременно окажется в его постели. Под подозрение подпали и благородные люди, поскольку нагловатый Куликовский позволял себе напропалую флиртовать с замужними дворянками. Да если б только флиртовать!.. Женщины не знали, куда деваться от настырного ухажера. Мужья побаивались связываться с разухабистым Ловласом: на дуэлях тот стрелял без промаха. А однажды Куликовский взял и насильно увез жену мелкого помещика, помнится, титулярного советника Пехтурова. Подъехал по зиме на санках к небогатой усадьбе, подхватил прогуливавшуюся хозяйку на руки и был с ней таков! Что мог поделать несчастный титулярный советник?.. Пошел с поникшей головой к похитителю, стал просить его, умолять. Вернул жену только спустя несколько дней, испив чашу унижения до дна… Так вот, следствие длилось довольно долго, проверено и перепроверено было множество версий…

– Не тяните, Осип Петрович! – не вытерпел Зацепин. – Вот всегда вы так, медленным шагом, тихим зигзагом! Что вы, в самом деле? Кончайте!

– Экий вы нетерпеливый, Ардалион Гаврилыч!.. Ладно, убийцей, в конечном счете, оказался неженатый сосед Куликовского, штабс-ротмистр Лепетухин, проигравший ему в карты солидную сумму денег, что-то около пяти тысяч ассигнациями.

– Ишь, какой удалец! Вилы припас, мол, авось подозрение на крестьян падет.

– Примерно, так он и высказался, когда его взяли в оборот… А в другой раз мне пришлось выехать на место гибели приказчика одного крупного помещика. Он окончил свои дни в усадебном парке. Причиной смерти был удар ножом в сердце. Кто это сделал?.. Из каких побуждений?.. Кому вздумалось убить человека самой обыкновенной наружности, незлобивого, можно сказать, тихоню, сочинявшего незамысловатые стишки?.. Крестьян он не гнобил, работами сверх меры не обременял. С помещиком, приверженцем взглядов английского экономиста Адама Смита, был в ровных отношениях, тот ценил его за деловую хватку, честность, добропорядочность. Нашел приказчик общий язык и с молодой хозяйкой имения, не имел никаких проблем с соседними землевладельцами. Так кто же поднял на него руку?.. Кто пролил кровь?..

– Опять, Осип Петрович! – возмутился Зацепин. – Что вы, право, за человек? Размазываете, ни везете, ни едете!..

– Хорошо, хорошо, нашли убийцу. И знаете, кто учинил расправу над бедным приказчиком?.. Его же хозяин, тот самый помещик! Вот так-то. Обличила лиходея запись в дневнике, который велся им с юношеских пор. До сих пор помню следующие строки: «Трет. дня нашел в доме записку с откровен. мадригалом, посвящ. моей супруге. Автор стишков явно перешел границы дозволенного. Вчера увидел, как Наденька посылает воздуш. поцелуй пр-ку. Так вот кто автор мадригала! А, может, я уже числюсь в рогоносцах?! О, подлость людская!.. Death to the scoundrel!» То есть, смерть негодяю!

Когда эта запись была найдена, помещик не стал отнекиваться и юлить, признался, что смертельный удар в сердце служителя нанес именно он. Совершить столь отчаянный шаг его заставили ревность и обостренное самолюбие… Вот такие разыгрались страсти в отдельно взятом имении… Ну, довольно воспоминаний. Кто, господа, намерен взглянуть на тело?

Первым желание изъявил Хитрово-Квашнин. Обследовав раны, он дотошно изучил одежду убитого, взглянул на часы и украшения, проверил карманы, что-то поднял с земли. Потом над трупом склонился, сопя и отдуваясь, Иванов, за ним – Зацепин. Последним осмотрел несчастного француза Беклемишев.

– Тело можно забирать с места преступления! – скомандовал старший заседатель, прикладывая к взмокшей шее носовой платок. – Нечего ему здесь валяться.

– Куда прикажите везти убиенного, ваша милость? – спросил приземистый рыжий крестьянин, выставив перед собой носилки.

– А-то не знаешь! – рявкнул Иванов неприятно-резким тоном. – В усадьбу Черновых, где он и обретался все последнее время!

– Виноват!.. Известно, дело мужицкое, темное… Где нам знать…

– Не рассуждать!

Крепостные погрузили мертвого на носилки и, косясь на ершистого поручика, поспешили прочь с прогалины к стоявшей на обочине лошади с телегой. Вайнгарт снял очки, проморгался и посмотрел на старшего заседателя.

– Что скажете, Панкрат Фомич?

Тот скривил губы и демонстративно хмыкнул.

– Тут и гадать нечего, француз поплатился за свое волокитство. До Петродара доходили слухи, что он уж больно развязан с замужними дамами. Россия не Франция, у нас с этим строго.

Губы доктора тронула едва заметная усмешка, и он, методично протирая очки носовым платком, перевел взгляд на Хитрово-Квашнина.

– Ваше мнение, Евстигней Харитоныч?

– Я бы не стал делать скоропалительных выводов, – сказал штабс-ротмистр, подняв с земли палку несчастного грибника. – Расследование покажет. На данный момент скажу: на Сирро, зашедшего в рощу по грибы, напал человек, вооруженный карманным ножом. Удары наносились, как попало. Может, в дикой злобе и ярости, может быть, из мести. Нельзя исключать нападения сумасшедшего. Убийцей вполне могла быть брошенная или обманутая женщина или девушка. В этом случае силы представительниц слабого пола утраиваются… Теперь про следы. На поляне остались лишь те, что оставил убитый. Ни одного следа убийцы – они тут, конечно, были, но тщательно уничтожены… И вот что важно, простые люди, очевидно, к преступлению не причастны. У жертвы ничего не взято, ни браслета, ни часов с золотой цепочкой, ни фляжки с коньяком. – Внимательно осмотрев острый конец палки, он бросил взгляд на Аблова. – Надо бы поговорить с вашими девицами, Филипп Елизарыч.

Помещик сделал знак дворовым девкам, тихо стоявшим в тени высокой березы. Обе носили длинные косы, были в платках из набивного ситца, домотканных светлых сарафанах и лаптях.

– Как вы обнаружили тело? – резко спросил Иванов, шагнув им навстречу. – Говорите!

Девушки замерли на месте и прижались друг к дружке. Хитрово-Квашнин недовольно покачал головой.

– Панкрат Фомич! Девицы робки, пугливы, а вы с ними, словно с рекрутами. Отойдите в сторонку!.. Ну и, как звать-величать вас, красавицы?

– Марфа я, – представилась темноволосая.

– Стефанида, – потупила глаза ее русоволосая подруга.

– В каком же часу вы пошли по грибы?

– Раненько, – произнесла менее застенчивая Марфа, – А в каком часу, не ведаем. Долго ходили по роще от одной полянки к другой, от пенечка к пенечку. Набрали разных грибков: подберезовиков, черноголовиков, подосиновиков, маховичков. Видим, лукошки уж полные почти, ну, и решили: дойдем до межи – и назад. Подобрались к ней, и тут такое увидели, что не приведи Господь! Человек лежит на траве весь в крови! Страсть, как боязно, но подступаем ближе и видим, что это француз местный, Иван Иваныч Серов. Развернулись со Стешей, и бежать со всех ног к барину!

– Никого поблизости не видели? – грубовато спросил у девиц Иванов. – Может, что слышали?

Те отрицательно покачали головами. Аблов, дымя трубкой, посмотрел на Хитрово-Квашнина.

– Девиц можно отпускать, Евстигней Харитоныч?

– Пожалуй, нужды в них, вероятно, больше нет.

– Как это?! – возразил Иванов. – Они еще могут пригодиться… И хватит вам здесь распоряжаться, господин Хитрово-Квашнин!

– Вам мало только что состоявшегося разговора? – штабс-ротмистр, бросив палку на землю, строго взглянул на старшего заседателя. – Что вы еще хотели у них узнать? Ну, задавайте свои вопросы?.. Не имеются?.. Пусть идут, Филипп Елизарыч!

Старший заседатель открыл было рот, но так ничего и не сказал. Отвернувшись, он стал нервно разглаживать пятерней свой не первой свежести мундир. По знаку Аблова девушки взялись за руки и резво побежали с поляны прочь. Их сарафаны светлыми пятнами замелькали среди зелени деревьев. Иванов сплюнул на трухлявый пенек, что-то буркнул себе под нос и бесцельно зашагал по прогалине.

– Отойдем на пару слов, Филипп Елизарыч, – предложил расследователь Аблову.

Два дворянина, оттрубившие не один срок в земских исправниках, двинулись в сторону раскидистой березы. Аблов твердой походкой шел впереди. Хитрово-Квашнин,шагая следом, отметил, что к своему внешнему виду местный помещик относился, мягко говоря, небрежно. Каблуки его сапог были стоптаны, кафтан потускнел, на истертом, засаленном по краям обшлаге рукава не хватало пуговицы.

– Знаете, убийца все-таки оставил следы, – проговорил штабс-ротмистр, оказавшись в спасительной тени.

– Что вы имеете в виду?

– Отметины от трости и вот это. – Хитрово-Квашнин раскрыл ладонь: на ней лежал небольшой окурок сигары.

Аблов хмыкнул и дотронулся до окурка пальцами.

– Вы хотите знать, кто из местных господ прогуливается по округе с тростью в руке и курит сигары?.. Вельяминов, больше некому.

Хитрово-Квашнин, погладив кончики усов, задумался. Затем поглядел сквозь листву на мелкий овраг, изгибом подступавший к краю рощи.

– Вихляевка, – объяснил Аблов, проследив взгляд расследователя. – Сухая балка, выходит к речке чуть севернее Нижней Абловки.

– А там что виднеется?

Хитрово-Квашнин вытянул руку в сторону сельца, на блестевшую вдали в лучах яркого солнца красную кровлю.

– Флигель Елизаветы Артемьевны Чирковой, свояченицы помещика Чернова.

– Да?.. Все еще в девицах?

– Пережив утрату жениха, так и не вступила в новые отношения. Видно, это была настоящая любовь.

– Помню, мичман Головнин к ней сватался. Погиб в море, бедняга… Ей сейчас, поди, уже за сорок.

– Точно сказать не могу, где-то так.

Хитрово-Квашнин кивнул и с прищуром взглянул на широкоплечего поручика.

– Филипп Елизарыч, раньше или позже, но без этого не обойтись… У вас были какие-нибудь недоразумения с Сирро?

– Правильно сделали, что спросили, расследование есть расследование, – сказал Аблов, чуть улыбнувшись. – Недоразумений с французом не возникало, и знаете почему?.. Потому, что у меня с ним не было никаких отношений. Что он мне?.. Театров я не завожу, к познаниям языков равнодушен, ни к чему мне и его уроки танцев.

– Что ж, логично… Однако задам еще один вопрос. Где вы были вчера около восьми утра?

– С лакеем Васькой на берегу Самовца. Люблю, знаете, поутру рыбу удить.

Штабс-ротмистр заметил, как к прогалине, держа во рту сигару, приближается худощавый человек средних лет в двубортном сюртуке со стояче-отложным воротником, жилете, панталонах и полуботинках. На его голове элегантно сидела охотничья шляпа с двумя перьями дятла. Он помахивал на ходу тростью, впереди него, наспех обнюхивая землю, сновал каштаново-белый спаниэль.

– Кто это, по-вашему? Никак не разберу… Карицкий?.. Чернов? Или кто-то из Болотовых?

– Легок на помине!.. Вельяминов собственной персоной!

Хитрово-Квашнин с любопытством взглянул на Аблова.

– Вижу, он вам явно не нравится.

– Юлить не стану, не нравится. Не по нутру мне, простому русскому помещику, эта его любовь к англичанам. Курит сигары, вставляет в разговор английские словечки, едва ли не каждое утро овсянка на столе. Тьфу!.. Да и земельный конфликт у нас с ним не улажен.

В голове у Хитрово-Квашнина всплыла остроумная эпиграмма Сирро на Вельяминова: «Звать его Роман, отчество – Иваныч, а по мне, так Англоман Великобританыч».

Через минуту один из самых состоятельных помещиков уезда вышел на поляну и, сняв шляпу, поприветствовал всех легким полупоклоном. Выразительное лицо коллежского асессора с карими глазами и тонким носом с небольшой горбинкой сначала обратилось в сторону штаб-лекаря, а затем штабс-ротмистра.

– Рад новой встрече, Осип Петрович, – прозвучал мягкий баритон. – Евстигней Харитоныч, it’s ages since last we met! Сколько лет, сколько зим!.. Мы не виделись с тех самых пор, когда я был в наших краях уездным судьей, а вы – капитаном-исправником! Вот, наконец, и представился случай, правда, не совсем подходящий. – Он вынул сигару изо рта, подошел к месту преступления и оглядел его с печальным видом. – И кто же на беднягу посмел поднять руку? Зачем? С какой стати?.. Ведь, в сущности, это был совершенно безобидный человек, а harmless person.

Иванов угодливо улыбнулся богатому землевладельцу.

– Временное отделение нижнего земского суда за тем и послано сюда, Роман Иваныч, чтобы разобраться с убийс…

Громкий собачий визг оборвал его речь на полуслове. Пес, коему он нечаянно отдавил лапу, в отместку вцепился зубами в голенище ялового сапога.

– А-а-а, ногу мне прокусила, чертова шавка! – взвыл от боли Иванов, запрыгав на одной ноге.

– Джек, фу! – замахал руками Вельяминов. – Come! Ко мне!

Спаниэль отскочил от обидчика, пару раз тявкнул на него и послушно сел возле хозяина.

– Good boy! – похвалил тот и бросил недовольный взгляд на поручика. – А вы, сударь, тоже хороши! Смотреть надо, куда cтупаете!.. Пес у меня умный, а вы на него сапожищем! Смотрите! Джек, sit! – Животное послушно село. – Dawn! – Пес улегся. – Bark!

Спаниэль вскочил и залаял на поручика с новой силой.

– Каково! – воскликнул Вельяминов и, погладив голову собаке, повернулся к штаб-лекарю. – Осип Петрович, будьте так любезны, уделите внимание укушенной ноге заседателя.

Хитрово-Квашнин перебросился взглядом с Абловым и, встав перед бывшим уездным судьей, ровным голосом произнес:

– Роман Иваныч, позвольте взглянуть на вашу трость.

– Что? – переспросил Вельяминов. – Трость?.. Пожалуйста.

– Хм-м, – пробормотал штабс-ротмистр, изучив наконечник. – Возьмите ее обратно… Скажите, вы носите с собой карманный нож?

– Да, вот он…Постойте, уж не подозреваете ли меня?.. Если так, то совершенно напрасно!.. Во-первых, убийство случилось ранним утром, а мы с супругой поздние пташки, во-вторых…

– Увы, Роман Иваныч, под подозрением каждый местный дворянин и каждая дворянка.

– Ну, надо же!

– Ваш? – Хитрово-Квашнин извлек окурок из кармана. – Лежал возле трупа.

Вельяминов даже бровью не повел.

– Это ни о чем не говорит, в роще полно окурков от моих сигар! Все просто.

Зацепин подступил к бывшему уездному судье и с подозрением взглянул ему прямо в глаза.

– Полно окурков, говорите…

– Что?.. Что такое? Я часто прогуливаюсь здесь.

Поручик отступил на шаг, но на его лице читалось абсолютное недоверие. Он подозревал богача и делал это открыто. Тот смерил его взглядом и повернулся к Хитрово-Квашнину.

– Что там со следами от трости, Евстигней Харитоныч? Выяснили?

– Склоняюсь к мысли, что отметины здесь оставила не трость, а заостренная палка, которой Сирро разгребал листья и траву. Вон она лежит, на месте преступления.

– Ну, вот!.. А как насчет ножа?

Расследователь поманил к себе штаб-лекаря, и оба внимательно осмотрели короткий клинок.

– Что скажете, Осип Петрович?

– Определенная схожесть есть, – признал Вайнгарт. – Но чтобы назвать складной карманный нож Романа Иваныча орудием убийства, этого недостаточно.

Вельяминов многозначительно посмотрел на Зацепина и картинно покачал головой.

– Одна-а-ко!.. Кстати, о временном отделении суда. Приглашаю вас всех, господа,расположиться на время следствия в моем Приюте. Имею право, мертвое тело, как видите, лежит не на моей земле. Гостевой флигель к вашим услугам. Welcome!.. Филипп Елизарыч, – обратился он к Аблову, собравшемуся уходить. – У меня в имении организуется небольшой обед. Приглашаю и вас принять в нем участие. Без церемоний и перемены платья. Право, довольно нам дуться друг на друга!

ГЛАВА 3

Вельяминовское имение располагалось к юго-западу от Нижней Абловки, в менее, чем полуверсте от рощи. Господский дом представлял собой крытое железом одноэтажное каменное строение с мезонином. Под тремя окнами последнего красовался классический портик с четырьмя колоннами и балюстрадой из небольших фигурных столбиков. По обе стороны от особняка возвышались два крытых тесом деревянных флигеля.

На парадном крыльце в окружении лакеев и служанок стояла привлекательная женщина. Среднего роста, стройная, светловолосая с большими карими глазами в обрамлении длинных ресниц и тонким чуть вздернутым носиком, она держала за руку девочку лет пяти-шести, уменьшенную копию самой себя. Мать была одета в бежевое шелковое платье с высокой, под грудь, талией, дочка – в голубое платьице и панталоны, сплошь украшенные узорами и вышивкой.

«Анфия Вельяминова в самом деле хороша», – подумал Хитрово-Квашнин. – Чудо, как хороша!»

Он отметил, что такого же мнения придерживались и Соколовский с Абловым.

– Папа, ты принес мне цветочки? – стесняясь приезжих, пролепетала девочка.

– Принес, мое солнышко! – улыбнулся Вельяминов, доставая из кармана букетик васильков. – Как и обещал, луговые… Феечка, голобушка, твой наказ исполнен, – повернулся он к супруге. – Господа любезно согласились на время проведения следствия пожить в нашем имении. Их всех ты более или менее знаешь, кроме одного. Знакомься, Евстигней Харитоныч Хитрово-Квашнин, наш бывший капитан-исправник, владелец имения в юго-западной части уезда.

– Очень приятно, – раздался бархатистый, несколько грудной голос. – Наслышана о ваших расследованиях в Отраде и Петродаре, Евстигней Харитоныч. У вас настоящий талант!.. Что ж, прошу в наши хоромы, господа. С дороги следует немного отдохнуть, выпить прохладительных напитков. Затем мы переместимся в парк. Роман Иваныч был так уверен, что вы станете нашими гостями, что я приказала накрыть столы на свежем воздухе и приготовить барашка на вертеле. Увы, грустный повод привел вас в наши места. Хочу заверить, что гибель Сирро для здешних дворян – огромная, невосполнимая утрата.

Передав дочку гувернантке, она сделала рукой приглашающий жест.

– Как здоровье, Тихон? – спросил штаб-лекарь, проходя мимо высокого пожилого слуги с вытянутым худым лицом и полуседыми кустистыми бровями.

– Скриплю помаленьку, Осип Петрович, – осклабился тот.

– Дай-то Бог!

Хозяева провели гостей по парадным комнатам, обтянутым штофом в тон с обивкой мебели. Интерьер особняка ясно говорил о том, что у Вельяминовых имелся достаток. С потолка бального зала свисала большая хрустальная люстра, простенки гостиной, cтоловой и библиотеки были облагорожены большими зеркалами с подзеркальниками, заставленными разного рода безделушками. По углам со стеклянных тумб входящим улыбались бронзовые купидоны, стены украшали позолоченные канделябры, столы с мраморными накладками – фигурные жирандоли.

«Подобное изящество встретишь только в Отраде у Извольских», подумалось Хитрово-Квашнину.

В кабинете англомана царил примерный порядок. Пол был застлан шотландским шерстяным ковром, на стенах висели гравюры Уильяма Хогарта, часть стола занимал сервиз из тонкого английского фаянса. Полку одного из книжных шкафов отягощали тома Даниэля Дэфо, Вальтера Скотта, Анны Рэдклифф и других сочинителей Великобритании в оригинале.

«Из русского здесь, пожалуй, только портрет жены да карта Российской империи», усмехнулся про себя штабс-ротмистр.

– А вот этот английский рожок мне подарил лорд Борнмут в Санкт-Петербурге, – отметил не без доли гордости хозяин, указывая на музыкальный инструмент, покоившийся на секретере. – Нас познакомили в Английском клубе. Любопытно, что в тот вечер среди его посетителей были баснописец Крылов и поэт Пушкин. Первый прочитал одну из своих басен, «Волк и кукушка», кажется, а Пушкин – отрывок из «Евгения Онегина»… Вот это:

Всегда скромна, всегда послушна,

Всегда как утро весела,

Как жизнь поэта простодушна,

Как поцелуй любви мила;

Глаза, как небо, голубые,

Движенья, голос, легкий стан…

Очаровательные стишки! Надо отдать Александру Сергеичу должное. Но поэзия лорда Байрона, на мой взгляд, глубже, ярче, трогательней…

– Сравнивать поэтов и их творчество бессмысленно, – заметил Хитрово-Квашнин. – Оба гениальны, у обоих прекрасные стихи!

– Не забудьте только, что Пушкин в молодые годы боготворил Байрона, ничуть не стесняясь подражать ему. Но не будем спорить об этом… В тот вечер мы с Борнмутом поговорили об Англии, вспомнили ее писателей и выдающихся деятелей, таких, как Дэниэль Дефо и адмирал Нельсон. Сыграли на бильярде, засели за карты. За карточным столом, между прочим, лорд признал, что у меня превосходный английский.

Он вытер платком губы, поднес к ним рожок и продудел незамысловатую мелодию.

– Замечательная вещь, не правда ли? Что-то пастушье, пасторальное слышится в мягком и густом звучании. Оно извлекается, благодаря длинному корпусу английского рожка… А вот здесь сигары, доставляют их мне из Москвы, из Английского клуба!

На секретере лежало несколько бумажных коробок с красочными изображениями. Вельяминов открыл одну из них с названием «Кабаньяс и Карвахаль, взял сигару и поднес ее к носу.

– What a fragrance! Какой аромат!.. Просто чудо!

– Можно взглянуть на сигары? – произнес Зацепин, позабывший про свои подозрения к хозяину имения. – Так и хочется понюхать их!

– Пожалуйста, берите в руки!.. Каково?.. Это ж восторг, умиление!..

– Довольно томить наших гостей, дорогой, – вмешалась Анфия Саввишна, коснувшись руки супруга. – Они устали с дороги, им надо освежиться. Пройдем в диванную, господа.

Усадив гостей в просторной комнате на заваленные подушками диваны, сами хозяева опустились на стулья с высокими резными спинками. В комнату вошли два лакея с подносами. Кто-то из дворян протянул руку к стакану с узваром, кто-то к кружке с ледяным квасом, штабс-ротмистр и штаб-лекарь с удовольствием испили прохладного лимонада. Когда все удовлетворили жажду и немного поговорили о ничего не значащих вещях, в диванную вошел слуга в безупречной сиреневой ливрее и провозгласил сакраментальное:

– Кушать подано!

– На выход, господа, на выход! – оживился Вельяминов, потирая руки. – Ручаюсь, вид пищи на свежем воздухе разожжет аппетит у каждого!

– Только не у Иванова, – ухмыльнулся Зацепин, кивая на старшего заседателя.

Маявшийся с похмелья поручик нахмурился и бросил на него взгляд исподлобья.

– Помолчал бы, ерник!

Грузно поднявшись с дивана, штаб-лекарь оправил свой чистенький мундир и, многозначительно подняв указательный палец, изрек:

– Еда, даже самая незамысловатая, всегда вкусней вне стен дома. И тому есть объяснение…

– Да что там объяснять, Осип Петрович? На воздухе и краюха черствого хлеба с чаем настоящее лакомство! – махнул рукой секретарь Соболевский, встав на ноги.

– Мой аппетит, увы, возбудить будет крайне сложно, – вздохнула хозяйка, беря под руку супруга. – Кончина учителя танцев была так внезапна, так необъяснима, что мне посейчас не до еды и не до лакомств… Извините, господа, все к вилкам да ложкам, а я о своем, о грустном.

Большой стол был накрыт в ближней части парка за господским домом, где росли липы. На нем стояли тарелки с салатами и винегретом, блюда с жаренным на вертеле барашком, дичью, запеченной в сметане рыбой, графины и бутылки. Когда приглашенные, осенив себя крестным знамением, расселись по местам, слово взял Вельяминов:

– В виду того, что это не званый обед, а что-то вроде пикника, сиречь трапезы на природе, то еда и напитки поданы все вдруг. Посему и тост за здоровье государя-императора, который обычно звучит после третьей перемены блюд, произнесу сейчас же. Это будут стихи, которые запали мне в душу:

О, Николай, народов победитель,

Ты имя оправдал свое! Ты победил!

Ты, Господом воздвигнутый воитель,

Неистовство врагов его смирил…

Твоя душа мирской не жаждет славы,

Не на земное устремлен твой взор,

Но тот, о царь, кем держатся державы,

Врагам твоим изрек их приговор…

После сих высокопарных слов все дружно подняли бокалы, выпили и принялись за еду. Особенно налегли на кушанья подканцеляристы на дальнем конце стола. Они стали хватать со скатерти все подряд, особо не заботясь о правилах приличия. Охладил пыл проголодавшихся юнцов грозный взгляд начальника, Марка Ивановича Соболевского. Они вмиг изменили поведение, опустив глаза долу.

Вельяминова ела без охоты, словно ее заставляли. Под стать ей был и Иванов, он почти не притрагивался к пище, а если что-нибудь и клал в рот, то жевал так, что со стороны казалось, будто он вот-вот плюнет под стол.

– Панкрат Фомич, уж не захворали вы? – обратился к долговязому старшему заседателю Вельяминов. – Не касаетесь настойки, нос воротите от еды, словно уже объелись. Ладно, моя супруга, она с утра не в духе из-за известных обстоятельств, с вами-то что?

Поручик заерзал тощей задницей на стуле и попытался улыбнуться.

– Аппетита, знаете ли, совсем нет, Роман Иваныч.

Сидевший возле Хитрово-Квашнина Зацепин приставил ладонь ко рту и что-то сказал хозяину имения. Тот с ухмылкой закивал головой.

– Вот оно в чем дело… Мой вам совет, Панкрат Фомич: хлебните капустного рассола да усвойте рюмку-другую анисовки, ее у меня отлично готовят. В ней, как положено, семена аниса, цедра, небольшое количество тмина. А какое поcлевкусие!.. Можете усугубить винца, оно куплено в Петродаре, в лавке купца Трафимова. А то ведь с похмельем шутки плохи! Небось, дятлы стучат в мозгах, а?

– Есть такое дело… И впрямь, рюмку-другую оно, кажется, можно, а больше – ни-ни! Савва Афанасьич больно строг, ответ пред ним держать придется… А рассол никогда не помешает, это уж известно.

– Терентий, рассолу! – приказал Вельяминов ближайшему слуге.

Юркий парень со всех ног кинулся к леднику и вернулся с запотевшей кружкой холодного напитка. Иванов вздохнул, еще раз перекрестился и в быстрой последовательности опрокинул внутрь две рюмки анисовки. А затем, крякнув, с удовольствием приложился к упомянутой кружке.

– Ну, вот и прекрасно! А то сидите, будто в воду опущенный… Как, кстати, ваша нога?

– Побаливает. Собачка ваша недурно приложилась.

– It’s nothing, it will pass. Это ничего, пройдет. Джек мог и посильнее хватануть, по полной форме… Анфия, голубушка, – Вельяминов склонился над ручкой супруги и поцеловал ее, – развейся ты, наконец, улыбнись, попробуй кусочек рыбки или барашка. Жаль Сирро, понимаю. Он был тебе дорог, ты училась у него танцам, играла с ним у Карицкого на сцене. Но что делать? Его уже не вернуть к жизни. Будем уповать на то, что господа расследователи выйдут на след убийцы, изобличат его… А, знаешь, у них под подозрением все местные дворяне, включая и нас с тобой.

– Это правда? – округлила большие глаза хозяйка, обратившись к Хитрово-Квашнину.

Приложив к губам салфетку с вышитым гербом Вельяминовых, тот с расстановкой ответил:

– Начало расследования, сударыня, показывает, что простой люд не причастен к гибели француза.

Дворянка сделала глоток морса и глубоко вздохнула. На точеные привлекательные черты легла тень легкой печали.

– Сирро был милым, приветливым человеком, единственным образованным французом, которого я когда-либо знала… Да, он учил меня танцевать, играть в им же поставленных спектаклях! Это был прекрасный собеседник! С ним нельзя было соскучиться, он всегда мог найти тему для разговора… Схватите убийцу, Евстигней Харитоныч! Негодяй, кто бы он ни был, должен понести заслуженную кару!

– Сделаем все возможное, сударыня. Я со своей стороны приложу максимум стараний… Анфия Саввишна, ваш супруг обмолвился, что вы поздно встаете. Это так?

– Грешна, люблю по утрам понежиться в постели. С этим ничего нельзя поделать.

Штабс-ротмистр кивнул, доел запеченного в сметане карпа и бросил взгляд на блюдо с кусочками жареного барашка. Явилось непреодолимое желание воздать ему должное, что и тотчас было исполнено. Его пример не замедлил подхватить штаб-лекарь. Канцеляристы, воспользовавшись ослабевшим надзором со стороны начальника, снова стали хватать все, что подвернется под руку. Но, страшась навлечь на себя его гнев, делали это большей частью украдкой. Соболевский, Аблов, Зацепин и Беклемишев сугубое внимание уделяли дичи – перепелам, бекасам и вальдшнепам.

– Расскажу-ка я вам, господа, как взял на днях сих вальдшнепов, – проговорил Вельяминов, указывая на блюда с дичью. – У меня в поместье есть низинка, а в ней березнячок, одним концом в приболот упирается. Так вот вальдшнеп или слука, как называют у нас сего лесного кулика, там кормится лето напролет. И в том березнячке есть небольшая просека. На нее-то я и встал третьего дня к вечеру с ружьецом. Джек у ног сидит, я его в кусты не пускаю – толку никакого! Полезет в гущу, ты – за ним, а в результате: we got nothing, ни шиша! Слука, может, и взлетит, да только ты и ружья в чащобе вскинуть не успеешь. Ну, так вот, вижу, солнце за лес садится. Ага, думаю, время на подходе, пора взводить курки. С минуты на минуту кулик произведет свой вечерний вылет на кормежку. И точно, первый выпархивает из перелеска и летит мимо меня по просеке! Вскидываю ружье: ба-бах! Точнехонько!.. Подбитая птица падает вниз и шуршит в кустах опавшими листьями. Search, даю команду Джеку, ищи! Опять беру ружье наизготовку. До сумерек времени предостаточно, авось, настреляю дичи. Глядь, второй кулик летит над просекой. И этого я в той же манере укладываю на землю. Только зарядил, как появляется третий кулик и, можете себе представить, садится на просеку прямо передо мной, на самом виду. Когда случается такое, тут главное не медлить. Кто охотился на слуку, тот знает: присевшая птица тут же стремится перебежать в сторону! Стреляю, но не совсем удачно… Слука шасть в кусты, я в ажиотаже вместе с Джеком за ней. Сцапали! Только шляпу охотничью где-то в кустах оставил. Ничего, у меня этих шляп целая куча!.. Вот как оно, господа, все было.

Охотник на пернатую дичь умолк и разжег с помощью слуги трубку. Заметив, что Иванов тянет ко рту не то третью, не то четвертую рюмку, он насмешливо покачал головой.

– Панкрат Фомич, вам не кажется, что вы увлеклись?

– Самую малость, Роман Иваныч. Это ничего, не обращайте внимания.

Вельяминов хмыкнул и, выпустив клуб дыма, с задумчивым видом откинулся на спинку стула.

– Я вот прикидываю, кто из местных помещиков или их жен мог бы поднять руку на француза, – проговорил он, обратив взор вдаль. – Матвеевские?.. Нет, they wouldn’t harm a fly, они и мухи не обидят, у них только лошади на уме да скачки. Да их и не стоит брать в расчет, в Петродар уехали вчера, на торжество к губернскому секретарю Горелову, вернутся только сегодня к вечеру… Карицкие?.. И их никак не привяжешь к случившемуся кровопролитию. Черновы?.. На кой черт им смерть Сирро? Живут тихо, в благонравии, непрестанно в церковь ходят всей семьей. Болотовым это тоже ни к чему, can’t make ends meet, им бы свести концы с концами. Крестьян – кот наплакал, мелких денег, что называется, нет, а крупных никогда и не водилось. Да они с французом-то, по сути, не общались. What for, зачем?.. Мой сегодняшний гость Аблов? И ему не зачем устранять Сирро? Да он и знать-то его не знал…Сабо? C какого перепугу капитану-исправнику и его супруге убивать француза? Нелепица!.. Остаются Потуловы, но им ни до чего дела нет, по уши погрязли в дрязгах и спорах из-за подаренной бабкой куртинки леса, сенокосного луга и двух мелких прудов со сторожками. Между собой не знаются, даже на церковных службах стараются держаться подальше друг от друга. Меня попросили в посредники. И знаете, где состоится полюбовный раздел благоприобретенных бабкой владений? На нейтральной территории, в усадьбе их родственниц, дочерей покойного Данилы Иваныча Потулова… Евстигней Харитоныч, не соблаговолите ли вы поприсутствовать на разделе?

– Хорошо, – кивнул штабс-ротмистр. – Заодно задам Потуловым кое-какие вопросы.

– Хочу сказать, что вчера в наш суд заглянула подпоручица Щеглова, – вступил в разговор Соболевский, обсасывая тонкую косточку. – Клеопатра Фирсовна, между прочим, сообщила, что кузины ее, Марья Даниловна Сахарова и Анна Даниловна Кирсанова, решились, наконец, навестить родные места. На днях нагрянут.

– Почитай, годков семь, как они отбыли из наших мест, – сказал Вельяминов. – Вспоминаю о них только тогда, когда проезжаю мимо их имения.

– Ты, дорогой, как-то рассказывал мне о них, – коснулась руки мужа Анфия Саввишна. – Где они живут, запамятовала?

– Кажется,во Владимирской губернии, – ответил ей супруг и посмотрел на Соболевского. Тот кивнул.

– Так и есть, их мужья состоят во дворянстве Переславльского уезда… Да-а, давненько они не заглядывали на родное пепелище. Оно понятно, ни матери в живых, ни отца, с родственниками в не очень теплых отношениях. Но я хочу сказать: вот что значит иметь в дальних владениях порядочного управителя! И ездить никуда не надо. Здешнее имение хоть и небольшое, но прибранное, доходы с него поступают регулярно, без проволочек и утайки. Заседатели ни разу не заглядывали туда. Зачем? Недоимок-то нет!

– Этот управитель и пригласил Потуловых уладить имущественный спор в имении их кузин. Предвижу, завтра придется нелегко, но что делать, I made a promise, я обещал.

– Управителем у сестер тамбовский гвардии прапорщик Епифанов, – заметил Аблов. – В самом деле, честнейших правил человек.

– Скажете тоже! – пробормотал Иванов, покачиваясь на стуле. От принятого спиртного да на старые дрожжи он уже еле ворочал языком. – Человек как человек…

Хитрово-Квашнин вытер губы салфеткой и придвинулся к Аблову.

– Филипп Елизарыч, чует сердце, завтра от Иванова не будет никакого толку. Поэтому потребуется ваша помощь. Вы знаете всю округу, имеете опыт в расследованиях.

– Я готов помочь. Можете смело положиться на меня.

– Тогда приходите сюда завтра утром. Митрофан прокатит нас на бричке по усадьбам местных помещиков.

– Только я уж сразу в имение сестер. Оно недалече от моего гнезда. Договорились?

– Как скажете.

Зацепин, уплетая паштет из бекаса, поинтересовался, ни к кому особо не обращаясь:

– И как же этот прапорщик ладит с соседями? Тут ведь такая чересполосица, что сам черт не разберется!

– Епифанов не скандалит, решает неурядицы мирно, полюбовно, – объяснил ему Соболевский. – Он у нас в суде на хорошем счету. Мы его совершенно заслуженно в пример другим управителям ставим.

– Скандалить и я не люблю, – сказал Вельяминов, с нежностью поглядев на супругу. – Мне это претит! Да у меня в последнее время и споров-то никаких нет.

– Ошибаетесь, – прозвучал ровный голос Аблова. – А как насчет Отлогой Ложбинки?.. Как насчет нее?

Лицо хозяина имения вмиг утратило благодушие, в карих глазах появился недобрый блеск.

– Вы опять за свое?!

– Вот именно, за свое!

– Нет, this amazing, это удивительно!.. Ведь, кажется, и спорить не о чем. Отлогая Ложбинка вот уже почти сто лет как наша. Ее приобрел прадед мой, секунд-майор Зиновий Вельяминов. Сколько можно втолковывать?

