Лев Брусилов

Происшествие в городе Т

© Epifantsev / Shutterstock.com и элементы дизайна: Vasya Kobelev / Shutterstock.com;

© DELstudio / Shutterstock.com

© Брусилов Л., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Глава 1

Нападение

Поздним слякотным вечером начала мая 1889 года татаярский губернатор граф Иван Аркадьевич Можайский возвращался домой из Английского клуба.

Граф только что проиграл в карты председателю казенной палаты Хохрякову сто рублей. Никогда раньше Иван Аркадьевич не проигрывал, даже в молодости, служа в полку. Среди господ офицеров тогда слух ходил, будто бы знает поручик Можайский слово заветное, карточное, и благодаря ему выигрывает. Еще говорили, что корнет Серпухов предлагал за слово это свое подмосковное имение. Граф отказал, со смехом заявив, что никакого слова не знает. Выигрывает, потому что удачлив, а вот удачу свою ни на что не обменяет… Но все это – опять же по слухам…

А вот теперь проигрыш! Настроение его превосходительства было скверным. Тому способствовала еще и рюмка анисовой, которую граф выпил, уступив настоятельным просьбам Хохрякова. Результатом была сильная изжога – наказание за уступчивость. Но если говорить начистоту, у графа были куда более веские причины для дурного настроения.

Несколько дней назад он узнал, что его жена Елена Павловна (Иван Аркадьевич вторым браком был женат на вдове помещика Вайского) увлечена князем Богомиловым – губернским предводителем дворянства. Более того, граф подозревал, что это не просто увлечение, а связь! У него не было доказательств, говорящих в пользу этой связи, однако он не смог удержаться и сегодня утром позволил себе довольно прямой разговор с женой. Задал ей несколько достаточно унизительных вопросов, после которых Елена Павловна вспыхнула, точно пересушенный порох: с шумом, дымом и пламенем.

– Да как вы смеете говорить мне подобные вещи! Как смеете меня подозревать, или я давала вам ну хоть малейший повод усомниться в моей верности? – выкрикивала она и, заламывая руки, стремительно ходила по спальне. С каждым мгновением голос ее становился громче, а жестикуляция яростнее – казалось, еще чуть-чуть, и у Елены Павловны начнется истерика.

Они состояли в браке уже два с половиной года, но губернатор впервые видел графиню в таком возбужденном состоянии. Первая жена, с которой он прожил без малого тридцать лет, была тихоней: мужу не перечила, свое мнение, даже если и имела, никогда не высказывала. Сегодня, в первый раз после ее смерти, граф вспомнил покойную добрым словом: «Замечательная была женщина».

Иван Аркадьевич, уже жалея о том, что начал этот разговор, попытался успокоить Елену Павловну, обнять, как-то утешить, но она с такой невероятной силой, с такой ненавистью оттолкнула его, что он, потеряв равновесие, упал навзничь. Будучи затянутым в корсет, граф не мог, сколько ни старался, тотчас же подняться. Глядя, как он тужится и беспомощно дрыгает ногами, точь-в-точь перевернутый на спину майский жук, Елена Павловна зло рассмеялась.

– А впрочем… – Она наклонилась над мужем, кровь прилила к лицу; красота, которой она славилась на всю губернию, исчезла; голубая жилка вздулась на лбу и начала пульсировать. – Можете думать все, что вам заблагорассудится, все, что только придет в ваш заплесневелый мозг! Я не стану оправдываться… Богомилов мой любовник! А что? Это даже забавно. И заметьте, мой любовник не какой-нибудь граф, а князь! Это должно ударить вас еще больнее! Теперь же уходите, я хочу побыть одна.

Нельзя передать словами, какое унижение, какую бессильную злобу испытал Иван Аркадьевич, лежа на полу у ног жены, которую еще мгновение назад обвинял в измене. В таком положении выслушивать в свой адрес дерзости, граничащие с оскорблением, – это ужасно. К тому же нельзя не упомянуть о том, что он был в мундире и при орденах. А тут еще, очевидно привлеченная шумом, горничная заглянула в спальню…

Все эти неприятные события и привели его превосходительство в Английский клуб, где он за ломберным столом намеревался отвлечься от угнетающей действительности. Карты всегда помогали, стоило только сесть за стол, взять в руки пахнущую свежей типографской краской колоду, перетасовать, услышать этот ни с чем не сравнимый шелест, все заботы и проблемы уходили, растворялись, оставалась только игра. Но в этот раз подобного, увы, не произошло. В течение трех сыгранных партий утренние сцены так и стояли перед глазами графа, заставляя совершать непростительные для опытного игрока ошибки. В итоге, как мы помним, сторублевый проигрыш, и кому – председателю казенной палаты, который и играть-то по-настоящему не умеет, карты слюнявит и вообще человек неприятный. Выигрывать надобно с достоинством, лица не терять, а у него все шутки да прибаутки. «Глазам своим не верю, у меня бреллан-каре, у меня снова бреллан-каре!» – в продолжение всей игры приговаривал председатель казенной палаты.

Однако надо заметить, что проигрыш расценивался его превосходительством не столько как потеря денег, деньги что – пустяк. Расстраивало другое: судя по всему, удача отвернулась от него.

Теперь граф возвращался домой. Сидя в экипаже, комкая бархатную подушку и безвольно отдаваясь дорожным толчкам, он лелеял одну мысль, навеянную сыростью и мраком. Отыскать доказательства связи Елены Павловны с князем Богомиловым (каков подлец!), а еще лучше – поймать с поличным.

– Поймать с поличным… – проговорил он со стоном, и от этих слов графу, вопреки всему, сделалось приятно. Припомнилась так обожаемая в молодости псовая охота: храп лошадей, повизгивание гончих (особое повизгивание, указывающее на то, что зверь где-то рядом), крики выжлятников, терпкий пьянящий запах осенней лесостепи. По коже прокатились шарики легкого возбуждения. – О-о-о, это было бы превосходно!

Уличные фонари сквозь незадернутые окна кареты высвечивали Ивана Аркадьевича мутным желтым светом. Благостное выражение лица, вызванное мечтами о поимке с поличным, вдруг изменилось – досада искривила губы, и это не могли скрыть даже пышные николаевские усы. Пришло понимание, что он поторопился. Разговор с женой нужно было отложить на потом. Вначале все хорошенько проверить и разузнать, если нужно, то и проследить, а уж затем…

Да, поторопился и сам раскрыл все карты. Теперь, если она даже и виновна, уличить ее будет весьма и весьма трудно…

А что, собственно, послужило причиной, подтолкнувшей его превосходительство к подозрениям и к этому не вполне обдуманному шагу – разговору с женой?

Анонимное письмо!

Оно было написано аккуратным почерком, ни исправлений, ни помарок. Это могло означать, что человек, его написавший, руководствовался не внезапным эмоциональным порывом, а все хорошо и трезво продумал. Вначале составил черновик, а уж затем не торопясь переписал начисто. Оно содержало в себе не прямые указания на измену, а всего лишь полунамек. По всей видимости, писавший хорошо знал губернатора: характер, привычки, слабости; знал, каким способом можно вывести его превосходительство из себя. И, надо заметить, не ошибся. Губернатор после прочтения был взбешен. Поначалу даже не тем, что жена, возможно, изменяет ему, а тем, что кто-то, потеряв всякий страх, осмеливается об этом писать. Выйдя из себя, граф изорвал письмо в клочья. Выбросил. И только спустя время до него дошел истинный смысл написанного. Конечно же, граф пожалел о том, что уничтожил письмо.

Карета подъехала к графскому дому и остановилась.

Губернаторский охранник унтер-офицер Щеколдаев неуклюже спрыгнул с козел, где сидел бок о бок с кучером. Если рослого унтер-офицера несколько лет назад можно было назвать хорошо сложенным, то теперь язык не поворачивался это сделать. Сытая пригубернаторская жизнь сделала его тучным: в два раза увеличился живот, на боках, словно торбы, выросли жировые горбы, голова приросла к плечам. Щеколдаев имел круглое упитанное лицо и темные волосы, брови ленточками и маленькие осторожные глазки, под некрупным носом росли редкие азиатские усы.

Губернатор не спеша выбрался на вольный воздух. Хмуро осмотрелся, а затем медленно поднял глаза к третьему этажу дома, там располагались апартаменты жены. Светились три крайних окна. За плотно закрытыми шторами двигались две совершенно одинаковые тени: Елены Павловны и, очевидно, прислуги. Вспомнив горничную, граф скривился, точно откусил кислого. Сегодня утром вышло нехорошо, ну да ладно. Рядом стоял унтер-офицер и терпеливо ожидал дальнейших распоряжений. Губернатор попросил унтера достать из экипажа свою трость. Щеколдаев нырнул в карету.

А в этот самый момент с противоположной стороны улицы от дома фабриканта Бахичева в направлении губернаторского экипажа, никем не замеченный, двинулся человек. Длинный, до пят, плащ, широкополая, надвинутая на самые глаза, популярнейшая в те годы шляпа канабрийского разбойника и, что самое замечательное, совершенно бесшумная поступь подталкивали к мысли, что это фантом. Дурное освещение и сырая погода усиливали впечатление. Но все же это был человек. Он обошел экипаж сзади, его тень упала на лакированную, всю в капельках дождя, стенку кареты. Выйдя на тротуар, незнакомец ступил несколько шагов и остановился в трех саженях от его превосходительства, который ожидал, когда отыщут трость.

Какое-то время человек стоял молча, потом окликнул губернатора. Тот в тяжелой задумчивости повернулся.

– Вы граф Можайский? – спросил незнакомец нарочито грубым голосом.

– Да, это я! – ответил Иван Аркадьевич и через секунду добавил: – Но что вам угодно, сударь?

Незнакомец не ответил. Вместо этого выкрикнул очень странную фразу:

– Уступи место, самозванец!

Пребывая в замешательстве, граф не успел что-либо возразить. Незнакомец бросился на него. Мокро хлопнув, полы плаща разлетелись в стороны, а в правой руке что-то блеснуло.

«Нож!» – с ужасом подумал граф.

Незнакомец уже рядом, адским пламенем горят глаза. Иван Аркадьевич не хочет, да нет, он просто не в силах смотреть на блестящий предмет в руке нападавшего. Клокотанье вместо крика, тупая боль в левом подреберье, его превосходительство, держась за живот, заваливается на бок. Помутневшим взором видит, как, подобрав полы плаща, убегает незнакомец, как толстозадый кучер пытается его схватить. А где же верный охранник Щеколдаев? Унтер, словно раненый зверь, бьется в судорогах возле экипажа.

«Неужели и его…» – теряя сознание, успевает подумать губернатор.

Глава 2

Губернатор приходит в себя

Что-то больно и едко ударило Ивана Аркадьевича в ноздри, он охнул и поднял веки. Рука в белоснежной, скрепленной коралловой запонкой манжете держала склянку с нюхательной солью под самым его носом. Вяло отведя ее в сторону и глядя слезящимися глазами на два расплывчатых лица, граф с ужасом в голосе проговорил:

– Вы кто?

Одно лицо приблизилось почти вплотную:

– Не признали, Иван Аркадьевич, Фирс я, – раздался услужливый голос губернаторского камердинера. – А это доктор! Были еще из полиции. Порыскали тут, посовали везде носы свои, спросили, что нужно, и ушли. Потом, сказали, придут. Полицмейстер тоже приходил, но я его не пустил. Напугал ты нас, батюшка, ох как напугал. Думали все, убили тебя враги, а оно, вишь, счастье-то какое, обошла беда, слава тебе господи… – И заохал, запричитал графский челядинец.

Чтобы не утомлять читателя старческими всхлипами преданного слуги, вкратце расскажем, как развивались события.

Прежде всего, что же случилось со Щеколдаевым, почему он не смог прийти на помощь его превосходительству? А лишь до хрипоты орал: «Держи его, хватай его!» Все очень просто: выбравшись из кареты и видя, какая опасность грозит губернатору, унтер бросился на помощь, но вот незадача – ступенька подломилась, и нога застряла в откидной лесенке экипажа, как в капкане. И это счастье, что лошади не понесли, испугавшись того, как Щеколдаев, пытаясь освободиться, орет и раскачивает карету.

Кучер, следуя призыву унтер-офицера, с грехом пополам спустился с козел, отважно кинулся ловить нападавшего, но мешали ливрея и «ватная задница». Злодей, к тому времени сваливший с ног губернатора, был вертляв как черт, нырнул под растопыренными руками кучера и был таков!

– Мать-перемать! – Ругаясь самыми последними словами, Щеколдаев метнул в злодея губернаторскую трость, не думая о дорогом литого серебра набалдашнике. В нападавшего не попал, зато угодил кучеру в шею. Тот упал и тоже принялся материться. На шум выбежала прислуга.

Ивана Аркадьевича дворецкий вместе с камердинером Фирсом внесли в дом. Один раз роняли, потом бегали по комнатам – куда положить бездыханное тело, везде все дорого, везде пачкать жалко, и если бы не Елена Павловна, скомандовавшая: «Несите в кабинет, там кожаный диван!» – так бы, наверное, и держали в руках до приезда доктора.