– Ну, да, приобрел! – ухмыльнулся Аблов, бросив вилку на стол. – Неправедно отнял! Мой прадед, прапорщик Семен Ильич Аблов, так об этом и написал в своем завещании. Вам дословно передать? Пожалуйста: «А ту Отлогую Ложбинку секунд-майор Зиновий Вельяминов усильно отхватил у меня, раба божия Семена».

– Ваш пращур в конце своей жизни был… э-э… не совсем в себе. Мой батюшка так прямо и говорил об этом.

– Не совсем в себе?.. Вы лучше вспомните о безумии вашего деда. О нем знала вся округа! Говорят, корову за лошадь принимал, все пытался накинуть на нее седло, Орликом называл. А еще…

– Филипп Елизарыч! – громко стукнул ладонью по столу хозяин имения. – Это переходит всякие границы! Я бы вас попросил!

Вельяминова положила руку на плечо супруга, пытаясь его успокоить. Аблов резко встал и, выйдя из-за стола, недружелюбно бросил:

– Спасибо за хлеб, за соль!

Учтиво поклонившись Анфии Саввишне и кивнув Хитрово-Квашнину, он решительно натянул на голову картуз и направился к господскому особняку.

– Вот так всегда, – поджал губы Вельяминов, буравя взглядом спину удалявшегося помещика. – Чертов медведь!.. Пригасил его, думал за этим столом найти общий язык, сгладить углы, наладить отношения… Ну, Бог с ним!

Он выпил рюмку настойки, немного успокоился и посмотрел на светловолосого корнета.

– И как только твой дядя, Владимир, находит с этим увальнем общий язык?

– Они однополчане, – пожал плечами молодой человек. – Вместе несли тяготы армейской службы и прочее.

– Понятно, но лишь отчасти…

Слова эти потонули в грохоте посуды. Причиной тому стало падение со стула Иванова, потянувшего за собой скатерть. Он попытался было встать на ноги, но, не преуспев в этом, с громким ругательством снова оказался на земле. Вельяминов дал знак слугам, и те спешно поволокли пьяного поручика вон из парка.

Трапеза продолжилась в уже более спокойной обстановке. Закончилась она, когда над вековыми липами стали сгущаться вечерние сумерки. Поблагодарив хозяев, Хитрово-Квашнин и члены нижнего земского суда встали из-за стола и отправились на ночлег в отведенные им комнаты гостевого флигеля.

ГЛАВА 4

Утро выдалось тихим и погожим, легкий ветерок едва-едва шевелил высокими травами. Корнет Беклемишев бодро шагал по грунтовой дороге, тянувшейся в полях к западу от Нижней Абловки. Настроение у него было превосходным. А все потому, что Хитрово-Квашнин, едва пробудившись, тет-а-тет поговорил с ним и дал по-настоящему важное задание: прогуляться вместе с одним из подканцеляристов до имения Матвеевских и провести опрос хозяев и слуг в отношении случившегося злодеяния.

Расчудесно!.. Его наконец-то вовлекли в расследование необычного, таинственного убийства! Выезды в пределы уезда по причине обнаружения мертвых тел, висельников и утопленников – дрянь, сущие пустяки! Трясешься в пыли верста за верстой в какой-нибудь глухой угол только для того, что б собрать крестьян для дознания да что б штаб-лекарь произвел вскрытие и сделал свое скучное заключение. И на этом все!

Пример: близ деревни Александровки, с полгода тому будет, местные крестьяне нашли мертвое тело незнакомого старика, одетого в рубище. Приезжаем временным отделением, производим осмотр. Признаки насильственной смерти отсутствуют, лицо странника светло, в глазах успокоение. Ясно, что скончался возле какого-нибудь питейного дома или крестьянского двора, а его потом взяли да и отвезли к межам Александровки, дабы избежать судебных дрязг и расходов. Такое случалось не раз. Что ж, начинается дознание. В конечном счете, в протокол вносится следующий факт: «Неизвестный странник завершил земной путь у крыльца десяцкого села Успенского Митрофана Иванова сына Клинцова, прося подаяния». И в конце: «Боевых знаков на нем нет, смерть приключилась ни от чего другого, как по воле Божией».

Где-то в начале июня у села Тынкова утонул однодворец. День-деньской болтался в нетрезвом виде на берегу реки с приятелями, песни пел, на траве валялся, а под вечер полез купаться. Не умея плавать, стал тонуть, звать на помощь собутыльников. Те решили, что он шутит, и махнули на него рукой. Бедолага в скорости пошел ко дну, только пузыри пошли по поверхности воды. Приятели слишком поздно осознали, что происходит. Попытки откачать утопленника ни к чему не привели – тот отдал Богу душу.

А месяца три назад в одном селе, Кузьминке, кажется, едва ли не на одной неделе обнаружились два висельника. Мы – туда, и выясняем: один полез в петлю после семейной ссоры с братом из-за раздела имущества, другой, юнец еще совсем, покончил счеты с жизнью от того, что отец под праздник отказал ему в покупке новых сапог!

Более или менее интересный случай имел место в Ивановской волости. В мае месяце бурмистр одного из имений сел в лодку и поплыл на ней по пруду на глазах у местных рыбаков. На самой середине он вдруг перестал работать веслами. Посидел в раздумье несколько времени, а затем вытащил револьвер из-за пазухи и пустил себе пулю в висок. Из-за чего 40-летний управляющий лишил себя жизни таким странным образом, в лодке, на широкой глади пруда? Что толкнуло его на роковой поступок? Этот случай разобрать бы детально, выяснить все, но расследователь из нашего Иванова как из хряка балерина! Опросил двух-трех человек, почесал в затылке и заставил подканцеляриста черкнуть в протоколе: «Причин самоубийства дознанием не обнаружено».

А тут, в Нижней Абловке, настоящая загадка! Убит француз, учитель танцев и пения, любимец местных дам. И как убит?! На нем живого места нет, словно тот, кто лишил его жизни, потерял рассудок!.. Хм-м, Матвеевские… Причастны они хоть каким-нибудь боком к убийству?.. Посмотрим, заведем протокол дознания, озвучим нужные вопросы…

– И где же этот подканцелярист? – воскликнул Беклемишев, сбавив ход и поглядев через плечо. – Тут, говорит, за березняком передвижная пасека. Медком бы побаловаться… Попов, где тебя черти носят?!

За березами послышался вскрик, потом другой, а затем – треск сучьев. Через секунду подканцелярист опрометью выскочил из посадок и нагнал корнета. Его веснушчатое круглое, как глобус, лицо было перекошено от боли.

– Что стряслось? – ахнул Беклемишев.

– Пчелы налетели!

– Поделом дурню!.. Э-э, да они тебя и в шею… Не дай Бог отек начнется!.. Так, беги назад, к штаб-лекарю!.. Постой, хлебни немного водки. Говорят, помогает в таких случаях.

– Давайте скорей!

Попов жадно приложился к горлышку плоской фляжки, да так, что его пришлось окорачивать. Отдав переносную чернильницу с перьями и бумажными листами, он сорвался с места и помчался обратно к имению, только пятки засверкали.

Корнет проводил его взглядом, покачал головой и возобновил движение. Где-то через версту показался край той самой рощи, в коей было обнаружено тело француза. У петродарского тракта молодой заседатель остановился… Здесь, похоже, бедолага и свернул в рощу. Кто же исполосовал его карманным ножом?.. Нет сомнения, кто-то из дворян. Но мужчина или женщина?.. Погоди, времени полно, не пройти ли к той прогалине?.. Присмотреться без суеты к месту преступления, поискать улики. А вдруг обнаружится нечто такое, что даст основания изобличить убийцу!

Беклемишев кивнул своим мыслям и решительно шагнул в сумрак рощи. Едва заметная тропка привела его под тень раскидистой березы. Оставив у раздвоенного ствола чернильницу, гусиные перья и пустые бланки, он склонил голову и стал внимательно всматриваться в сухую траву. Его глаза пядь за пядью исследовали поляну, где случилось трагическое происшествие. Воодушевление было велико, оно придавало сил, обостряло зрение. Казалось, вот-вот приоткроется завеса тайны. Но через четверть часа азарт стал спадать, появились первые признаки усталости. Хм-м, ни-че-го!.. А что ты хотел? Улик? Хватит дурью маяться, корнет!..

Среди деревьев послышался шорох опавших листьев. Кто-то подходил к прогалине. Кто?.. И в этот момент в траве перед Беклемишевым что-то тускло блеснуло.

***

Проводив без четверти восемь корнета и подканцеляриста, Хитрово-Квашнин выпил холодного рассолу, прошелся по флигелю и постучался в комнату, отведенную Иванову. Ответа не последовало, и он толкнул дверь. В нос шибанул сильный запах перегара. Старший заседатель, как есть в мундире и сапогах, лежал пластом на кровати и громко сопел носом.

– Панкрат Фомич, подымайтесь! – попробовал растолкать его штабс-ротмистр.

В ответ раздался всхрап, перешедший в невразумительное мычание.

– Хватит дрыхнуть, пора приниматься за дело! Беклемишев с Поповым уже перекусили в буфете и отправились к Матвеевским. Я с Вельяминовым и Соболевским еду к Потуловым, у Зацепина своя задача, вы могли бы нанести визит Сабо и Карицким… Вас зачем сюда вообще послали? Напиваться до полусмерти?

Иванов открыл глаза и попытался сфокусировать взгляд на том, кто так настойчиво не давал ему спать. Сделал он это лишь с грехом пополам.

– Не в силах я, Хитрово-Квашнин… Потом, как оклемаюсь.

Он оперся на локоть и, опустив руку к полу, достал из-под кровати большую бутыль. Сделав несколько глотков, вернул ее обратно и откинул голову на подушку. Тут же раздалось размеренное сопенье.

– Вот, черт! – наморщил нос Хитрово-Квашнин. – С утра успел водкой разжиться!.. И не добрым пенником или полугаром, а дешевой сивухой. Где он ее достал?

– Ну, теперь пойдет кваситься! – послышался знакомый голос.

Штабс-ротмистр оглянулся – в дверном проеме c ухмылкой на губах стоял Зацепин, рядом с ним – Соболевский. После вчерашнего застолья поручик был в полном порядке: одет в свой кавалерийский мундир, причесан и надушен. Секретарь нижнего земского суда облачился в сюртук черного цвета, коричневую жилетку и темно-серые панталоны.

– Панкрат Фомич, Панкрат Фомич! – качал он головой, поглядывая в сторону кровати. – И как же вам не надоест это непотребство?

– Утро доброе, – поприветствовал их владелец Харитоновки. – Ты прав, Ардалион Гаврилыч, не стоить ждать от этой колоды хоть какой-нибудь пользы… Твоя задача на сегодня: осуществить визиты во все местные дворянские усадьбы и опросить дворовых. Не все они, как показывает практика, стоят горой за хозяев. Наставлений давать не стану, сам все прекрасно знаешь. Да, у Аблова есть лакей Васька. Поинтересуйся у него, ловил ли вчера утром его барин рыбу на реке.

– Сделаем все, что полагается, Евстигней Харитоныч. Не извольте беспокоиться… Да, вчера вечером я прижал кое-каких вельяминовских слуг. Они показали, что господа вчера поутру поднялись в половине девятого… Но они могли мне и соврать. Ох, не верю я в невиновность нашего Ромаши…

Хитрово-Квашнин приблизил свое лицо к лицу поручика и втянул носом воздух.

– Никак, шампанского хлебнул, Ардалион Гаврилыч?

– А я думаю, чем это от него попахивает, – повернулся к Зацепину Соболевский. – Не перегаром, нет, слишком много он вчера не пил. Шампанским, оказывается!

Зацепин в ответ широко улыбнулся, обнажив крепкие зубы.

– Люблю это дело! С вечера озадачил камердинера припасти для меня бутылочку на леднике. О, хорошо винцо пошло по жилам! Молодец, камердинер!.. А вот и он сам!

К дверям комнаты приблизилась высокая сухощавая фигура в синей ливрее из тонкого сукна, коротких панталонах, белых чулках и черных башмаках с квадратными носами.

– Спасибо, Тихон, – поблагодарил старика Зацепин. – Шампанское – первый класс!

– Рад, что угодил вашему благородию, – с поклоном ответил тот. – Пожалуйте в столовую, судари. Барин уже там, вас дожидаются.

– Раненько Роман Иваныч изволил подняться, – заметил Хитрово-Квашнин. – Сдержал обещание.

– Дык я их и разбудил. Ты, говорит, Тихон, непременно подними меня пораньше. Надо, мол…

Слуга, пробормотав еще что-то, провел дворян к столовой и с поклоном удалился.

Одно из самых важных помещений в особняке было довольно просторным. Ни шпалер, ни какого-либо штофа в нем наблюдалось. Во избежание впитывания всяких запахов, стены были выкрашены в приятный голубоватый цвет, на них пестрели красочные рисунки кисти дворового умельца, наделенного художественным вкусом. Пол покрывал блестящий паркет, углы были заставлены кадками с экзотическими растениями и деревцами.

Вельяминов сидел во главе длинного стола «сороконожки» с белой салфеткой на груди. Он был в сюртуке светлых тонов, длинных узких панталонах и легких штиблетах.

– Господа, прошу к столу, – сказал он, сделав жест рукой. – Как почивали?.. А я, надо вам доложить, не выспался. Но это не беда, дело есть дело. Так ведь, Евстигней Харитоныч?

– Дело, прежде всего, – кивнул Хитрово-Квашнин, совершая крестное знамение и присаживаясь по правую руку от хозяина. Зацепин с Соболевским сели по левую.

– Но не для старшего заседателя. Слуги донесли, что он спозаранок рыскал по усадьбе в поисках спиртного.

– В запое человек, ничего нельзя поделать. Не отгулял еще своего.

– Беда с ним… Был в моей дворне один такой. Отличный, понимаете, каретник, знаток своего дела. Но регулярно срывался. Я уж знал наперед, что запой на подходе. Степан к работе начинал относиться спустя рукава, раздражался по пустякам, на жену покрикивал. Что любопытно, первый день пил «по поводу», а все остальные дни, а их набиралось не менее десятка, опохмелялся. Даже по ночам хлебал, и все равно что, лишь бы в питье спирт присутствовал. В прошлом году приказал долго жить, помер в очередном запое… Совершено справедливо, ничего нельзя поделать с этим.

– Давно поднялись-то, Роман Иваныч? – поинтересовался Хитрово-Квашнин.

– Супруга все еще видит сны, а я уже успел сходить в оранжерею, на конюшню, в каретный сарай, предметно озадачить повара.

Вельяминов движением глаз указал на блюда c яичницей-глазуньей, поджаренными тонкими колбасками, беконом и подрумяненными тостами с маслом и джемом. Рядом стояли чашки с кофе, над которыми дымился легкий парок.

– Полагаю, вы не против классического английского завтрака?

– Мы были бы не против любого, – ухмыльнулся Зацепин, ткнув вилкой в кусок колбаски.

– Замечательно!.. А я, знаете ли, привык к традиционной английской пище. Она проста, но очень питательна. У нас часто ругают все нерусское, а зря… Намедни в ресторации на Дворянской у меня возник спор с Извольским, известным уездным русофилом. Я похвалил ростбиф: он был, как и положено, в меру прожаренным, сочным, пронизанным жировыми вкраплениями. Но этот солдафон, уплетавший расстегаи, фыркнул и назвал отменное блюдо никчемной английской стряпней! Каково?! Разошелся, лоб хмурит, утверждая, что любая русская снедь, вплоть до редьки-трюхи, лучше всякой заграничной дребедени! Мол, непатриотично в центре русского города, в глубине России, хвалить всякие там ростбифы и ромстоки. Пусть англичане и поглощают это в своих пределах!

– Андрей Василич верен себе, – усмехнулся Зацепин, занявшись глазуньей. – Он всегда так: наотмашь лупит по заграничному влиянию!

– Это смешно, нельзя быть таким замшелым увальнем! Я так напрямик и заявил ему.

– А он что?

– Обозвал меня заядлым англоманом и позером… И политику затронул! На чем свет стоит, стал чернить Запад. Говорит, для русского человека орда была не так страшна, как тевтоны. Монголы де могли отнять у наших предков жизнь, а крестоносцы – бессмертную душу. Ну, и англичан приплел, как же без этого! Кричит, Англия враг России, норовит расчленить нашу державу, низвести до уровня бывших княжеств! Англичане, мол, со времен Иоанна Грозного нас свиньями да медведями обзывают, а вы, то есть я, за них как за родных! Сами в работорговле погрязли, в колониях кровь льют, а нас, людей православных, живущих по совести и любви, не изничтоживших ни одного малого народца, извергами выставляют!.. В общем, нес всякую околесицу! Признаюсь, я не силен в нашей истории, но это уж слишком, Извольский занимается откровенным злопыхательством.

Сидевший до того в молчании Хитрово-Квашнин, отправляя в рот кусочек бекона, заметил:

– Я бы не стал называть это околесицей, Роман Иваныч.

– What’s the matter with you? И вы туда же? Клевету да вымыслы множить?

– Я о том, что Россия в целом гуманно относилась к малым народам, способствовала их просвещению. В отличия от англичан, уничтоживших массу индейских племен Северной Америки… А Англия в самом деле является противником России. Не придуманным, не вымышленным. Так сложилось. Англосаксы хотят править миром, а мы им помеха. Не видеть это, значит отрицать очевидное. Говорят, «англичанка гадит». Так оно и есть. Кто не давал нам прорваться к Балтике и Черному морю? Поддерживал шведов в Северной войне? Науськивал турок на юге?.. Англичане!

Вельяминов несколько сник, блеска в глазах поубавилось.

– Ну, может быть. По части нашей истории, как уже было говорено, я не слишком силен. Однако вряд ли вы скажете что-то против того, что это целеустремленная и изобретательная нация. Именно она предъявила миру первую прядильную машину! И жатку с сенокосилкой, ту же веялку, наконец! Ими создан телескоп, водяной насос, паровой двигатель.

– Здесь вы правы, изобретений у них хватает… А завтрак, по чести сказать, и впрямь хорош, -сказал Хитрово-Квашнин, пригубив горячего напитка. – И кофе превосходен!

– На доброе здоровье! Повар у меня, доложу я вам, – истинный мастер, обучался ремеслу не где-нибудь, а в Москве, в английском клубе… Прикажу, он настоящий барон-оф-биф на вертеле приготовит! Это, знаете ли, часть говяжьей туши с поясницей и задними ногами. Настоящее объеденье, даже у сытого не достанет сил отказаться! А какие превосходные пудинги сочиняет, сэндвичи, чизкейки!

– Экий умелец! – зацокал языком Соболевский. – Мне бы такого! Моя кухарка горазда только пирожки лепить да ватрушки.

– Господа, трапезничайте, а я пока на своих беговых дрожках в деревню съезжу, – сказал Вельяминов. – Есть кое-какие делишки.

Завтрак продлился еще с полчаса. В конце его все раскурили трубки и вышли через парадный вход наружу. Вельяминов за это время успел съездить в деревню и привязывал лошадь к коновязи. Зацепин по привычке заторопился и исчез из виду, упомянув подканцеляриста Дьячкова. Штабс-ротмистр и Соколовский направились к бричке. Митрофан уже был на козлах и в хорошем настроении поигрывал кнутом.

– Что это с писарьком? – вдруг воскликнул он, указывая кнутовищем в сторону дороги.

– Так это ж Попов! – нахмурился Хитрово-Квашнин, рассмотрев бегущего парня. – Его Беклемишев с собой прихватил… Бог мой, что это с его лицом? Было круглым, а теперь и вовсе ни в какие ворота!

– Кажется, я понимаю, в чем дело, – произнес Вельяминов с улыбкой на губах.

Подканцелярист подбежал к парадному входу, тяжело переводя дыхание. Припухшее лицо его было искажено страданием.

– Я к господину штаб-лекарю!

– Что, любезный, на пасеку изволил наведаться? – насмешливо спросил хозяин имения. – Ну, конечно!.. А штаб-лекарь во флигеле.

Соболевский отвел Попова в сторону и строго отчитал. Парень с виноватым видом выслушал начальника, затем поспешил в указанном направлении.

– Я сразу догадался, что всему виной пчелы, – объяснял Вельяминов штабс-ротмистру. – В той стороне, откуда он прибежал, находится передвижная пасека купца Перелыгина. Мои дворовые не раз и не два возвращались с такими же, как у Попова лицами.

– Вот, оказывается, как! – улыбнулся Хитрово-Квашнин. – А что же пасечник? Ульи стеречь надо!

– Пасечник! – ухмыльнулся секретарь. – Из нищих мещан он, в кабаке родился, в вине крестился.

– Понятно… Ох, и попал Попов в переделку! Ну, ничего, Осип Петрович облегчит его страдания. А Беклемишев у Матвеевских и один справится. Человек он, как мне показалось, вполне надежный… Что ж, пора ехать, попрошу всех в бричку.

Когда седоки, покачивая экипаж, расселись по местам, Митрофан щелкнул в воздухе кнутом и крикнул с оттяжкой:

– Трогай, залетные!

ГЛАВА 5

Бричка ехала по улице Нижней Абловки, объезжая лужи, в которых шумно плескались воробьи. У приземистых, крытых соломой изб копошились куры, разгуливали, важно задрав головы, гуси. Босоногие мальчишки, завидя господский экипаж, убегали с дороги и жались поближе к плетням. Сидевшие на завалинках старики поднимались на ноги, снимали картузы и низко кланялись проезжающим дворянам.

– Едем мимо имения капитана-исправника Сабо, – сказал Вельяминов, кивая на одноэтажный деревянный особняк с флигелем. – А вон, саженях в ста, и усадьбы Потуловых! – указал он на деревянные дома, крытые тесом, стоявшие поблизости друг от друга. К одному прилепилось покосившееся крыльцо с обветшалыми ступеньками, к другому, оштукатуренному и раскрашенному под кирпич, невысокий флигелек. – В раскрашенном живет женатый брат Павла Петровича, коллежский регистратор. Где-то служил по гражданскому ведомству, но давно уж бросил.

– В губернской казенной палате канцеляристом, – уточнил Соболевский. – О деле, говорят, не очень радел, работал спустя рукава. Кто будет держать такого? Ну, и справедливо указали ему на дверь.

– Землицы у обоих немного, что-то около пятидесяти десятин, большая часть которых сдается купцам в аренду. И крестьян не ахти, примерно по тридцати душ на брата. Павел Петрович, надо сказать, большой любитель псовой охоты, последнюю копейку отдаст за приглянувшуюся муругую или муруго-пегую. Говорит, голодать стану, но в псарне всегда будет, что поесть.

– Знаю, – кивнул Хитрово-Квашнин. – Как-то встретил меня в Петродаре, и ну перечислять достоинства своих борзых. Всю голову мне забил, еле отделался.

Вельяминов усмехнулся и продолжил:

– Но в жизни его полно неудач. Дважды расстраивались свадьбы: одна невеста, урожденная дворянка, сбежала в последний момент с каким-то Ловласом из губернского центра, другая, подъяческая дочь, до алтаря также не дошла, занедужила серьезно. И в хозяйстве у него проруха: сенокосилку с веялкой приобрел – сломались, флигелек поставил – развалился при первом урагане. То же самое с ветряной мельницей. Но не хандрит, отводит душу на охоте. Скачет со своими Облаями и Добываями по полям, да и вся недолга. Горяч в охотничьем пылу, березовые пни за зайцев принимает!.. Насчет стрельбы не меткач, часто мажет, но не себя клянет за это, а всех и вся вокруг. Оно понятно, плохому охотнику и мушка на ружье мешает… Иван Петрович, напротив, записной домосед, запечник, как метко выражаются мои крестьяне. Глафира Андревна вяжет спицами и крючком, он же, утверждают, вышивает по тюлю… А вон и кровля особнячка сестер завиднелась!

Бричка свернула в короткий проулок, оставила его позади и, выехав на берег реки, подкатила к одноэтажному дому с двумя деревянными колоннами на крохотной веранде. На ней, кроме Аблова, находился среднего роста подтянутый человек, застегнутый на все пуговицы прапорщицкого мундира.

– Управитель Епифанов, – кивнул в сторону крыльца англоман. – Этот медведь, Аблов, тоже здесь… Ну, и Потуловы. Павел Петрович с трубкой во рту топчется по одну сторону веранды, его брат с женою – по другую.

Подпоручик был невысоким коренастым человеком лет тридцати семи-сорока со светлыми волосами, длинными усами, зеленоватыми глазами и коротким вздернутым носом. Коллежский регистратор отличался от него сухощавым телосложением, продолговатым лицом и какой-то тихой задумчивостью. Супруга его, пышногрудая брюнетка с темным пушком над верхней губой, упершись рукою в бок, напротив, имела вид бойкий и независимый.

« С ней Вельяминову будет непросто, – подумал Хитрово-Квашнин. – Похоже, ты ей слово, она тебе двадцать, ты ей два, а она – драться».

Последовали приветствия и рукопожатия (Вельяминов и Аблов лишь коротко кивнули друг другу). Управитель имения, познакомившись со штабс-ротмистром, пригласил всех в дом. В небольшой гостиной, заставленной старой, но вполне пригодной мебелью, и состоялась запланированная встреча. Первое слово, однако, взял расследователь.

– Господа, прежде чем вы приступите к обсуждению раздела, я задам вам вопросы касательно вчерашнего злодеяния, – сказал он, раскуривая трубку. – Павел Петрович, начну с вас.

Соболевский при этих словах открыл саквояж, достал чернильницу с пером и бумагой и приготовился записывать.

– Готов ответить на любые! – оживился подпоручик. – Задавайте.

– Итак, вы знали Сирро?

– Убитого?.. Да как вам сказать, Евстигней Харитоныч. Не то, чтобы знал, а так только, картуз приподнимал при встрече. Ну, перекинешься с ним парой фраз, и пойдешь себе дальше. О чем мне с ним было толковать? О танцах? Боже упаси, медведь у бродячих цыган спляшет лучше! О театре? И в нем я ни бельмеса! А в собаках и охоте он ничего не смыслил, легавую от борзой вряд ли отличал. Хотя в разные годы пару раза выезжал с нами на охоту за компанию. Стрелял даже, но в белый свет как в копеечку! Я ему анекдот рассказал по сему поводу. Один охотник говорит другому: «Собака у меня просто черт знает, что такое. Выстрелю, а она падает на землю и давай кататься от хохота». «Когда мажешь?.. А ежели попадаешь?» «Не знаю, она у меня всего три года». Рассмешил его, помнится, порядком.

– Да оно и вы не мастак по части точной стрельбы, – заметил Вельяминов, подмигнув расследователю.

– Ну, бывает, то одно помешает, то другое.

Штабс-ротмистр спрятал усмешку в усы и полез в карман за блокнотом.

– Не задевал ли вас француз как-нибудь? Например, своими эпиграммами. Вот этой, к примеру:

Потулов, верный наш собачник,

Он в жизни редкий неудачник.

Или вот этой:

Он вечно спит с собаками,

По сердцу Павлику собачий лай,

Очередную псину доставая,

Он кличку ей дает: «Страдай!»

Жена младшего брата так и прыснула со смеху, держась за живот.

– Ах, вы об этом, – махнул рукой подпоручик. – Не знаю, кто как, а я не злобив. Ну, написал француз стишок, и что с того?.. Стрелять в него, резать! Это уж слишком, совсем не по мне.

– Где вы были вчера приблизительно около восьми утра?

– На одном из своих полей, натаскивал молодых щенков. И вот, что удивительно. Один, Обругай, – умница, в нагон идет охотно, снует без устали туда-сюда, вынюхивает следы словно большой. Другой, Томило, ни в зуб ногой! Тянется как какая-нибудь смола, все б ему лениться. Продам при первой же возможности или обменяю…

– Поле ваше случайно не упирается в местную рощу?

– Нет, это совсем в другой стороне… На Обругая, господа, и смотреть приятно, Томило же такое недоразумение, что хоть пропадай. Есть же подобные выродки! У меня, впрочем, были сомнения, когда вязал Добывку с кобелем козловского помещика Петина, были. Истинно, не суйся в воду, не проведав броду!.. А что касается раздела, то надежд у меня на то мало. Роман Иваныч, вы мне вместо отца родного, посудите сами, намедни они, то есть мой братец-тихоня и его супружница, чистая, скажу вам, змея…

– А-а, вот он опять! – заверещала Потулова, сверкая глазами. – Мы ни слова, ни полслова, а он уж лаяться!

– Господа, господа, спокойствие! – возвысил голос Вельяминов. – Позвольте Хитрово-Квашнину закончить.

Потулов и его невестка обменялись недобрыми взглядами и притихли. Расследователь повернулся к коллежскому регистратору, одетому в потертый темный фрак, жилетку и черные панталоны.

– Похоже, и вы, Иван Петрович, не свели короткого знакомства с Сирро?

– Француз больше к богачам местным льнул, чем к таким, как мы. Несколько раз обедали вместе на разных торжествах, и на этом все.

Он достал табакерку, взял щепотку табаку и сунул в ноздри. Через секунду, закатив глаза, громко чихнул и стал прикладывать платочек к лицу.

– Простите, господа… аж до слез прохватило! Крепкий табачок, в Петродаре покупаю, сказать где?

– Опять ты со своим чехом! – недовольно мотнула головой жена. – Хоть бы на людях подождал с этим!

– Табак везде нюхают, дорогая, и в дворцах, и в особняках, и в хижинах. Модно-с.

– Что-то мода эта ко мне не пристала!

– Глафира Андревна, а как вы относились к французу? – спросил у Потуловой расследователь. – Он нравился вам?

– Вот еще! – фыркнула припудренная толстушка, расправив пышное платье на фижмах. – Нужен он мне! Я, кажется, замужем.

– Ну, мало ли… Кстати, – Хитрово-Квашнин перевел взгляд на ее супруга, – Сирро сочинил эпиграмму и про вас:

Иван Потулов тих и скромен,

Колдует с вышивкой тайком.

Не может быть? Он не виновен,

Он у жены под каблуком.

– Вот стервец! – прошипела женщина. – А еще – иностранец, ни дна ему, ни покрышки!

– Глафирочка! – попытался успокоить ее Иван Петрович. – Зачем же так сердиться? Это всего лишь стих, эпиграмма.

– Услышь я эту напраслину раньше, я б ему в лицо плюнула, лягушатнику! Ишь ты, добрых людей честить!

– Ну, разве можно так о мертвом?! Побойся Бога, милая!

Потулова недовольно дернула плечом и поджала губы. Штабс-ротмистр с Абловым едва сумели скрыть усмешки.

– Постарайтесь вспомнить, Иван Петрович, где вы были вчера около восьми часов утра? -спросил расследователь.

– В постели мы были с Ванечкой, – заявила жена с издевкой. – Где ж нам быть об эту раннюю пору! Чай, мы не чернь, потомственные дворяне.

– Глафира Андревна, – вставил слово Аблов, – А мои дворовые видели вас вчера в начале девятого около дома.

– А-а, да, правда ваша, – проговорила Потулова после некоторой задержки. – Вчера поднялась пораньше. Давала наставления служанке. Она у меня на посылках, в Алексеевку бегала.

Хитрово-Квашнин хмыкнул, погладил кончики усов и поглядел на Епифанова, сурового на вид и серьезного.

– Расспрошу и вас, господин прапорщик.

– Пожалуйста, я готов.

– Вы ссорились когда-нибудь с Сирро?

– Не сказал бы.

– Но его манеры отчасти вам не нравились?

– Я человек прямой, Евстигней Харитоныч, солдат, воспитывался в строгости. От вольных штучек француза с местными дамами меня коробило. При первой же встрече я и указал на его поведение.

– Он обиделся?

– Не могу знать, отделался шуточками.

– Сочинил он эпиграмму и про вас:

Епифанов не ломака, не молчун, не вздорщик,

Он служака, лейб-драгун, а по чину прапорщик.

– Не продвинулся я по службе только потому, что в отставку вышел вследствие полученных ран! И ему это было известно.

– Так, где вы были вчера утром в указанное время?

– Выслушивал доклад старосты.

– В такой ранний час?

– Кто поздно встает, у того хлеба недостает!

Хитрово-Квашнин с улыбкой кивнул и откинулся на спинку стула.

– Что ж, все показания записаны и подвергнутся проверке… Прошу, Роман Иваныч, вам слово.

Вельяминов раскурил сигару, пару раз кашлянул и начал:

– Господа Потуловы, как видите, я откликнулся на вашу просьбу относительно посредничества. Полагаю, никто из вас не будет против, если в качестве посредников побудут Евстигней Харитоныч с секретарем нижнего земского суда Соболевским. Итак, о вашем разделе. Он так затянулся, достиг такого напряжения, что стал the scandal of the neighborhood…

– Чего, чего? – уставился на него поручик, хлопая глазами.

– Говорю, стал притчей во языцех… Он вызывает много досужих разговоров, вообще, бросает тень на уездное дворянство. Поэтому я убедительно прошу вас прекратить спор, придти, наконец, к согласию в этой долгой и нудной дележке. Павел Петрович! Иван Петрович! Готовы ли прямо сейчас забыть все недоразумения и пожать друг другу руки?

Коллежский регистратор протянул было пятерню вслед за братом, но супруга резко дернула его за воротник.

– Видите, что делает? – воскликнул подпоручик, ткнув пальцем в сторону невестки. – Это ж чистый злыдень, а не женщина!.. Как с ней быть!.. Я человек, конечно, благодушный, но этот чертов раздел расшатал-таки мне нервы!.. А ты, тюлень, что молчишь?.. Господа, братец мой, не говоря дурного слова, балда, только за юбку и держится! Где с ним дела рядить?

– Повлияйте на него, Роман Иваныч! – взмолилась дворянка. – Он не дает нам рта открыть!..

– Ладно, я умолкаю, – сказал собачник, в неудовольствии запыхтев трубкой.

– В каких-то вещах он ничего, терпеть можно, – тряхнула рюшечками на модной шляпке Потулова. – А так – прямой самодур, то есть не самодур, а и не знаю, что такое!

Вельяминов вынул сигару изо рта, обвел взглядом присутствующих и проговорил:

– Приступим, наконец. Где завещание вашей бабки?

– Вот копия, – протянула Потулова лист бумаги, свернутый вчетверо. – Подлинник в уездном суде.

Коллежский асессор расправил бумагу на столе и хорошо поставленным голосом зачитал:

– «Во имя Отца и Сына, и Святаго Духа, 1829 года января 15 дня, я, петродарская помещица, губернская секретарша Аграфена Михайлова дочь Коленкина в полном уме и совершенной памяти добровольно и беспринужденно дала сие духовное завещание внукам моим родным, поручику Павлу и Ивану Петровым детям Потуловым, в том, что благоприобретенное свое недвижимое имение, как то: три десятины лесовой и пять десятин луговой земли, а также два рыбных пруда со сторожками в дачах сельца Нижней Абловки, все без остатку отдать им, моим внукам, в равных частях в вечное владение…».

– Эх, бабка, бабка, Царствие тебе Небесное! – вздохнул подпоручик, возведя глаза к потолку и перекрестившись. – Составила бы лучше завещание в мою пользу, я бы разделил все по справедливости, без всей этой нервотрепки. Ведь знала, что за аспида взял в жены твой безмозглый внучок Иванушка!

– Господа, он снова бранится! – пожаловалась Потулова, состроив недовольную гримасу.

– Павел Петрович! – строго взглянул на подпоручика Вельяминов. – Будет вам, в самом деле! Так мы ни до чего не договоримся.

– Послушайте, скоро будет два года, как идет этот пресловутый дележ, – нахмурил брови Аблов. – Сколько можно? Пора уж, наконец, прийти к какому-нибудь решению.

– В чем главная загвоздка? – Соболевский пристально взглянул на холостяка, потом на семейную пару. – Из-за чего вы второй год так собачитесь? Что за причина всей этой тягомотины?

– Всему препоной вот эта… черт, и слова не подберешь!.. злостная баба! – кивнул в сторону Потуловой подпоручик. – Такой, как она, место, знаете где…

– Погодите, Павел Петрович, – прервал его Соболевский. – Не рвите себе сердце!.. Будем надеяться, что все сегодня и решится. Давайте так: что бы вы хотели взять в свое владение из завещанного? Пруды или часть рощи с сенокосным лугом? Ну, может, и другое что?

– Да мне без разницы, покончить бы со всем этим, – махнул рукой собачник. – Но с этим вот, прости Господи, напудренным крокодилом разве сладишь!

– И все же. Объявите ваш выбор.

– Мне бы подошли пруд, тот, что с березнячком по берегам, и сенокосный луг. Хотя, можно и другое.

Вельяминов и Хитрово-Квашнин с надеждой посмотрели на супружескую пару, но тут же сникли.

– На пруд с лужком глаз положил? – пропела Потулова с ехидным выражением лица. – А нам, значит, остается мелкая лужа с ивняком да кусок рощи? Ищи дураков! – Она всем своим крупным корпусом повернулась к мужу. – Правда, Ваня?