* * *

Доктор Викентьев прибыл спустя четверть часа. Осмотрел графа, нашел его целым и невредимым, за исключением небольшой припухлости в области левого подреберья, несмотря на горячие заверения кучера и к тому времени уже вырвавшегося из каретной западни Щеколдаева, что губернатора ударили ножом. Во время осмотра, и об этом необходимо упомянуть особо, доктор увидел, что в левой руке его превосходительства зажат нелепый применительно к ситуации предмет, а именно – ложка! Да-да, обычная ложка из серебра, только согнутая. Пока губернатор пребывал в бессознательном состоянии, доктор так и не смог, сколь ни старался, разжать графу пальцы, чтобы освободить эту ложку. Вот и лежал Иван Аркадьевич на диване, точно умерший от переедания обжора, прижимая к сердцу самое дорогое.

Новость о нападении на губернатора разлетелась по Татаяру со скоростью кавалерийской атаки. Но почему-то так получилось, что в сторону Патаевской полицейской части, в которую входила улица Изрядная, скорость этой атаки была чуть меньше, чем в остальные стороны. И поэтому к приезду полиции возле губернаторской резиденции случилось истинное столпотворение от собравшихся там экипажей, пролеток и просто пеших зевак. Произошел даже инцидент. Экипаж председателя казенной палаты Хохрякова, который тотчас же после известия о нападении бросил игру и примчался на место происшествия, сцепился осями с другим экипажем. Между кучерами вспыхнула потасовка, и кто знает, чем бы это все закончилось, может быть, крупным сражением извозчиков, но вмешались вскоре прибывшие жандармы, и все разрешилось лучшим образом. Надавали обоим по загривкам, затем загнали на козлы, после чего расцепили оси и велели ехать по домам.

– Как же так! – возмущался, приоткрыв дверцу кареты, Хохряков. – Я друг его превосходительства и хочу знать о его самочувствии!

– Все хотят, потому и понаехали, не разминуться! – отвечал ему пристав Патаевской части. – И вы бы тоже, господин председатель, ехали. Завтра уж и спросите, а сегодня никак, доктор запретил к нему входить. Самому полицмейстеру отказано. И мы вот тоже должны следственные мероприятия провести, а не можем из-за экипажей. Вы уж езжайте, езжайте, завтра узнаете!

– Так он жив или нет?

– Жив!

– Это точно?

– Стану я вам врать при исполнении!

Еще целый час полиция кого уговорами, а кого и принуждением заставляла разъехаться и разойтись по домам.

Из вышесказанного можно сделать вывод, что граф Можайский был в Татаяре личностью крайне популярной и безмерно любимой, однако это не так. К Ивану Аркадьевичу относились ровно, а что съехались после нападения к дому даже быстрее полиции, так это были в массе своей чиновники, зависимые от его превосходительства.

Когда перед домом губернатора остались только пролетка доктора Викентьева и несколько полицейских таратаек, стражи закона, наконец, приступили к осмотру места происшествия. Правда, он ничего не дал. Следы, которые, возможно, и остались после нападения, были безвозвратно потеряны. Пристав Самсонов в сопровождении двух квартальных сунулся было в дом, но дорогу ему перегородил дворецкий.

– Пущать не велено! – Он выпучил глаза и, судя по всему, был готов даже на то, чтобы оказать представителям власти сопротивление.

– Да ты понимаешь, голова садовая, с кем говоришь… – начал пристав.

– Понимает! – Рядом с дворецким возник Фирс. При его появлении Самсонов попятился. У губернаторского камердинера была слава бойкого старичка, от которого можно ожидать чего угодно. – Он все понимает, а ты иди себе, в доме тебе делать нечего, понадобишься, позовут!

И хотя Фирс был небольшого звания, пристав понимал, что это ровным счетом ничего не значило. Фирс – один из немногих, кто говорил с губернатором запросто, а это дорогого стоило. Однако просто так вот повернуться и уйти полицейский начальник не мог, гордость не позволяла, да и перед стоящими рядом квартальными марку нужно было держать, и поэтому он заявил:

– Мы должны провести следственные мероприятия, опросить свидетелей…

– А тут никаких свидетелей нету! – парировал Фирс.

– Мне нужен кучер и унтер-офицер Щеколдаев.

– Так вот и иди в лакейский домик, они тама. – При этом камердинер переступил порог и показал, куда нужно идти.

– Хорошо! – кивнул Самсонов. Приличия были соблюдены, и теперь он мог, не упав в глазах подчиненных, идти в лакейский домик составлять протокол.

На следующий день об этом странном нападении написали губернские газеты.

Всегда пафосный, когда дело касалось исполнительной власти, «Глагол» сообщал: «Вчера вечером на возвращавшегося домой губернатора Можайского не установленным пока лицом совершено дерзновенное нападение, но, благодарение богу и решительным действиям охраны, оно было пресечено в самом зачатке. Его превосходительство живы и здоровы, а вот нападавшему, коварно использовавшему темноту и слякоть, удалось скрыться. Полиция, определив круг подозреваемых лиц, ведет успешные поиски злоумышленника…» Люди бывалые в этом месте чтение прерывали. Те, кто был попроще, сплевывали на пол, а у тех, кто имел воспитание, на лице появлялась ехидная улыбка.

Потому что все написанное, за исключением самого факта нападения, было неправдой. Никто не определял круг подозреваемых лиц, и никто никого не искал… Да и кого искать? Пойди его найди! Он уже, наверное, вон где!

А вот «Губернский патриот», газета, издававшаяся на средства дворянского собрания и мягко оппонирующая исполнительной власти, была не столь благозвучна в определениях, как «Глагол». Нападение на губернатора она назвала курьезным и первой выдвинула предположение, что гнутая серебряная ложка, неизвестно каким образом попавшая в руки его превосходительства, и есть тот самый блестящий предмет, который и губернатор, и его охранник Щеколдаев приняли за нож.

О нападении на губернатора в Татаяре какое-то совсем непродолжительное время поговорили и благополучно забыли, но ненадолго. История эта вскорости получила продолжение, и надо заметить, довольно зловещее.

Глава 3

Ложка мастера Усова

Прежде чем рассказать, какое зловещее продолжение получила история о нападении на графа Можайского, вкратце сообщим, что после случившегося Иван Аркадьевич впал в странную созерцательную задумчивость. Говорил мало, все сидел в кабинете и занимался тем, что переставлял на столе письменные принадлежности, никого не принимал, кому и удалось к нему пробиться сквозь заслон челяди, так это полицмейстеру. Он пришел к губернатору с одним-единственным вопросом: «Искать злодея или не искать?» Это может показаться странным: конечно же искать. Однако в те годы, когда вся власть в губернии была сосредоточена в одних руках и они принадлежали графу Можайскому, такой вопрос задать было просто необходимо.