Вместо ответа, тот втянул в ноздри понюшку, прикрыл глаза и чихнул еще громче, чем в первый раз.

– Тьфу! – разозлилась женщина. – Надоел со своим чехом хуже горькой полыни!

– Ну, что, господа? – ухмыльнулся подпоручик. – Убедились, с кем вы имеете дело?.. Ты на пень, а она на корягу, ты ее на берег, а она в воду! Черт в юбке, ни дать, ни взять!.. Ладно, что б покончить с неразберихой, беру себе, как выразилась эта гарпия, мелкую лужу и кусок рощи. Только с тем условием, что родственнички не пожадничают и отведут мне десятину-другую сенокосного луга.

– На мой взгляд, удовлетворить условие вполне возможно, – надежда снова мелькнула в глазах Вельяминова. – А, по-вашему, Евстигней Харитоныч?

Штабс-ротмистр открыл было рот, но его опередила Потулова.

– Нет, мы на это никак не согласны, – решительно заявила она, толкнув мужа в бок. – У нас целое хозяйство: лошади, коровы, овцы, всего и не перечислишь. Нам каждая сажень сенокоса важна, а не то, что десятина.Зачем ему, скажитена милость, сено?Ну, зачем?.. Надворе у него не счесть скота: три цепных собаки, два кота! А если серьезно, то лошадей чуть, всего одна корова, овец совсем нет… Псам своим, охотничьим, стелить, что ли, собрался?.. Нечего, обойдется!

– Да как же так, сударыня! – возмутился Вельяминов. – Павел Петрович идет на уступки, отдает лучшее, требуя взамен лишь малую толику, но вы снова недовольны! Какая вам разница, что он будет делать со своим сеном! Да хоть собакам стелить, черту лысому, дьяволу!

– Помилуйте, Роман Иваныч! Что это вы на нас взъелись? Мы, кажется, не дали повода.

– Да как же не дали! Вы только что наотрез отказались от честного, справедливого выбора. Вы, что, вечность собираетесь делиться? Это просто какой-то балаган, глумилище!

– Право, вы так насели на нас с Ванечкой… Как хотите, а дележ этот нам не подходит. Мы еще из ума не выжили!

Хитрово-Квашнин поглядел на мужа, который снова полез в карман за своей табакеркой.

– Иван Петрович, что вы все молчите? Скажите же, наконец, что-нибудь.

В ответ раздался громкий чих и больше ничего.

– Хорошо, – сказал подпоручик. – Черт с вами! Возьму себе во владение два пруда. Уж на это-то вы согласны?

– Еще чего! – язвительно тряхнула головой Потулова. – Пруды ему подай! Отлично знает, что в них карпы жирные да сладкие караси… Держи карман шире!

– Нет, это выше моих сил! – выдохнул Вельяминов. – Нет никакой возможности выносить! Я-то, простак, думал, что здесь можно чем-то помочь… Вот уже и сердцебиение! – Он бросил недокуренную сигару в деревянную пепельницу. – Господа, как хотите, а мне надо in the open air, на воздух.

Оставшись без него, дворяне попробовали, каждый по своему, убедить упертую женщину, но та твердо стояла на своем. Отчаявшись достичь хоть каких-нибудь результатов, они всем скопом встали из-за стола и оставили гостиную.

ГЛАВА 6

Доставив расстроенного Вельяминова домой и, дав обещание отобедать у него, Хитрово-Квашнин решил отправиться для дальнейшего расследования в усадьбы Болотовых.

– Братья живут в средней части сельца, – дал пояснение Аблов, когда Митрофан пустил лошадей вперед неторопливым ходом. – Тут недалеко будет.

– Расскажете о них? – спросил штабс-ротмистр. – Уж и не упомню, когда с ними встречался.

– Отчего не рассказать, расскажем… Возьмем Матвея Евдокимыча, человек он основательный, вполне порядочный. Вдовец, живет тихой жизнью, ни с кем не скандалит, воспитывает 15-летнюю дочь-красавицу… А Сидор Евдокимыч, сказать правду, тот еще фрукт. Один из самых мелких помещиков в уезде, но такой кляузник, что и сказать нельзя – перессорился с окрестными однодворцами, замучил их склоками, в суды затаскал. Не в ладу и с помещиками, особенно с Черновыми, Матвеевскими и Сабо. Так что Потулова по сравнению с ним сущий ангел!

– Надо же, как меняются люди, – хмыкнул расследователь. – Раньше был другим – смирным, неприметным, услужливым. Сидит, бывало, в уездном суде, одно гусиное перо за ухом, другим поскрипывает, прилежно выводя буквы на бумаге. Кликнет его уездный судья, бросает все, бежит, спотыкаясь, на зов! Поcмеется над ним заседатель, никакого ответа, словно не по его адресу шпилька. И это не со слов, я сам был тому свидетелем.

– Это раньше было, на него жена положительно влияла. Добротой славилась Прасковья Степановна, справедливостью. Старалась дружить с местными дворянами, в гости к ним ездила, супруга же своего одним взглядом могла призвать к порядку.

– Помню, затеял Сидор Евдокимыч у нас в земском суде спор с заседателем, – сказал Соболевский, – так она его утихомирила только тем, что легонько ткнула локтем в бок. А как померла от скоротечной горячки, так титулярный советник и развернулся. С одним копиистом уездного суда поспорит, с другим подерется, оскорбил прилюдно дворянского заседателя, накричал на стряпчего. В конце концов, создал столь невыносимую обстановку в присутственном месте, что ответственные и важные губернские чины попросили его выйти и в отставку.

– И сын в него пошел, такой же оторва! – продолжил Аблов, раскуривая трубку. – Всего семнадцать недорослю, а уж водку пьет, за крестьянскими девицами ухлестывает. Азартный охотник, верхом на лошади со своркой борзых все поля истоптал! Рожь на пути чужая, сенокосный лужок, коноплянник, ему все нипочем. Летит вперед со свистом да гиканьем и размахивает арапником. И как он изменится в лучшую сторону, когда отец его то и дело твердит: «Каждого стервеца, засужу, каждого!»

– Сын в отца, отец во пса, а все в бешеную собаку! – заключил Соболевский, покачав головой.

– Поди ж ты, крестьян с гулькин нос, землицы в обрез, а по судам шляется, – усмехнулся Хитрово-Квашини. – На это ж деньги требуются немалые, Марк Иваныч!

– Верно, немалые. И знаете, где он их берет?.. Во-первых: барщина неподъемная, крестьяне на ней не три дня в неделю вкалывают, как положено, а все шесть; во-вторых: оброк грабительский, за аренду земли едва ли не вдвое берет; в третьих: подводная повинность тяжкая – подводы крестьянские отправляет вне очереди, как придется, и не в ближние места, а в разные концы уезда!

– Известно, мелкопоместные гнобят своих крестьян похлеще, чем состоятельные помещики, – заметил Хитрово-Квашнин. – Мужик на барщине у них чуть ли не сутками спину гнет, поле свое да огородик в выходные дни обрабатывает… Один такой мелкопоместный дворянин был и в Подмосковье. Он так нагрузил своих пятерых крепостных, что участки свои те по ночам вынуждены были обрабатывать. Еду как-то от приятеля, время позднее, месяц светит, а эти бедолаги молча землю мотыжат! Лица скорбные, полные какой-то невыразимой тоски, тупой пришибленности. Посмотрели на меня, не сказав ни слова, и снова взялись за работу… Неприятное зрелище, стыд берет на это смотреть. Взять бы такого горе-помещика да надавать ему оплеух!

– А знаете, что еще удумал наш Сидор Евдокимыч? – вставил Соболевский. – Плату взимать с дворовых и крестьян за разрешение венчаться!.. А еще он на бильярде играет.

– Плату за венчание? Вот прохвост!.. А что бильярд? Невидаль какая!.. В него каждый сыграет!

– Сыграть-то сыграет, Евстигней Харитоныч, но в итоге-то что? А у титулярного советника каждый раз полон карман ассигнаций! Еще до выхода в отставку был силен в этом деле. В Петродаре у него лишь секретарь уездного суда Яковлев выигрывает, да и то не всегда. И в доме бильярд, как только гость случится, так он его к зеленому сукну тащит! Меня как-то раз залучил. Поначалу играл вяло, так только, шары катал без особого интереса. А потом как пошел кием орудовать, не остановить! Щелк да щелк, и все больше в лузу!.. Надо быть на чеку, не ровен час, опять обчистит!..

Соколовский умолк, прислушавшись к тихой песне, которую затянул Митрофан:

«Здравствуй, милая красотка, чьей деревни и села?»

«Вашей милости крестьянка», – отвечала ему я.

«Ты скажи, моя милая, из которой ты семьи?»

«Коль изволишь знать Петрушу, из его, сударь, семьи».

«Не тебя ли, моя радость, Егор за сына просил?

Его сын тебя не стоит, не на то ты рождена.

Завтра, радость, ты узнаешь, для кого ты суждена,

Где судьба твоя, скрывалась, для кого ты рождена…»

Громко хмыкнув, секретарь одобрительно кивнул головой.

– Вот такой он, Сидор Евдокимыч… Трудный человек, что там говорить. Но ладно бы только со своими соседями сутяжничал, недавно ошарашил все уездное начальство: с государством решил затеять ссору, налоги перестал платить!

Хитрово-Квашнин в недоумении воззрился на Соколовского.

– Как перестал?

– Да вот так! Не буду, говорит, платить, и все тут! И налоги-то не особо внушительные – какие-нибудь тридцать целковых, да пени рублей пятнадцать. Уездный суд послал ему одну повестку, другую, третью, никакого толку, не едет в Петродар, хоть ты тресни! Что ж, заслали дворянских заседателей, он их выслушал и выставил за дверь, пребольно дернув одного из них за ухо. Да что там, уездный судья уехал от него, не солоно хлебавши! Чего он ему сгоряча не наговорил! И глуп-де судья, и придирист, и ничего не видит дальше собственного носа! Не стану, кричит, платить, да и шабаш! А будете, мол, меня понуждать, самому губернатору донесу, он вас, чертей, так прохватит, что вы дорогу ко мне позабудете!.. Судачат, уже списался с губернаторской канцелярией… Боюсь, и с нами обойдется неласково.

Хитрово-Квашнин погладил кончики усов, в глазах его на мгновение блеснул недобрый огонек.

– Ему придется ответить на мои вопросы, так или иначе. Я еду к нему не в бирюльки играть, расследуется убийство! С титулярным советником может валандаться уездный судья и даже губернатор, а мне стоит только передать весточку капитану-исправнику. Воинская инвалидная команда прибудет сюда в два счета!.. Был у меня памятный случай с одним скандалистом в Подмосковье, пока я жил в своем Нескучном и отправлял исправничью должность. Вот так же приехал к нему в имение, чтобы честь по чести расспросить о том, каким образом и отчего скончался дворовый его человек. Ходили слухи, что дух он испустил ни от чего другого, как от бичевания кнутом. И что ж вы думаете? Этот горе-помещик, увидев мой экипаж, выскочил на крыльцо и давай поливать из ружья – отметины от пуль и по сей день видны на кузове и козлах. Мы с Митрофаном спрыгнули на землю и спрятались за бричку, а что еще было делать? Я выхватил пистолет и со второго раза ранил отчаянного стрелка в правую руку. Ружье у него выпало, и только тогда он утихомирился, только тогда мы сумели его повязать.

– Тяжеленько вам приходилось, Евстигней Харитоныч, как подумаешь.

Бричка миновала околицу и снова выбралась на главную улицу сельца. Усадебные дома Болотовых, как оказалось, лишь слегка отличались от крестьянских изб, тянувшихся по обе стороны дороги. Небольшие, крытые замшелым тесом, они были лишены всяких архитектурных украшений. И только деревянные крылечки и флюгеры в виде вставших на дыбы лошадок с облупившейся коричневой краской указывали на то, что тут присутствует какой-никакой дворянский дух.

Первым по пути следования был домик младшего из братьев, капитана Матвея Евдокимовича Болотова. Конный экипаж остановился у покосившейся ограды, над которой шумели листвой кроны двух ветел. Митрофан остался при лошадях, заведя разговор с прохожим крестьянином, а дворяне прошли по усыпанной речным песком дорожке к крыльцу и постучали в дверь. Хитрово-Квашнин заметил, как на соседское крыльцо вышел с трубкой во рту брат капитана, описанный выше титулярный советник. Расставив ноги и сложив руки на груди, он стал внимательно наблюдать за происходящим.

Соколовский, также отметивший появление соседа, постучал еще раз. Дверь спустя секунду открыл сам хозяин усадьбы, высокого роста человек лет тридцати семи с серо-голубыми глазами на удлиненном исхудалом лице. Он был одет в поношенный капитанский мундир, который украшал Георгиевский крест. За спиной его стояла симпатичная светловолосая девушка в нежно-сиреневом платье.

– Добрый день, господа, – произнес младший Болотов с поклоном. – Евстигней Харитоныч, Филипп Елизарыч, Марк Иваныч!.. Причина вашего визита мне понятна, проходите в дом. Это моя дочь, Евпраксеюшка.

Девушка с легким поклоном мило улыбнулась гостям.

Дом разделялся перегородками на несколько крохотных светлых комнат. В так называемой гостиной, оклеенной недорогими голубоватыми обоями, вошедшие и уселись напротив хозяев за круглый стол, покрытый простенькой скатеркой. Соколовский быстренько извлек из саквояжа бумагу, чернильницу и перо.

– Давненько я с вами не встречался, Матвей Евдокимыч, – сказал расследователь после того, как разжег трубку и выпустил клуб дыма. – Похоже, в последний раз мы виделись в Петродаре. Когда же это было, дай Бог памяти?..

– Да лет десять тому будет… Много ли вопросов припасли для нас с Евпраксией?

– Оставайтесь покойны, совсем немного. Ответьте сначала, как хорошо вы знали убитого француза?

– Откровенно говоря, знакомство это было самое поверхностное. Общался с ним один единственный раз, на именинах госпожи Карицкой, да и то недолго. Дочка расскажет о нем больше, поскольку вместе с Лизой Черновой брала у него уроки танцев… Жаль, конечно, что Иван Иваныч погиб. И кто же смог сотворить с ним такое?

– Да, я ходила к Черновым, училась у Ивана Иваныча танцам и французскому, – произнесла девица, слегка смущаясь.

– Он был хорошим учителем?

– О, более чем достойным.

Хитрово-Квашнин выпустил очередной клуб дыма и, прищурив глаза, спросил.

– Евпраксия Матвевна, скажите, он вам нравился?.. Как мужчина?

Девица засмущалась еще больше, ее щечки покрылись легким румянцем.

– Не знаю… Он был хорошим человеком, обаятельным. Мне и Лизе его будет так не хватать! У кого теперь мы будем учиться?

– Он не переходил по отношению к вам известных границ?

– Нет, этого он себе не позволял.

– Понятно… Матвей Евдокимыч, где вы были вчера около восьми часов утра?

– Встал я что-то около семи. Сходил на конюшню, в овчарню, заглянул на скотный двор, проверил замки на амбарах, проследил, как люди отправляются в поле… Все по хозяйству, от дома никуда не отлучался… А дочка всегда встает в начале девятого.

– Да, папа говорит правду, – подтвердила девица. – Рано вставать это не для меня.

– Что ж, вопросов к вам больше не имею, – сказал Хитрово-Хвашнин. – Может, вопросы есть у вас, Филипп Елизарыч?

Аблов отрицательно покачал головой.

– Матвей Евдокимыч, свой солдатский Георгиевский крест вы получили в 812-м? – спросил Хитрово-Квашнин, вставая.

– Верно, на Бородинском поле, в чине унтер-офицера за отвагу.

– Мой командир говаривал: «Смелого пуля боится, а труса и в кустах найдет!» Бородино, великое поле славы! Храбро сражались на нем русские люди, бились, не щадя себя!.. Ну, что ж, пора нам заглянуть к вашему брату.

– Вы с ним построже, Евстигней Харитоныч, – сказал хозяин, поставив подпись под протоколом. – Хоть он и хорохорится, исправник и уездный судья ему не указ, но робеет, когда прижмут, как следует.

Через пять минут расследователь, Аблов и секретарь прошли по дорожке из песка к крыльцу жилья титулярного советника. Тот стоял на нем в той же позе – со сложенными на груди руками и расставленными ногами, – дымя трубкой с длинным чубуком. Он во многом походил на брата, только выражение лица было несколько нагловатым. Одет он был в потертый зеленый архалук и широкие выцветшие панталоны, на ногах красовались лакированные штиблеты.

– О, секретарь Соколовский! – послышался резкий с хрипотцой голос. – Здравствуй, здравствуй, чернильная душа!.. Аблов тут, бывший капитан-исправник Хитрово-Квашнин!.. Вы зачем ко мне пожаловали, господа? Брат-то вас пустил, но вот я и не подумаю! Тоже, небось, насчет налогов будете мне песни петь?

– Послушайте, Болотов, – спокойно сказал штабс-ротмистр, вынув трубку изо рта. – Пустите вы нас на порог или нет, значения не имеет. Налоги пусть требуют с вас те, кому это положено по службе, а мне нужно задать несколько вопросов по поводу случившегося вчера убийства в местной роще. Что б вы понимали, идет расследование.

– А если я не отвечу?.. Пошлю вас, куда подальше, да и все на том! Что вы мне сделаете?

– Мы прямо сейчас развернемся и уедем, чтобы послать в Петродар гонца за воинской инвалидной командой. Имейте в виду, отказываясь давать показания, вы становитесь главным подозреваемым.

Титулярный советник недовольно поднял бровь и погладил заросший щетиной подбородок.

– Ладно, задавайте свои вопросы, – буркнул он, не вынимая трубку изо рта.

– Коли уж согласились отвечать, пригласили бы внутрь, – попытался надавить на него Аблов.

– Гость хозяину не указчик! Оставайтесь там, где стоите!

– Хм-м, ничего не поделаешь, – развел руками Хитрово-Квашнин. – Марк Иваныч, уж умудритесь как-нибудь записать показания господина Болотова…

– Ничего, Евстигней Харитоныч, я прямо тут, на коленке писать стану.

Соколовский опустился на колено и приготовился записывать.

– Начнем, – сказал расследователь, хмуро посмотрев на хозяина усадьбы. – Вы были знакомы с Жаном-Ивом Сирро? Общались с ним?

– С французиком этим?.. Ну, общался, и что?.. Все его знали, так или иначе. Помер, и черт с ним! Разрядится бывало, надушится, к дамам с поклончиками, тьфу!

– Понятно, вам он был не по нраву.

– Точно так, врать не стану.

– Вас он, кстати, тоже не жаловал. – Хитрово-Квашнин заглянул в свой блокнот. – Вот какая эпиграмма адресована в ваш адрес:

Он сам из дворян, титулярный советник,

Но имеется изъян – сутяга, кляуза и сплетник.

– Стихоплет чертов!.. Щелкопер заграничный!

Хитрово-Квашнин усмехнулся и поглядел по сторонам.

– Сын ваш дома?

Болотов с мрачным видом подымил трубкой, прежде чем ответить:

– Верхом на коне прогуляться выехал. Дело молодое.

– Без спроса?

– Уведомил отца, как же без этого?

– Он знал убитого?

– Ну, ходил несколько раз вместе с дочерью брата в имение Черновых, брал уроки танцев у Серова, или, как там его, Сирро.

– Хм-м… Скажите, где вы были вчера утром около восьми?

– Где был?.. Чай пил в столовой.

– Так ли это? – заявил Аблов. – А не на своем ли вы были поле, край которого упирается в рощу?

Титулярный советник напрягся и бросил в его сторону недовольный взгляд.

– Неужели?.. А, впрочем, так и есть. Я наблюдал, как эти лапотники барщину отрабатывают.

– В рощу не заходили? – спросил штабс-ротмистр, внимательно вглядываясь в лицо Болотову.

Тот, надув губы, нахмурился.

– Отвечайте, все равно узнаем!

– Подходил к краю рощи… было, по малой нужде. Но к поляне, где убили француза, не приближался. Вот вам крест!

Хитрово-Квашнин проследил, как Соколовский вносит эти сведения в протокол.

– А где был сын в указанный час?

– С подружейной собакой в утиных болотцах к востоку от сельца…

– Там же этот Кручина со своими приятелями прячется! Не боится?

– Артем чхать на них хотел! Не из таковских, чтоб перед этой шушерой трястись!.. Он, будем говорить прямо, весь в меня пошел, я тоже в младые годы дышать не мог без охоты. Младший мой брат – не то, пентюх, ему все равно. Поедем охотиться, а он вместо того, чтобы дичь высматривать, начнет зевать, ворон считать… На Артема же любо-дорого смотреть: на лошади сидит, как влитой, стреляет без промаха и нож метает так, что дух захватывает…

– Вы носите с собой карманный нож?

Титулярный советник достал из кармана небольшой складной ножик. Хитрово-Квашнин осмотрел его и вернул владельцу.

– Совсем не то, что надо… А у сына есть нож?

– Точно такой же… Все на этом?.. Ну, и ладно! – Болотов коротким зигзагом расписался под своими показаниями. – Соколовский, а, может, партию в бильярд?.. Что?.. Нет желания?.. В таком случае, прощайте!.. Скажите там, в Петродаре, кому следует, что со дня на день жду ответа губернатора. И он, я уверен, будет в мою пользу.

– А, если нет? – возразил секретарь. – Всякое бывает… Вот года тому два коллежский регистратор Назаров послал прошение в Тамбов, в ту же канцелярию, чтобы ему на должности деньжат прибавили. У него-де жена, мать-старуха, дети малые… Пить надо меньше да дела исправно вершить! У всех матери и жены с детьми!.. Вот какую губернаторcкую резолюцию получил он на руки в конечном счете: «В жалобе отказать. Жалобщику надлежит вести трезвый образ жизни».

– Я не примирюсь, не на того напали! Меня не запугать! Я в Правительствующий Сенат пожалуюсь!.. Налоги! Да как же мне их платить, когда именьице самое что ни есть захудалое, крестьяне все как один лодыри, урожаи такие, что хоть плачь! А мне сына поднимать, женить его, себя обеспечивать…

Расследователь и его спутники не имели никакого желания выслушивать жалобы скандалиста. Они без лишних слов развернулись, прошли по песочной дорожке и, прикрыв калитку, сели в бричку.

– Куда теперь, барин? – спросил Митрофан, устроившись на козлах.

– К Черновым!.. Показывайте дорогу, Филипп Елизарыч.

ГЛАВА 7

В пути Аблов, покуривая трубку, стал припоминать все, что он знал о Черновых, потомственных дворянах, живших безбедно и имевших определенный вес в уезде.

– Дед Николая Никоныча, морской офицер, еще в середине прошлого века утвердился в здешних местах, скупив земли «с лесы, с сенными покосы и с рыбными ловли», как писали подъячие в присутственных местах, у однодворцев и прежних помещиков из дворян, – говорил он, покачиваясь в такт движению экипажа. – Отец продолжил приобретать землицу не только в ближней округе, но и в отдаленных местах, в Усманском уезде, например, закрепив за собой, в конечном счете, около полутора тысяч десятин. А вот Николай Никоныч, отставной поручик, владелец 450 крепостных душ, занят иными вопросами. Он у нас еще тот затейник, то к одному приступит делу, то к другому, то к третьему. Попробовал французский регулярный парк разбить, бросил. Взялся за разбивку английского, ландшафтного, с ярусными насыпями, деревьями разных сортов, также не довел проект до конца. Завел стекольную фабрику, но что-то пошло не так, к тому же, выписанные из Богемии выдувальщик с гравировщиком так и не доехали до Нижней Абловки. Но он недолго предавался унынию, учинил в имении суконную мануфактуру, привлек для работ на ней не только своих крестьян, но и вольнонаемных. Фабрика поначалу себя зарекомендовало неплохо, но потом сбилась с ритма, стала действовать вяло, с большими убытками. Ему это не понравилось, и спустя некоторое время производство было остановлено. Теперь наш неугомонный помещик с головой ушел в винокуренное дело, завод на месте суконной фабрики устроил. Получил уже с него первую продукцию. Пробы любит снимать, потому в последнее время частенько бывает навеселе, что категорически не нравится его дражайшей половине, Надежде Артемьевне.

– Два дня назад я видел, как в ренсковый погреб купца Болховитинова на Базарной сгрузили несколько бутылей водки из имения Чернова, – сказал Соколовский. – Подумал еще: «Надо бы попробовать».

– Прямо сейчас и опробуете, обещаю. Зашел как-то к нему по делу, так он, едва поздоровавшись, сразу потянул меня на свою винокурню. На мои отговорки – ноль внимания! Пошли, говорит, что, право, упираться. Еще соседом-односельцем, мол, называешься, больше того, родственником!.. Мы с ним, надо сказать, в родстве состоим, его бабка, капралша Степанида Ивановна Аблова, когда-то владела землями в районе Семеновки, Малого Самовца и Ивановки… Приволок, и ну давай водить по этажам, производство показывать, угощать да пробы снимать!.. Я-то из себя здоровяк, как видите. Выдюжил, дело изложил и домой подался. А другие у него пируют до тех пор, пока c ног не свалятся! Сам он из крепышей, пьет и хоть бы что, так только, слегка разрумянится.

– Ну, нам некогда отвлекаться на дегустацию водок… – начало было Хитрово-Квашнин.

– Вы его плохо знаете, Евстигней Харитоныч. Это такой репей, каких и не сыщешь. Не отстанет, пока не успокоится, уверяю вас! При мне был такой случай. Нагрянул к нему по зиме в роскошных санках какой-то губернский чиновник – сейчас уж и фамилии его не вспомню, то ли Ветвицкий, то ли Метлицкий, черт его знает! По вопросам статистики, кажется. Из себя важный, шуба пушистая на плечах, шапка на голове красная. Ну, и начал про какие-то свои полномочия талдычить. Николай Никоныч слушал-слушал, а потом приобнял его своей мощной дланью и повел в столовую, где усадил на стул и поставил перед ним целый фужер водки. «Вот, у меня с чего надо начинать!» Через час губернского посланца отнесли в гостевые покои в совершенно невменяемом состоянии. Он, конечно, справился со своим заданием – зачем было гнать сюда тройку от самого Тамбова? Но случилось это только дня через два-три, когда более-менее оклемался от черновского гостеприимства.

– Но в имении, поди, тишина, – возразил Хитрово-Квашнин. – Псалтирь читают по убиенному?

– Вот и предлог, чтобы затащить всех нас на винокурню!.. Попомните мои слова!

– Не знаю, посмотрим. После вчерашнего застолья как-то нет особого желания прикладываться к рюмке. Встал сегодня, простого капустного рассолу употребил и пришел в норму… Не люблю, знаете ли, в смысле выпивки другой день прихватывать, не говоря уж о третьем…

Усадебный особняк Черновых утопал в саду из старинных яблонь, слив и вишен. Построенный в в екатерининские времена из крепкого дуба, он в последующие годы был плотно обложен мелким красным кирпичом. Белые колонны фасадного крыльца, на удивление широкого, обращенного на юго-запад, придавали строению вид основательный и в то же время изящный. По бокам дома стояли два деревянных флигеля.

У парадного крыльца приехавших встретил сам 55-летний хозяин, среднего роста, коренастый, широкоскулый, одетый в свободного покроя сюртук и панталоны. Рядом стоял похожий на него молодой человек лет тридцати в военном мундире.

– А я думаю, не временное ли отделение нижнего земского суда катит в нашу сторону, – прозвучал приятный баритон Чернова. – Так и есть… Добрый день, господа. О, Евстигней Харитоныч!.. Рад встрече, здравствуйте… Наслышан о ваших расследованиях, что в Отраде у Извольских, что на Дворянской в Петродаре. Умеете вы вывести подлецов на чистую воду! Этого не отнять… И я ведь тоже во время оно, страшно сказать, в самом начале века, служил здесь капитаном-исправником. Тоже, знаете ли, приходилось исхитряться, пресекать татьбу да отыскивать преступников.

По всему было видно, что он уже успел, что называется, «принять на грудь». Его глаза блестели, щеки покрылись слабым румянцем, слышался легкий запах спиртного.

– Без этого нельзя, – сказал Аблов, – должность такая. Мы-то знаем, каково это сохранять в уезде спокойствие, собирать налоги, понуждать людей к трудолюбию и добронравию.

– Должность и впрямь хлопотная, – признал расследователь, – на ней не расслабишься, всегда будешь в тонусе.

– И не говорите!– согласился Чернов. – Столько лет минуло, а не забыть, как шастал по уезду и ночью, и днем, и в зимнюю стужу, и в летнюю жару… Однажды пришлось посреди ночи, в канун Рождества, на санках мчаться к границе с Козловским уездом – там, у Стеньшино, тати на купцов напали, их побили, а товар весь похитили. Пока ехал, дождь зимний приспел, за ним распутица. Разбойников-то нагнал, поприжал, а в Петродар возвращаться пришлось в летнем экипаже помещика Корякина… Кстати, только что здесь был заседатель Зацепин с каким-то подъяческим отпрыском. Носился, как ветер, то одного дворового опросит, то другого. К крестьянским избам подался, там всех растормошил. Обратился было к нему, мол, какие успехи, то да се, винцом хотел угостить, так он бросил мне, как саблей отрезал: «Следствие! Не вмешиваться!» Ох, и суматоха, ох, и егоза!.. А это, знакомьтесь, мой сын Александр, отставной офицер, продолжатель рода!..

– Где служили, молодой человек? – поинтересовался Хитрово-Квашнин, обменявшись с младшим Черновым рукопожатием..

– В Тираспольском конно-егерском полку. Пять лет назад был уволен от службы штабс-капитаном… Господа, вы меня, надеюсь, недолго здесь продержите? Через час мне нужно отъехать в Петродар.

– Не волнуйтесь, у нас к вам всего несколько вопросов, – ответил штабс-ротмистр.

Последовал короткий разговор о погоде и видах на урожай. Говорить старались негромко, ибо из приоткрытых окон одноэтажного флигеля доносились обрывки молитв: как и предполагалось, над усопшим французом читалась Псалтирь.

– Вот что, господа, обстановка тут не очень веселая, – произнес хозяин, кивая через плечо на флигель. – Супруга с Лизонькой пребывают в грусти и печали. Оно понятно, Иван Иванович жил здесь, учил дочку всем этим танцам, заграничному политесу… Сходим лучше к винокуренному заводу, там и зададите нам с Сашкой свои вопросы. Не против?.. Вот и прекрасно!

Аблов нарочито кашлянул, тихонько тронув Хитрово-Квашнина за локоть. Тот вздохнул, пожал плечами и двинулся вслед за Черновыми в сторону хозяйственного двора. На нем, кроме конюшни и каретного сарая, располагались псарня, птичник, ледник и амбары всевозможного назначения. Жизнь тут шла своим чередом: вершили свои дела конюхи и псари, постукивали копытами лошади, кудахтали куры, трясли красными «бородами» индюки.

Пока шли к винокурне, Хитрово-Квашнин успел заметить, что усадебный парк Черновых от недостатка внимания стал потихоньку глохнуть. Во французской его части, скрывая аллеи, буйно разрослась акация вперемешку с боярышником, в английской, c рукотворными насыпями и разнообразными деревами, – черемуха.

Крытый железом винокуренный завод стоял на самом берегу Самовца. Он был двухэтажным, деревянным, длинной около пятидесяти аршин, шириной – около десяти, высотой – около восьми. При нем находился крытый тесом деревянный двухэтажный винный подвал с пристройками и солодовней. Оттуда сильно тянуло бардой, побочным продуктом винокурения.

Чернов первым делом повел дворян в варницу. В ней находились два водоварных чана, заторный чан, чан для охлаждения затора, четыре дрожжевых чана, две дрожжевых кадки, железный паровик и масса других принадлежностей. Работники не стояли на месте, каждый из них занимался своим повседневным делом.

Показав солодовню, подвал и комнаты для надсмотрщика и рабочих, Чернов закончил экскурсию в конторе предприятия, располагавшуюся на втором этаже главного здания. Как только конторщики покинули помещение, все расселись вокруг заваленного бумагами стола.

– Вот теперь, господа, и спрашивайте, – предложил хозяин имения, сев на стул с высокой спинкой. – Ответим, нам нечего скрывать.

– Скажите, в имении знали, что француз намеревается пойти по грибы? – поинтересовался Хитрово-Квашнин.

– Конечно, – ответил старший Чернов. – Он не делал из этого тайны.

Следом зазвучали вопросы, что адресовались и другим помещикам. Как оказалось, Черновы прекрасно относились к Сирро, ценили его, даже подумывали отдать за него свою младшую дочь. Смерть француза потрясла всех, особенно переживали Надежда Артемьевна и Елизавета, которой недавно исполнилось пятнадцать. Вчерашнее утро семья провела в усадьбе, никуда с нее не отлучаясь.

– Так что, мы сами хотели бы посмотреть в глаза тому, кто сотворил жуткое злодеяние, – заявил отставной поручик. – Серов был открытым, веселым, порядочным человеком… Помянем его, господа, сердешного. Он хоть и иностранец, а все ж православная душа!

Чернов открыл пузатый шкаф с гнутыми ножками и выставил на стол спиртное, стаканы и закуску. Потерев руки, стал важно постукивать пальцем по бутылям.

– Хлебные водки на любой вкус!.. Не подслащенные: ром, водка, бальзам; а тут сладкие: наливка, ликер, ратафия!.. Все мое, все высшей пробы! Вот Филипп Елизарыч может подтвердить.

Аблов кивнул и попросил налить себе ратафии, остальные отдали предпочтение не подслащенным водкам. Закуской служили нарезанная ломтиками буженина, копченая колбаса и сыр.

В ходе выпивки поговорили о вкусах, упомянули владельцев винокурен. Самым крупным винокуренным заводом в уезде считался тот, что стоял на берегу Байгоры. Принадлежал он внуку знаменитого адмирала Сенявина. Хитрово-Квашнин вспомнил управляющего заводом, штабс-капитана Новицкого, отвозившего за раз в петродарские магазины около двух тысяч ведер полугарного вина и дюжину бочек спирта.

– Моя мать заводила винокурню, – обмолвился он, выпив немного бальзама. – Но та продержалась недолго, года три-четыре. Сгорела дотла от пустяка, от брошенной кем-то курительной трубки. И уж у матери потом не хватило сил восстановить производство… Да, надо сказать, соседом у меня подпоручик Писарев. Так вот он заканчивает строительство винокуренного завода, Собирается писать в Тамбов прошение.

– Пусть он в нем обязательно укажет месторасположение завода, его мощности, количество водки в год, ее виды, – наставительным тоном заявил хозяин имения. – После одобрения останется только оплатить гербовый сбор и получить свидетельство… Да, передайте подпоручику вот что: винокурня должна производить только те виды водок, что указаны в свидетельстве, иначе штраф. Для выделывания другого пития надо получить дополнительное свидетельство. А водка не застоится! Ее можно продать не только казне, но и винным откупщикам вроде купца Небученова. Тот знает, как с нею поступить: частным лицам отпустит, в штофные лавки определит, на ярмарки свезет.

– Ну, мне пора, господа, – сказал младший Чернов чуть погодя, поднимаясь из-за стола. – У вас заботы, у меня тоже. Честь имею!

– Что ж, и нам честь знать надо, – переглянулся со своими спутниками расследователь. – Дело к обеду, а мы еще у Чирковой не были.

– У себя она, во флигеле, – уведомил хозяин имения, находясь, вследствие принятого внутрь спиртного, в благостном расположении духа. – Вяжет, поди, как всегда. Что ей еще делать?.. Эх, я б вас, господа хорошие, если б не расследование, никуда бы не отпустил. Честное слово! Вы б у меня пожили, всласть покушали, попили, удовольствие себе доставили… Ну, ничего, вы теперь знаете, что душа у старика Чернова широкая, хлебосольная. Так что, просим, всегда к вашим услугам!

К свояченице его Хитрово-Квашнин решил зайти один, без Аблова и Соколовского. В свое время он был в приятельских отношениях с братом старой девы, поэтому знал ее достаточно хорошо. Поднявшись по узкой лестнице на второй этаж, он встретил там служанку, которая и доложила о нем барыне.

Девушка с поклоном удалилась, а расследователь ступил внутрь небольшой хорошо прибранной комнаты, пропахшей розовым маслом и сушеными грибами. Чиркова, облаченная в платье из коричневого драдедама, сидела в больших роговых очках у окна и занималась вязаньем.

«Время берет свое, – подумал штабс-ротмистр, вглядываясь в овальное лицо с тонким прямым носом и широко расставленными серыми глазами. – Морщинки на лбу, кое-где проглядывает седина».

– О, вот кого привела судьба ко мне во флигель! – покачала головой незамужняя женщина, происходившая из рязанского дворянского рода. – Хитрово-Квашнина!

– Приветствую вас, Елизавета Артемьевна!

– Проходите, мой друг, присаживайтесь.

– Благодарю. – Прежде чем опуститься на стул, гость поцеловал хозяйке руку. – Я к вам по делу, провожу расследование.

– Знаю, земля слухом полнится… Вы здесь с Филиппом Абловым?

– И с секретарем Соколовским.

Бросив вязанье на подоконник, где стоял горшочек с комнатным цветком и лежал продолговатый кожаный чехол, хозяйка широко перекрестилась.

– Бедный француз! Ужасная смерть! Не приведи Господь так окончить свои дни!.. Вы от Черновых?

– От них. Вот поговорю с вами, и на обед, к Вельяминовым… Елизавета Артемьевна, я сразу к делу: как вы относились к погибшему французу?

Дворянка помолчала немного, продолжая вязать.

– Довольно прохладно. Я уже не молода, его привлекательность меня ничуть не трогала. Ни к чему мне были и его уроки танцев с французским языком.

– Часто общались с ним?

– С тех пор, как он стал жить в имении, приходилось, не без этого.

Хитрово-Квашнин посмотрел на небольшой портрет на стене, изображавший юного морского офицера.

– Евграф Головнин, Царствие ему небесное!.. Ведь мы с ним в родстве состояли, он приходился мне четвероюродным братом… Знаю, вы по-настоящему любили его.

Губы Чирковой тронула печальная улыбка, в уголках глаз блеснула влага. Промокнув ее белоснежным носовым платком, она тихо сказала:

– Любила, так бывает… А вы, Евстигней Харитоныч, не нашли еще себе пару после кончины супруги?

– Сделать это нелегко. С тех пор, как Ирины Григорьевны не стало, в голову приходили идеи, да долго не задерживались.

– Я вас понимаю, мой друг, понимаю.

Хитрово-Квашнин, поглаживая кончики усов, окинул взглядом комнату и задержал его на связке сушеных грибов, висевшей в углу.

– Вы ходите по грибы или служанки?

– Сама иногда выбираюсь… Вчера вот французу хотела составить компанию, да мигрень одолела… Боже мой, этот убийца наверняка покончил бы и со мной! Не могло быть иначе.

Расследователь на секунду замер. Ему показалось, что Чиркова что-то недоговаривает.

– Вы кого-нибудь подозреваете, Елизавета Артемьевна? Или о чем-то знаете?

– Что?.. Нет, конечно. Кого я могу подозревать?

– Хм-м… Тогда ответьте, где вы были вчера утром около восьми?

– По-вашему, я могла убить француза?.. Но вы ведь так не думаете, Евстигней Харитоныч. Вопрос задали так, для проформы.

– Возможно.

– Хорошо, утром я была вот на этом самом месте, у окна. И лакей подтвердит, и служанка… Да, сестра заходила ко мне приблизительно в это время.

– И последнее. Это правда, что Черновы собирались обвенчать младшую дочь с Сирро?

– Намерение их я не поддерживала. Моя крестница должна обрести счастье с богатым русским дворянином, а не с бедняком-иностранцем.

– Теперь этого уже точно не случится… А ваша племянница обретет суженного и, скорее всего, состоятельного. Николай Никоныч не из тех, кто держит дочерей в девицах. – Хитрово-Квашнин ударил ладонями по коленям и поднялся со стула. – Что ж, Елизавета Артемьевна, был рад увидеть вас, прощайте!

ГЛАВА 8

На обед к Вельяминовым расследователь и секретарь поспели во время. Накрыт он был в столовой. Отсутствие старшего заседателя за столом Хитрово-Квашнина не удивило. Подпоручик продолжал валяться во флигеле в том же самом состоянии. А вот долгая отлучка Беклемишева его порядком напрягла. Чего это парень затеял? Опрос Матвеевских, наверняка, давным-давно закончился!.. Может, справившись с поручением, решил навестить своего сослуживца?.. Имение Пахомова не так уж далеко, у Ивановки… В любом случае, корнета по возвращении следует хорошенько отчитать!

На стол лакеи подали свежие щи с кулебякой, на вторую перемену – жареную стерлядь, на третью – рябчиков с соленым огурчиком. Хитрово-Квашнин съел тарелку щей, несколько кусочков стерляди, немного дичи.

Зянявшись кушаньями, говорили на разные темы. Кто-то вспоминал былое, кто-то озвучивал ближайшие планы, Зацепин потешил всех тем, что рассказал, как попался в Петродаре на удочку гастролеров, подняв с пола курортной галереи кошелек с деньгами.

– Черт меня дернул сделать это! – качал он головой с большими залысинами. – Такую прорву денег потерял! Еще этот квартальный надзиратель Горлов, вцепился в меня, как клещ!.. Мошенники порабо-о-тали в Петродаре, купцов и дворян дурили, будь здоров! Помните аферу с саблей Суворова, Евстигней Харитоныч?.. Это ж надо было так хитро все провернуть!

Хитрово-Квашнин похлопал поручика по плечу и, повернувшись к Вайнгарту, кивнул с улыбкой на подканцеляриста.

– Попов будет жить, Осип Петрович?

– До свадьбы заживет, – махнул врач рукой. – Будет в следующий раз знать, как говорят здесь, мед тырить.

– Да я только попробовать хотел, – протянул луноликий подъяческий сын, пряча глаза.

– Ужо у меня! – погрозил пальцем Соколовский. – Попробовать… Знаем, твое «попробовать». Небось, без разбору по сотам стал лазить?

– Говорят, мужик с медом и лапоть съел, – ухмыльнулся Зацепин, лакомясь стерлядью.

Вельяминов, усвоив рюмку вишневой наливки, с интересом посмотрел на штабс-ротмистра.

– Евстигней Харитоныч, а как обстоят дела with investigation, с расследованием, то есть?.. Кроме Потуловых, вы у Болотовых побывали, заглянули к Черновым.

– Да, да, проясняется хоть что-нибудь? – вторила ему супруга. Одетая в пышное и многослойное шифоновое платье, с длинными завитыми буклями на висках, она была обворожительна. – Я так желаю, чтобы этот подлый убийца, кем бы он ни оказался, был схвачен! Второй день не нахожу себе места, все вспоминаю о погибшем Жан-Иве.

– Расследование идет своим ходом, – ответил штабс-ротмистр, прикладывая ко рту салфетку. – Опрашиваем, собираем факты. Пока, увы, не на кого с уверенностью указать пальцем… Вот съездим к Карицким, дождемся Беклемишева, тогда и подведем кое-какие итоги.

– Будем ждать, – вздохнула красавица, тронув вилкой кусок дичи. Он по-прежнему была невесела, аппетит к ней так и не вернулся.

– О, Евстигней Харитоныч, – вскинул руку Вельяминов. – Совсем забыл. Перед обедом из имения Извольских вернулся мой лакей. Я посылал его к полковнику с предложением размена скаковыми лошадьми. У меня есть парочка превосходных скакунов, но шерсти их мне не совсем подходят. Я б хотел иметь чалых, вороных и… Ну, не об этом сейчас. Понимаете, там, в Отраде, стрельба случилась…

– Господи!.. В кого стреляли? – вскинул брови расследователь, бросив салфетку на стол.

– В мужа вашей крестницы Аглаи. Не волнуйтесь, пожалуйста, Деверье только легко ранен в руку. Гулял по парку, и вдруг – выстрел из-за ограды! Утверждает, что стрелявший был высоким, худощавым детиной.

Хитрово-Квашнину тут же припомнился разговор со штаб-лекарем на пути в Абловку. Неужели, все это Кручины рук дело? Он что, питает лютую ненависть к французам? Зарезал Сирро, покусился на жизнь Деверье… Да нет, стал бы разбойник заметать следы, утыкивать заостренной палкой поляну. Зарезав Сирро, он бы просто обчистил его и скрылся… А что, если он не успел прикарманить драгоценности? Что, если его спугнул тот, кто, обнаружив мертвое тело, решил воспользоваться случаем, чтобы подставить Вельяминова. Наделал палкой отметин, подбросил окурок, убрал все следы и был таков!.. Хм-м, сложновато, конечно, хотя…

– Осип Петрович, вы говорили, что Кручина сбежал от Ознобишина, зверски избив гувернера, – обратился он к штаб-лекарю. – Кто он по национальности, француз?

– Не могу знать, – ответствовал тот. – Но об этом можно осведомиться у сына Ознобишина. Корнет прибыл в Петродар попить минеральной водицы и весело провести время на курорте… Вы полагаете, что…

– Пока только думы, ничего определенного

Хитрово-Квашнин поразмышлял еще немного, выпил рюмку наливки и тихо спросил у Зацепина:

– Что там у тебя с опросами крепостных, Ардалион Гаврилыч?

– Занимаемся. Cъездил в имения Сабо, Болотовых и Потуловых. Остались Карицкие, Матвеевские, ну, и Аблов.

– Хорошо, выводы сделаем позже.

***

К Карицким расследователь с Соколовским отправились уже под вечер. К услугам Аблова на этот раз решили не прибегать. В конце пребывания у Черновых он пожаловался на головную боль и не в лучшем настроении ушел домой.

Усадьба состоятельного семейства располагалась в полуверсте от сельца на берегу небольшого пруда. Издалека каменный господский дом выглядел внушительно. Он был полутораэтажный с портиком, колоннами, высокими окнами и железной кровлей. По его бокам, чуть выдвинувшись вперед, стояли два одноэтажных флигеля.

– Вы знакомы с Карицким? – спросил секретарь, когда бричка, миновав железные решетчатые ворота, оказалась на главной аллее, усыпанной желтым речным песком вперемешку с толченым красным кирпичом.

– Ни разу не встречались, хотя мне известно, что дом Карицких в Петродаре стоит на Продольной. Усадебное городское место, насколько мне известно, ранее принадлежало командиру местной воинской штатной команды.

– Никита Казьмич недавно появился в уезде, в начале 20-х. Прибыл сюда из какой-то западной губернии на границе с Польшей. Будучи у меня по делу в суде, кое-что поведал о себе. Так, в юном возрасте он получил неплохое образование, учился рисованию, пробовал играть на клавикордах, принимал участие в домашних спектаклях. Карицкий служил, отставлен от службы в чине капитана. В отставке хотел завести театр в отцовском имении, но что-то там пошло не так, и он уехал на восток, вглубь России. А осел, в конечном счете, в нашем уезде, женившись на сестре Матвеевских, Таисии. Сведя короткое знакомство с Сирро, организовал-таки с его помощью желанный театр, сам иногда поигрывает на им же созданных подмостках. Но по сей день не удовлетворен вполне. Вроде бы и есть театр, а актеры-то все из дворни, лишь некоторые из них отвечают высоким требованиям… Ему где-то около сорока пяти, супруге – вдвое меньше. У них трое детей, девочка лет десяти, и два мальчика…

– Т-пру! – Лошади по воле Митрофана встали, как вкопанные, между цветником и парадным крыльцом. К бричке не замедлил метнуться лакей в темно-коричневом сюртуке и начищенных ботинках.

– Хозяева дома, любезный? – спросил у него Соколовский.

– На репетиции. Чего изволите?

– Скажи Никите Казьмичу, что к нему пожаловало временное отделение нижнего земского суда.

– Cию минуту!

С заданием лакей и впрямь справился быстро. Не успел Соколовский высморкаться в клетчатый ситцевый платок, как он появился снова.

– Барин приглашает господ в театр.

– Где он у него? – спросил Хитрово-Квашнин.

– Следуйте за мной.

Театральные подмостки, сцена и кулисы были устроены в парадной зале, погруженной в полумрак из-за опущенных штор. Карицкий сидел в первом ряду стульев перед освещенной канделябрами сценой, на которой разворачивалось заслуживающее внимание действо: одетый с ног до головы в бумажные латы рыцарь на фоне задника с зубчатой башней вещал загробным голосом облаченному в тунику и плащ молодому человеку:

Я дух бесплотный твоего отца

Я осужден блуждать во мраке ночи,

А днем в огне томиться гладом, жаждой,

Пока мои земные преступленья

Не выгорят в мученьях.

Хитрово-Квашнин понял, что репетируют «Гамлета». Знаменитую пьесу Шекспира он знал едва ли не с детства. С удовольствием перечитывал, не раз был свидетелем ее сценического воплощения. К тени отца Гамлета, появляющегося в первой, четвертой и пятой сценах первого акта, а также в четвертой сцене третьего акта, у него было всегда особое, трепетное отношение.

…О, слушай, слушай,

И если ты родителя любил –

Отмсти его бесчестное убийство!

Слова были теми же, но игра доморощенного актера оставляла желать много лучшего, он с нею справлялся из рук вон плохо. Это было настолько очевидно, что барин вынул трубку изо рта и громко стукнул кулаком по столу, за которым сидел.

– Довольно!.. Это ни что не похоже! Гаврила, сколько тебе, олуху, твердить, что у тени отца Гамлета хмурый вид и царственная осанка? А ты похож на огородное пугало!.. Голос он, ничего, пробирает, им малых детей и девиц пугать можно, а в остальном вздор, галиматья!.. И ты, Мартын, тоже хорош!.. Зачем тебя призвали на сцену? Мух на потолке разглядывать?.. Лесом идет, а дров не видит! Гамлет взволнован, колеблется, полон эмоций, а ты смотришь прямым чурбаном!.. Давайте сначала, да помните об арапнике!

Хитрово-Квашнин и секретарь ничем не выдавали своего присутствия, продолжая наблюдать за сценой. Тощий и худющий Гаврила, загримированный под старца, выслушав с покорным видом наставление, снова встал в позу, касаясь картонным мечом пола.

…Уж близок час, когда я возвратиться

В мучительный и серный должен пламень…

Не сожалей о мне, но выслушай открытье страшной тайны…

Гамлет в исполнении полноватого белобрысого Мартына пытался общаться с «тенью», но опять же не так, как этого хотелось барину. Тот цокнул языком и снова грохнул кулаком по столу.

– Мартын, чтоб тебя!.. Что ты все скулишь? Гамлет хоть и нерешителен, сомневается, но нюни ни в одном из актов не распускает. Призрака оно, может, и надо бояться, но не настолько же!..

Хитрово-Квашнин решил, что пора сделать в репетиции паузу. Подойдя к Карицкому, он коротко кивнул головой.

– Евстигней Харитоныч Хитрово-Квашнин. Произвожу расследование убийства в местной роще. Вы должны мне дать ответы на некоторые вопросы.

– А, здравствуйте! – улыбнулся помещик, имевший голубые глаза, тонкие усики и твердый подбородок. – Марк Иваныч, рад видеть вас… Конечно, конечно, присаживайтесь, репетиция подождет. Супруга отошла в детскую, сейчас вернется.

– Никита Казьмич, Сирро вы знали хорошо, это понятно, – сказал расследователь, сев на стул и приставив к спинке трость. Соколовский с писчими принадлежностями пристроился к столу. – Скажите, между вами возникали споры? А, может быть, имели место и ссоры?

– Спорили, не без того, – пожал плечами Карицкий, – но все по теме пьес, в смысле развития театра. Он, конечно, был натурой тонкой, впечатлительной. Однажды так разволновался, когда ставили «Ромео и Джульетту», что пришлось прибегнуть к помощи успокоительных капель. В другой раз покрылся пятнами при постановке комедии Шаховского. А вот ссор с ним никаких не было, в этом я могу вас клятвенно заверить.

– Слуги могут подтвердить? – Расследователь снял фуражку и положил ее на край стола.

– Да ведь их уже опросил заседатель Зацепин.

– Поручик даром время не теряет, шустер!.. Вы знаете, Сирро написал на вас несколько эпиграмм. Вот одна из них:

У Шантропы идет отбор,

Пение крестьянское,

Сам запел, слезу утер,

Ведь песня итальянская!

Отставной капитан, хмыкнув, улыбнулся.

– Знаю, что он прозвал меня Шантропой. А эпиграмма совершенно безобидна. Да, было такое, вот француз и подметил.

– А вот еще одна, и отнюдь не безобидная:

В зале гомон и хлопки,

Кончилась комедия,

За кулисой первый стон,

Началась трагедия

– Что ж, верно подмечено. Ничего не поделать, приходится прибегать к арапнику после спектакля. Учить нерадивых оно, знаете ли, необходимо.

– Мягко говоря, впечатляет… Ну, что ж, теперь ответьте мне, Никита Казьмич, где вы были вчера утром около восьми?

– У себя в кабинете, выслушивал отчет старосты. Едва ли не каждое утро принимаю его, это некий ритуал.

Хитрово-Квашнин достал из кармана трубку и поглядел на секретаря.

– Записал, Марк Иваныч?.. Отлично!.. Значит, «Гамлета» пытаетесь ставить?

– Вот именно, пытаюсь, – тряхнул головой Карицкий. – Давно уж подбирался к великой пьесе, но разве с этими дурнями что-нибудь стоящее сладишь? Дубины стоеросовые, ни дать ни взять!

Он метнул недобрый взгляд на своих актеров, которые в тот же миг опустили глаза долу.

– Из дворовых, поди?

– Один сын конюха, другой – плотника. Опытных-то намедни уступил князю Дулову, деньги срочно потребовались. Вот теперь, как проклятый, бьюсь с этими халдеями! Толку, как видите, чуть, как об стенку горох! Жаль, что Сирро больше нет, он бы помог мне вышколить их… Одна надежда, на арапник, висящий в гримерной, он поможет развить в них актерство! Без этого нельзя, господа, никак нельзя…

Он продолжал говорить, а Хитрово-Квашнин краем глаза заглянул в тетрадь, что лежала перед Карицким. В ней были отображены корявым угловатым почерком весьма любопытные сведения: «Игнашка – из него Бернардо как из свиного уха опахало! Запинается, без конца кряхтит, шмыгает носом – 10 плетей. Павлушка – справляется с ролью Лаэрта, но ленится, нужно поработать с памятью – 5 плетей. Парамошка – черт лысый! Ему не Полония играть, а нужник чистить! Дважды сбился, хохотнул там, где не положено – 15 плетей. Кирюшка – так и не смог придать своему лицу хитринки и коварства Клавдия – 10 плетей. Матюшка – туповат, ленив, но Горацио сыграть сможет – 5 плетей. Клим и Андрюшка – пародия какая-то, но других на роли Розенкранца и Гильденстерна у меня нет – 10 плетей. Анютка – так себе Гертруда, ни рыба ни мясо. Запинается, краснеет, плохо заучивает роль – поставить коленями на горох, а затем услать в нашу дальнюю деревушку!»

– …Таким образом, крепостной театр иметь престижно, он просвещает крестьян, приобщает их к культуре. Да и на наших помещиков оказывает положительное влияние, некоторые из них ни за что не променяют поход в мой театр на картежную игру или псовую охоту… Для меня самого развлечение немалое, но уж больно много возни вот с этими сиволапыми, – подвел итог театрал, указав на насупившихся Гаврилу и Мартына. – Нелегко с ними, ох, как нелегко!

– А что Офелия? – спросил расследователь под впечатлением от прочитанного.

– Ее играет настоящая умница, моя, можно сказать, любимица, – вмиг расцвел Карицкий. -У нее стройный стан, выразительные черные глаза с длинными ресницами. Отпускаю ее в соседние уездные центры на представленье той или иной пьесы. Трижды имела успех в Тамбове. Такой талант, что после спектаклей к ногам Аполлинарии летят кошельки, полные ассигнаций! Не один раз и не два предлагали мне за нее большие деньги, но я всякий раз отказывал. Нельзя! Она – душа театра, без нее он захиреет, превратится в пустой и дешевый балаган.

– Говорят, Анфия Саввишна иногда принимала участие в спектаклях, да и вы с Сирро не прочь были вжиться в ту или иную роль?

– Такое имело место быть.

– А как обстоят дела с хоровым пением?

– В хоре практически те же самые лица, что и на сцене представляют. Поют они, чего уж там, лучше, чем играют. Может, хотите послушать? Реквием, например, в память о безвременно ушедшем Сирро.

– Нет, нет, это лишнее.

В зале появилась хозяйка дома, среднего роста, миловидная, темноволосая, облаченная в желтое шелковое платье.

– Дорогая, это штабс-ротмистр Хитрово-Квашнин, – указал капитан на расследователя, – с Марком Иванычем ты уже знакома.

– Здравствуйте, господа, – проговорила она, присев рядом с мужем. – Евстигней Харитоныч, видно, меня не помнит. Мне было лет двенадцать, когда он заглянул в наш дом на Дворянской для разговора с отцом…

– Помню, заезжал я к Семену Иванычу, Царствие ему небесное, – сказал Хитрово-Квашнин, – Тогда вы был девочкой, Таисия Семеновна, а сейчас предо мною привлекательная женщина, мать семейства.

– Спасибо! Что ж, я готова ответить на ваши вопросы. Пожалуйста, задавайте!

Расследователь кивнул и, погладив подбородок, спросил:

– Скажите, Таисия Семеновна, как вы относились к Сирро?

– Прекрасно! – заверила его Карицкая. – В нем было столько изящества, такта, что относиться к нему иначе было просто невозможно.

– Ну, а ссоры возникали?.. Ничто не портило ваших взаимоотношений?

– Да вы что, Евстигней Харитоныч?! Как можно? Этого и вообразить-то себе нельзя!

– Хм-м…Тогда ответьте, чем вы занимались вчера утром около восьми?

Дворянка секунду-другую подумала и развела руками.

– Ничем. Люблю, знаете ли, по утрам понежиться в постели. Могу подняться в девять, а то и в десять. Никита Казьмич меня за это совершенно справедливо называет лежебокой.

Карицкий с улыбкой поцеловал ей руку. Хитрово-Квашнин раскурил трубку, выпустил густой клуб дыма, и поглядел поочередно на каждого из супругов.

– Кто из местных дворян, по-вашему, мог питать к Сирро неприязнь? Не поделитесь своими соображениями?

Карицкие переглянулись и стали неуверенно пожимать плечами.

– Не знаю, что и сказать, – произнес Никита Казьмич, нахмурив брови. – Никто, вроде бы, не желал ему зла. Можно вспомнить старшего Болотова, этого заядлого спорщика и сутягу. Он недолюбливал француза, точно, но это, понимаете, от недостатка воспитания, глупость одна.

– Припоминаю, что управляющий сестер Потуловых смотрел на него косо, – сказала дворянка. – Не по нутру тамбовскому увальню просвещенные люди. Но чтоб убить, да еще с такой жестокостью, на это прапорщик, на мой взгляд, не способен.

– М-да… Что ж, Марк Иванович, – заявил Хитрово-Квашнин, надев уланскую фуражку на голову и взяв трость в руку. – На сегодня, кажется, хватит… А вы продолжите репетировать «Гамлета», Никита Казьмич?

– Мне ничего не остается. Надо двигаться дальше. Как говорится, взялся за гуж – не говори, что не дюж.

– Удачи вам в сем трудном, но благородном начинании. С удовольствием посмотрел бы, что из всего этого получится.

– В самом деле?.. Когда спектакль будет полностью готов, я пошлю вам приглашение.

– Заранее благодарен!.. Ну, нам пора и на отдых. В Приют, к Вельяминовым.

– Евтроп! – возвысил голос Карицкий. – Где ты там застрял, бездельник?.. Проводи господ к экипажу.

Упомянутый лакей в темно-коричневом сюртуке и начищенных ботинках с поклоном подскочил к хозяину и повел гостей к выходу из особняка.

ГЛАВА 9

На ужин у Вельяминовых подали слоеный яблочный пирог, миндальное печенье, оладьи. Глаз радовал пыхтящий пузатый самовар, а также блюдца с разнообразным вареньем – вишневым, брусничным, клубничным, земляничным, малиновым.

Штаб-лекарь, сев к столу, счел нужным указать на пользу и вред сладкого десерта.

– Варенье – продукт во всех смыслах замечательный! – сказал он наставительно, обводя взглядом присутствующих. – Он поднимает настроение, вызывает улыбку, мягчит сердце. Чайку с ним испить всегда полезно: малиновое и облепиховое варенье показано при простуде, клюквенное – при болезнях почек, оно еще и тонизирует, калиновое устраняет воспаление на коже, яблочное улучшает пищеварение и помогает работе сердца, черничное полезно для глаз, предотвращает появление ранних морщин, рябиновое укрепляет силы. Но надо знать, что, если усваивать варенье сверх меры, оно вполне может причинить существенный вред. Только начни потреблять любое из этих сладких кушаний ложками, то и зубы вскоре заноют, и кожа поблекнет, и излишний вес появится…

– Могу с вами поспорить, Осип Петрович! – замотал головой Зацепин. – Вишневое варенье у нас в доме годами не переводится, и хоть бы что! Посмотрите на мой зубной ряд! – Он вытянул шею и ощерился напоказ. – Удивленье, да и только!

Врач мельком взглянул на поручика.

– Исключения бывают, признаю, но они весьма редки. Благодарите Бога, Ардалион Гаврилыч, что с вашим зубным рядом все в порядке!

Хитрово-Квашнин, выслушав штаб-лекаря, окинул взглядом присутствующих и покачал головой. Его снова неприятно удивило отсутствие Беклемишева. Да что ж такое? Куда этот молодец мог запропаститься?

– Дружище, ты был у Матвеевских? – спросил он у своего помощника.

– От них только что и пожаловал.

– Интересовался насчет корнета?

– Не было его сегодня в их усадьбе, – брови Зацепина сошлись у переносицы. – Сам ничего не могу понять! Где он пропадает?.. Пусть только появится, все выскажу юнцу!

– Видно, и впрямь решил навестить сослуживца, других объяснений не нахожу… А я-то положился на него, посчитал надежным и ответственным.

– Молодость, Евстигней Харитоныч, – сказал штаб-лекарь. – Похоже, угостился в гостях сверх меры. Бывает, не стоит судить его строго.

Хитрово-Квашнин неопределенно повел бровями и поинтересовался:

– А что ж наш старший заседатель, Осип Петрович? Очухался?

– Что вам сказать?.. Продолжает пить… Нет, это мягко сказано, не про-сы-ха-ет!

Вельяминов, приступив к вечерней трапезе, слегка улыбнулся и прижал руку к груди.

– Часть вины лежит на мне, господа. Это я заставил его вчера опохмелиться. Помните, предложил ему рассолу испить и рюмку опрокинуть?

– Будет вам, Роман Иваныч! – отмахнулся Вайнгарт. – Свинья грязи найдет, отличная русская поговорка… Подпоручик мог бы вчера и воздержаться, так нет, нализался до того, что под стол свалился!.. Когда я жил за границей, то был у меня сосед, Фрицем его звали. Так Фриц этот тоже знатно пил и, в отличие от Иванова, был всегда весел и за словом в карман не лез. Только начну отчитывать его, а он в ответ: «Пью не ради пьянства, Херр Вайнгарт, а чтоб не отвыкнуть», или: «Шнапс не помогает мне найти ответ, это так, но он позволяет забыть о вопросе».

–Экой философ! – покачал головой хозяин имения. – Экой, понимаешь, рассудительный выпивоха!

– О, да. Я, говорит, был бы другим, но как трезво взгляну на мир, то так и тянет вдрызг напиться!

– Пусть Иванов себе валяется, – ухмыльнулся Зацепин. – Не то опять станет из себя начальника корчить, всем мешать, под ногами путаться. Философствовать и сыпать прибаутками, как тот Фриц, не будет. Ведь это ж грымза!

– Дворянин, старший заседатель, а ведет себя совершенно неподобающим образом, – покачала головой Вельяминова.

За окнами столовой темнело. В Нижней Абловке время от времени протяжно мычала корова, доносилось монотонное пение сверчков. Хитрово-Квашнин подал знак Зацепину и, отведя его в сторону, вкратце рассказал о поездке по округе, о состоявшихся опросах местных помещиков.

– Ну, а что говорят крепостные? – спросил он, разжигая трубку. – Какие соображения, Ардалион Гаврилыч?

– Показания дворовых и крестьян, вроде бы, не расходятся с теми, что дали вам их хозяева. Но вот что я хочу сказать, Евстигней Харитоныч. – Поручик метнул быстрый и отнюдь не добрый взгляд на хозяина имения. – Что б мне сдохнуть, убийца – этот вот лощеный англоман! Вспомните отметины от трости, окурки, карманный нож…

– Ну, а если не он? Что если Роман Иваныч чист и непорочен?

– В таком случае, главный подозреваемый – местный сорвиголова, этот чертов сынок Болотова!

– Как ты додумался до всего?

– Да что тут думать? – зашипел Зацепин, доставая свою старую вишневую трубку. – Первый мог убить из ревности, такую красавицу как Анфия Саввишна, нельзя не ревновать. Это понимать надо!.. Другой задумал прикончить француза просто потому, что терпеть его не мог. Знаете, что случилось здесь месяц назад?.. Сирро пришло в голову добродушно поддеть отпрыска Болотова за его корявый французский, а тот выхватил плетку из-за голенища и едва не отхлестал его! Благо Карицкий вмешался, успел отвести руку.

– Кто тебе об этом сказал?

– Дворовый человек Карицких, вот кто!

– Хм-м, будем иметь этот случай в виду. Молодчик и впрямь крут сверх всякой меры. Сколько энергии, какая несдержанность!.. Ладно, давай-ка подведем кое-какие итоги… Ты только не горячись, Ардалион Гаврилыч!Вот так сразуи обвинения! Тут необходимо подумать, обмозговать все, а потом уж и судить.

Заседатель мотнул головой и, раскурив трубку, стал недовольно пускать густые клубы дыма.

– Итак, Вельяминовы, – сказал Хитрово-Квашнин, потирая подбородок. – Мог ли Роман Иваныч убить Сирро? Мог. Причины у него были – ревность, главная из них. Красавица-жена открыто симпатизирует французу, играет с ним в спектаклях, целует его в губы. Тут кровь закипит и у менее любящего человека… А Анфия Саввишна? Имела ли она мотивы совершить преступление? Безусловно. Вдруг у нее с Сирро был настоящий роман, а не взаимная симпатия?.. Допустим, он ее предал, завел шашни с другой. Некоторые женщины такого не прощают, предательство любимого человека, по их непреложному мнению, должно искупаться кровью…Ты вот мне скажи, при всей своей красоте и утонченности Анфия Саввишна способна на жестокое мщение?

– Черт ее знает!.. Возможно, что и… Но, погодите, Евстигней Харитоныч, дворовые-то показывают, что вчера хозяева встали поздно.

– В том-то и дело, дорогой мой… Теперь обратим наш мысленный взор на Потуловых. Подпоручика, мне кажется, можно смело вычеркивать из списка подозреваемых. У него одна забота – охота, и все, что с нею связано, включая натаскивание щенков. В восемь часов утра он был на другом конце Нижней Абловки, вдали от рощи. Если бы он даже и захотел, то не смог бы поспеть к месту преступления. Подозреваемый из него как из бисквитного теста цементный раствор.

– Что и подтверждают его крепостные крестьяне. Дворовые смеются над тем, как Павел Петрович носится со своими собаками. Дома они у него валяются по всем углам, на постель лазят, тарелки вылизывают. Говорят, барин обнимает их, целует в самые морды!.. Тьфу! Жениться надо дураку, не то совсем свихнется!

– Теперь брат подпоручика и его женушка. Боже, более неподатливой женщины вряд ли где встретишь! Это ж надо такой упертой уродиться!.. Ее муженек, коллежский регистратор, может, и спал в указанное время, но она была на ногах, давая, как сама показала, наставленье служанке. А сначала-то сказала, что нежилась в постели со своим Ванечкой! Филипп Елизарыч ее уличил… Именьице Потуловых недалеко от рощи, но какие у них могут быть мотивы?.. Ревность? Непереносимая обида? Еще что-то?.. Не знаю, для Сирро эта парочка, без сомнений, не представляла никакого интереса, как, впрочем, и он для них. На всякий случай оставим их в подозрении. Мало ли, что может всплыть в ходе расследования… А теперь поговорим о Болотовых, о Матвее Евдокимыче и его миловидной дочке, ходившей в усадьбу Черновых, чтобы брать у Сирро уроки французского и танцев. Отставной капитан – герой войны, порядочный во всех смыслах человек. Не скандалит с соседями, живет тихо, неприметно. Что может вывести из себя такого человека?.. Бесчестье, одно оно! По моему мнению, он мог поднять руку на француза только в том случае, если тот влюбил в себя его симпатичную дочку и овладел ею.

– Вряд ли до этого дошло дело, – ухмыльнулся Зацепин, покачав головой. – Дворовые в раз бы прознали. Этих не проведешь! Знают, отчего мужик ходит в кафтане, а баба в сарафане!

– И я в поведении отца и дочери не заметил ничего такого, что подтверждало бы эту версию… Приглядимся к Сидору Евдокимычу, скандалисту и кляузнику, и его суматошному сынку. Отец показал мне, что чаевничал вчера утром около восьми, а Аблов возьми да скажи: «А не на своем ли вы были поле, край которого упирается в рощу, Сидор Евдокимыч?» Он и вынужден был признаться, что да, был в поле, присматривал за крестьянами на барщине. И в рощу заходил по малой нужде. Мог ли он убить? Наверное. Но вот что я думаю, француза он не любил, тут двух мнений быть не может. Однако убивать его, по-моему, не стал бы. Пробеги между ними кошка, он бы просто затаскал Сирро по судам, у него это так здорово получается. Знаешь, что он твердит всякий раз, когда входит в раж: «Каждого стервеца, засужу, каждого!»

– Дрязгун чертов! – скривил рот поручик. – И сына вырастил непутевого!.. Дворовые и крестьяне при этом говорят, что титулярный советник утром действительно был на своем поле и подходил на короткое время к краю рощи. Сынка же его видели у дома с ружьем и охотничьей собакой.

– Хм-м, оставляем Болотовых, переходим к Черновым. Были ли у Николая Никоныча хоть какие-нибудь причины лишать жизни француза? Как-то не нахожу таковых. А у его супруги? То же самое. Они за него дочь собирались выдать!.. Это тебе, мой друг, не кошку по шее погладить!.. А у их сына, отставного штабс-капитана? Да и у него, вроде бы, не было мотивов. А ты что скажешь?

– Он в Петродаре чаще бывает, чем в имении, – ответил Зацепин. – Говорят, даму сердца себе там завел.

– Ну, что ж, дело молодое, не нам об этом судить… И его вычеркиваем из списка? Хотя, нужно признать, у нас нет понятия, как он относился к возможному браку своей сестры с Сирро… А вдруг он был против этого?.. Вот тут и призадумаешься, Ардалион Гаврилыч, начнешь чесать в затылке. Часто бывает, что братья холодно относятся к женишку, а иные принимают его в штыки, готовы пойти на крайние меры, дабы дело не дошло до свадьбы… Пара слов о Елизавете. Она, похоже, желала выйти замуж за француза. Тема эта, видимо, обсуждалась как в семье, так и между ними. А что, если Сирро, дав Елизавете надежду, обманул ее? Она могла в отчаянии потерять голову, задумать страшное и схватиться за нож. Почему нет?.. Предположения, догадки, допущения… Да, мне было сказано, что вчерашнее утро семья провела в усадьбе, никуда из нее не отлучаясь. Что насчет этого, Ардалион Гаврилыч?

– Все верно. Поутру никто из Черновых не был замечен вне пределов усадьбы.

– М-да… Ну, к Чирковой, кажется, у нас нет никаких вопросов. Конечно, ей не нравилась идея родни выдать крестницу за француза, но как-то не верится, чтобы она решилась взяться за нож и лишить его жизни. Мол, подыскивайте теперь родственнички другого, более подходящего жениха! Да и не могла она быть в роще в означенное время. Тому, вроде бы, есть подтверждения.

– Так и есть. Лакеи старой девы мне показали, что в означенное время она была во флигеле. Все как один утверждают, что почти постоянно в нем торчит, лишь иногда выбираясь в парк или по грибы.

– А Сабо?.. Ну, насчет него мы и рассуждать не станем. Наш капитан-исправник болен, находится в Петродаре. Его же супруга дома с тремя малолетними детьми. Какое ей дело до француза?

– Никакого! Дворовые дали понять мне, что Варвара Николаевна с утра чадами и занималась.

– То-то и оно… Обратимся, наконец, к Карицким, нашим славным театралам. Им, на первый взгляд, не было никакой нужды убивать Сирро. Но и тут могла фигурировать ревность… Да, Ардалион Гаврилыч, ничто иное… Вдруг Таисия Семеновна подпала под чары французского красавца, изменив с ним мужу? Тот часто бывал в имении, создавал театр, репетировал, играл, наконец, на сцене. Шантрапа, то есть, Никита Казьмич, вполне мог, узнав об измене, расквитаться с ним за нанесенное оскорбление. А могла ли Таисия Семеновна лишить его жизни? Возможно, при определенных обстоятельствах. Не будем их перечислять, и так все ясно. Скажу только, что женская месть, как и красота, страшная сила… Что, кстати, поведали тебе крестьяне?