Граф, чуть подумав, сказал:

– Ищите! – Но сказал вяло, безынициативно, точно и не касалось это происшествие его.

С тем полицмейстер и ушел, сделав для себя вывод, что можно искать, а можно и не искать, главное, чтобы видимость была.

Глядя на такое поведение Ивана Аркадьевича, домашние стали опасаться, а не тронулся ли умом его превосходительство. Кто-то говорил, что так оно и начинается – помешательство. Елена Павловна пригласила Викентьева. Врач осмотрел и сказал, что граф находится в полном душевном здравии, а заторможенность объяснил нервным потрясением и добавил, что скоро все пройдет.

Ну, а в городе тем временем случилось вот что…

Спустя две недели после странного нападения на губернатора в ночлежном доме в бывших казармах артиллерийского полка кормили бесплатным обедом обитателей этого богоприимного заведения.

Все расходы взяла на себя городская казна. Наверное, этим и можно было объяснить, что при раздаче супа присутствовал лично господин Приволов – городской казначей.

Его высокая тощая фигура столбом возвышалась чуть поодаль от котла. Казначей, заложив руки за спину, взирал, поблескивая стеклами пенсне, как повар разливал по мискам мутную тягучую жидкость. В расходных ведомостях городского совета она именовалась мясным супом.

Все должно было быть как всегда во время подобных обедов: лихорадочное, в надежде на добавку, поедание супа, косые взгляды в чужие тарелки, негромкое переругивание, кратковременные потасовки, гнусавые жалобы. Но в этот день все пошло не так, как ожидалось. Вдруг в руках одного бездомного, истрепанного, грязного, с лоснящейся повязкой на левом глазу, появилась ложка, что само по себе неудивительно. Однако это была необычная ложка – начищенная до бриллиантового блеска, она сказочным светом сияла в грязных мужицких руках, и яркие блики солнца, отражаясь от нее, плясали на закопченных стенах ночлежки. Все, в том числе и Приволов, восхищенно уставились на это диво. У казначея даже мелькнула мысль, что не худо бы подойти и поинтересоваться, откуда у бездомного, сирого и убогого человека такая, судя по всему, дорогая вещь.

Но эта мысль, быстрая, юркая, мелькнула и пропала. Ее место тотчас заняла другая – тяжелая, неповоротливая и по этим причинам будто бы правильная. Заговорила голосом его няньки: «На кой он тебе нужен, голодранец беспаспортный, спрашивать у него? Он, гляди, такой, что и ножичком может!». И Приволов отвел глаза от дивной ложки.

А вот сидевший рядом с обладателем сверкающего чуда старичок в латаной душегрейке, прищурив плутоватые глаза, спросил:

– Откедова у тебя, голубь, эдакая штука?

– Так эта… на помойке подобрал! – сказал «голубь», плохо выговаривая слова.

– Ну, это ты брось пеньку трепать, на помойке нашел, – дернул головой старик, – слямзил где-то!

– Да нет же, говорю, точно на помойке, вот чтобы мне в порох истолочься!

– Ну, тогда чего же, рассказывай, как дело было, люди вишь интересуются, – сказал старик.

И точно, бездомные, позабыв про свой суп, столпились вокруг мужика и слушали его, раскрыв рты.

– Валандался как-то возле Пантелеевской больницы…

– А где это у нас больница такая? – спросил старик.

– Да это не больница, это сумасшедший дом! – пояснил ему кто-то.

– Так вот, – продолжил «голубь», – гляжу, через пустырь барыня идет, а дело рано утром. Думаю, что это ее в такое время сюда занесло, неспроста, думаю, ну и прилепился я к ней. Она идет, озирается, не иначе задумала что-то. Я не отстаю, все за ней крадусь. Подошла она к мусорной куче, открыла радикюлю…

– Так у нее радикюля была?

– Барыни без радикюли не ходют! Вот раскрыла она радикюлю, достала чтоит, швырь в мусор и ходу оттудова. Я обождал, пока она с виду скроется, и к тому месту, а там вот эта ложка, в платок завернутая, лежит. Ну, я ее и прихватил, не пропадать же добру!

– А че, эта… она ее таво… выкинула? – спросил его кто-то из бездомных.

– Наскучила, видать, вот и выбросила! – ответил, не думая, мужик, сам же, зачерпнув супа, со словами: «Щас глянем, вкусно этой ложкой есть али нет!» – отправил ее себе в рот.

Бездомные, собравшиеся возле чумазого, зачарованно смотрели на него и, судя по выражениям на лицах, ждали каких-то ошеломляющих результатов. И дождались…

Маленькие серые глазки мужика вдруг остановились, он медленно вынул ложку изо рта и тупо на нее уставился.

– Чего, – вопрошал старичок в душегрейке, – хороша ложка?

Чумазый что-то хотел сказать. Он по-рыбьи захлопал губами, но сказать так ничего и не смог, вместо слов изо рта его, разбавленная супом, хлынула кровь.

На мгновение бездомные замерли, после чего все разом загалдели. Каждый лез к мужику и, дергая его за рукав, пытался узнать, что случилось, откуда кровь? Кто-то кричал, что это чахотка.

Сам чумазый, пытаясь что-то проговорить, раскашлялся, и изо рта его что-то вывалилось и противно шлепнулось на дощатый стол.

– Это что ж такое? – наклонился старичок в душегрейке и тут же отшатнулся. На столе в лужице опрокинутого супа, лилово-фиолетовый с кровавыми подтеками, лежал кусок человеческого языка.

– Убили! – вдруг заорала сидящая напротив баба с ребенком. Ребенок от крика вздрогнул и заплакал в голос, как бы помогая ей.

Крик этого дуэта услышал Приволов и решил взглянуть, что случилось. Бездомные его пропустили, почтительно расступившись.

Казначей прошел к окровавленному мужику и, поправив пенсне, спросил: «Что произошло?» На этот вопрос ответил старичок в душегрейке:

– Да он, кажись, язык себе откусил! – И указал пальцем на стол, где лежал окровавленный кусок.

Вышедший из оцепенения чумазый энергично замотал головой, разбрызгивая кровь, замычал и, дико тараща единственный глаз, ткнул рукой в ложку.

– М-м-м-м-мо-о-ха! – вырвалось из его глотки точно при полоскании.