– Вчера утром Карицкие были дома. Никуда из своей усадьбы не выезжали и не выходили. Если, конечно, не считать чем-то подозрительным прогулки по собственному парку. Он у них, кстати сказать, небольшой, но весьма приятный. Цветы кругом, трава как ковер, ручеек, мосток через него, мраморная беседка, увитая плющом. Одним словом, красота!

– Ну, вот и прощупали наших дворян, всех наших подозреваемых… Постой-ка, а что ж там с Абловым?

– Лакей подтвердил, что Филипп Елизарыч был вместе с ним на рыбалке. Говорит, барин любит посидеть с удочками на берегу, и всегда берет его с собой, червя на крючок насадить, другую какую наживку. В то утро они сазана поймали. На пуговицу попался, говорит, чешуя размером едва ли не с саму пуговицу! Большущего, выходит…

– Люблю и я порыбачить у себя в имении. У меня там карпы знатные, караси… Ну, что ж, нам остается только опросить Матвеевских… Эх, Беклемишев, Беклемишев! Где ж тебя носит нелегкая?.. Пойдем, Ардалион Гаврилыч, чайком побалуемся.

Хитрово-Квашнин снова сел к столу, съел оладушек и отхлебнул из чашки горячего чая. Когда его рука потянулась за миндальным печеньем, в столовой появился один из лакеев и с огорошенным видом уставился на хозяина.

– В чем дело, Игнатий? – откинулся тот на спинку стула.

– У порожков стоит крестьянин из деревни, Корней… Сено ездил косить.

– Что ему нужно?

– Докладывает, что, тово…

– Чего тово?.. Что ты там мямлишь?

– В роще барина молодого убили… Беклемишева!

***

Корнет окончил свой короткий земной путь на той же самой поляне, где был убит Жан-Ив Сирро. Он лежал на спине с раскинутыми в стороны руками, устремив удивленный взгляд к небесам. В левой нагрудной части кителя виднелось небольшое кровавое пятно.

Вельяминов подошел к своему крестьянину, сжимавшему в руках шляпу с отвислыми полями.Лицо у того было помято, на щеках виднелась многодневная щетина, глаза затравленно шныряли по сторонам.

– Корней, опять ты выглядишь, словно из тебя душу вытрясали! Говорят, в церковь редко ходишь, жену поколачиваешь, часто бываешь навеселе.

Мужик со вздохом повесил растрепанную голову.

– Виноват, ваша милость, слаб характером. Церковь близко – да идти склизко, кабак далеко, да идти легко.

– Ладно, с тобой в имении будет отдельный разговор. А теперь говори, как обнаружил тело?

– Еду я это мимо, – шмыгнул носом слабохарактерный крепостной, – дай, думаю, загляну на полянку, пока не стемнело, сучьев да веток сухих набрать. Слезаю с телеги, подхожу к березе – бумага чистая валяется, чернильница, писчее перо. Поворачиваюсь – Матерь Божья! На траве лежит барин молодой из земского суда! Без всякого движения! Я глаза выпучил, стою, ни жив, ни мертв! Боязно, страсти-то какие! Набираюсь смелости, подхожу, руку-то его беру, а она холодная, что твой лед. Убили бедного! Я бегом к телеге и давай гнать Каурку в усадьбу.

Зацепин, едва дослушав Корнея, забегал с фонарем по прогалине в надежде отыскать следы преступника, прислушиваясь между делом к штаб-лекарю, который, склонившись над трупом, с расстановкой говорил:

– Так, что мы тут имеем?.. Марк Иваныч, опустите фонарь пониже!.. Ага, нет никаких сомнений, Беклемишева убили единственным ударом ножа в сердце. Иных повреждений я не вижу. Судя по всему, трагедия случилась между восемью и девятью часами утра…

– Да что ж за злодей здесь орудует?! – вскричал Зацепин, взмахнув фонарем, отчего по поляне заметались быстрые тени. – Убить 20-летнего парня, которому бы жить да жить!.. И никаких следов убийцы!.. Господи, дай знать, укажи на супостата!

– Хочу сказать, корнет не мучился, умер почти мгновенно, – продолжал Вайнгарт. – Что касается раны: характер ее указывает на то, что, вероятно, был использован тот же нож, что оборвал жизнь француза. Либо очень на него похожий, во что я не особенно верю…

Когда подканцелярист Дьячков в протоколе осмотра поставил точку, Хитрово-Квашнин решил проверить версию ограбления. Она оказалась несостоятельной: перстень, часы с цепочкой и кое-какие деньги оставались при жертве. Потом он знаком попросил секретаря посветить ему, и стал медленно прохаживаться по прогалине, глядя себе под ноги. Иногда останавливался, чтобы тростью убрать сухую ветку или раздвинуть траву. В сажени от убитого он низко склонил голову, а затем опустился на колено.

– Что там, Евстигней Харитоныч? – взволнованно спросил Соколовский.

Штабс-ротмистр выпрямился, держа в руке наполовину выкуренную сигару. Поднеся ее поближе к свету, он прочитал на красивом бумажном колечке:

– «Кабаньяс и Карвахаль»!

Все взгляды устремились на Вельяминова. Зацепин, сверкая глазами, вмиг поднес фонарь к его лицу.

– Что вы воззрились на меня? – нервно отреагировал англоман, защищаясь рукой от света. – Мой окурок, не отрицаю. Но, может быть, его вы просто просмотрели в прошлый раз. И возьмите в толк следующее: в указанное доктором время я завтракал в своей столовой, вы что забыли? Потом ездил в деревню. I just couldn’t be here, меня здесь просто не могло быть!

«Доехать на беговых дрожках до поляны из усадьбы и вернуться обратно можно минут за двадцать, – мелькнуло в голове Хитрово-Квашнина. – Что б добраться до рощи из сельца, а потом из рощи до усадьбы, надо сделать порядочный крюк, тут и получаса не хватит… Был ли на самом деле Вельяминов в сельце?»

Этот вопрос он и задал крестьянину. Тот с уверенностью показал, что утром барин проезжал на дрожках по деревенской улице.

Расследователь задумался, пригладил по своему обыкновению кончики усов и направился с фонарем к полевой дороге. «Зачем ему ехать вслед за Беклемишевым? – продолжал размышлять он. – Зачем убивать?.. Что, парень имел какие-то основания заподозрить его?.. Но дворовые показали, что хозяева вчера поднялись в половине девятого… К смерти француза они не причастны… А вдруг все не так, вдруг англоман водит нас всех за нос?.. Черт!»

Он взгляну на Вельяминова и, подойдя к нему, сухо проговорил:

– Возможно, что мы просмотрели окурок, возможно. Но выглядит он подозрительно свежим.

– Евстигней Харитоныч, клянусь, я ни в чем не повинен! К чему мне убивать?! Ну, возьмите в толк, зачем мне это делать?

– Разберемся, расследование покажет.

Погрузив тело корнета на телегу, все отправились в усадьбу. Обратный путь прошел в молчании. Смерть молодого парня отбила желание вести какие бы то ни было разговоры. По приезде Хитрово-Квашнин позвал к себе в комнату Зацепина.

– Что думаешь, Ардалион Гаврилыч? – спросил он хмуро, раскуривая трубку.

– Жалко корнета! – отозвался поручик. – А что думаю?.. Ясно одно, предполагаемого ненавистника французов сюда не приплетешь.

– Ты о Кручине?.. Согласен, подозревать его в убийстве француза еще можно, но гибель Беклемишева точно не на его совести… У меня вырисовывается такая картина: по пути к Матвеевским корнет решил заглянуть на эту треклятую поляну! Может, кого-то увидел на ней, возможно, надумал еще раз досконально осмотреть место преступления. Так или иначе, все закончилось трагически – кто-то взял и вонзил ему нож в сердце…

– Женщины исключаются?

– Никоим образом. Чтобы ударить ножом, большой силы не требуется. И вот что еще, обвинять Вельяминова я бы поостерегся. Вчерашним утром, как мы знаем, он поздно встал, сегодня мог бы домчаться до рощи из деревни, но что-то мне не верится в это. К тому же, свежих следов от колес беговых дрожек на полевой дороге я не обнаружил… Что ж, мой друг, сегодня был тяжелый день, пора и на боковую. Завтра поутру вместе съездим к Матвеевским, снова опросим помещиков и крестьян, а там и похороны бедняги Сирро.

ГЛАВА 10

Хитрово-Квашнин проснулся от громкого «ку-ка-ре-ку», донесшегося с птичьего двора. Оноткрыл глаза, потянулся в кровати и отодвинул сатиновую занавеску. Светило солнце, но было очевидно, что перед рассветом небеса пролились небольшим дождем: в форточку тянуло свежестью, стволы деревьев потемнели, капли на листьях поблескивали, словно застывшие слезы.

«Слезы по Беклемишеву, – подумалось ему. – Прискорбно, когда умирают молодые. Кажется, у него остались в Петродаре мать и сестра… Какое горе!»

Перед мысленным взором всплыл образ его собственной матушки. Как он любил ее! Как боготворила она его!.. Как любила смотреть на мое баловство, на мои игры с собаками! Как целовала и гладила лоб, когда заболевал! Как плакала и крестила меня всякий раз, когда я надолго покидал имение! А разве забудешь ее хозяйственную деятельность? Ничто не ускользало от ее проницательного взгляда! Ни работы на водяной мельнице, винокурне и маслобойне, ни сенокос, ни заготовка на зиму грибов, овощей и фруктов…

Он полежал еще какое-то время, вспоминая отца, сурового ветерана войн с турками и борца с татями и ворами. Воеводы ценили Харитона Авксентьича, дорожили дружбой с ним, считали его незаменимым. Было за что чтить, было за что уважать!..

Вспомнив родных и перебрав в уме перипетии вчерашнего дня, расследователь поднялся, ополоснул лицо водой из кувшина и, отершись полотенцем с вензелем Вельяминовых, стал одеваться. Встав перед зеркалом, бегло оглядел свои широкие плечи, карие глаза, бакенбарды с усами и волевой подбородок. Едва он успел поднести расческу к каштановым с проседью волосам, как в дверь влетел Зацепин. Зеленые глаза его сверкали, усы топорщились, неуемная энергия так и рвалась наружу.

– Поднялись уже?.. Из усадьбы Черновых лакей примчался. Чиркову зарезали!

– Что?!

– Насмерть! Лежит у себя во флигеле в луже крови!

Хитрово-Квашнин с шумом выдохнул воздух.

– Митрофана сюда, штаб-лекаря и Соколовского с Дьячковым! – бросил он, хватая трость. – Едем!

– Только скажу повару хлебца с мясом подготовить, – ввернул Зацепин. – По дороге перехватим всухомятку.

Через четверть часа расследователь, штаб-лекарь и судейские, пройдя мимо толпы крепостных и членов семьи Черновых, уже осматривали комнату на втором этаже флигеля. Дворянка испустила дух на своей кровати. Лежала она на спине, ее льняная ночная рубашка на груди, часть тонкого одеяла и простыни были сплошь пропитаны запекшейся кровью.

Вайнгарт тут же приступил к делу. Надев очки и наклонившись над кроватью, он внимательно осмотрел труп.

– Ее убили около двенадцати часов ночи, не позже, – последовало его заключение. – Способ убийства тот же, что и в случае с Беклемишевым – точный удар карманного ножа в сердце. Умерла она практически сразу, не мучилась.

– Того же самого ножа? – cпросил Зацепин, слоняясь из угла в угол со сдвинутыми бровями.

– Скорее всего.

– Да-а, убийца уж и за женщин взялся!.. Но что ему могла сделать Чиркова? Чем прогневала?

– Причины убрать ее у него, несомненно, были, – хмыкнул Хитрово-Квашнин, глядя на восковое лицо дворянки, словно ожидая от нее ответа, – их надо только выявить. – Он посмотрел на писарька, сидящего под присмотром Соколовского за маленьким столиком с пером наготове. – Пиши в свой протокол, Дьячков: убийца проник внутрь, выставив на первом этаже оконное стекло. Случилось это до дождя, иначе остались хоть какие-нибудь следы на земле, подоконнике или на полу. Не потревожив лакеев, он поднялся на второй этаж, миновал каморку служанки и, тихо войдя в комнату, вонзил нож в сердце спящей хозяйки. Тем же самым путем и ретировался…

– Гладко же он осуществил задуманное, – промолвил Соколовский. – Без сучка, без задоринки.

– И не говорите, – кивнул доктор, укладывая очки в футляр. – Все прошло как по маслу!

– Марк Иваныч, Осип Петрович, Дьячков! – окликнул расследователь спутников, – можете выходить наружу. А мы тут с Зацепиным еще немного осмотримся, порассуждаем.

Когда шаги штаб-лекаря, секретаря и подканцеляриста застучали по лестнице, он повернулся к помощнику.

– Ты, друг мой, тут осмотрись, как следует, я же проверю бумаги Чирковой. Вдруг что обнаружится.

Поручик сорвался с места и заметался по комнате.

– Кто ж так производит осмотр, Ардалион Гаврилыч?.. Носишься, словно в сапоги горячих углей насыпали! У тебя ж нога болит.

– Привычка, не знаете, что ли? А с ногой уже все в порядке.

– Ладно, Бог с тобой, только будь внимательным!

Проверив в секретере бумаги и не найдя в них ничего любопытного, Хитрово-Квашнин прошелся по комнате, потрогал ароматную связку грибов, посмотрел в окно. За ним вовсю светило солнце. Вдали за садом, в уже подсохших полях, работали крестьяне, методично сгибая и разгибая спины. Рожь жали серпами мужики, бабы и подростки вязали ее в снопы.

«Зерно в колосу – торопись жать полосу», – пришла на ум народная поговорка.

Он перевел взгляд на подоконник, где лежал продолговатый чехол, замеченный им еще в первый приход к Чирковой.

– Что тут? – пробормотал он себе под нос. – Хм-м, подзорная труба… Вероятно, подарок мичмана Головнина.

Взяв оптический прибор в руки, он любопытства ради приставил окуляр к глазам. Свисавшие с ветвей яблоки неожиданно оказались совсем рядом, все в красных полосках и густом румянце на округлых боках. Крестьяне приблизились настолько, что можно было разглядеть капли пота на их бородатых лицах. А дальше – местная роща… Погоди, погоди, прогалина! Та самая, вон и раскидистая береза с раздвоенным стволом!.. Бог мой! Вот, оказывается, в чем дело. Чиркова видела убийцу в подзорную трубу! Похоже, взялась шантажировать его или ее, и…

– Евстигней Харитоныч! – гаркнул вдруг Зацепин, размахивая найденной бумажкой. – Валялась под кроватью! Вроде, список какой-то!

Хитрово-Квашнин сунул трубу в чехол и схватил обрывок почтового конверта. На нем было выведено: «В лавке Клюева – мешочек для дроби, пули и дробь, порох, пыжи, 20 кремней, 30 медных заклепок».

– Черт возьми, это ж список покупок! – воскликнул он. – Кто-то из нас без внимания пнул бумажку под кровать… Гляди, слова «пули», «дробь» и «пыжи» зачеркнуты…

– Эти вещи приобретены!

– Точно.

– Что б мне сдохнуть, бумажку обронил убийца!

– Вне всякого сомнения!.. Список выпал из кармана, скорее всего, тогда, когда он доставал свой проклятый нож!.. Почерк однозначно мужской: угловатый, небрежный, хотя в чем-то и приятный глазу.

– Значит, убийца – мужчина?

– Не факт. Список мог выпасть и из кармана женщины. Скажем, она положила его туда, взяв у дворового, который ездил в Петродар за покупками… Так, Ардалион Гаврилыч, готовься прокатиться до уездного центра, этого требуют обстоятельства. Зайдешь в скобяную лавку купца Клюева на Вознесенской площади, торгующего, кроме всего прочего, охотничьим товаром и покажешь ему или его сидельцу этот списочек. Пусть вспомнят того, кому недавно были проданы пули, дробь и пыжи… И, вот еще что, на курорте отдыхает поручик Ознобишин. Узнай у него, не француз ли их гувернер, едва не погибший от рук Кручины. Если подтвердится, то к ранению Деверье в Отраде и к гибели Сирро в здешней роще этот разбойник мог иметь самое прямое отношение… Загляни на Межевую, к Гореловым, узнай, не отлучались ли куда из города братья Матвеевские. Я же опрошу Черновых, нанесу визит тем же Матвеевским… Да, если у Клюева дело не прояснится, сходи со списком в уездный суд и попробуй сличить этот почерк с писаниной абловских помещиков, ну, просмотри там прошения всякие, верющие письма и прочее. Передай привет секретарю Яковлеву… Ступай, Митрофан подкинет тебя к Приюту. Возьмешь судейский экипаж, и – в дорогу… Погоди, захватишь с собой Попова, пусть дома лечится от пчелиных укусов. И последнее, тебе придется исполнить печальный долг: передать тело Беклемишева его близким. Все, жду тебя с новостями. О том, что найдена эта бумажка, здешние помещики пока знать не должны.

***

Когда расследователь и Зацепин вышли наружу, дворовые продолжали толпиться возле флигеля и обсуждать случившееся. Чуть в стороне, хмуря брови и вздыхая, переговаривались Черновы. Возле коренастого Николая Никоновича возвышалась широкоплечая фигура его «односельца и родственника». Хитрово-Квашнин, отпустив с Митрофаном штаб-лекаря и Зацепина, знаком подозвал Аблова к себе.

– Что с вашей головной болью, Филипп Елизарыч? Прошла?

Помещик, несколько конфузясь, крепко пожал протянутую руку.

– Слава Богу! Похоже, злую шутку со мной сыграла черновская ратафия. Настойка, как выясняется, не простая… Евстигней Харитоныч, ужасно то, что стряслось с Беклемишевым и Чирковой… Ужасно! В голове не укладывается!.. Хочу сразу сказать, что весь вчерашний день я провел в своей усадьбе, если не брать во внимание отлучку на постоялый двор, который держит мой крепостной. Думал, пара рюмок водки мне поможет.

– В котором часу отправились спать? Некоторых не уложишь и в двенадцать.

– Лег в десять и уж до утра больше не вставал.

– Понятно… Задам-ка я вопросы Черновым, пока они толкутся тут все вместе.

Опросив хозяев усадьбы и получив заверения, что вчерашним утром ни один из них не приближался к роще, и что ночью все спали крепким сном, Хитрово-Квашнин дождался Митрофана и вместе с Абловым и судейскими покатил к усадьбе Матвеевских.

– Николай Никоныч и Надежда Артемьевна, между прочим, сошлись на том, чтобы Чиркову и Сирро похоронить завтра, – сказал он, усевшись на свое место и достав трубку.

– Правильное решение, – кивнул Соколовский. – Какой смысл растягивать печальные мероприятия на несколько дней?

– И я так считаю, – поддержал его Аблов и посмотрел на Хитрово-Квашнина. – А вы знакомы с Матвеевскими, Евстигней Харитоныч?

– Видел в последний раз, когда они были совсем мальчишки.

– Иван Семеныч, как и я, в холостяках, а вот его младший братец недавно женился, и знаете на ком?

Хитрово-Квашнин, вспомнив одну из эпиграмм Сирро, открыл было рот, но Аблов опередил его:

– На собственной дворовой девке, с которой прижил двух детей!

– Вот ты и подумай, – покачал головой секретарь. – Форменный мезальянс!

– Дворянин женится на крестьянке в двух случаях, – изрек Хитрово-Квашнин, разжигая трубку. – Либо им движет любовь к детям и стремление обеспечить им будущее, либо большая любовь к их матери.

– Не знаю как детей, а мать-то он обожает, – молвил Аблов. – А еще оба брата души не чают в лошадях. Небольшой конный завод в имении завел лет пятнадцать назад их отец, Семен Иваныч, приобретший изначальных лошадей в Тамбовском уезде, у знаменитого Воейкова. Целеустремленный, умный был человек, не вам говорить, Евстигней Харитоныч. Он и принялся улучшать породу, даже заимел несколько дончаков и пару азиатов. По всему видно, хотел сделать коневодство главным направлением хозяйственной деятельности. Красивых выводил скакунов. Мой отец в шутку утверждал, что он восхищался ими больше, чем женщинами. Водились у него и простые кони, годные только в хозяйстве трудиться да в упряжке ходить. Теперь вот сыновья при деле, с честью подхватили отцовскую эстафету. Уж и на скачки начали выставлять своих жеребцов. Известно, в прошлом годе и этим летом всех опередил воейковский Лебедь, но и рысак Матвеевских Берендей не ударил мордой в грязь – в первой пятерке финишировал. Терпигоревы, Жихаревы, Мяснов и Федцов предрекают ему отличную будущность.

– Я слышал, Василий Петрович Воейков предлагал пари на десять тысяч ассигнациями, что в ближайшее десять лет ни одна лошадь не сможет повторить достижение его Лебедя – покрыть расстояние в три версты за 5 минут и 45 секунд.

– С него станется, Лебедь-то – красавец!.. Если так будет продолжаться, то этот светло-серый орловский рысак принесет Воейкову не менее мильона призовых! Я его видел в Лебедяни, он не скачет, летит над землей!..

– Неуж-то такая резвость у лошади? – покачал головой Соколовский.

– Прыть необыкновенная! На него и взглянуть-то приятно, с виду – чистый лебедь!.. Легкая голова, длинная и тонкая шея… Глядите, а нас уже поджидают. Тот, что повыше, в архалуке и шароварах, старший, Иван Семеныч. Младший пониже ростом будет и поплотнее, из-за плеча его жена выглядывает. Миловидна Фекла, не правда ли?.. Но местным помещикам его выбор совсем не понравился. Некоторые, например, Вельяминов и Карицкий, отказываются даже здороваться с нарушителем дворянских правил.

Братья наблюдали за приближением брички с крыльца своего дома, полутораэтажного деревянного строения под железной кровлей, окрашенной в зеленый цвет. Оба держали в зубах трубки с изогнутыми чубуками.

– Дворовые заметили ваш экипаж, господа, еще на повороте, – проговорил старший, едва Митрофан натянул поводья с громким «тпру!»

Младший, одетый в двубортный красный ридингот и узкие коричневые панталоны, промолчал.

После того, как Аблов представил хозяевам усадьбы расследователя, все прошли через крыльцо и вестибюль в гостиную. Сев в кресло, Хитрово-Квашнин обратил внимание на стеклянную пирамиду с коллекцией курительных трубок. Приметил он также почтовый конверт и книгу, лежавшие на ломберном столике. Книгу он узнал сразу, точно такой же томик хранился в книжном шкафу подмосковного Нескучного. Автором издания был Леонтий Эвест, называлось оно «Новый русский конский заводчик, конюший, ездок, охотник и коновал».

– Когда-то и я черпал знания из этой книжицы, – сказал он, стукнув пальцем по обложке. – И конный завод, и книгу оставил сыну, он у меня страстный лошадник. Пишет, что завод расширил, завел штутмейстера, кавалерийского унтер-офицера, разбирающегося в мастях, хороших и дурных качествах животных… Да, разведение породистых лошадей, безусловно, имеет свою выгоду: быстрого и выносливого конька можно продать за большие тысячи!.. Ну, что ж, коснулись лошадиного вопроса, теперь к делу. Я хотел бы знать, господа, как вы относились к погибшему Сирро?

– Прекрасно! – ответил за обоих старший брат. – К лошадям и скачкам француз, правда, относился равнодушно, но с ним приятно было беседовать на другие темы. А его театральные постановки! Такого действа не увидишь и в Москве! Мы с братом не пропустили ни одного спектакля у Карицких.

Хитрово-Квашнин посмотрел на Дьячкова, скрипевшего пером по бумаге, и остановил взгляд на младшем брате.

– А как Константин Семеныч отнесся к эпиграмме Сирро в свой адрес:

Наш помещик воспылал нежностью к крестьянке,

Всяк подумал: «Эко дело, влюбится в дворянку».

«Ну, и какой приспел конец?»

«Ее и свел он под венец!»

– Она не стоит внимания, – сказал дворянин, поглаживая руку своей избраннице. – Еще одна шпилька в мой адрес, только в стихах.

– Хм-м, скажите, утром третьего дня вы все еще были в Петродаре, у губернского секретаря Горелова?

– Точно так, – ответил Иван Семенович. – Продолжали отмечать именины его супруги.

– А где вы были вчера утром, между восемью и девятью часами?

– Здесь, в усадьбе, занимались с лошадьми.

– В котором часу отошли ко сну? Ночью не вставали?

– До десяти играли в карты, а потом улеглись спать. Поднялись в половине восьмого.

Расследователь задумчиво погладил кончики усов и поглядел на Феклу. «Хороша собой, хрупка, боязлива… Могла ли она иметь какое-либо отношение ко всем этим убийствам?.. Похоже, что нет».

Он попыхтел трубкой, посматривая сквозь дым на конверт, надписанный красивым почерком. «А не взять ли у братьев образцы почерка?» – подумалось ему. – «Вдруг Зацепин не обнаружит в суде документы, помеченные их руками?»

– Господа… пишу я не ахти как важно, а мне нужно послать старинным товарищам, двум, как и вы, братьям, поздравленье в стихах. У подканцеляриста почерк дрянь, у Аблова и Соколовского не лучше. Не подсобите?

– Почему ж не помочь, диктуйте, – изъявил желание старший Матвеевский, взяв у Дьячкова перо и чистый лист бумаги.

Хитрово-Квашнин продекламировал заученные наизусть стихи Пушкина:

Бог помочь вам, друзья мои,

В заботах жизни, царской службы,

И на пирах разгульной дружбы,

И в сладких таинствах любви!

Бог помочь вам, друзья мои,

И в бурях, и в житейском горе,

В краю чужом, в пустынном море,

И в мрачных пропастях земли!

Когда колонка стихов легла на бумагу, он вопросительно посмотрел на младшего брата.

– Черкните и вы, Константин Семеныч, не сочтите за труд. Пошлю самый красивый вариант.

Тот пожал плечами, поколебался, но просьбу все-таки исполнил.

– Вот спасибо! – Хитрово-Квашнин сунул сложенный лист в карман и с удовлетворением похлопал по нему. – Что ж, нам пора двигаться дальше.

На пути к двери Хитрово-Квашнин остановился возле стеклянной пирамиды с курительными трубками разного вида и размера. Судя по всему, она являлась особой гордостью Матвевских.

– Какое разнообразие! – покачал он головой.

– Прямо настоящая коллекция, – сказал Аблов.

– Самая большая в уезде! – заявил старший брат, встав возле пирамиды. – Так и есть… Тут глиняные трубки, пенковые, есть экземпляры из бамбука и кукурузного початка, масса деревянных – из боярышника, бука, клена, самшита. Эти обтянуты замшей, те – свиной кожей, и на каждом чубуке наши с Константином инициалы.

– И трубки можно потрогать, взять в руки? – спросил Соколовский.

– Пожалуйста, оцените изящество линий и форм. Что любопытно, господа, у многих трубок своя история. Вот эта, к примеру, побывала на дне Черного моря, та – едва не сгорела в огне камина князя Волконского. А это изделие одного московского мастера, – Матвеевский с улыбкой стукнул пальцем по черенку трубки, которую держал в зубах, – одно из самых моих любимых. Оно легковесно, имеет глубокую чашу и горит, только вдумайтесь, не менее двух часов! К тому же, обладает длинной сверловкой – дым, благодаря этому, остывает почти полностью… Здесь набор ложечек для вытаскивания остатков табака, шильца для проделывания каналов в слишком утрамбованном табаке и сами трамбовки. Кто курит, тот понимает, что без утрамбовки зажженный табак будет неизменно гаснуть… Целый арсенал для нашего удовольствия!.. Эскулапы вот часто толкуют, что курить вредно, что дым опасен, то да се. Так ведь, Евстигней Харитоныч?

Расследователь с улыбкой развел руками.

– Сей факт не требует доказательств. Штаб-лекарь Вайнгарт, к примеру, утверждает, что много здоровее табак нюхать, чем курить.

– Пусть себе нюхает, пусть нюхают и другие. Но вот мы с братом придерживаемся иного мнения. Какое наслаждение получаешь от того, что, эдак сидя в глубоком кресле перед камином, пускаешь к потолку густые клубы дыма, либо ровные кольца, что обретаешь хорошее расположения духа, продувая трубку, набивая ее, раскуривая или прочищая ложечкой! Тут настоящий ритуал, священнодействие, не так ли, Филипп Елизарыч?

– Это правда, – улыбнулся Аблов. – Лучше и не скажешь.

ГЛАВА 11

Справившись с нелегким поручением по передаче тела корнета близким, Зацепин распрощался с Поповым, отпустил судейский экипаж и, заглянув ненадолго домой, направил стопы в сторону Межевой, к деревянному на каменном фундаменте флигелю Горелова. 42-летний губернский секретарь, поприветствовав его в вестибюле, пригласил в гостиную.

– Вы же в Нижнюю Абловку укатили, Ардалион Гаврилыч, – сказал он, усаживаясь в кресло и раскуривая короткую пенковую трубку. – Расследовать тамошнее убийство… Кто ж там учинил такое?.. Присядьте, что топчетесь-то?

Зацепин, переминаясь с ноги на ногу, недовольно мотнул головой.

– Некогда мне здесь рассиживаться, Иван Андреич! А вернулся я в Петродар для того, чтобы кое-что здесь выяснить.

– И что же?.. Говорите, коль нанесли мне визит.

– Вы меня не понуждайте! – Зацепин сурово сдвинул брови. – Я при исполнении, шутки шутить с собой не позволю!

– Экий вы колючий, Ардалион Гаврилыч!

– Какой есть. Так вот, мы с Хитрово-Квашниным знаем, что Матвеевские присутствовали на недавних именинах вашей супруги.

– Да, братья здесь были, все два дня. Ну, и что?.. Вы полагаете, что они причастны к гибели француза?.. Несусветная чушь! Матвеевские душевные, приятные в общении люди, я с ними давно дружу. А какой у них замечательный конский завод! Какие бойкие скакуны! Вот увидите, пройдет совсем немного времени, и они составят конкуренцию самому воейковскому Лебедю… Вот уж вы и забегали по гостиной. Да присядьте же, наконец!

Поручик, встав напротив Горелова, энергично отмахнулся.

– Я, сударь, приехал не о конском заводе толковать! Хорош он, наверное, спорить не буду. А мне вот что надо знать: кто-нибудь из Матвеевских покидал ваш дом на долгое время? Скажем, часа на три?

Горелов попыхтел трубкой, посмотрел на пол, бросил взгляд на потолок.

– Что тут скажешь?.. Гости выходили прогуляться, почти все. Кто по Межевой фланировал, кто по Продольной, а иные и по Дворянской вплоть до Верхнего сада.

– Вы, Иван Андреич, извиняюсь, не кобель на привязи, чтобы все держать под контролем, могли и не доглядеть. Да кто угодно мог незаметно смотаться из дома на другое утро!

– Как это незаметно? Что вы несете?

– Да вот так! Выскользнуть наружу, сделать все, что полагается, и вернуться назад. Много ума не надо, да еще, если все у них было спланировано. Нет, я, конечно, не хочу сказать, что оба брата замешаны в это дело. Преступную схему мог задумать и осуществить один из них.

– Ардалион Гаврилыч, здесь ночевали и другие гости, в доме прислуга. Как это незаметно! Бред, абсурд!..

– Позовите сюда слуг! Может, они прояснят дело.

– Пожалуйста… Эй, там, Анисифор!.. Куприян! Ну-ка быстро сюда!

Лакеи едва ли не в ту же секунду оказались в гостиной, будто дежурили у дверей.

– Кто-нибудь из гостей покидал дом надолго утром второго дня именин? – спросил у них хозяин, окинув строгим взглядом. – Говорите все, как есть, не утаивайте!

Лакеи переглянулись и стали пожимать плечами.

– Не было такого, барин, чтоб надолго, – прогудел один из них. – Мы бы, тово, знали.

«Небось, спали, как сурки», – подумал Зацепин, глядя на их сытые лица.

– Вам романы авантюрные сочинять, Ардалион Гаврилыч! – усмехнулся Горелов, знаком выдворив лакеев из гостиной. – Незаметно!.. Быть такого не может… Знаете, выпьем лучше по рюмочке. Я, сказать правду, совсем не против, с именин еще не пришел в норму… Налить? У меня прекрасная вишневочка! Душистая, с кисловато-сладким вкусом. Сам делаю. Беру самые крупные плоды, заливаю водкой, закрываю крышкой и ставлю на полмесяца в прохладное место. Раз в день обязательно взбалтываю емкость, чтобы вишенки отдали всю свою, понимаете, сладость, всю свою, так сказать, суть. Процеживаю…

– Нет у меня времени выслушивать всю эту вашу кухню, Иван Андреич. Дел невпроворот!

– Успеете, с вашей-то прытью и подвижностью…

– Вы, видно, не понимаете. Вам русским языком сказано – некогда!.. Все на этом, мне пора!

Губернский секретарь, провожая нетерпеливого гостя и удерживая его за рукав, попытался вызнать подробности расследования в Нижней Абловке, но остался ни с чем. Зацепин с грубоватой ноткой в голосе попенял ему:

– Иван Андреич, вы сами служили в нижнем земском суде. Вам ли не знать, что подобное любопытство не приветствуется!

– Знаю, знаю, уж и поинтересоваться нельзя.

– Да, не хотелось бы, чтобы вы и ваши лакеи распространялись о нашем разговоре.

Щелкнув каблуками, заседатель выскочил на наружу, быстрым шагом добрался до Дворянской, прошел к Собору и спустился в нижнюю часть города. Перейдя Воронежскую, оказался на Вознесенской площади, где, толкаясь среди базарных ротозеев, стал прокладывать путь к торговой лавке купца Клюева. Он пролегал мимо продавцов свистулек и игрушек, которые на все лады расхваливали свой ходовой товар:

У нас всего не перечесть,

Птички, зайчики, вертушки,

Куклы, мишки, погремушки.

Всем игрушки продаем

Всех на торжище зовем

Возле ящиков с игрушками стояли самодельные стенды с лубочными картинами, подписанными потешным текстом. Горожане охотно брали нравоучительные листы, в которых упор делался на почитании старших, семейные ценности, героизм русского воинства. Приезжим однодворцам нравились сюжеты о беспутных и неразумных чадах, промотавших в городе большие деньги. И те, и другие с удовольствием приобретали лубки на религиозную тематику – копии икон, жития святых, библейские рассказы, молитвы, календари с церковными праздниками. Не чурались и листов с карикатурами, где нет-нет, да и проскальзывало матерное словцо.

Тут же, рядом, на все лады зазывали бабы с подносами, полными пирожков:

Не ходите никуда,

Подходите все сюда,

Пирожки румяные,

Оченно духмяные

А из проходящей мимо толпы в ответ неслось:

Меж долами, меж горами

Сидит баба с пирогами

Она недорого берет

А кто купит – того рвет

Слышались смешки, едкие замечания, шуточки. Бабы же, ничуть не смущаясь, продолжали крикливо озвучивать свои зазывалки.

Поручик прошел дальше, к Железному ряду, но на месте лавки купца Клюева, в которую он, случалось, заходил для покупки того или иного товара, зиял пустой участок земли с остатками фундамента.

– Это еще что такое? – озадаченно проговорил он, почесывая в затылке. – Куда она пропала?

Cтоявший на пороге соседней лавки сиделец улыбнулся.

– Клюев перенес свою лавку в Скобяной ряд, ваше благородие. Туда ступайте.

– Погоди, а где это?

– За Суконным и Лапотным рядами, – сказал парень, указывая рукой. – Отыщете там, ну, спросите, на худой конец.

Поручик живо зашагал в указанном направлении. Свернув по пути в крохотный проулок между двумя деревянными будками, неожиданно оказался на оптовом складе купцов Хренниковых. На прямоугольном дворе у каменного амбара стояли подводы с товаром, туда-сюда сновали грузчики с ящиками и коробками. Двое приказчиков с гусиными перьями и бумагами в руках принимали груз, указывая, в каком порядке и куда его ставить. Одного из них, мещанина Неверова, Зацепин знал.

– Эй, Спиридон Казьмич, подскажи мне ради Бога, как пройти к новой лавке купца Клюева? В старой-то в Железном ряду я бывал, а тут раcтерялся.

– Господин Зацепин! День добрый. Потерялись, что ли?.. Новую его лавку ищите в Скобяном ряду.

– Да где ж это, черт возьми?

– В Скобяном ряду не бывали?.. Cейчас выйдете из проулка, забирайте сразу вправо, к Суконному ряду, потом чуть влево, к Лапотному, а там за Осяным рядом и будет вам Скобяной.

– Спасибо, любезный!

– Не за что. Не зайдете? Приглядели бы себе или своей супруге что-нибудь.

– Некогда, в следующий раз.

В Скобяному ряду Зацепин недолго искал нужную лавку. Она стояла в самом его центре. Раскрытые двери ее сверху донизу были исписаны письменами: «Иона Клюев. Торговля железом, медным и скобяным товаром, аглицким инструментом, оконным стеклом, эмалированной посудой, шорными и экипажными приборами, ружьями и охотничьими принадлежностями». Означенный товар, освещенный окном с мощной решеткой, лежал внутри повсюду: на полках, на прилавке, в коробках, тюках и просто в кучах. Остро пахло железом и смазкой.