Приволов осторожно взял ложку, брезгливо стряхнул с нее кровь и остатки супа, внимательно осмотрел. В глаза бросилась надпись на ручке, гравированная церковно-славянской вязью, которая гласила: «Уступи место, самозванец!» Брови Приволова, вздрогнув, взлетели до середины лба и там остались, что свидетельствовало о крайней степени удивления. Удивлялся казначей довольно редко, только при отрицательном сальдо тысяч в десять, и то только тогда, когда ему было неизвестно, а куда именно делись эти десять тысяч. Но странная ложка с не менее странной надписью, которая казалась ему знакомой, не только удивила, но и испугала, особенно тем, что при дальнейшем осмотре обнаружилось – края совка ложки необычайно остры, будто бы точены с умыслом.

На другой стороне ручки также имелась надпись, выполненная той же церковно-славянской вязью. Эта надпись была короче первой и указывала, по всей видимости, на человека, изготовившего ложку. «Мастер Усов» – вот что было написано на обороте.

Пока Приволов осматривал ложку, все стояли и молча ждали, что он скажет. Ждал и чумазый, плотно стиснув губы, стараясь не смотреть на кусок своего языка, лежащий на столе. Было видно, как не то от волнения, не то от кровотечения судорожно ходит кадык на его грязной и тощей шее.

– Так, значит, этой ложкой ты себе язык отхватил? – поднял казначей глаза на страдальца. Тот, прижав руки к груди, утвердительно закивал.

Глава 4

Терзания городского казначея

На улице Пехотного Капитана появился человек, в котором даже издали можно было признать городского казначея. Энергично размахивая руками, он с переходящей в спешку торопливостью шел по неровно вымощенному тротуару в сторону колокольни. Несмотря на погожий день и цветущие акации, господин Приволов был мрачен, а его вицмундир не по-весеннему застегнут на все пуговицы. Но не забота о спасении души владела им сейчас, он думал о спасении тела.

Казначей упрекал себя за то, что совершил, на его взгляд, непростительную ошибку: вместо того чтобы отнести в полицию отобранную у бездомного странную ложку, он принес ее домой и спрятал в чулане. Зачем? Он постоянно задавал себе этот вопрос, но ответить на него не мог.

И все бы ничего, но сегодня утром к нему в руки попал номер «Губернского патриота» двухнедельной давности. Кто-то, очевидно по ошибке, сунул эту газету в почтовый ящик. Приволов никогда не читал ее, находя несколько вольнодумной, а тут черт дернул. В том нет ничего удивительного, что городской казначей, пятидесяти лет от роду, вдовец, ведущий замкнутый, почти затворнический образ жизни, был не в курсе некоторых городских событий. Вернее, он знал, что с губернатором что-то там приключилось, но вот подробности этого происшествия прошли мимо Приволова. Ему было достаточно того, что его превосходительство жив и здоров. И вдруг ушат холодной воды на голову – «Губернский патриот», а в нем те самые подробности нападения на губернатора, о которых Приволов ничего не знал: ложка и, самое главное, фраза «Уступи место, самозванец!». Ледяной душ, совмещенный с ударом в солнечное сплетение, – вот что почувствовал городской казначей после прочтения «Патриота».

Сложив два и два, он понял, что невольно стал соучастником нападения: скрыл улику, и, по всей видимости, очень важную. В полицию нести ложку уже поздно, однако избавиться от нее нужно немедленно!

Приволов, подчиняясь скорее какому-то инстинкту, чем здравому смыслу, вначале сжег газету. Сделал это со всей тщательностью, на которую только был способен: скомкал, положил в печь, поджег, подождал, пока она полностью сгорит, после чего кочергой истолок пепел. Наивность этих действий несомненна, но так уж был устроен городской казначей. Работа с деньгами приучила его обращать внимание на мелочи, и он знал, если уж прятать концы, то как можно надежнее, и ни в коем случае не полагаться на авось. После он быстро оделся, сунул сверток со злополучной ложкой в карман и вышел из дому.

Ноги сами несли его. Куда, он не знал, да и не желал знать. Единственное, чего хотел Приволов, – подальше отойти от дома и там, где окажется, выбросить эту странную и страшную ложку, забыть о ней и никогда не вспоминать!

«Как все-таки несправедливо устроена жизнь!» – думал казначей, шагая невесть куда. Он увидел себя молодым, полуголодным, во всякое время нуждающимся. Ах, как он тогда, в те годы, годы нищие и прекрасные, мечтал ну хоть о каких-нибудь средствах. После слова «счастье» он ставил слово «деньги», и наоборот. Деньги и счастье были для него тогда синонимами. Одно плавно перетекало в другое, смешивалось в искристый благоухающий напиток, заполняло собой золотой потир. С тех пор прошли годы. Юношеским мечтаниям Приволова пусть не в полной мере, но суждено было сбыться. Правдами и неправдами, больше конечно же неправдами, он все же дотянулся до этого сосуда и, уцепившись зубами в край, отпил. Вкус разочаровал казначея. Это был не восхитительный благоухающий напиток с взрывающимися на языке пузырьками, а жирный, сильно пересоленный бульон. Перебарывая отвращение, Приволов отпил из этого сосуда, отпил достаточно, чтобы безбедно провести старость.

Однако несправедливость жизни заключается именно в том (по соображениям самого Приволова), что, приобретая одно, мы теряем другое, и потерянное подчас оказывается для нас более важным, чем приобретенное. Но понимать это мы начинаем тогда, когда ничего нельзя исправить, и в этом заключена ирония жизни. Накопив денег, казначей утратил здоровье, был этим очень обеспокоен, кинулся к доктору. Все говорили, хотя и дорого берет, зато в деле своем волшебник, мертвого на ноги поднимет, да и мало того, заставит плясать краковяк вприсядку. Эта характеристика внушала оптимизм. Доктор оказался с чувством юмора. После того как осмотрел пациента, дал какую-то бумажку:

– Вот, ознакомьтесь!

Казначей взглянул на нее и сильно удивился. Это было ресторанное меню!

– Но позвольте, это же…

– Верно! – кивнул доктор. – Это меню взято мною в ресторане Щеглова. Но для вас это не меню, а перечень блюд, запрещенных к употреблению…

– Кому запрещенных?

– Как кому? Вам, конечно! Ну, если хотите еще пожить…

Приволов хотел еще пожить, очень хотел и поэтому все рекомендации веселого доктора выполнил. Оказалось, что и пареная репа может быть вкусной. Но теперь он может лишиться большего. С появлением этой ложки он может лишиться тихой и спокойной жизни.

Вот так, терзаемый тревожными мыслями, он и оказался на улице Пехотного Капитана. Рассеянный взгляд казначея не заметил торчащий из тротуара камень, нога запнулась, и Приволов рухнул на тротуар, растянувшись во весь свой немалый рост.

Улица, если не брать во внимание нескольких купающихся в пыли кур, была пустынна, и никто не увидел, какой казус приключился с Приволовым. Казначей быстро поднялся на ноги, наспех отряхнулся и, проклиная российские дороги, перешел на другую сторону улицы.

Без дальнейших происшествий он миновал Пехотнокапитанскую, за ней еще несколько улиц. Он быстро пересекал заросшие высокой травой пустыри, не задумываясь сворачивал в какие-то проулки и в конце концов забрел в такие трущобы, о существовании которых даже не подозревал. Все здесь было крайне необычно: дома не походили на дома, люди, которые иногда попадались Приволову навстречу, не походили на людей, даже бродячие собаки с мутными глазами отличались от тех бродячих собак, которых ему приходилось видеть раньше.

Было ли так на самом деле, или собственное воображение, подстегиваемое страхом, сыграло с Приволовым злую шутку, неизвестно. Известно лишь то, что он заплутал, и на какое-то время им овладело отчаяние. Однако оно было недолгим. Как всякий русский человек, попавший в затруднительное положение, Приволов, зайдя в укромное, еще более темное, чем сама улица, местечко, сотворил молитву Николаю-чудотворцу. И что же? Еще немного поплутав, казначей наугад свернул в небольшую сырую улочку, которая и вывела его за город.

Он прошел, может быть, с полверсты или чуть поболее, свернул на узенькую тропинку и спустя четверть часа быстрой ходьбы оказался на краю заброшенного глиняного карьера.

Котлован карьера был почти доверху заполнен водой. Если в него бросить ложку, ее никто и никогда не найдет…

Казначей сунул руку в карман… но свертка с ложкой там не оказалось.

Он принялся лихорадочно себя ощупывать. Так делает каждый человек, обнаруживший потерю. Затем, хоть в этом не было никакой необходимости, вывернул наизнанку все карманы. Тщетно: ложка исчезла!

В первое мгновение Приволов хотел бежать назад в надежде отыскать потерю, сделал несколько шагов, но вдруг остановился и громко рассмеялся… «Зачем, – думал казначей, – зачем искать?» Он хотел тихо избавиться от этой ложки, и он избавился! Это произошло, ложки больше нет! Теперь даже мысленно не будет возвращаться к тому месту, где ее оставил, потому что не знает, где это… Всё!

Казначей почувствовал облегчение, которое давно его не посещало, приятную слабость в теле. Захотелось прямо здесь, возле карьера, посидеть на травке или даже полежать, широко раскинув руки, глядя в пугающую синеву весеннего неба. Но это желание было скоротечным. Его ждали дела.

Остаток дня прошел превосходно. Явившись на службу, Приволов работал не останавливаясь. Душа приятно рвалась на части. Он улыбался. Даже что-то издали похожее на румянец проклюнулось на его впалых желтых щеках. Сослуживцы тихо шептались в углах, звучал один вопрос: «Что случилось с городским казначеем?» – и тысячи ответов: «Может быть, случилось это, а может быть, то», – и вдруг тихий голос откуда-то из-за шкафа: «Казначей влюбился!»

Вот что значит освободиться от бремени, ты сразу начинаешь быть похожим на влюбленного.

В эту ночь казначей, для которого бессонница была, увы, делом привычным, сразу же уснул и крепко спал без сновидений до семи часов утра. Затем он проснулся и, стоя в одном исподнем, немного пофиглярничал перед большим умывальным зеркалом. Это была утренняя гимнастика. Казначей никогда раньше ее не делал, но в это замечательное утро поклялся себе твердым словом делать гимнастику всегда. Потом после умывания съел полный завтрак, чем удивил кухарку, и в высшей степени превосходном настроении отправился на службу.

Ровно в двенадцать часов пополудни в дверь приволовского кабинета, расположенного во втором этаже городской управы, постучали, и стук этот странным образом совпал с боем курантов на Сиротской башне Татаярского кремля.

– Войдите! – сказал казначей, не поднимая головы. Он писал. Однако дверь не открылась, вместо этого постучали еще раз.

– Войдите! – откладывая ручку, крикнул Приволов. Дверь не открылась и на этот раз.

Казначей, решив, что это какой-нибудь робкий посетитель, которых приходит множество, пошел открывать сам. За дверью никого не оказалось. Приволов вышел в коридор, посмотрел в один конец, затем в другой – пусто! Хотел было зайти обратно, но что-то попало под ноги. Присмотрелся, и точно обухом по голове: на полу коридора, пыльный и грязный, однако хорошо узнаваемый, лежал сверток. В одном месте он прорвался, и из него точно жало выглядывал кончик ложки, той самой…

Глава 5

Встреча на пустыре

Казначей в буквальном смысле одеревенел и несколько мгновений стоял без движения. С параличом воли ему удалось справиться благодаря тому, что где-то в дальнем углу коридора заскрипела дверь…

Доли секунды было достаточно, чтобы подхватить сверток и юркнуть к себе в кабинет. Он захлопнул дверь и прижался к ней спиной, почувствовал, как намокает от пота нательная рубаха, колени дрожали и слабели, а сердце стучало так сильно, что стук отдавался в затылке. Как эта ложка оказалась у двери его кабинета? Кто принес ее? У этих вопросов не было ответов, но казначей как заведенный повторял одно и то же: «Кто, кто, кто?»

То, что Приволов сделал дальше, можно объяснить только его состоянием. Он выхватил из рукава вицмундира носовой платок, отпихнул в сторону чернильный прибор, рывком разложил платок на столе и обернул сверток с ложкой. Для верности обвязал сверху куском почтового шпагата, сунул в карман и выбежал на улицу.

Скорым нервным шагом пошел по тротуару, не оглядываясь. Стоящий на противоположной стороне улицы дворник-татарин ленивым взглядом проводил его до поворота.

Целью казначея, как выяснилось дальше, был нам уже известный глиняный карьер. Всю дорогу к нему городской чиновник прошел, не вынимая руку из кармана, где плотно, боясь даже на мгновение ослабить хватку, сжимал сверток с ложкой.

Оказавшись через какое-то время у карьера, Приволов, ни на секунду не задумываясь, вынул из кармана ложку и с силой зашвырнул в котлован. Описав в воздухе дугу, сверток плюхнулся в воду и сразу же затонул. Казначей, не дожидаясь, пока успокоится поверхность водоема, резко развернулся и пошел в обратном направлении.

Там, где тропинка выбегала на большак, он заметил человека. Человек свернул с дороги и, придерживая ветки кустов, двинулся казначею навстречу.