Тщедушного вида сиделец, стоя за прилавком, задумчиво смотрел через окно на лавку напротив и ковырял в зубах ногтем. Заметив поручика, он опустил руки по швам и как можно вежливее осведомился:

– Чего изволите?

Зацепин, напустив на себя серьезный вид, смерил его взыскательным взглядом.

– Кто такой?

– Cиделец, мещанин Тихонов.

– Это из тех Тихоновых, что в Ключах живут?

– Ага, там наш двор.

– Понятно. Где хозяин лавки?

– Иона Аникитич сейчас будет, отошел по своим надобностям.

Поручик хмыкнул и достал из кармана список.

– А ну, милейший, взгляни-ка на эту бумаженцию… Ответь мне: кто недавно заходил с ней в лавку?

Сиделец, вглядываясь в написанное и почесывая за ухом, пробормотал:

– Да тут разный народ бывает, разве всех упомнишь…

Зацепинe уперся руками в стойку.

– Ты мне это брось! Или я начну разговаривать с тобой по-другому.

– Прошу прощения, ваше благородие. Я попробую вспомнить.

– Вот это другое дело!

Поручик прошелся по лавке, посматривая на удила, уздечки, висячие замки, дверные задвижки и прочие крючки и петли. Охотничий отдел на полках соседствовал с одной стороны с разного рода упряжью, с другой – с медными самоварами. В нем, кроме ружей и пистолетов, обреталось и холодное охотничье оружие: кинжалы, ножи, рогатины на медведя, а также всякие принадлежности: ягдташи, подсумки, футляры, ремни и тому подобное.

Взяв в руки рогатину, Зацепин вообразил себя на минуту охотником на медведей и стал энергично тыкать ею в громоздкий тюк с дверными пружинами до тех пор, пока не проделал в нем дыру. Оставив рогатину в покое, дотянулся до ружья, вскинул его к плечу и навел дуло на сидельца.

– Говори, сукин сын, не то пристрелю на месте!

Тихонов от неожиданности отпрянул от прилавка к полкам. Коробка с железными задвижками от толчка сорвалась и с грохотом рухнула на пол.

– Ха-ха-ха!.. Струсил, шельмец?

– Вы, ваше благородие, не тово, – выпалил с обидой в голосе сиделец, водворяя коробку на полку, – не пужайте!

– Я такой, с меня сироп не капает!.. Ладно. – Зацепин положил ружье на место. – Стращать не буду… Ну, вспомнил, кто купил пули, дробь и пыжи?

– Кажется, да. Это был один из этих дворовых людей, что приезжают в город по наказу помещиков… Верно, пули, дробь и пыжи я ему дал, а мешочки для дроби, порох, кремни и медные заклепки у нас появились позже…

– Погоди, так какой же помещик его послал? Вспоминай, это архиважно!

– Помню, он говорил, кто его владелец, да я напрочь забыл.

– Вот балбес!.. А как он выглядел?

– Обыкновенно выглядел, среднего роста, волосы русые, в сюртуке.

– И это все?.. Глаза, нос, особые приметы?

– Не помню.

– Ну, и дурень!.. Как звать-то его хотя бы?

Cиделец возвел глаза к потолку, напрягая память.

– Имя редкое. Таких имен я раньше и не слыхал… Калисфен?.. Нет, не то. Ксенофонт?.. Тоже не то…

– Что тут такое, Гаврила? – послышался из дверей густой бас. – Имена какие-то перебираешь… А-а, господин Зацепин! Зачем пожаловали? Прикупить чего-нибудь?.. Пожалуйста, у нас все имеется!

У входа стоял высокий худощавый хозяин заведения с усами и в окладистой бороде. На нем ладно сидел новехонький сюртук, под которым виднелась атласная жилетка и поблескивала крупная цепочка от часов.

– Да вот пытаюсь выбить из твоего олуха, Иона Никитич, кто покупал охотничий товар по этой бумажке.

Клюев протянул руку и взглянул на список. Через секунду он отрицательно качнул головой.

– Не помню такой бумажки, не я отпускал, Гаврилка… Он у меня здесь с месяц, прежний сиделец приказал долго жить. Под лошадь попал на Соборном спуске, помер, не приходя в сознание.

В лавку зашел щуплый невысокого роста торговец, поздоровался с хозяином и высыпал на прилавок кучку мелочи.

– Медь вернул на сдачу, Иона Аникитич, посчитай.

– Верю, ступай себе.

– Постойте! – воскликнул сиделец. – Никодим Палыч, вспомните, недели три назад вы зашли в лавку, а здесь дворовый со мной торговался. Покупал пули, дробь и пыжи для барина. С ним приятель еще был, называл его по имени. Имя редкое, никак его не упомню. Может быть, вы поможете?

– Да, припоминаю, было такое, – сказал вошедший хриплым голосом. – Но имя и у меня как-то не отложилось в памяти… Кстати сказать, я тех дворовых в долгополых сюртуках, картузах и сапогах бутылками в тот день еще раз видел…

– Где же? – спохватился Зацепин.

– За рекой, на хуторе купца Котельникова. Товар я туда привез, а они на телеге проезжали мимо в сторону Самовца.

– Cпасибо, это уже кое-что. А сейчас их узнаешь?

– Вряд ли. Ведь всего лишь раз видел, и то мельком.

Торговец пожал протянутую руку и вышел наружу.

– Кто ж такой? – спросил поручик у Клюева.

– Купец Лаптев, по бакалейной части. Весной в Москву поехал, торг вел там месяца два.

– Ну и как? Наторговал?

– Как бы не так, недовольный вернулся. Говорит, в Первопрестольной густо звонят, да жидко едят.

– Хм-м, Москва есть Москва, там вашему брату купцу крутиться надо… Ты, Иона Никитич, все ж потормоши своего помощника, как его… Гаврилу. Пусть вспомнит хотя бы имя того покупщика. Позарез надо! Ищите меня в уездном суде, в Верхнем саду или в Нижнем парке. Договорились?

– Можете не сомневаться, найдем, ежели чего.

– Ну, вот и прекрасно… Да, Иона Никитич, не ссудишь рублей десять в долг? Через неделю верну, будь уверен.

Купец, зная, что поручик тяжел на отдачу, замотал головой.

– Дать – не устать, да было бы что. Всю деньгу в товар ухлопал.

– Ох, все вы бородачи прибедняетесь… Небось, тысячи в кубышке полеживают?

– Где там, Ардалион Гаврилыч? Деньги пух: только дунь на них – и нету! Если б на прибытки да не убытки, то и девать бы некуда…

Зацепин, не сказав больше ни слова, махнул рукой и вышел из лавки. Путь его лежал через Красный ряд, где покупки делали, главным образом, состоятельные люди – дворяне и чиновный люд из разных присутственных мест. Дойдя до его середины, он вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд. Повернув голову, увидел старого знакомца, купца Терпугова. Тот стоял в дверях своей основательной каменной лавки и, усмехаясь в усы, щелкал семечки.

– Кого я вижу?.. Ардалион Гаврилыч! Вот наконец-то должок свой получу! Сколько уж лет мурыжишь?

Поручик зашел в лавку и сел на видавший виды cкрипучий табурет. На прилавке и полках лежали штуки разноцветной материи, кожаные изделия, меха и всевозможная галантерея: перчатки, галстуки, кружево, шляпы, шали.

– Здрав будешь, Филат Сидорыч. Ну, ты репей! Как увидишь, так давай вспоминать эти паршивые пятнадцать рублей!

– Да что ж мне молчать, коль долг на тебе давний?

– Отдам, только не вдруг, нет при мне подходящей суммы.

– Займи.

– И у кого же?

– Да хоть у соседа моего, мещанина Сидорова. Вон к нему покупательницы так и льнут за бахромой да рюшками!

– Скажешь тоже, я его знать не знаю.

– А я познакомлю.

– Ну тебя к черту!.. Э-э, погоди-ка. Ты ведь родственник губернского секретаря Горелова?

– Двоюродный брат, а что?

– Ты был на именинах его жены?

– Ну, был.

– Я вот о чем. Это чрезвычайно важно, идет расследование. Никто из братьев Матвеевских не покидал дом Горелова надолго? Поздним вечером первого дня торжества, ночью или на другой день утром?

Терпугов задумался, почесывая бороду. Затем закивал головой.

– А ведь было, Ардалион Гаврилыч… Младший братец отсутствовал утром не час и не два. Я рано встал, не спалось. Спина последнее время ноет, подремать не дает. Чем только не лечу, и грязью, и глиной, и растирками разными: из листьев хрена, смесью из меда и столетника. Горчичным порошком пользуюсь, настойкой одуванчика, шерсть овечью прикладываю! Чуть боль сойдет, не так повернусь, не так наклонюсь, и опять. Измучился!..

– Тебя, видать, еще не крутило. Иных так схватит, что гнутой кочергой ходят, выше пола глаз не подымают. А он стоит себе, посмеивается да семечки щелкает. Спина у него!

– Попробуй вот, пожалуйся тебе… Ладно, о Матвеевском. Ушел он, я заметил, семи не было, а вернулся чуть ли не в десять. Я к калитке, слегка прогуляться надумал, а он мне навстречу. Сказал, что в Верхнем парке прохлаждался.

– Та-а-к, учтем, проверим!.. А Горелов плел, что приглашенные, если и выходили, то на короткую прогулку…

– Что он мог утром узреть-то? Спал после возлияний, как убитый!

– Спасибо, дружище!.. Постой, сколько я тебе должен? Я к тому, что…

– Взаймы не дам, даже не заикайся!

– Вот сквалыга!.. Одолжил бы еще пятнадцать, я б тебе на днях тридцатку вернул.

– Ага, известная будет песня: должен, не спорю, отдам не скоро; когда захочу, тогда и заплачу!

– Ну, хоть бы дал какой-нибудь остаток материи на фрак…

– Даром только воду пьют! – усмехнулся купец, вновь занявшись семечками. – Скворец гнездо вьет даром, да и ему скворечник поставь!

– Все балагуришь, все присказки с языка летят?.. Ладно, торгаш, пока! Помалкивай о нашем разговоре.

ГЛАВА 12

Покинув торговые ряды, Зацепин шустро взобрался на Соборную гору, где на самой ее бровке располагались городские присутственные места. Войдя в продолговатое здание, он прошел по коридору к большой выбеленной комнате уездного суда. Канцеляристы в ней прилежно занимались своим делом, их гусиные перья, шумно поскрипывая, без устали выводили на шершавой бумаге букву за буковкой. Секретарь суда, коллежский регистратор Яковлев, был на месте и тоже что-то писал в толстом журнале. Зацепин, подойдя к его столу, громко кашлянул.

– Ардалион Гаврилыч! – встрепенулся щуплый «хозяин уездного суда». – Здравствуйте, день добрый. Что за дельце привело вас к нам?

– Выйдем в прихожую, Михаил Иваныч, – молвил поручик под любопытствующие взгляды писарей. – Есть разговор.

В прихожей он вкратце объяснил, что ему необходимо взглянуть на купчие крепости, верющие и заемные письма нижнеабловских помещиков.

– Желательно, недавние. Нужно, Михаил Иваныч. Пусть подчиненные отыщут на полках требуемые бумаги. Кстати, Хитрово-Квашнин передает вам привет.

– Знаю, убийство расследуете в уезде, – кивая головой, проблеял секретарь. – Ох, спасу нет от этих душегубов! Расспрашивать не буду, да вы и не расскажете… Поклон от меня Евстигнею Харитонычу. Замечательный человек, умница! Помните, как он вывел на чистую воду убийцу в Отраде?..

– Михаил Иваныч, не он один.

– Конечно, конечно, в том несомненно был и ваш вклад. Никто этого и не отрицает… Значит, документики вам потребовались. Не беспокойтесь, мой друг, сейчас все устроим. Я для того здесь и поставлен, чтобы выдавать просителям нужные справки, выписки. Идите вон к тому свободному столу, а я озадачу кое-кого из своих бездельников. Вижу, некоторые уже засунули перья за ухо и языками чешут!.. Вот я вас, разгильдяи!

Зацепин сел за стол и, ожидая документы, окинул взглядом высокие полки, заставленными томами да реестрами. Тонюсенькие папки и тетрадные отчеты тут соседствовали с тяжелыми, словно кирпичи, журналами присутствия, делами о совершении и утверждении купчих крепостей, закладных, книгами об утверждении крепостных актов, духовных завещаний, данных на землю.

«Обитель потерь и приобретений, – вздохнул он. – Человек перестает и думать о содеянном, а запылившиеся бумаги все помнят. Они, если к ним обратиться, во всех подробностях поведают о том, что давно уж забыто, о чем и слуху нет».

Минут через десять канцелярист вывалил на стол целую гору документов. Достав из кармана список, поручик перекрестился перед предстоящим делом. Начал он с первого попавшегося заемного письма.

– Так, что мы тут имеем, – пробормотал он, напрягая зрение. – Ага, заемное письмо Вельяминова. Свежее, неделя не прошла: «Лета тысяча восемьсот тридцатого года августа 24дня я, нижеподписавшийся коллежский асессор Роман Иванов сын Вельяминов, занял у коллежского асессора Федора Ивановича Туровского денег государственными ассигнациями девять тысяч рублей за указные проценты сроком впредь на один год…, а буде чего не заплачу, то волен он, господин Туровский, просить о взыскании и поступлении по законам…» К сему письмецу наш записной англоман и руку приложил… Хм-м, почерк имеет некоторую схожесть, особенно буквы «А», «Ж» и «С», но не то, определенно, не то.

Тут что у нас?.. Купчая крепость капитана Карицкого: «… Продал я жене коллежского регистратора Вере Степановой дочери Говоровой в вечное и потомственное владение крепостной своей земли, доставшейся мне по купчей, совершенной в Тамбовской Палате Гражданского Суда в прошедшем 1827 году, от супруги моей, Таисии Семеновой Карицкой, урожденной Матвеевской, состоящей Тамбовской губернии Петродарского уезда в дачах села Cеменовки, в чрезполосном владении с прочими помещиками, двадцать десятин с лесы, сенными покосы и со всеми принадлежащими угодьи, ценою за двести рублей серебром…» Театры заводит, спектакли ставит, а пишет – не разбери-пойми. И ничего общего с почерком списка покупок.

Теперь ознакомимся с купчей Потулова: «… Продал я жене своей, коллежской регистраторше Глафире Андреевой дочери Потуловой, в вечное владение крепостного своего крестьянина Спиридона Яковлева сына Боева с женою его Марфою и малолетними детьми со всем их имуществом, как то: строением, скотом, лошадьми, птицею, с хлебом в гумне стоящим и в земле посеянным… А ежели кто из родственников моих станет вступаться, то ей, Глафире, от тех вступщиков убытков не понести». И о коллежском регистраторе можно забыть: почерк не подходит никоим образом.

А тут верющее письмо склочника Болотова: «Государь мой, Алексей Иванович, имею я намерение продать недвижимое свое имение, состоящее Тамбовской губернии Петродарской округи при сельце Нижней Абловки, в чрезполосном с прочими помещиками и однодворцами владении, пятнадцать десятин, дошедшее мне от родителя моего… А оная моя земля иному никому от меня не продана, не заложена, ни в каких крепостях не укреплена и не отписана… Я вам верю, и что вы учините, впредь спорить и прекословить не буду…» Кому это он писал?.. Оказывается, повытчику суда,коллежскому секретарю Горлову… Опять же, есть схожесть, но совсем небольшая, не стоит ее и в расчет брать.

Зацепин, в конечном счете, сверил почерки всех подозреваемых, кроме Матвеевских. Выискивать документы, к коим последние приложили руку, у него уже не было времени. «Возьмем у них образцы почерка на месте, в Абловке, – решил он и покачал головой. – Черт! Вязь гусиного пера охотничьего списка пока сравнить не с чем… Вот тут и думай, вот и гадай!»

Поблагодарив Яковлева за оказанную услугу, он покинул здание присутственных мест и заспешил по Дворянской к Верхнему парку, чтобы подвергнуть проверке слова младшего Матвеевского. В конторе ему, долго не рассуждая, посоветовали найти сторожа, отставного унтер-офицера.

– Сидор у нас на все руки, и с ружьем посторожит, и с метлой походит, и ножовку в дело пустит, – объяснил служитель парка.

– Видел здесь его не раз, – кивнул Зацепил. – Седой, благообразный.

– Вот-вот… Слышите, где-то пилит?

Поручик пошел через парк на звук и обнаружил сторожа на пологом склоне, с которого открывался замечательный вид на ленту реки, обширную гладь Петровского пруда и Нижний парк. Он некоторое время постоял на одном месте, вдыхая чистый воздух и любуясь окрестностями, потом произнес:

– Сучья опиливаем?

Старик опустил ножовку и с прищуром взглянул на дворянина.

– Так точно, ваше благородие, дело нужное.

Обратив внимание на пустую скамейку, поручику захотелось немного передохнуть – беготня по городу его слегка утомила. Он присел, достал из кармана вишневую трубку, набил ее табаком и разжег.

– Садись, дед, поговорим. В твои годы работать нужно не спеша, с перерывами. Здоровья, брат, не займешь и не купишь… Давно здесь служим?

– С самого зарождения парка, с одиннадцатого года. – Старый унтер-офицер сел, огладил бороду и принялся раскуривать свою старенькую трубку. – Мне отставка как раз с пенсионом вышла. А он не важнецкий, пенсион-то, разве на него проживешь? Вот и устроился в Сад общественного гулянья. Тогда он был совсем небольшим, вдоль улицы имел 112 саженей, а в ширину – 60. Через год расширился, и знаете как? За счет незастроенных участков полковника Вышеславцева и майорши Колобовой. Вон там они располагались, напротив усадеб штабс-капитана Якова Ивановича и ротмистра Николая Степаныча Беклемишевых…

У поручика сжалось сердце. Он вспомнил, какое горе отразилось на лице матери покойного корнета, когда кучер судебного экипажа и покусанный пчелами Попов вносили в дом гроб с его телом. «Нет ничего страшнее в жизни, чем хоронить своих детей, – подумал он, покачивая головой. – Ужасная, невосполнимая утрата!»

– …Может быть, господа и возмущались, – говорил старик, посасывая трубку. – Но директор Новосильцев заявил, что поелику земля их оказалась незастроенной, то они потеряли на нее всякое право, что по смежности участков к общественному саду их следуют присоединить для увеличения сего общеполезнейшего заведения. Так-то… Тогда по парку шли две аллеи, они делили его ровно на четыре части. А какие господа по ним прогуливались?! Какие чины?!.. С какими фамилиями?! Действительный камергер Александр Яклич Римский-Корсаков из Москвы, генерал-майор и кавалер князь Дмитрий Семеныч Львов оттуда же… Я, надо сказать, служил под его началом в Белевском мушкетерском полку, требовательным был командиром, но справедливым… Да, князь Борис Александрыч Лобанов-Ростовский из Москвы, князь Дмитрий Александрыч Барятинский из Данкова, князь Николай Андреич Кугушев из Малоархангельска, генерал от инфантерии Петр Степаныч Котляревский из Бахмута, из Санкт-Петербурга полковник и кавалер Александр Львович Давыдов. Были здесь чины и пониже, но с иностранными фамилиями – поручики де Роберти, Циммерман, Шевалье де Ла-Сер… Кто-то из них от нервной слабости здесь излечился, кто-то от потери сна, а кто и от звона в ушах. И не удивительно, посмотрите, ваше благородие, какие виды! – Сторож указал рукой на впечатляющую панораму. – От такой красоты дух захватывает, она всякую хворобу исцелит.

– Да-а, бегаешь по городу, мечешься, а красота-то рядом, вот она! – Зацепин опять вздохнул полной грудью и сдвинул фуражку на затылок. – Все нам некогда, все мы в спешке, ты от суеты за реку, а она уж на берегу. Да и толку порой никакого, бежишь вскачь, а поглядишь – топчешься на месте… А я вот к тебе зачем, дед Сидор. Ты знаешь сыновей покойного коллежского асессора Матвеевского, владевшего усадебным местами почти напротив парка? Лет пять назад они продали дом со всем каменным и деревянным строением поручику Чаплыгину.

– Как не знать? Знаю!.. Теперь они в имении проживают. Говорят, завод у них там конский…

– Завод хоть куда, но речь не о нем, а о младшем сыне Семена Иваныча.

– О Константине Семеныче?.. Я видел его здесь ранним утром третьего дня. Долго гулял по аллеям, потом к пристани спустился, что б, значит, на лодочке по Петровскому пруду прокатиться. Вырос он, смотрю, возмужал…

Зацепин вмиг утратил всякий интерес к разговору, о подозрениях к Матвеевскому можно было позабыть. Выбив трубку, он пожелал старику доброго здравия, вышел на Дворянскую и вновь спустился в нижнюю часть города.

Оказавшись в Английском саду или Нижнем парке, стал сходу интересоваться о местонахождении поручика Ознобишина, как у знакомых, так и у тех, кого видел впервые. Отдыхающие слушали его и отрицательно качали головами. Заметив на Главной или Золотой аллее двух дам с летними прозрачными зонтиками в руках, он было сунулся и к ним, как вдруг понял, что одной из них была капитанша Софья Матвеевская, дальняя родственница абловских помещиков, с которой у него была мимолетная связь в прошлом и которой он задолжал деньги. Воспользовавшись тем, что подруги вели оживленный разговор, заседатель поднял воротник, натянул армейскую фуражку на глаза и стал сильно приволакивать ногу, изображая увечного. Когда женщины остались позади, до него донесся тонкий голосок:

– Софочка, кто этот военный?

– Бог его знает. Видно, из новоприбывших курортников.

– Бедняга! Видишь, как ногу-то волочет!

Зацепин проковылял еще немного, свернул на второстепенную аллейку и затопал по желтому песочку бодрым пружинистым шагом. «Года три назад с ней здесь столкнулся… Как раз из Отрады приехал… Еле отделался от этой гренадерши!»

Не успел он об этом подумать, как перед ним возникла знакомая плотная фигура в сюртуке, широких панталонах и хромовых сапогах.

– Ардалион Гаврилыч, дорогой! Рад вас видеть.

– А-а, Анисим Агапыч! Привет, привет!

Купец Ларин, бывший в числе гостей на памятных именинах в Отраде, широко улыбнулся повстречавшемуся дворянину.

– Как поживаете?.. Говорят, опять расследуете убийство вместе с Евстигнеем Харитонычем?.. А я вот на курорте отдыхаю, водицу пью, грязи принимаю и прочее… Слушайте, а не вспрыснуть ли нам встречу в буфете при галерее? Шампанским, угощаю!

– Вспрыснуть, говоришь? – Поручик поскреб в затылке. – Нет, не могу. Надо найти губернского секретаря Ознобишина.

– Козловского помещика?.. Здесь где-нибудь шатается… А не он ли сидит вот там, на дальней лавочке, любезности дамам расточает?.. Он, никто другой.

Зацепин направился в указанном направлении, Ларин – за ним. Через минуту поручик предстал перед прилично одетым молодым человекам недурной наружности с завитыми волосами. Тот, откинувшись на покатую спинку лавочки, живо общался с двумя хорошенькими женщинами.

– Господин Ознобишин? – потревожил его Зацепин, поклонившись миловидным спутницам.

Молодой человек неохотно прервал разговор и бросил на незнакомца недовольный взгляд.

– Да, что вы хотели?

– Заседатель Петродарского нижнего земского суда поручик Зацепин. Могу я с вами переговорить тет-а-тет?

Ознобишин встал и с улыбкой послал дамам воздушный поцелуй.

– Минутку, сударыни, я сейчас. Только побеседую вот с этим господином, здешним заседателем.

Отойдя на дюжину шагов, он нетерпеливо полюбопытствовал:

– Ну, что там у вас ко мне? Давайте побыстрей.

Зацепин, дабы не задерживать молодого курортника, буквально в двух словах изложил суть дела.

– Да, гувернер у нас в имении француз, – сообщил Ознобишин, нахмурившись. – Прекрасный человек, мы его ценим, но этот чертов Кручина так отделал его, что по дому он теперь перемещается не иначе, как в инвалидном кресле-коляске!..

– Надо же, как ваш беглый ненавидит французов!

– В день побега презренный негодяй учинил еще кое-что?.. У меня в спальне стоял бюст Бонапарта, так он разнес его на мелкие кусочки!

37-летний отставной поручик с гусарскими усами, длинным носом и бровями вразлет недоуменно уставился зеленовато-карими глазами на собеседника.

– Как, «стоял бюст Бонапарта»?

– Что вы так глазеете?.. Чему удивляетесь?.. Да, я, как и некоторые мои товарищи, преклоняемся перед гением этого великого человека, прошедшего путь от простого офицера до императора. Мы в восторге от его полководческих талантов, энергии, политического чутья…

– Преклоняетесь перед Наполеоном, этим кровавым упырем, принесшим столько горя России, нашему народу?.. Да знаете, кто вы после этого? Знаете?.. Вы под стол пешком ходили, когда я сражался с войсками этого гребанного полководца!

– Ну, ну, кто же я, по-вашему?

Тут в ситуацию вмешался Ларин. Потянув распалившегося поручика за рукав, он тихо сказал ему на ухо:

– Ардалион Гаврилыч, будет вам! Так дело и до дуэли может дойти!

– Какого черта ты меня дергаешь, торгаш?! – заорал Зацепин на купца, размахивая руками. – Я тебе, мать твою, покажу!.. Не встревать, когда дворяне выясняют между собой отношения!

Никто из присутствующих не заметил, как на месте ссоры, словно из-под земли, выросли стражи порядка.

– Кому это в присутствии дам здесь вздумалось буянить? – прозвучал грозный голос одного из них. – Так, так, господину Зацепину!

Поручик резко обернулся – перед ним стоял квартальный надзиратель Горлов, за спиной которого маячила крепко сбитая фигура городового унтер-офицера. Ознобишин счел за лучшее тотчас же ретироваться. Взяв своих дам под руки, он спешно удалился с ними в сторону ванного заведения. Гнев Зацепина при виде сурового прапорщика в одно мгновение сошел на нет, улетучился, словно и не возникал.

– Да я ничего, Александр Иваныч, так только, вспылил немного. Ознобишин меня из себя вывел… Куда, кстати, подевался этот молокосос? Где этот…

– Вы, господин поручик, вроде бы и не пьяны, а учиняете безобразие. – Квартальный надзиратель кругом обошел нарушителя порядка. – Зачем? На каком основании?.. Здесь курорт, люди чинно прогуливаются по аллеям, культурно отдыхают. А вы бузу поднимать, только что матом не кроете!

– Я не хотел, так вышло. Все этот чертов почитатель Бонапарта!..

– Нечего перекладывать вину на других! – заявил Горлов со строгостью в голосе. – Дворянину надлежит отвечать за свои поступки.

– Тоже мне, учитель! Прапорщик, а гонору-то этого сколько!

– На рожон лезете, господин Зацепин! До съезжей рукой подать…

– Опять вы со своей съезжей! Ведь сказано, вспылил, с каждым бывает…

– Вы здесь голос-то не повышайте, я…

– Только не надо мне напоминать, что вы потомственный дворянин, что ваш отец был воеводой! Знаем!.. Пойдем, Анисим Агапыч, в буфет, выпьем шампанского. Настроение ни к черту!.. Не держи, приятель, зла, я не хотел тебя обидеть. Осердили меня, вот что…

– Идите, идите, – бросил Горлов полунасмешливым тоном. – И ведите себя впредь прилично!

ГЛАВА 13

Пока траурная процессия медленно продвигалась к двум вырытым могилам, Хитрово-Квашнин решил немного пройтись по старому деревенскому кладбищу, окруженному оградой из выщербленного белого камня. Повсюду виднелись серые, покрытые трещинами, деревянные кресты, невысокие холмики и камни c едва различимыми надписями. Под ними лежали, в основном, владельческие крестьяне. Но попадались холмики с чугунными и гранитными плитами, под которыми покоились купцы и дворяне. На одной плите была выбита популярная в среде дворянства полустертая эпитафия с головой совы над ней: «Прохожий ты идешь, но ляжешь так, как я. Присядь и отдохни на камне у меня. Сорви былиночку и вспомни о судьбе: Я – дома, ты – в гостях. Подумай о себе». Кто обрел упокоение под столь значимым текстом, было непонятно. Смутно просматривались лишь слова «секунд-майор и кавалер».

На другом сером камне надпись гласила: «Здесь покоится прах купца Спиридона Иванова сына Пенькова. Жития его было 99 лет, 11 месяцев и 3 дни. Господи, прими дух его с миром»… Надо же, старик не дотянул до ста лет совсем немного, считанные дни!.. Хм-м, каждому на земле отпущен свой срок, юбилеи тут не имеют никакого значения…

Постояв в раздумье над могилой долгожителя, Хитрово-Квашнин вернулся назад и встал в стороне от свежевыкопанных могил подле накренившегося креста. На нем крепилась табличка с надписью: «На сем месте погребен отрок Агафон 8 лет от роду. Погиб от утопления 1829 года, июля, 5 числа»… Что случилось с бедным сорванцом? Решил ли он переплыть реку и не рассчитал своих силенок? Прыгнул ли с крутого берега и ударился головой о донный камень? Перевернулась ли лодчонка, на коей он переправлялся на другой берег? Бог весть…

С выбранной позиции ему были хорошо видны лица помещиков, пришедших проводить Чиркову и Сирро в последний путь. Возле гробов, установленных на табуреты, стояли все взрослые Черновы, рядом с ними – Карицкие и Матвеевские. Аблов, жена капитана-исправника Сабо, Болотовы и Потуловы расположились поодаль, как и Вельяминовы. Все были в темных одеждах c траурными лентами на рукавах и букетиках цветов. Хм-м, лица скорбные, в глазах, полных неизбывной грусти, застыли слезы. А ведь кто-то из этих плакальщиков волк в овечьей шкуре! Он или она умело скрывает свои чувства. Тяжело ли это дается? Говорят, труднее всего человеку скрывать свои чувства, когда он провожает тещу со двора. А если на полном серьезе, то на лбу у злодея ничего не прочтешь, овечьей шкурой он будет прикрываться до упора, до самой последней возможности…

Остаток вчерашнего дня и сегодняшнее утро расследователь потратил на то, чтобы в свете последних событий вместе с Абловым еще раз произвести опросы. Как и ожидалось, никто и не подумал признаться в новых преступлениях. Все подозреваемые, как один, заявили о своей непричастности, утверждая, что в интересующее дознание время они были в разной степени удаленности от мест злодеяний… «Что ж, Зацепин проверит правдивость ваших показаний, господа, – думал он. – Где этот торопыга, кстати сказать? Пора уж, кажется, ему возвратиться из города… Иванова никак не задействуешь. Вчера ближе к полудню он, вроде бы, повел осмысленно глазами, даже расспросил Соколовского об убийстве Беклемишева и Чирковой, но к вечеру снова нализался! Говорят, не раздобыв спиртного в имении, потащился на постоялый двор Нижней Абловки, где так угостился, что был доставлен назад на телеге однодворца в стельку пьяным»…

Дьякон с пономарем, пропев «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный», под дым кадила священника торжественно принялись за другую заупокойную песнь. По кладбищу пронесся порыв ветра, шевельнув лапами елей, верхушками сосен, листьями шиповника и бузины. Расследователю показалось, что по погосту пронесся некий шепот… Хм-м, тихий шум над последним приютом. Как там у Жуковского?

«И здесь спокойно спят под сенью гробовою –

И скромный памятник, в приюте сосн густых,

С непышной надписью и резьбою простою,

Прохожего зовет вздохнуть над прахом их»

Мысленно прочитав стих, он обратил внимание на двух крестьян, худощавого блондина и крепко сбитого рыжего, стоявших несколько на отшибе от толпы. Оба были в подпоясанных рубахах, широких портах и лаптях. До него отчетливо доносился их разговор, из которого явствовало, что рыжий мужик в истертой фуражке без козырька был пришлым, только что появившимся на погосте.

– Как поживаешь, Кондратушка?

– Живем, хлеб жуем, а иногда и присаливаем… Стало быть, хоронят барыню и хранцуза?

– Убил их кто-то, вот что.

– О, как!.. По-ни-ма-ем… Значит, судьба им такая вышла: умереть до верного срока. А коли ежели судьба, то ничего и поделать нельзя. Это, будем говорить, удел, сиречь, планида. Потому, коли ежели не так, то, примерно сказать, и вышло бы иначе, совсем, аккурат, напротив того.

– Эко ты завернул, Кондрат. Заумствие какое!

– Подходяще сказал… Венков-то этих, теперича, лент… Поп с кадилом, дьякон гудит, что твоя труба. Ох, грехи наши тяжкие, все там будем, и инерал в орденах, и калика перехожий…

У могил после недолгой паузы дьякон с пономарем затянули: «Со святыми упокой, Христе, души раб Твоих, где нет болезни, скорбей и страданий, но жизнь вечно блаженная». Окружающие подхватили песнь скорбными голосами.

– Как славно поют, – умилился худощавый мужик. – Ажни слезы проступили… А мы на днях еще дитятко схоронили, сынка на этот раз. Колики проклятые, чтоб их!..

– Опять же, планида, cтало быть, не горюй. Господь забрал его так скоро, потому он ему там нужнее. Отцу Небесному видней, что мы против его воли?.. Раскайся, исповедуйся и живи дальше… Погоди, а кто ж, тово, спровадил барыню и хранцуза на тот свет? Не разбойник ли ваш… как его… Кручина? Молва идет, он тут у вас шороху-то навел!

– Ведется дознание, с Петродару нижний земский суд понаехал. Вон у покосившегося креста высокий ахвицер с бадиком стоит, он и будет главный дознаватель.

– Видный из себя, внушительный! Ништо, распутает дело?.. А как шло шествие к погосту? Важно?

– Ва-а-жно! Вся дорога от церкви до кладбища усыпана еловыми да сосновыми лапами. Двое несли крышки гробов, двое – иконы, следом ступало духовенство с молитвами, потом помещики, дворовые c венками, ну, и крестьянство…

– Народу-то здесь, и не перечесть!.. Смотри-ка, Ермолай, военный какой-то припозднивши. По погосту мчится, словно за ним, прости Господи, черти гонятся!

– А-а, это заседатель. Он всегда так, шагом почти не ходит.

Оставив позади кладбищенский вход, Зацепин стремительно приближался к месту, где собралась траурная толпа. Увидя одиноко стоящего расследователя, он круто изменил свой маршрут, едва не сбив по пути один из ветхих крестов. Через минуту он уже объяснялся, прерывисто дыша и повесив голову:

– Виноват,Евстигней Харитоныч, припоздал. Кутру планировал вернуться, нопопросту проспал. Перебрал вчера с купцом Лариным немного, в буфете при галерее посидели, и вот результат.

– Любишь ты, брат, в буфете дербалызнуть!.. Ну, да ладно, что там у нас с заданиями?

– Все, как есть, исполнил, – оживился поручик. – Выпил уже потом, к концу дня… Не судите строго, конь о четырех ногах – и то спотыкается.

И он подробно рассказал об итогах своей поездки в Петродар, не забыв упомянуть о подозрениях к младшему Матвеевскому и склоку с молодым Онобишиным, прерванную появлением квартального надзирателя.

– Говоришь, не нашел в суде документы братьев Матвеевских. Это ничего, они мне уже кое-что написали. Дай-ка сюда бумажку!

Сверив список покупок со стихами, написанными с его слов братьями, Хитрово-Квашнин озабоченно покачал головой. Огорченно вздохнул и Зацепин.

– Не получилось у нас с тобой, Ардалион Гаврилыч, выявить преступника таким способом. Выходит, список составлен неизвестно кем. Что ж, надо двигаться дальше, мы не должны опускать руки… Жаль, что сиделец в лавке Клюева не вспомнил хотя бы имени дворового с охотничьим списком… Сомнений нет, возвращался он со своим спутником через хутор купца Котельникова не куда-нибудь, а сюда, в Нижнюю Абловку… Хм-м, мои подозрения подтверждаются: этот злостный ненавистник французов, Кручина, мог прикончить Сирро. Да, вчера вечером за Малым Самовцом разбойники напали на обоз купца Талдыкина. Деньжатами разжились, лошадей взяли и отпустили бедолагу на все четыре стороны… Но Беклемишева убил не Кручина. Это сделал кто-то из наших помещиков или помещиц. В этом я более, чем уверен!.. Тебе, мой друг, снова придется проехаться по усадьбам с опросами дворовых и крестьян. Этого требует дело. Ничего, Ардалион Гаврилыч, мы отыщем преступника, иначе и быть не может!