«Кто бы это мог быть?» – близоруко сощурившись, подумал Приволов. Человек шел быстро, и через несколько минут его уже можно было рассмотреть.

Высокий худощавый мужчина средних лет, одетый в светло-серую пиджачную пару и шляпу канотье, был совершенно незнаком Приволову. Это успокоило казначея, так как он не хотел, чтобы кто-нибудь из знакомых увидел его здесь. Ему были не нужны лишние вопросы. Когда они поравнялись, Приволов уступил незнакомцу дорогу. Тот, замедлив шаг, приподнял канотье, под которым оказались светлые коротко стриженные волосы, кивнул и пошел дальше. Казначей успел сделать всего лишь несколько шагов, как его остановил глуховатый, с неприятным поскрипыванием, голос незнакомца.

– Это не вы обронили? – услышал за спиной.

– Что? – Приволов медленно повернулся. Незнакомец возвращался, держа в руке сверток, похожий на тот, который несколько минут назад был выброшен в котлован карьера. Вначале это ошеломило казначея, но, заметив, что сверток совершенно сухой и не перевязан почтовым шпагатом, он приободрился и сказал:

– Нет, я ничего не терял!

Незнакомец настаивал, чтобы он рассмотрел сверток получше, на что казначей ответил решительным отказом, развернулся на пятках и хотел уходить, но возникло неожиданное препятствие в виде огромного детины в мужицком армяке, который, ломая кусты бересклета, выбрался на тропинку и преградил дорогу.

– Как это понимать?

Приволов повернулся к обладателю светло-серой пиджачной пары и вопросительно уставился на него. Тот подошел почти вплотную, и казначей смог хорошо рассмотреть лицо незнакомца. Гладко выбритое, с тонким правильным носом, строгие плотно сжатые губы, пожалуй, слишком резкая линия подбородка – однако она его не портила, а, напротив, добавляла мужественности. Глаза, широко открытые, темно-зеленые, смотрели на Приволова по-доброму, но ему почему-то стало нехорошо под этим взглядом. Холодок дурного предчувствия, цепляясь мелкими коготками за кожу, медленно пополз вверх по спине…

– Может быть, все же это вы обронили? – Незнакомец, не сводя глаз с лица казначея, почти насильно сунул сверток ему в руки. – Разверните! – Это прозвучало как приказ.

– Я разверну, но в этом нет никакого смысла. – заявил с напускным равнодушием Приволов и принялся разворачивать сверток.

Там, это казначей определил на ощупь, находилась ложка. Однако самое неприятное ожидало Приволова впереди. Когда он развернул тряпицу, то не смог сдержаться и воскликнул:

– Этого не может быть!

– Почему? – поинтересовался незнакомец.

– Я же выбросил ее в воду!

– А зачем вы выбросили ее в воду?

– Что значит зачем? Хотел избавиться… Нет, нет, не то, я хотел… А какое, собственно, вы имеете право меня об этом спрашивать?

– По долгу службы, – ответил незнакомец и широко улыбнулся, обнажая – вот тут природа постаралась – идеальнейшие зубы. Улыбка незнакомца была настолько обезоруживающе хороша, что, глядя на нее, казначей подумал: «Нет, дурной человек не может так улыбаться!»

– Какой службы, вы кто? – спросил он, оглядываясь на продолжавшего загораживать проход детину в армяке. Этот угрюмый, разбойничьего вида человек никак не увязывался в сознании Приволова с улыбкой обладателя светло-серой пиджачной пары.

– Разрешите представиться, полковник фон Шпинне Фома Фомич, начальник губернской сыскной полиции, – приподнимая канотье, сказал незнакомец и снова улыбнулся. – Поэтому настоятельно советую вам, господин Приволов, следовать за мной. Да, а ложку верните мне, она вам больше не понадобится.

Здесь стоит пояснить, что сыскная полиция была учреждена в губернском городе Татаяре не так давно, поэтому городской казначей – а мы помним, какой образ жизни он вел, – ничего о ней не знал, ну и, конечно же, он был незнаком с ее начальником бароном фон Шпинне. И еще стоит добавить, о фон Шпинне вообще мало кто знал. Сведения, которые доходили в губернский город Татаяр, были крайне скудны и противоречивы. Некоторые говорили, что Фома Фомич прибыл из Северной Америки, где выполнял какую-то секретную миссию, и будто бы миссия эта увенчалась блистательным успехом. По этой же причине за ним сейчас по всему миру гоняются какие-то атапаски, и чтобы спасти его от них, барона специально отправили в Татаяр – уж здесь его точно никто не найдет.

Но это, как вы понимаете, были всего лишь слухи. А вот что известно о фон Шпинне доподлинно: чуть больше года назад он прибыл в Татаяр с двумя «орлеными» бумагами, которые в день своего прибытия предъявил его превосходительству графу Можайскому. Одна бумага содержала высочайший указ об учреждении в губернском городе Татаяре сыскной полиции, а вторая утверждала в должности начальника этой полиции подателя сих документов, то бишь полковника Фому Фомича фон Шпинне.

У татаярского губернатора не было заведено обсуждать высочайшие указы, поэтому он принял нововведения без оговорок. Да надо сказать, что и начальник сыскной ему понравился, улыбчивый привлекательный полковник не походил на всех тех служак, которые окружали губернатора, выгодно отличался от них и связной речью, и манерой одеваться. И еще, на что губернатор обратил особое внимание, в ясных зеленых глазах полковника отсутствовала свойственная полицейским, да и прочим облеченным властью людям, нахалинка, которая всплывает со дна глазного яблока и мутно поблескивает, лишь только человек получает классный чин или просто берут его на службу. Говорят, что вот по этой самой нахалинке опытные преступники сразу же определяют полицейского, даже если он одет в гражданское платье.

Прочтя бумаги и одобрительно крякнув, губернатор вышел из-за стола и протянул поднявшемуся навстречу полковнику руку:

– Весьма и весьма рад!

Что еще обрадовало губернатора, так это то, что рукопожатие у барона было крепким и твердым, а ладонь теплой и сухой.

– Я тоже рад, – улыбнулся в ответ Фома Фомич.

– А вы знаете, полковник, для вас у меня имеется помещеньице. Не так давно у нас один купчина проштрафился, самого в Сибирь на каторгу отправили, а имущество казне отошло. Все было продано с аукциона, а вот дом, в котором он всякие мерзости сотворял, никто покупать не хочет, побаиваются люди. Слухи, знаете, разные, будто бы у этого купца Захарьина какие-то сношения были с дьяволом, но это слухи. Я вам об этом не потому говорю, что верю в них, а чтобы объяснить, почему дом не покупают. Но вы же человек служивый, вы нечистой силы бояться не должны, или побаиваетесь?