У могил дьякон возгласил: «Приидите, последнее целование дадим, братие». Хитрово-Квашнин и Зацепин присоединились к толпе, простились c усопшими и под громкую «Вечную память» бросили на опущенные гробы по горсти земли. Когда могилы засыпали и поставили на них кресты, все поклонились и начали расходиться. Черновы объявили, что поминальный обед состоится в их имении, как и положено, на третий день после похорон.

Расследователь и временное отделение суда вернулось в имение Вельяминовых. В столовой их ждал обед из стерляжьей ухи, бараньего бока, окорока с сыром, говяжьих котлет, пирога с дичиной. Стол украшали салаты, винегрет, граненые графины c разными наливками.

Прием пищи проходил в невеселой обстановке. Лица у присутствующих были серьезны, разговоров почти не возникало.

– Вот и проводили мы в последний путь француза и Чиркову, – вздохнул Вельяминов, пригубив малиновой наливки. – Земля им пухом, как и бедному Беклемишеву, которого, по всей видимости, предали земле на городском Евдокиевском кладбище… Как восприняли гибель несчастного корнета его близкие, Ардалион Гаврилыч?

– Мать едва не хватил удар, была белее полотна, – сказал Зацепин, подбираясь с вилкой и ножом к запеченному бараньему боку. – Сестра расплакалась, еле успокоили, бедняжку.

– Не мудрено, потерять сына и брата, который был еще так молод! Таким же юным погиб мой двоюродный племянник не так давно – лошадь сбросила его в скачке прямо на кучу битого кирпича. Умер по дороге в дом. Мать страшно убивалась, ее пришлось несколько раз приводить в чувство нюхательной солью, а отец, тот поседел в одну ночь.

– В прошлом годе племянница моя скончалась от укуса гадюки, – хмуро произнес Соколовский. – Пошла с подругами в лес по грибы и наткнулась на краю полянки на змею. Руку к грибку не успела протянуть, как та прокусила ее. Не заметила ползучую тварь в густой траве, вот оно как. Шестнадцать только-только исполнилось Лизавете, горю родителей не было предела.

– Нет, это весьма печальная тема… Лучше скажите, Евстигней Харитоныч, как ваше расследование? Продвигается? Вот и господин Зацепин вернулся из Петродара, скорее всего, выполнив все ваши поручения. Или, все же, вы… are at a dead end, встали в тупик?

– Никакого тупика! – возразил Хитрово-Квашнин. – Работаем, разбираемся, больше ничего сказать не могу.

– Дайте надежду, Евстигней Харитоныч, – просительно произнесла хозяйки имения. – Который день хожу сама не своя.

– Можете быть уверены, Анфия Саввишна, я сделаю все возможное, чтобы изобличить преступника. Повторяю, все возможное…

В самом конце обеда Хитрово-Квашнин, попробовав каждое из блюд и выпив несколько рюмок сливовой наливки, сказал Зацепину:

– Ардалион Гаврилыч, отдохнешь немного, поезжай вместе с Соколовским и Дьячковым на опросы. А я зайду в библиотеку, почитаю что-нибудь. Мне необходимо отвлечься, чтобы с ясным умом снова взяться за расследование. Помнишь, как я между делом перелистывал «Последнего из могикан» в Отраде?

Cлова эти донеслись до слуха Вельяминова. Выпив рюмку, он обратился к расследователю:

– Слышу, почитать собрались, Евстигней Харитоныч?.. Упомянули «Последнего из могикан». Я к тому, что у меня есть не только этот роман Купера, но и его «Пионеры» с «Прерией». Тема эта мне полюбилась с детства, c тех самых пор, когда отец привез из поездки во Францию «Аталу» и «Рене» Шатобриана. Если пожелаете, найдете все это на полках моей библиотеки.

– Спасибо, Роман Иваныч. Непременно почитаю что-нибудь из этого.

Хитрово-Квашнину хватило около двух часов, чтобы, сидя в глубоком кресле не только одолеть рекомендованную «Аталу», но и немного вздремнуть. Очнувшись от сна, он закурил трубку и хотел было уже встать, как в комнату заглянул Вельяминов.

– Шатобриана читали?.. Давненько я не брал эту повесть в руки, но помню, что в ней сын вождя натчезов Шактас попал в плен к мускогам и семинолам, которые приговорили его к сожжению в их главной деревне, Аппалачиколе. Так?

– Память вам не изменяет, сударь.

– Атала, дочь вождя и полукровка-христианка, помогла молодому воину бежать. Скитаясь с месяц по дебрям Северной Америки, они нашли приют в христианской миссии. Атала полюбила Шактаса, но из-за обета безбрачия в отчаянии лишила себя жизни, приняв яд… Печальный конец, не правда ли?

– Повесть трогает, будит в нас светлые чувства. Все мы в какой-то мере сентиментальны.

– Да, конечно… А вот сейчас я вам кое-что покажу!

Вельяминов пошарил в одном из книжных шкафов и достал с полки большой альбомный лист. На нем были нарисованы контуры восточной части Северной Америки с главным реками и местоположением индейских племен. От южной оконечности Флориды до Гудзонова залива тянулись помеченные пунктиром охотничьи угодья тимуква, семинолов, криков, катавба, тускарора, поухатанов, делаваров, могикан, абенаков и монтанье. Всю окружность карты испещряли рисунки вождей в головных уборах из орлиных перьев, вигвамов, щитов, мокасин, боевых топоров, палиц, луков и стрел.

– А?.. Как вы на это посмотрите? – Хозяин имения присел в кресло и достал сигару. – Нарисовал лет в тринадцать-четырнадцать.

– Достойно внимания, это делает вам честь!

– Thank you!.. Анфия Саввишна, уложив дочку спать, пошла прогуляться в компании гувернантки. А я к вам из кабинета, просмотрел хозяйственные бумаги, почитал кое-что из Адама Смита. В который раз прихожу к выводу, что в постулатах шотландца нет ничего заумного, они просты и доходчивы. К примеру, как вы оцениваете концепцию «невидимой руки»?.. Что до меня, то экономист сто раз прав: благо общества напрямую зависит от обмена продуктами труда одних людей с другими. Делая шаги в собственных интересах, человек тем самым способствует процветанию страны. Возьмем пекаря, разве хлеб он печет из любви к ближнему? Отнюдь нет, для заработка. Чтобы у общества появилось благосостояние, этому обществу необходимо трудиться, учит Смит.

Тружусь, по силе возможности, и я. Сажаю деревья, завожу новые пруды, очищаю старые, расширяю барскую запашку. У меня доля от продажи хлеба составляет 50-60 процентов от общего дохода. Работают две мельницы, дают большое количество лугового сена сенокосы. В саду и оранжерее созревают не только яблоки, вишни и сливы, но и персики с абрикосами.

Повышать доход нам, помещикам, необходимо. Надо без всяких условий вводить многополье, травосеяние, смело применять молотильные и веяльные машины. Иной дворянин загорится на месяц-другой, спустит деньги на покупки, рассует их под навесы и по амбарам, да и сядет, сложив руки! Вы думаете, так поступают одиночки? Как бы, не так, каждый второй! Нашим помещикам не хватает самого обычного терпения. Они ленивы, праздны, лишены энергии. Вести хозяйство нужно твердой рукой, только тогда будет результат, только тогда появится…

Речь последователя идей Адама Смита прервала его супруга. Вбежав в библиотеку, она в отчаянии бросилась к нему со словами:

– Дорогой, меня только что ограбили!

– Кто? – брови хозяина имения поползли вверх. Его глаза недоуменно взирали на взволнованную жену.

– Этот проклятый Кручина с дружками! Бедная Аннет при виде этих разбойников упала в обморок, еле привела ее в чувство! С меня сняли колье с кулоном, золотой браслет, обручальное кольцо, печатку с агатом, перстни. Видишь, какие синяки на руках?!

Руки и предплечья Анфии Саввишны действительно были покрыты темными пятнами, грозившими в скором времени превратиться в полноценные синяки.

– Где это случилось?

– Мы с Аннет решили сходить в рощу…

– После всего случившегося – в рощу! – вскочил на ноги Вельяминов, незажженная сигара в его пальцах превратилась в труху. – Дорогая, как тебе могла взбрести эта идея в голову! У нас превосходный парк, гуляй, сколько хочешь… Но что об этом сейчас говорить? Евстигней Харитоныч, вы со мной? Я иду собирать людей!

– Можете рассчитывать на меня, – откликнулся штабс-ротмистр. – Кручину необходимо изловить не только за этот грабеж, но и еще кое за что. Этот подлец подозревается в убийстве Сирро и попытке устранения Деверье… В каком месте вас остановили разбойники, Анфия Саввишна?

– На той самой поляне, где были убиты Сирро и Беклемишев. Мы только хотели на нее взглянуть одним глазком, и сразу назад. А вышло вот что.

– О, эта гадкая поляна! – воскликнул Вельяминов. – Ее бы надо прозвать Чертовой!

– Главарь высокий, худой, лет сорока? – взглянул Хитрово-Квашнин на дворянку.

– Да, таким он мне и показался. Глаза черные, пронзительные, как иголки. Снимайте, говорит, побрякушки с барыни, ребята. Нам они нужней!..

– А как выглядели другие?

– Другие… В картузах, мятых длинных сюртуках, темных штанах и сапогах. Один высокий, вроде Кручины, с небольшим брюшком, все отдувался, пока снимал с меня драгоценности. Другой, тот пониже, но пошире в плечах, волосы светлые и тусклые, словно пакля. И тому и другому не больше тридцати… Ради Бога, изловите этих подонков!

ГЛАВА 14

На поимку местных разбойников выехала бричка c дворянами и две подводы с дворовыми людьми. Хитрово-Квашнин и Вельяминов были вооружены пистолетами, остальные – ружьями и вилами. Даже Митрофан прихватил с собой на козлы топор с крепким длинным топорищем. Штаб-лекаря оставили в усадьбе, в таких мероприятиях от него было мало проку.

На месте выяснилось, что к известной поляне следы трех пар сапог вели с запада, со стороны Семеновки, а от рощи спускались к Вихляевке, сухой балке, выходившей к речке. По всему было видно, что разбойники заметили прогуливавшихся женщин на пути к оврагу. На речном берегу, однако, их следы терялись. Вероятно, разбойная троица села в лодку и переправилась на ней на другой берег.

– Куда они направились? – спросил Вельяминов, оглядывая своих людей. – К Козловке, в сторону Ивановки или на восток, в междуречье двух Самовцов?

Поговорив между собой, крепостные cтали склоняться к третьему варианту.

– К оврагам и топям, ваша милость. Туда их тянет, там они, черти, скрываются.

Послышался шорох травы. Со стороны деревенской околицы к берегу не спеша спускалась одинокая широкоплечая фигура в охотничьем кафтане. Вскоре стало ясно, что это Аблов.

– А я думаю, что за телеги гремят по оврагу, – проговорил помещик, дымя трубкой. – Ружья, гляжу, у всех, вилы… На кого охотимся-то?

– На Кручину и его дружков, – сухо ответил Вельяминов, едва взглянув на отставного поручика. – Они только что ограбили мою супругу.

– Что?! – рявкнул Аблов, сжав трубку так, что побелели суставы пальцев. – Вот, скоты! Грабить слабую, беззащитную женщину!.. Вчера купца Талдыкина прижали, теперь дворянку… Но где Анфия Саввишна могла их встретить?

– В роще, на прогулке… Зачем она туда пошла с Аннет? Нашли место, гуляли бы себе без забот по парку… Здесь они, похоже, сели в лодку и перебрались на другой берег. Куда направились потом, по-вашему? Мои дворовые полагают, что к востоку.

– Правильно полагают, логово Кручины в оврагах и покрытых мхом болотцах в междуречье Самовцов. Но ловить его там сейчас бессмысленно, скоро начнет темнеть… Исправник Сабо, между прочим, и днем не смог их там прихлопнуть. В тех местах они знают каждую кочку, каждый кусток. Освоились, черт бы их всех побрал!

– И что ж нам делать, Евстигней Харитоныч? – расстроено произнес Вельяминов, взглянув на штабс-ротмистра. – Все бросить и ни с чем вернуться в имение? Нет, я на это не согласен!..

– Филипп Елизарыч, похоже, прав, – развел тот руками. – В темноте по оврагам и болотам много не походишь. Сорвешься с обрыва, сунешься в топкое болотное окно, и поминай, как звали!

Аблов прошелся и попыхтел трубкой. Вынув ее изо рта, он кинул взгляд на другой берег и в раздумье потер подбородок.

– Я, кажется, знаю, как разделаться с шайкой, посмевшей оскорбить Анфию Саввишну! Пора положить ей конец.

– Не поделитесь идеей? – искоса посмотрел на него англоман. – Мы бы ее внимательно выслушали.

– Непременно. Отойдем в сторонку, господа.

Отставной поручик пояснил, что один из его крепостных держал в деревне что-то вроде небольшого постоялого двора. У него часто останавливался на ночь торговый люд, снующий по своим делам в восточной части уезда. Кому не нравилась толкотня постоялых дворов Кочетовки, Малого Самовца и Ивановки, сворачивали к Нижней Абловке, к крытой тесом избе старого Акинфия Бельцова. Постояльцев ждали горячий чай, выпивка, разнообразная закуска, а также спальные места за перегородками.

– Вот и сегодня, сообщили мне дворовые, к нему заехали двое петродарских купцов с приказчиками, – сказал Аблов. – Возвращаются окольными путями с Александро-Невской ярмарки в Шехмани. С полдюжины лошадей там продали, ну, и, естественно, теперь при деньгах. Что нам нужно, так это распустить слух по округе, что у Акинфия после успешных ярморочных сделок остановились торговцы, братья Зиновьевы. Кручина не упустит возможности обчистить известных в уезде лошадников. Мы засядем у Акинфия за перегородкой, подождем его, а как только заявится, и повяжем. Надо бы заранее приготовить крепкие веревки!.. Купцов, конечно же, не станем подвергать риску. Ближе к ночи я отведу их вместе с приказчиками в свой флигель. Пусть там отсиживаются.

План Аблова понравился дворянам. Он был дельным и, если все пройдет гладко, то поимки и оков Кручине не избежать. Отправив крепостных в имение, Вельяминов приободрился.

– Ну, погоди, разбойничья рожа! Вот мы тебя ужо, поганца, как говаривает мой камердинер, ругая нерадивого лакея!

– Кажется, я понимаю, каким образом Кручина узнает о петродарских купцах. Вы собираетесь послать своих людей в питейные дома Малого Самовца и Ивановки!

– Точно! Там мои дворовые за кружкой пива, невзначай, и сболтнут завсегдатаям о месте ночлега Зиновьевых. Будьте уверены, разбойники будут оповещены… Митрофан, подвези-ка нас к моей усадьбе. Рядом она, за взгорком.

Усадебный одноэтажный дом Аблова был срублен из потемневших от времени дубовых бревен и крыт выкрашенным красной краской тесом. Возле стоял довольно большой флигель, за ним располагались погреба, амбары, конюшня, каретный сарай.

При виде конного экипажа дворня высыпала на крыльцо и принялась разглядывать тех, кто в нем находился. Помещик без проволочек переговорил с двумя смышлеными на вид парнями, заглянул в дом и, выйдя из него с двумя пистолетами за поясом, посоветовал штабс-ротмистру оставить бричку у своего крыльца.

– На всякий случай, – объяснил он. – Трепачи наверняка донесли Кручине, что по деревне в ней разъезжает бывший капитан-исправник. Не будем лишний раз тревожить его. Васька!.. Накормить кучера, звать его Митрофаном.

Погладив рукояти пистолетов, Аблов повел дворян в деревню, к большой избе, перед которой лежал огороженный двор с дощатыми навесами и колодцем-журавлем. Под навесами, неторопливо жуя овес и помахивая хвостами, топтались две каурые лошади. Возле них, уткнув оглобли в землю, стояли легкие телеги.

Гостей на крыльце встретил высокий худой старик с орлиным носом, длинными седыми волосами и окладистой бородой. Одет был Акинфий в опрятный кафтан, широкие шаровары и хромовые сапоги. Выслушав барина, он солидно кивнул головой и повел господ в сени, в коих виднелись три двери – в чулан, на двор и в саму избу. Жилую часть пересекали две перегородки, делившие ее ровно на четыре комнаты. В передней за одним из двух дубовых столов чаевничали знакомые дворянам купцы Казьма и Иван Зиновьевы с приказчиками. Поздоровавшись с ними, охотники за разбойниками уселись за свободный стол.

– Пра-ско-вь-я! – нараспев произнес старик. – Неси другой самовар с чашками! Барин к нам, Филипп Елизарыч, пожаловали с господами.

В пристроенной к избе дощатой кухне началось движение. Спустя некоторое время из нее выплыла с самоваром в руках крупная баба в повязанном на голове алом платке и длинном до пола сиреневом сарафане. Это была сноха держателя постоялого двора. Следом она принесла блюдца, чашки с ложечками, плетеные тарелки с калачами и ватрушками.

– Слышал, расторговались лошадьми, Казьма? – обратился Аблов к зажиточному светловолосому петродарцу, подвигаясь к самовару.

– Расторговались, слава Богу! – перекрестился купец. Его спутники также закивали головами. – Прошумела ярманка. Ничего, веселой оказалась: и балаган был, и качели, и даже ручной медведь. Что касаемо дела, то кто скотиной торг вел, кто сукнами, а кто деревянной посудой, съестными припасами, лаптями, сапогами.

– Галантерею разную навезли, – добавил брат Казьмы. – Бусы, перстни, булавки с заколками, всего было вдоволь! Ну, и в Панском ряду раздолье – шелка предлагались на любой вкус, кашемир, драп, стеклярус…

– Значит, сбагрили лошадок, – сказал Хитрово-Квашнин с легкой усмешкой, наливая себе чай в чашку. – А помнишь, Казьма, как ты сбыл вороного Барса заезжему гастролеру, когда я расследовал убийства на Дворянской?

– Разве о том забудешь, Евстигней Харитоныч! – рассмеялся Зиновьев, махнув рукой. – Нагрел меня тот проходимец, ох, нагрел! Втридорога купил я, дубина стоеросовая, своего же коня!.. Хочу, говорит, к упряжке на отлет, в пару вороному орловскому рысаку со звездой на лбу, купить пристяжную, легкого скакуна с изящным склоном головы, обязательно вороного и чтоб звезда на лбу и белая проточина по переносью. И вдругорядь: найди, мол, такого же за любые деньги… Кто ж мог подумать? Меня, тертого калача, провел как мальчишку! Правильно говорят, собаку съел, да хвостом подавился!.. Охо-хо, истинно, век живи, век учись.

– А каких же лошадей продали в селе?

– Двух заводских скакунов, двух для упряжи, двух для пахоты и одну на убой. Пятерку за нее всего лишь выручили. Оно завсегда дешевле, ежели на убой…

– Ладно, купцы, – серьезным тоном проговорил Аблов. – Мы тут по делу. Вся восточная часть уезда знает о шалостях Кручины, и вы, небось, в курсе. Только что он снова отличился – ограбил в местной роще супругу помещика Вельяминова.

Он указал глазами на англомана, сидевшего с хмурым видом у окна. Купцы и их приказчики с участием посмотрели на него, покачивая головами.

– Засаду на разбойника мы решили устроить здесь, у Акинфия, – продолжал поручик. – Вряд ли он упустит случай пощипать братьев Зиновьевых, успешно расторговавшихся в Шехмани.

Казьма после этих слов поперхнулся калачом и закашлялся. Пришлось брату огреть его как следует по спине промеж лопаток.

– Дык, мы, тово, под угрозой, что ли? – прохрипел купец, выпучив глаза.

– Нет никаких оснований так волноваться, приятель, – ухмыльнулся Аблов. – Как стемнеет, я отведу вас всех к себе во флигель. Будете там как у Христа за пазухой!

– Ну, это другое дело. А то ведь сгинешь как клоп в смоле!.. Ох, и вспомнишь те времена, когда вы, Евстигней Харитоныч, были здесь капитаном-исправником. Разбойный люд сидел тихо, как мышь под веником, боясь высунуться!

Аблов отвел потерявших покой петродарцев в свою усадьбу, едва сгустились сумерки. Вернувшись, взял у Акинфия веревки и, проинструктировав его, обсудил с дворянами варианты захвата. Все трое сошлись на том, что действовать будут в зависимости от обстановки. Расположившись на покрытых овчиной лавках за одной из перегородок, они стали ждать в полумраке появления гостей.

Первым явился в избу сын старика, вернувшийся из поездки в дальнее село, вторым – сосед, пришедший за сахаром, а вот третьим был тот, кого Акинфий видел впервые.

– Здравствуй, мил человек, – прозвучало его приветствие. – Никак, ночлега ищешь?

– И тебе, дед, не хворать, – отдуваясь, сказал ночной посетитель. – Ищу, как не искать. Ночь на дворе, собака и та в укрытие лезет. Есть места-то? Нас трое будет.

Хитрово-Квашнин решил, что это подручный Кручины, «высокий, с небольшим брюшком», как описала его Анфия Саввишна.

– Найдем, где поспать, – уверил его Акинфий. – Вот за этой перегородкой, за другой расположились два петродарских купца с приказчиками.

– Это их лошади под навесом?

– А то, чьи же!

–Рановато купцы, однако, спать завалились.

– Что ж, устали с дороги, чайку попили, и на боковую. А что-то я ваших лошадок не слышал…

– Пешком мы, крестьяне из Избердея, идем в Петродар по своим надобностям… Говорят, тут у вас убийства, нижний земский суд разбирается?

–Есть такое, ездят туда-сюда, расспрашивают. В усадьбе Вельяминовых остановились, там и ночуют.

– Кхым, – прочистил горло незнакомец. – Ну, тогда мы сейчас.

Едва он вышел наружу, как Аблов, перебросившись с партнерами двумя словами, выхватил из-за пояса пистолет и быстрой тенью шмыгнул в чулан. Буквально через минуту в сенях послышались тяжелые шаги. Хитрово-Квашнин и Вельяминов достали свои пистолеты, взвели курки и стали ждать прихода разбойников. Когда те оказались в передней, они выскочил из-за перегородки и, потрясая оружием, громко крикнули:

– А ну на пол!

– Вались, чертово отродье!

– На пол, сукины дети! – донеслось из чулана. – Или буду стрелять с двух стволов!

Двое разбойников тут же распластались, прикрыв головы руками. Оставшийся на ногах действовал по-другому. Он рывком бросился к окну, на ходу метнув нож в штабс-ротмистра. Только быстрый наклон головы спас того от неминуемой гибели: клинок просвистело в каком-нибудь вершке от его левого уха. Разбив стекло, разбойник вскочил на подоконник и готов был уже спрыгнуть наружу, когда пистолетная пуля Вельяминова прошила ему спину. Изогнувшись, он секунду задержался на нем, а затем со стоном свалился на землю.

– Бешеной собаке хвост рубят по самые уши! – подытожил свое участие в деле англоман. – Так когда-то говаривал мой батюшка.

– Вяжите этих, друзья, а гляну, что там с третьим! – крикнул штабс-ротмистр, выбираясь со свечой в руках из окна.

В растянувшейся на земле фигуре он тотчас признал главаря разбойников. Черные пронзительные глаза Кручины смотрели на него с вызовом, без какого-либо раскаяния.

– Ты, верно, Хитрово-Квашнин? – прохрипел он с кровавыми пузырями на губах. Они указывали на то, что пуля либо попала в легкое, либо прошла через него.

– Он самый.

– Ну, что, твоя взяла… Думал, меня Сабо спровадит на тот свет, оказывается ты, бывший капитан-исправник…

– В тебя стрельнул не я, а Вельяминов… Скажи мне, разбойная душа, гибель Сирро, здешнего француза, твоих рук дело?

– Вельяминов, значит… Отомстил за свою женушку… Нет, француза я не убивал. Собирался его выпотрошить, да меня опередили.

– Врешь! В ком добра нет, в том и правды мало!

– Думай, как хочешь… Перед концом мне нечего скрывать.

– А Деверье?

– Бабахнул в него через ограду, да жаль, промазал… Ненавижу французов! Знаешь, Хитрово-Квашнин, как они издевались надо мной в плену?.. Где тебе!.. Я давно бы со здешними лягушатниками расправился, но Колун препоны все ставил. Лишнее, говорил он мне, не лезь на рожон… Колун-то осторожничает, живехонек, а Кручина вот он, дышит через раз…

– Куда дел драгоценности Вельяминовой?

Разбойник закашлялся, разбрызгивая вокруг капельки крови.

– Здесь они, – прохрипел он, положив ладонь на карман сюртука.

– А остальное награбленное, выделенное тебе Колуном?

Лицо Кручины при очередном вздохе исказила гримаса боли. Он со стоном провел рукой по глазам.

– Кто ж тебе скажет?! А, впрочем, все равно шмонать будете…Слушай, барин, чую кирдык мне приходит!.. В подкладку сюртука я зашил бумажку… Разгадаешь карандашный рисунок – твой клад, не сможешь, он там будет лежать до скончания века!

– Что он тут плетет про подкладку? – проговорил Аблов, выходя вместе с Вельяминовым наружу.

Разбойник тяжело вздохнул, дернулся и затих. Хитрово-Квашнин распорол куском битого стекла ткань сюртука и почти сразу нащупал клочок бумаги. Это был обрывок блокнотного листа. На нем слева направо были коряво нарисованы нитка извилистой дороги, деревья по одну ее сторону, кучи хвороста под ними, продолговатая лужа, камень, подкова, нож и православный крест.

– Что за чепуха? – произнес Аблов, вглядываясь в рисунок.

– Что-то вроде схемы месторасположения зарытого клада, – ответил штабс-ротмистр. – Роман Иваныч, драгоценности вашей супруги у Кручины в кармане.

– Is he dead? – спросил Вельяминов. – Он мертв? А то, не дай Бог, вскинется да полоснет ножом по горлу!

– Не бойтесь. Для него все кончено, он больше никому не причинит вреда.

Англоман запустил руку в карман сюртука покойника и выгреб все, что принадлежало его жене. Выпрямившись, склонил голову над бумажкой, которую продолжал держать в руке Хитрово-Квашнин.

– Ясно, что на листке отображена определенная местность, – сказал он, почесывая лоб. – Возможно, близлежащая. Но где она на деле?.. Нет, ничего не понимаю!

– Пока ничего не понимаю и я, – покачал головой Хитрово-Квашнин. – В свое время изъездил всю округу, а тут неясно… Хм-м, извилистая дорога, деревья, хворост, лужа…

– Спросим у дружков Кручины, – предложил Аблов. – Может, знают, куда девал их главарь награбленное?

Разбойники, однако, ничем им не помогли. Оба клялись, что не знают, где зарыты сокровища, что Кручина сам их закопал и держал все в тайне. Они даже не знали, сколько там всего запрятано. Колун отдал Кручине часть драгоценной добычи без их ведома. Дележ состоится только тогда, говорил им Кручина, когда придет время, когда содержимое клада приумножится.

– Что ж, господа, – сказал Аблов. – Загадка непростая. Попробуем решить ее в спокойной домашней обстановке. А эти двое пусть остаются здесь до завтра… Акинфий, присмотри за ними!

– Едем, Евстигней Харитоныч? – взглянул Вельяминов на расследователя. – Находиться здесь больше нет никакой необходимости.

Хитрово-Квашнин кивнул и, забрав в избе трость, зашагал к выезду из постоялого двора и далее, к абловскому дому. По пути он счел нужным сказать спутникам:

– Господа, о найденной бумажке и кладе ни слова! Дабы не будоражить умы людей.

– Это само собой, – откликнулся Аблов. – Только оброни слово, сейчас бросятся, сломя голову, на поиски! Я так полагаю: кто из нас разгадает загадку, того и клад.

– It’s unlikely, – хмыкнул Вельяминов. – Это вряд ли. По законам зарытый клад принадлежит владельцу земли. Воспрещается даже поиски проводить без его согласия.

Аблов приостановился, потер в задумчивости подбородок и возобновил движение. Ему не нашлось, что ответить англоману.

Митрофан не смыкал в абловском флигеле глаз, ведя беседы со словоохотливыми приказчиками петродарских купцов. Услышав зов хозяина, он шустро взобрался на козлы, взмахнул по привычке кнутом и быстро доставил господ в Приют.

Зацепин, не смотря на поздний час, с нетерпением поджидал в имении расследователя.

– Вот вам, Евстигней Харитоныч, первый сюрприз, – сказал он, справившись о засаде на постоялом дворе. – Евпраксия, на которую не надышится отец, капитан Болотов, бегала в то злосчастное утро в рощу на встречу с Сирро! Один из их дворовых признался. Второй сюрприз: этот взбалмошный юнец, Артем Болотов, с охотничьей собакой следовал за нею по пятам. Заметьте, по пятам!.. Как вам это?

– Хм-м, по всему видно, любовный треугольник, – произнес Хитрово-Квашнин, глядя в темные воды. – Сирро, Артем и Евпраксия. Что скажешь, Ардалион Гаврилыч?

– Не иначе, парень влюблен в свою кузину… С чего вдруг эта слежка? Что, выходит, Артем и разделался с Сирро?

– А если с ним покончила обманутая и разъяренная девица?.. Нет, это уж слишком. Мы сейчас измыслим с тобой, Бог знает что! Молодые люди не могли пойти на эти убийства…

– Сомневаюсь и я. В этой Нижней Абловке голова идет кругом!.. И вот еще что…

–Постой, друг мой, остальное выложишь завтра. Спокойной ночи!

Уединившись в своей комнате, Хитрово-Квашнин снова присмотрелся к схеме-рисунку. Где же это место?.. Где оно?.. Кому принадлежит?.. Осознав, что размышления ни к чему не приведут, он бросил бумажку на столик перед зеркалом, взбил подушку и улегся спать.

***

Штабс-ротмистр проснулся с первыми петухами. Попытки уснуть оказались безуспешными, и он поднялся на ноги. Ополоснув лицо водой из кувшина, насухо вытерся полотенцем. Мельком взглянул на себя в зеркало, посмотрел на отражение рисунка и застыл на месте. Кучи хвороста вдруг оказалась сверху древесных стволов, и походили на грачиные гнезда. Вот так сюрприз!.. Я знаю, где это место! Оно за речкой, между Нижней Абловкой и Кочетовкой. Да, там извилистая дорога и вечные грачиные гнезда на деревьях. Какой же хитрец, этот Кручина! Нарисовать кучки хвороста вместо гнезд»!.. Справа от дороги – заглохший прудок. Лужа, если отталкиваться от рисунка! И камень есть в виде большого валуна!.. Так, так, остаются подкова, нож и крест… Нечего гадать, нужно туда ехать, сейчас же!.. Постой, кому принадлежит тот клочок земли в общей чересполосице? По-моему, капитану Болотову. Вот привалит счастье добряку! Если, конечно, будет разгадана загадка клада.

Митрофан в два счета доставил барина к дому отставного офицера. Тот выслушал расследователя, дал добро на проведение раскопок и, прихватив лопату, поехал вместе c ним к своему участку земли. Добравшись до него, два Георгиевских кавалера вышли из брички и встали подле валуна. Хитрово-Квашнин, вытащив из кармана клочок бумаги, показал спутнику.

– Где-то здесь и зарыты сокровища, – сказал он, оглядывая лежащую перед ним местность. – Надо только хорошенько раскинуть мозгами.

– Рядом с валуном нарисована подкова, – серо-голубые глаза капитана с прищуром изучали блокнотный лист. – На счастье?.. Вряд ли… Погодите, а что если отверстия на ней это количество шагов от валуна до клада? Шесть отверстий – шесть шагов!

– Или шестьдесят!

– Возможно. Но в какую сторону шагать? Влево, вправо, прямо?

– Ответ кроется на этой треклятой бумажке! – буркнул штабс-ротмистр. – В изображении ножа, либо креста.

Его взгляд, скользнув по рисунку, стал блуждать по окружающей местности. По полям, берегу пруда, кромке оврага. Зацепиться взору было не за что. Хитрово-Квашнин хотел уж было оставить это занятие, когда вдали под первыми лучами солнца блеснул крест на куполе Знаменской церкви Малого Самовца.

– Вот оно! – воскликнул он, сдвинув уланскую фуражку на затылок. – Наконец-то! Всю голову сломал!.. Капитан, отмеривать шаги нужно в направлении церковного креста!

Болотов взглянул на отдаленную сельскую церковь, потом на штабс-ротмистра.

– Вы думаете?.. А это идея!

Отсчитав шесть шагов, он поплевал на ладони и принялся без устали вгонять лопату в землю. «Какие сокровища? – думал Митрофан, сидя на козлах и теряясь в догадках. – Кто их сюда запрятал?»

Усилия капитана не увенчались успехом. Ни сундучка, ни какого-либо свертка или сумки в шести шагах от валуна обнаружено не было. Не теряя оптимизма, помещик отсчитал шестьдесят шагов в сторону церкви и снова принялся копать.

– Смени капитана! – приказал Хитрово-Квашнин кучеру.

Но и Митрофан не добился результата. Дворяне, переглянувшись, вздохнули и призадумались.

– Вы знали, что ваша дочь в то злосчастное утро была в роще, встречалась с Сирро? – произнес Хитрово-Квашнин, разжигая трубку.

– Да, Евпраксия призналась мне, – сознался капитан, присев на березовый пенек. – Почему мы не открылись?.. Ответ прост: я не хотел, чтобы дочь в расследовании числилась главной подозреваемой… Да, она влюбилась в Сирро. Проведав, что он идет по грибы, решила с ним объясниться. Там, в роще, и узнала, что у него состоится помолвка с Лизой Черновой.

– Расстроилась?

– Известно, дело такое. Но у нее сильный характер, все будет хорошо.

– В то утро за ней по пятам следовал ваш племянник.

– Артем?.. Юношеская влюбленность, пройдет.

– Мы с Зацепиным, кстати, так и решили… А, знаете, если клад все-таки будет найден, Евпраксия превратится в одну из самых завидных невест в округе.

– Ваши слова да Богу в уши!

Они помолчали, думая каждый о своем. Хитрово-Квашнин подымил трубкой, в который раз достал из кармана бумажку.

– Что, по-вашему, виднеется на рукояти ножа? – проговорил он, показывая рисунок капитану. – Две зарубки, или это просто нечеткая линия карандаша?

Болотов впился в рукоять глазами.

– Э-э, нет, скорее, первое!

– Вот и мне так показалось. Отсчитайте-ка, еще два шага!

– Это нам раз плюнуть! – воскликнул отставной капитан, выхватив у Митрофана лопату.

На этот раз, орудуя инструментом, он даже не успел как следует устать. Через минуту железный штык лопаты наткнулся на что-то твердое. Это оказалась крышка окованного металлическими полосами ларца, завернутого в мешковину. Когда Болотов в волнении сбил замок и откинул крышку, на августовском солнце ярко полыхнули огнем монеты, перстни, кольца и другие украшения из золота!

ГЛАВА 15

Хитрово-Квашнин с Болотовым порешили не распространяться о найденном ларце. Обязан был помалкивать и Митрофан. Сошлись на том, что не стоит будоражить умы людей, пока идет расследование.

После завтрака в столовой Приюта Соколовский с Дьячковым отправились к Бельцову, чтобы отвезти двух связанных разбойников под надзор сотского в Малый Самовец. Зацепин же потянул штабс-ротмистра на прогулку по вельяминовскому парку.

Утро выдалось необыкновенно теплым, ярко светило солнце, пели птицы на все лады. В тени деревьев дышалось легко, приятно пахло свежескошенными травами и цветами. Садовник, немолодой, в кожаном переднике, уже занимался в дальнем конце парка делом: подстригал садовыми ножницами кусты шиповника и сирени, стараясь ровнять их так, чтобы они походили на шахматные фигуры.

– Наконец-то, – проговорил поручик, оглядываясь по сторонам. – В столовой-то разве поговоришь? Везде уши!.. Так вот, однодворец из Малого Самовца, проезжая верхом мимо рощи в час убийства Беклемишева, видел возле нее коллежского регистратора Потулова. Какого рожна делал там этот тихоня? А ведь плел, что был дома!

– Это новость!

Дворяне миновали белую беседку, легкую, элегантную, в английском стиле и подошли заросшему лилиями пруду, за которым виднелась небольшая полоса препятствий для верховых лошадей.

– В то утро неподалеку от рощи видели и младшего Чернова, – продолжал Зацепин. – А вам он что говорил?

– Что не покидал усадьбы.

– Закавыка, как я погляжу!

– Придется нанести вралям еще один визит… Едем, мой друг!

Возвращаясь назад, они повстречали прелестную хозяйку имения, возле с которой увивался каштаново-белый спаниэль. Она шла, держа в руках сумку, из которой выглядывало гусиное перо и край бронзовой чернильницы. Ее руки и шею с припудренными синяками вновь украшали утраченные было драгоценности.

– Спасибо еще раз, Евстигней Харитоныч! – произнесла она, коснувшись пальцами дорогого колье. – Роман Иваныч отправился в поля, наблюдать за работами, а я иду в беседку. Люблю в ней писать письма, раскладывать пасьянс, просто размышлять.

– Элегантное строение располагает к подобным занятиям, – кивнул Хитрово-Квашнин.

– Удачного дня, сударыня! – сказал Зацепин, посмотрев вслед удалявшейся красавице.

Когда они вернулись к особняку, Соколовский с Дьячковым уже были на месте. Их возница, однодворец из пригородной слободы, встав на колени, чем-то занимался возле коляски.

– Разбойники переданы сотскому, – доложил секретарь. – Один, как выяснилось, крепостной помещика Федцова, другой – Бахметьева. Сегодня же их доставят под охраной десятских в Петродар.… А знаете, кто повстречался нам на обратном пути?.. Не отгадаете! Анна Даниловна Кирсанова в собственном тарантасе!

– Все-таки добралась до родных пенатов! – воскликнул появившийся на крыльце штаб-лекарь. – А что ж Мария Даниловна? Приедет?

– Вряд ли. По словам Анны Даниловны, сестрица ее прихворнула, осталась дома.

– Даст Бог выздоровеет и тоже нагрянет сюда!

– Марк Иваныч, – сказал Хитрово-Квашнин. – Тут у нас возникли кое-какие вопросы к некоторым нашим подозреваемым… Где моя бричка?.. Митрофа-а-ан!

– Оставьте, Евстигней Харитоныч, не откликнется ваш Митрофан, – улыбнулся Соколовский. – Он в Малый Самовец наладился. Сказал, что одна из лошадей расковалась… И судейский экипаж, как на зло, не в порядке. Обод колеса полетел на самом подъезде к усадьбе.

– Подождем, ничего другого не остается. – Расследователь опустился на лавочку под раскидистой березой. – Надеюсь, подозреваемые от нас никуда не денутся!

Ждать кучера пришлось более часа. И приехал он не один, а вместе с Филиппом Абловым.

– Вижу, бричка с Митрофаном катит мимо, – сказал помещик, здороваясь с Хитрово-Квашниным. – Дай, думаю, узнаю, не пригожусь ли сегодня.

– Пригодитесь, Филипп Елизарыч. Ваша помощь не может быть излишней. Вот собираемся ехать по некоторым адресам… Сначала, полагаю, съездить к…

Речь расследователя прервали женские крики и собачий лай. Они неслись из парка. Пока дворяне в недоумении переглядывались, к фасаду особняка выскочила хозяйки имения с перекошенным от ужаса лицом, окровавленными руками и шеей. Спаниэль вертелся подле нее и лаял, не переставая.

– Помогите! – захлебывалась слезами женщина. – На меня напал с ножом какой-то сумасшедший!

– Где? – вскричал Зацепин.

– В беседке!

Возле пострадавшей остался штаб-лекарь, а все остальные бросились бежать в парк. К ним присоединились и дворовые, оглашая воздух оглушительными воплями. В наступившем переполохе Хитрово-Квашнин напрасно взывал к осторожности. Когда он добрался до беседки, вся земля вокруг нее была истоптана так, словно здесь всю ночь напролет водили хороводы. Больше всех суетился Зацепин, его неуемной энергии не было конца. Казалось, он никогда не остановится.

– Ардалион Гаврилыч! – рявкнул расследователь. – Прекрати беготню! Надоел!

Недовольно качнув головой, он поднялся по ступенькам в беседку. Внутри она была не только замарана кровью, но и чернилами. На полу в беспорядке валялись бумажные листы, на одном из которых лежал окровавленный карманный нож.

– Успокоился, наконец? – Штабс-ротмистр с неодобрением взглянул на своего помощника. – Тогда подними нож и заверни в чистую бумагу.

Пока Зацепин выполнял поручение, к беседке в сопровождении собаки подошла хозяйка имения. Ее руки и шея уже были перебинтованы. Аблов, увидя красавицу, снял картуз и с поклоном произнес:

– Анфия Саввишна, попадись мне этот злодей в руки, я бы переломал ему все ребра!

Пес отрывисто тявкнул, словно подтверждая его слова.

– Спасибо, Филипп Елизарыч! – попыталась улыбнуться красавица. – Вы всегда были ко мне добры.

– Как выглядел тот мужчина? – обратился к ней Хитрово-Квашнин. – Лицо, фигура, одежда?

– Лицо было в маске, – нахмурилась дворянка. – Средних лет, среднего роста, худощав. На нем были черный сюртук и темные панталоны, на голове – охотничья шляпа. Ворвался в беседку, выхватил нож и принялся им размахивать!.. Все руки изрезал, подонок!.. Спаслась я только благодаря Джеку. Когда он цапнул незнакомца за ногу, я исхитрилась плеснуть чернила ему в глаза. Он с криком бросил нож, выскочил из беседки и убежал прочь.

– В какую сторону?

– Я была так ошеломлена… Едва он оставил беседку, рванулась из нее и я… Господи, это какой-то ужас! Евстигней Харитоныч, что это было? Объясните!.. Теперь этот упырь взялся истреблять женщин?

Хитрово-Квашнин со вздохом пожал плечами.

– Что я могу сказать, любезная Анфия Саввишна? Будем разбираться и с этим нападением.

Четверть часа спустя, усевшись с Абловым в бричку, он давал инструкции Зацепину по поиску и возможному обнаружению напавшего на Вельяминову субъекта, когда со стороны сельца показался верховой всадник. Пыля по дороге, он усиленно настегивал лошадь коротким кнутом.

– Кто это сюда несется, как на пожар?! – указал на него пальцем Зацепин.

– Непонятно, – проворчал Аблов, щурясь и прикрывая глаза рукой. – Постойте, так это ж прапорщик Епифанов! Чего это он?

Управляющий имением сестер Потуловых примчался к цветнику усадьбы, на ходу соскочил с лошади и бросился к бричке.

– Беда, Евстигней Харитоныч! – выдал он, задыхаясь. – Анна Даниловна убита!

– Боже! – перекрестился Хитрово-Квашнин. – Она только что была жива и здорова!.. Кто поднял на нее руку?

– Если б знать!.. Уставши с дороги, она прилегла немного отдохнуть в спальне. Как было условлено, минут через сорок я постучался к ней в дверь. Не получив ответа, осторожно вошел и остолбенел!.. Кто-то влез в раскрытое окно и вонзил бедной женщине нож в сердце… Возможно, тот тип, что слонялся в темном сюртуке и охотничьей шляпе по задворкам усадьбы. Дворовые его видели.

– В темном сюртуке и охотничьей шляпе? – Расследователь переглянулся с Анфией Саввишной, вышедшей на крыльцо вместе с дочкой и гувернанткой. – Этот тип и здесь едва не натворил дел!.. Осип Петрович, Ардалион Гаврилыч, полезайте в бричку! Марк Иваныч – следуйте за нами!

Вернувшись во вверенную ему усадьбу, прапорщик провел Хитрово-Квашнина, Аблова и членов нижнего земского суда через толпу дворовых и крестьян в спальню. Кирсанова лежала на кровати с широко открытыми глазами, свесив правую руку к полу. Ее платье на груди было сплошь перепачкано кровью.

Штаб-лекарь, нацепив очки, принялся деловито осматривать рану. Не прошло и минуты, как он выпрямился и заявил:

–Анна Даниловна, видимо, дремала, когда ее настигла смерть. Случилось это менее часа назад. Преступнику хватило одного твердого и выверенного удара длинным кинжалом.

Дьячков, сидя у небольшой тумбочки, описывал в протоколе со слов Соколовского обстановку спальни, положение тела. Зацепин метался по комнате, заглядывая во все углы. Аблов обошел вокруг кровати, оглядел подоконник, выглянул наружу и отправился опрашивать дворовых.

Хитрово-Квашнин отнесся к осмотру подоконника более внимательно. Заметив, что обувь убийцы оставила на нем крохотные частицы земли, он подумал: «Следы, вероятно, оставлены у стен особняка».

– Так и есть, вот они! Отпечатки мужских ботинок, достаточно больших… А это что такое?.. Бог мой! Ардалион Гаврилыч, сбегай-ка к раскрытому окну спальни!

Поручик так быстро материализовался под окном, что у Хитрово-Квашнина сдавило сердце.

– Ну, ты шустер! Я не успел глазом моргнуть!.. Наклонись-ка над землей… Что ты там видишь?

– Да что тут можно увидеть? А-а, ну, конечно, следы ботинок…

– Больше, ничего?

– Траву, камешки разные…

– Довольно, подними-ка вон то темное перо с рядами белых пятен!

– Перо? Пожалуйста… Дятел обронил, судя по всему… Э-э, какие тут дятлы?! Это ж перо со шляпы Велья…

– Уразумел, наконец-то… Получается, наш Англоман Великобританыч до полей так и не доехал. Сюда примчался, чтобы разделаться с Кирсановой!.. Марк Иваныч, Осип Петрович, вы тут заканчивайте, а мы едем брать Вельяминова!

Рассказав Аблову о невероятной находке, Хитрово-Квашнин направился вместе с ним и Зацепиным к бричке. Убедившись, что господа расселись по местам, Митрофан развернул лошадей, щелкнул кнутом и погнал их по обратной дороге. Животные были сыты, свежи и легко влекли экипаж в нужном направлении, к Приюту.

– Я опросил дворовых, которые видели субъекта в темном сюртуке, – сообщил расследователю Аблов. – Если это и был Вельяминов, то его они не признали. Он старательно прятал лицо за шляпой и воротником.

– Старательно прятал лицо, говорите. – Хитрово-Квашнин посмотрел вдаль и погладил кончики усов. – Мне кажется, что хозяин Приюта встретился с Кирсановой случайно и решил действовать… Но опять же, из каких соображений?.. Интересно, как он узнал, что она легла отдохнуть? Чутье?.. Проницательность?..

– Возможно, подслушал разговоры дворовых, – пожал плечами Аблов.

– Может быть… Но зачем он напал на жену? Уже в маске, и с перочинным ножом, а не с кинжалом… Таким способом наказал супругу за теплоту и нежность к Сирро?.. Но как Джек мог цапнуть своего хозяина за ногу? Так любит хозяйку?..

– Ах, Ромаша! – едко процедил Зацепин. – Ах, ты убивец!.. Ну, берегись, подлая душа!

Впереди показался запыленный дребезжащий тарантас на длинных дрогах. Митрофан не захотел уступать дорогу, и два экипажа через минуту едва не столкнулись.

– Куда прешь, остолоп! – крикнул он могучему рыжему вознице с изогнутой трубкой в уголке широкого рта. – Глаза, что ли свои бесстыжие залил?

– Чего орешь? – прозвучал в ответ суровый бас. – Чересчур смелый, как я погляжу?! Сам едешь, не разбирая дороги!

– Поговори мне! Вот я тебя кнутом-то!

– Только попробуй! В дугу согну и на обочину выкину!

Из тарантаса показалось худощавое лицо брюнетки в светло-голубой соломенной шляпке. Она с укором поглядела на своего кучера.

– Хватить спорить, Трафим! Мог бы и посторониться. Трогай, уже почти доехали.

Аблов вдруг привстал в бричке и снял картуз.

– Рад видеть ваc, Марья Даниловна!.. Вы, вроде бы, не собирались ехать сюда. Говорят, приболели.

Яркие карие глаза женщины округлились, на лице появилась улыбка.

– Добрый день, Филипп Елизарыч! Здравствуйте, господа!.. Мне стало лучше. Да и когда еще выберусь? Сестра выехала, ну, и я за ней… Так и не догнала… Здесь она уже, поди, в имении?

Аблов со вздохом повесил голову. Не знали, куда деть глаза и расследователь с Зацепиным.

– Что вы все молчите? – нахмурилась Сахарова. – Что-то случилось?

Аблов натянул картуз на голову и в нескольких словах поведал ей о произошедшем несчастье. Глаза дворянки потухли, плечи ее опустились. Вытащив из кармана платок, она горько заплакала.

– Поехали, Митрофан! – шикнул Хитрово-Квашнин, ткнув тростью в спину кучера. – Что таращишься? Женских слез не видел?

– Слушаюсь, ваша милость!

Бричка рванула с места, пронеслась по улице Нижней Абловки и подкатила к Приюту в туче пыли. На пороге дома Анфия Саввишна что-то втолковывала старому камердинеру. Хитрово-Квашнин отметил, что даже с перебинтованными руками и шеей она выглядела необычайно привлекательной.

– Господа, ну, что там с Кирсановой? – спросила она с тревогой на лице.

– Убита, – тяжело вздохнул Аблов. – Кстати, только что приехала ее сестра.

– В самом деле?! – удивилась дворянка. – А судачили, будто она не приедет, что занедужила.

– Болезнь отступила, – пояснил помещик. – Жаль Марью Даниловну. Узнав от нас о гибели сестры, она страшно расстроилась!

– Разрыдалась! – добавил Зацепин. – И сейчас, наверное, льет слезы.

– Да-да, очень жаль ее, – покачала головой Вельяминова. – Потерять близкого человека, родную сестру.

– Мы к вашему мужу, – сказал Хитрово-Квашнин, сходя брички. – Он, надеюсь, уже вернулся со своих полей?

– Приехал, отдыхает в кабинете… Тихон, проведи господ к барину.

Камердинер поклонился и отвел дворян к обитой голубым штофом комнате. Хозяин имения сидел у окна в глубоком бархатном кресле, углубившись в чтение. Увидев вошедших, он отложил книгу в сторону и встал им навстречу.

– Вы ко мне, господа?.. Говорят, убита Кирсанова. Ужас какой-то!.. А я, уставши с дороги, книжицу почитываю, вернее, перечитываю. Надо сказать, весьма увлекательную. Запад Америки, индейцы, переселенцы, бизоны, и тому подобный антураж.

– Наверное, «Прерию» Купера? – предположил Хитрово-Квашнин.

– Совершенно верно! Прекрасный, надо отметить, романист, этот Купер!.. Ведь как свежо, оригинально. Честно сказать, европейские сочинители с их мудрствованием и философией порядком поднадоели…

– Чего вы тянете, Евстигней Харитоныч? – воскликнул Зацепин, дерзко взглянув на хозяина имения. – Припечатайте его, наконец!

Вельяминов вздрогнул, по его скулам заходили желваки. Он хотел было ответить наглецу, но перед ним встал Хирово-Квашнин.

– Роман Иваныч, вы как-то сказали, что у вас куча охотничьих шляп.

– Верно, их наберется у меня с полдюжины!

– Хотелось бы взглянуть на них.

Облив презрением Зацепина, Вельяминов вопросительно взглянул на расследователя.

– Зачем?.. Что вы с ними собираетесь делать? А, впрочем… Эй, кто-нибудь, доставить сюда охотничьи шляпы.

В кабинете в ту же минуту появился Тихон с охапкой шляп. Вельяминов окинул их быстрым взглядом.

– Хм-м, одной не хватает. Той, что с пером вальдшнепа.

– Нас интересует шляпа с перьями дятла, – уточнил штабс-ротмистр.

– Вот она… И что?

– Cколько на ней перьев?

– Одно! – удивился Вельяминов. – А ведь было, насколько я помню, два… Да, два пестрых маховых пера…

– Второе вот оно! – Хитрово-Квашнин достал из кармана красивое перышко. – И знаете, где мы его подобрали?.. Под окном особняка убитой Кирсановой!.. Я вынужден взять вас под стражу, Роман Иваныч! Вас будут зорко охранять десяцкие из Нижней Абловки.

Брови Вельяминова поползли вверх, в глазах мелькнуло недовольство очень похожее на негодование.

– Позвольте, шляп я сегодня не касался!..

– Так мы и поверили, не касался! – съязвил Зацепин. Аблов, сложив руки на груди, не без некоторого злорадства дымил пенковой трубкой.

– Тихон, друг мой, – обратился хозяин имения к слуге. – Ты скажи, подходил ли я сегодня к охотничьим шляпам?

Камердинер чуть подумал и отрицательно мотнул головой.

– Такого не было, как Бог свят! К шляпам вы не изволили сегодня подходить.

– Убедились, господа? Тихон врать не будет!

Зацепин попятился и встал за высокую фигуру штабс-ротмистра. Тот опустил голову, над чем-то размышляя. Затем снова взглянул на Вельяминова.

– Вы сказали, что нет шляпы с пером вальдшнепа. Куда она могла деться?

– Ума не приложу.

Штабс-ротмистр на мгновение задумался.

– Пригласи-ка сюда барыню, любезный? – попросил он слугу.

Когда Тихон вышел, он прошелся по кабинету и остановился перед портретом хозяйки дома, висевшим над книжной полкой. Снова ему бросилась в глаза необычайная привлекательность этой женщины. «Когда ты молча созерцаешь красоту, твое сердце разговаривает с Богом», вспомнил он чье-то высказывание.

– Роман Иваныч, у вас на редкость красивая супруга. Столько стати! Эти точеные черты лица…

– Спасибо, – буркнул Вельяминов, все еще продолжая хмуриться.

Хирово-Квашнин отвел взгляд от портрета и шагнул к большой карте Российской империи. Свое внимание он сосредоточил на местности к северу от Первопрестольной.

– Мытищи, Кимры, – говорил он себе под нос, водя пальцем по населенным пунктам. – Александров, Калязин…

В кабинет вошел Тихон и, разведя руками, сообщил:

– А барыни нигде нет.

Расследователь, развернувшись, не более секунды лицезрел растерянного слугу.

– На выход, господа! В имение сестер Потуловых!

– Вот так поворот! – опешил Зацепин. – Что это на вас нашло, Евстигней Харитоныч?

– Следуйте за мной! Все объясню по дороге.

ГЛАВА 16

Через минуту Митрофан, привстав на козлах с кнутом в руке, снова гнал бричку по знакомой дороге. Он слышал, как его хозяин говорил штаб-лекарю, Вельяминову, Аблову и Зацепину:

– Как это ни прискорбно, убийца – Анфия Саввишна!.. Увы, Роман Иваныч, ваша красавица-жена!.. Не буду распространяться о том, как я пришел к данному убеждению. Об этом после… Нам бы сейчас не опоздать!..

– Вздор! – отрезал Вельяминов. – Ахинея! Вы наверняка заблуждаетесь.

– Мы скоро увидим, вздор ли это… Поднажми, Митрофан!

– Да куда ж шибче, барин!.. Лошади и так несутся как на крыльях! Эх, была – не была, ходи живей, залетные! Поддайте жару!

Когда бричка в очередной раз подкатила к усадьбе, у господского дома наблюдалось форменное столпотворение. Одни крестьяне, собравшись в кучи, шумно общались, другие стремглав бежали к реке.

– Куда несемся, народ? – гаркнул Зацепин вслед бегущим. – Какая муха вас укусила?

– На берег, ваше благородие!.. Гутарят, вельяминовская барыня зарезала нашу!

– Гони к реке! – приказал Митрофану Хитрово-Квашнин. – Быстро!

Возница звонко щелкнул кнутом, и лошади с места в карьер рванули к пойме Самовца. Cахарову, привлекательную брюнетку с большими карими глазами, дворяне нашли сидевшей на берегу в окружении дворовых людей. Одна из них, убеленная сединами старуха, под присмотром управителя Епифанова перевязывала порезы на ее плече.

– Где моя жена? – бросился к толпе Вельяминов, на ходу спрыгнув с брички. – Что тут стряслось?

– В имении едва не случилось второе убийство, – хмуро ответил ему прапорщик. – Вот что тут стряслось.

Сахарова с легким стоном повернула голову и окинула англомана осуждающим взглядом.

– Так это за вас выскочила замуж эта сумасшедшая! Понимаю…

Вайнгарт, держа в руке свой докторский саквояж, деловито оттеснил от нее дворовых.

– Позвольте, вам помочь, сударыня.

– Вы скажете, наконец, что с моей супругой? – не унимался Вельяминов, в отчаянии ломая руки.

Раненная дворянка поморщилась от боли, обратила лицо к реке и, глядя на воду, сказала:

– Мы с Аннушкой с детства любили это место. Купались здесь, рвали кувшинки, плели венки. Прекрасные были времена, светлые, безоблачные… Что тут произошло?.. Приехала я, постояла в доме над телом сестры и направилась сюда. Присела, все мысли о покойной, о милом девичестве. И вдруг слышу сзади шаги. Оборачиваюсь – Анфия Арсенева в мужском охотничьем костюме и шляпе! Столько лет не видела, но узнала сразу. Зачем она тут, думаю, с какой стати? А эта чертовка выхватывает нож и бросается на меня! Я увернулась, и мы обе полетели в воду. Стоя в ней по пояс, я пыталась защищаться, но Анфия сумела дважды полоснуть меня по левому предплечью. «Караул!», кричу. Понимаю, что единственный шанс спастись – толкнуть разъяренную фурию на большой валун, торчащий из воды в пяти саженях от берега. Собираюсь с силами и толкаю ее. Она ударяется головой о камень, роняет нож и погружается в воду. Стою, ни жива, ни мертва, кровь по руке широкой струйкой стекает в воду. И лишь одна мысль в голове, что Анфия вот-вот вынырнет и снова бросится на меня. Слава Богу, она так и не появилась на поверхности воды. Тут крепостные набежали, вытащили меня из реки в полубессознательном состоянии…

– Где она ушла под воду?! – вскричал Вельяминов, сверкая глазами. – В каком месте?

– С правой стороны от валуна, – пояснила Сахарова. – Там ищите, если, конечно, ее не снесло течением.

Скинув ботинки и сюртук, богатый помещик резво полез в воду. Его примеру тут же последовал Аблов. Оба долго ныряли поблизости от валуна, пробовали погружаться на дно и вниз по течению. Но все безрезультатно. Первым выбрался из вод Самовца бывший капитан-исправник.

– Река вздулась после недавних ливней, – мрачно проговорил он, выжимая рубашку. – В пяти саженях от берега сильное течение. Дальше и объяснять нечего.

– Всплыветь где-нибудь, это уж не сумлевайтесь, – донеслось из толпы крестьян. – Надысь тута Прошка Недопекин утоп. По пьянке, будь оно не ладно. Дык труп после ливня обнаружился аж у самой Козловки.

Сахарова, немного придя в себя, рассказала, что Анфия Арсенева жила в Тверской губернии в имении тетки. Она и сестра хорошо ее знали, ибо их тверская подруга была соседкой Арсеневых. Анфия росла без родителей, погибших в дорожной катастрофе – понесли лошади и сбросили экипаж в глубокий овраг. Тетка заботилась, как могла, о хорошенькой племяннице, учила ее премудростям жизни, но, видимо, не достаточно. Немного повзрослев, та влюбилась в одного из тверских дворян, высокого и обходительного проходимца.

– У него был небольшой шрам на щеке, – заключила дворянка свой рассказ. – Он любил повторять: «Шрам на роже для мужчин всего дороже». Анфию этот молодец, в конечном счете, бросил, а та понесла. Рожать она не собиралась и вскоре избавилась от нежелательной беременности. Тетка молодой да ранней девицы, чтобы скрыть позор, спровадила ее неизвестно куда.

– В Петродар, к своей кузине, коллежской секретарше Андреевой, – едва слышно проговорил Вельяминов. Он сидел на траве возле брички и машинальными движениями выжимал промокший сюртук.

– Роман Иваныч, вы справлялись о своей будущей жене у коллежской секретарши? – спросил Хитрово-Квашнин.

– Да, Андреева заверила меня, что она из древнего, но обедневшего рода. Что поведения благопристойного, скромна, учтива… А сама Анфия не любила вспоминать былое…

– Все ясно, можете не продолжать.

***

Бричка отправилась в обратный путь сразу после того, как подсохла одежда ныряльщиков. Разговоры в экипаже почти не возникали. Из-за Вельяминова, все старались щадить его чувства. За версту до Приюта Аблов соскочил на землю и пошел пешком. По лицу его было видно, что и он в сильном расстройстве. Хитрово-Квашнин решил к нему присоединиться.

– Понимаю вас, сам до конца не могу прийти в себя, – сказал он, поравнявшись с огорченным помещиком. – Итак, картина ясна. Невероятно, но ко всем убийствам руку приложила Анфия Саввишна! Выходит, у нее действительно был роман с Сирро. Подозреваю, что он изменил ей, завел роман с другой, и она убила его за это. Бедняга Беклемишев погиб вследствие того, что каким-то образом смог уличить ее… Чиркова же, на свою погибель, прибегла к шантажу.

– Возможно, что так все и было, – отозвался Аблов, глядя куда-то вдаль. – Сирро предал ее, и она в ярости исполосовала его ножом. Чтобы разделаться с Беклемишевым, ставшим для нее опасным, хватило одного выверенного удара в сердце. То же самое с Чирковой.

– Кто вам сказал про то, как погибли Беклемишев и Чиркова? – спросил Хитрово-Квашнин.

Аблов поправил картуз привычным жестом.

– Иванов за рюмкой водки.

Хитрово-Квашнин посмотрел вперед. Бричка, поднимая облачка пыли, катила все дальше. Митрофан тянул какую-то заунывную песню, от которой щемило в груди.

– Я вот, что уяснил для себя, Филипп Елизарыч… Анфия понимала, что рано или поздно Кирсанова обязательно нагрянет в усадьбу с визитом, чтобы засвидетельствовать почтение Роману Иванычу. Даже если бы она на время куда-нибудь отъехала, в доме ее портреты, написанные талантливым крепостным художником. Владимирская помещица узнала бы хозяйку имения в два счета. И что потом? А вот что: низвержение с пьедестала, конец всеобщему обожанию, позор!.. Ничего не остается! Нужно убрать Кирсанову! Решено!.. Собираясь в парк, Анфия положила в сумку не только бумагу, перо, чернильницу и карманный нож с кинжалом, но и мужскую одежду со шляпой и ботинками. Переодевшись и оставив где-то в парке смышеного спаниэля, добралась до усадьбы сестер, выждала удобный момент и через открытое окно забралась внутрь дома. Вонзить кинжал в грудь спящей жертвы ей не составило труда. Выбравшись наружу и, потеряв при этом перо со шляпы, она отправилась обратно. Мужа, конечно, она и не думала подставлять, просто так вышло. Идея отвести от себя подозрения мнимым нападением, видимо, пришла ей в голову одновременно с намерением покончить с Кирсановой. Переодевшись в женское платье и спрятав мужское, она зашла вместе с Джеком в беседку, устроила в ней беспорядок и нанесла себе несколько порезов небольшим ножом. Все выглядело столь правдоподобно, что поверил ей и я… А просветление снизошло на меня в библиотеке. Что дало ему толчок?.. Исчезнувшая шляпа с пером вальдшнепа и то, что Калязинский и Переславльский уезды двух северных губерний граничат друг с другом. Уж не крылась ли причина гибели Кирсановой в прошлом Анфии Саввишны, мелькнуло в моей голове… Но вот, что не дает мне покоя, Филипп Елизарыч. Почему она убила француза, Беклемишева и Чиркову карманным ножом, а Кирсанову кинжалом?.. С ним же напала и на Сахарову!.. Странно, как-то не сходится.

– Сейчас уже не узнаешь, – пожал плечами Аблов. – Истина порой остается скрытой от нас.

Хитрово-Квашнин закивал головой.

– С этим не поспоришь… И все же жаль, что такой красавицы больше нет на свете. Истинный Бог, видеть ее было большим удовольствием.

Аблов горько ухмыльнулся и уставился в одну точку перед собой. В ходе раздумий снова вздохнул, поднял с земли сухую веточку и, достав из кармана складной нож, принялся рассеянно обстругивать ее.

У Хитрово-Квашнина гулко забухало в груди от внезапной догадки.

«Карманный нож!.. Тот самый?.. Иванов никак не мог сообщить Аблову о том, что Беклемишева и Чиркову убили одним ударом ножа в сердце. Он валялся в усадьбе в стельку пьяный… Или, все же, запойный заседатель успел с ним свидеться, когда шлялся на постоялый двор?.. А вот сейчас и проверим».

Заметив стайку птиц над Самовцом, он, скрывая волнение, произнес:

– Утки вроде бы летят над рекой… Приеду домой, обязательно поохочусь. Не забыть, дворового послать в скобяную лавку Клюева, прикупить пороха и пуль… Имечко у моего дворового редчайшее, Фалласий! А вы, Филипп Елизарыч, сами ездите в лавку Клюева?

– Что?.. Нет, дворового посылаю, Каллистрата.

По затылку Хитрово-Квашнина поползли мурашки. Он медленно поднялся на ноги, крепко сжимая набалдашник трости и не отрывая взгляда от Аблова.

– Анфия Саввишна не причастна к гибели Сирро, Беклемишева и Чирковой!

Бывший капитан-исправник какое-то время продолжал стругать сучок, затем остановился и медленно поднял глаза на расследователя.

– Да?.. А кто же, по-вашему?

– Это сделали вы! – с расстановкой проговорил Хитрово-Квашнин. – Вот этим самым ножом.

Аблов нахмурился.

– Вы всерьез?

– Теперь я понимаю, теперь все стало на свои места. Вы всегда любили Анфию, с тех самых пор, когда увидели ее в первый раз на Водах, вот в чем все дело. Уехали из уезда в надежде забыть ее, но все напрасно. Вернулись назад с ожесточенным сердцем. Сначала убрали того, к кому Анфия испытывала симпатию, – француза, подставив при этом Вельяминова: подбросили окурок сигары и испещрили поляну заостренной палкой, чтобы мы подумали, что это следы от трости. Затем убили Беклемишева и снова подставили Романа Иваныча, подкинув свежую, наполовину выкуренную сигару. К роще вы пробирались, скорее всего, по Вихляевке… Следующей жертвой стала Чиркова. Все бы для вас осталось без последствий, но во флигеле у нее вы обронили листок с перечнем предметов для закупки в лавке купца Клюева. Сиделец лавки вспомнил, что отпускал по этому списку товар за наличные, но забыл как имя дворового человека, так и фамилию его барина. Сказал только, что имя редкостное, а усадьба помещика лежит к востоку от реки Воронеж. Теперь понятно, что в лавку с бумажкой заходил дворовый Каллистрат. Он с ваших слов и приложил к ней руку. Зацепин зря торчал в уездном суде, сличая почерк с прошениями и заемными письмами абловских помещиков… Но за что, за что вы лишили жизни бедного Беклемишева, родного племянника вашего сослуживца?

Аблов долго глядел на расследователя, чуть склонив голову набок. Затем громко хмыкнул.

– Дурацкая привычка: от нечего делать стругать ветки и сучки, c самой юности… И еще этот листок, завалявшийся в кармане… О том, что Сирро собирается идти по грибы, я узнал от черновских дворовых. Утром подсыпал в бутыль с холодным квасом сонного порошка и взял ее на рыбалку. Мой Васька из нее порядочно отхлебнул. Спал, пока я ходил в рощу и обратно. Действительно, по Вихляевке… Француз, увидев меня в роще, не знаю почему, почувствовал угрозу, но я сумел отвлечь его. Бил ножом, не жалея, выместил на нем все накопившееся зло… Зачем мне было убивать Владимира? – Аблов поднял правую руку и указал глазами на обшлаг. – Не проговорись он, что на месте убийства француза им найдена медная пуговица, все сложилось бы по-другому… За час до того, одеваясь, я обнаружил, что на одном из обшлагов не хватает пуговицы. Решил, что она оторвалась на той самой поляне… Вы человек проницательный, все подмечающий. Наверняка обратили внимание на мой обшлаг с недостающей пуговицей… Разобраться с корнетом не составило особого труда, он совсем не ждал от меня подвоха… Закурив сигару, подбросил большой окурок на поляну и поспешил в усадьбу сестер Потуловых. Cигару я прикарманил в кабинете Вельяминова, помните те красивые коробки?.. А с Чирковой все просто, она действительно поплатилась за шантаж. Черезсвоего лакея послала мне записку со словами: «Я все знаю. 10 000 рублей».

– Лакей передал записку, когда мы еще находились у Черновых?

– Да.

– Так вот откуда взялась у вас внезапная головная боль!

– Послание порядком испортило мне настроение, я-то думал, что все шито-крыто… Как она могла узнать, не понимаю. Была в той роще? Подсмотрела, как я возвращаюсь из нее домой?..

– Она видела, что вы творили в роще в подзорную трубу!

– Вот оно что, тогда все ясно… Что было делать? Десять тысяч для меня большие деньги. Ночью я пробрался к ее флигелю, выставил стекло и, поднявшись наверх, вонзил ей нож в сердце… Да, верно, я любил Анфию, любил. Воспоминания о ней всегда грели мне душу. Боль, что она не со мной, была так нестерпима, так остра, что я все бросил и поехал назад, в Петродарский уезд…

– Чтобы отомстить счастливцу Вельяминову. Это желание и заставило вас вернуться в Нижнюю Абловку.

– Теперь это не имеет значения. Любимой женщины нет, она на дне реки. Нет и меня, я, по сути, умер.

Он уронил сучок и расправил плечи, во взгляде его мелькнула решимость. Хитрово-Квашнин отступил на шаг, приподняв трость для защиты. Но Аблов даже не взглянул в его сторону. Расследователь тут осознал, что означает эта его готовность.

– Постойте, поручик!

– Все кончено, – мотнул головой Аблов.

Он резким движением вскинул нож и полоснул им себе по шее. Кровь брызнула во все стороны, орошая сухую траву. Держась руками за горло, дюжий помещик в конвульсиях повалился навзничь.

– Митрофан, разворачивай! – закричал Хитрово-Квашнин вслед повозке. – Осип Петрович, сюда, скорей сюда!

Он кинулся к Аблову, но тот уже не шевелился. Лицо его посерело, подернутые пеленой глаза равнодушно смотрели ввысь. В них, как в мутном зеркале, отражались высокие, почти медленно неподвижные облака.

Эпилог

Небольшой столик в саду городской усадьбы поручика Сабо, располагавшейся между домом капитана Развадовского и особняком морского офицера Головнина, был заставлен тарелками с разными фруктами, полосато-зеленым арбузом и графинами с наливкой. Бывший и действующий земские исправники живо общались, изредка прикладываясь к рюмкам. Говорили об убийствах в деревне, о конце шайки Кручины, о превратностях судьбы.

– Каков Аблов! – качал головой выздоровевший хозяин усадьбы. – В груди обыкновенного помещика бушевали такие страсти! Кто бы мог подумать?

– Прими он жизнь такой, какая она есть, заглуши в себе голос мести, не было бы этих убийств.

– Ох, как это верно. Но смею вас поправить, большей части убийств… Вспомните Анфию Саввишну! Это ж настоящая дьяволица! Относительно свершенных ею преступлений, разумеется, не внешности… Переодетой проникнуть в спальню Кирсановой, вонзить кинжал ей в сердце! Изранить в реке бедную Сахарову!.. Форменная одержимость!

– Что касается внешности, то это была истинная красавица. Ей следовало лишь объясниться с мужем, покаяться в грехах молодости и наплевать на людскую молву, а она вместо этого избрала страшный, кровавый путь… Знаете, она мне приснилась сегодня ночью. Красивая, с холодным блеском в глазах, вдруг появилась передо мной с кинжалом в руке. Я попытался ей что-то сказать, отступить, но не смог сделать ни того, ни другого. Ее черты исказила злая усмешка, она замахнулась, казалось, спасенья нет, и именно в этот момент мне удалась вырваться из цепких лап сна.

– Приснится же такое!

– И не говорите.

– Евстигней Харитноныч, вы открыли тайны, доселе обретавшиеся под спудом. Кто бы мог подумать, что в крохотной деревеньке разыграется трагедия, почище шекспировской!.. Выпьем еще, малиновая наливочка моей Варвары Николаевны чудо, как хороша, не правда ли?.. Да, а верно, что на участке земли капитана Болотова вы обнаружили клад?

– Так и есть, и Матвей Евдокимыч в отношении меня не поскупился.

На Петродар спускался тихий вечер. В потемневшей вышине мелькнула падающая звезда, из садовых зарослей полилась нежная соловьиная трель. Вдруг со стороны особняка в последних лучах заходящего солнца показалась женская фигура. Хитрово-Квашнин всмотрелся в нее. Белокурая головка c завитками по вискам, стройная фигура, тонкая талия… Не может быть!.. Анфия Вельяминова! С ножом в руке!..

– Что с вами, Евстигней Харитоныч? – озабоченно осведомился хозяин усадьбы, заметив в госте перемену.

Тот, поднявшись на ноги и сжав пальцами набалдашник трости, продолжал молча смотреть на приближавшуюся женскую фигуру. Сабо проследил его взгляд и недоуменно пожал плечами.

– Да объяснитесь же, наконец?

Штабс-ротмистр не реагировал. Храбрец, герой 1812 года, не раз смотревший смерти в лицо, словно превратился в соляной столб, на лице его не было ни кровинки. Женщина, меж тем, подошла к столику и, протянув нож поручику, с очаровательной улыбкой произнесла:

– Милый, разрежь, пожалуйста, арбуз, я возьму себе кусочек.

Content

Сергей Юров
Под спудом тайны