– Никак нет, ваше превосходительство.

– Вот и замечательно; стало быть, дом купца Захарьина, что на улице Пехотного Капитана, отдаем под сыскную полицию.

Вот вкратце кто такой полковник фон Шпинне и каким образом он попал в Татаяр.

Глава 6

Вот эта улица, вот этот дом…

Троица, которую мы оставили вблизи заброшенного глиняного карьера, чтобы рассказать о начальнике сыскной полиции, вышла к дороге в таком порядке: первым уверенной поступью следовал полковник фон Шпинне, за ним городской казначей, последним шел детина в армяке.

На дороге чуть поодаль от того места, где тропинка прилеплялась к ней, стояла пролетка, запряженная низкорослой саврасой лошадкой. Завидя людей, лошадка тряхнула гривой и без понукания потащила коляску им навстречу.

Детина в армяке потрепал лошадку за морду, любовно погладил гриву, затем, сунув руку в карман, подал что-то в горсти. Влажными мясистыми губами собрав с ладони угощение, лошадка даже притопнула от удовольствия и негромко заржала, обнажая крупные желтые зубы. Перехватив удивленный взгляд казначея, начальник сыскной, сочтя это своим долгом, пояснил:

– Наш второй кучер – Касьян. Силищи как у черта, да и вид, надо сказать, свирепый. Я, собственно, за этот вид его и взял, а вот нутро мягкое, податливое, что у гимназистки какой. Воск, а не нутро. Увидит птичку, замерзшую на улице зимой, плачет вот такими вот слезами! – И начальник сыскной отмерил на указательном пальце правой руки чуть ли не вершок. – Большой и добрый, а посмотришь на иного – маленький, щупленький, ножки тоненькие, кривенькие, через железную дорогу сам перейти не может, переносить надо, а сколько в нем злобы, сколько желчи черной! Вот зарежь такого да в море кинь, море горьким сделается.

Сказав все это, фон Шпинне пригласил Приволова садиться.

«Странные он мне рассказы рассказывает!» – подумал тот и, забираясь в коляску, осмелился на вопрос:

– Куда мы поедем?

– Хочу пригласить вас к себе в гости.

– Зачем?

– Ну как зачем, хочу получше узнать вас, порасспросить кое о чем. Человек вы, судя по всему, бывалый. Наверное, много историй всяких занятных знаете. Да и у меня, – фон Шпинне подмигнул казначею, – имеется пара случаев. Обещаю, скучно не будет. На худой конец вот Касьяна позовем, – начальник сыскной коснулся при этом армячной спины кучера, который уже взобрался на козлы, – он нам на балалайке сыграет. Ты ведь умеешь играть на балалайке, Касьян?

– Никак нет, ваше высокоблагородие!

– Ну что же, тогда трогай, – вздохнул несколько разочарованный фон Шпинне и, уже обращаясь к казначею, сказал: – Придется, господин Приволов, нам с вами ограничиться одной только беседой, жаль. А то, может быть, вы сами сыграете на балалайке?

«Далась ему эта балалайка!» – подумал казначей, а вслух произнес:

– Нет, премного благодарен, но я на балалайке не играю.

– А на чем вы, позвольте вас спросить, играете?

– Ни на чем! – ответил казначей, а сам подумал: «Почему он решил, что я на чем-то играю? Странный человек!»

– Жаль, очень жаль…

– Послушайте, господин фон Шпинне…

– Я слушаю вас, вы даже не можете себе представить, как внимательно я вас слушаю.

– Видите ли, я человек занятой, мне на службу нужно, а вы говорите – гости!

– Да полно вам, господин Приволов, если человек изыскивает возможность в урочный час прогуливаться по городским окрестностям в нескольких верстах от места своей службы, то что для него каких-нибудь двадцать минут. Да я вас дольше и не задержу. Хотелось бы, очень хотелось, но у самого, знаете ли, дела!

Тем временем саврасая лошадка, как выяснилось, довольно скорая на ногу, уже втащила коляску с Приволовым и начальником сыскной в город и, бойко стуча копытами по мостовой, быстро понеслась мимо сереньких обывательских домиков.

Начальник сыскной был чрезвычайно словоохотлив. В продолжение всей поездки он что-то рассказывал, задавал казначею какие-то несуразные вопросы, сам же на них отвечал, внезапно менял темы разговора, а то вдруг спрашивал у Приволова совета. Ситуации, предлагаемые им, были невероятные, можно даже сказать, фантастические. Казначей терялся, что вообще можно сказать на это, не говоря о совете.

Когда пролетка въехала на тенистую, засаженную белыми акациями улицу и остановилась у какого-то дома, в голове Приволова была совершеннейшая каша из мудреных слов, обрывков фраз и вопросов. Его даже подташнивало, в глазах двоилось, а в ушах засела вата.

– Ну, вот и приехали, – издалека долетели до казначея слова фон Шпинне. – Эй, вы уснули, господин Приволов? – Начальник сыскной стоял уже на земле и тряс его за колено. – Все, приехали, можете сходить. Я вам сейчас помогу. Согласен, дороги скверные, вот вас и растрясло.

Когда Приволов оказался у коляски, ему как будто стало получше.

– Взгляните вокруг, господин казначей, ну не замечательно ли! – восторженно произнес фон Шпинне и раскинул руки, дабы обнять нечто его восхитившее. Следуя его призыву, Приволов мутным взором окинул зауряднейшую из улиц, удивился такому неподдельному восторгу начальника сыскной и, чтобы не обидеть, ответил:

– Да, пожалуй…

И сразу же после его слов лицо полковника резко изменилось, отвердело, что ли, он подошел к казначею вплотную и, глядя прямо в глаза, спросил:

– А вы, господин Приволов, не узнаете это место?

– Нет! – Казначей повертел головой и добавил: – Нет, я здесь впервые.

– Разве? Ну же, господин казначей, посмотрите, внимательнее посмотрите!

– К чему это все? Я уже, кажется, сказал, что места этого не узнаю! – раздраженно проговорил Приволов.

– Одно из двух, – заметил фон Шпинне, – или у вас совершенно отсутствует зрительная память, или… или вы водите меня за нос, уважаемый господин казначей.

– Не понимаю вас!

– Вы не понимаете меня, а я вас. Как же вы могли забыть, что вчера около полудня, в этом самом месте, зацепившись ногой вот об этот камень, – Фома Фомич носком штиблета указал камень, – вы упали! Ну, теперь-то вспомнили место?

– Вы что же, следили за мной? – вскричал Приволов.

После его вскрика и начальник сыскной, и кучер, продолжавший сидеть на козлах, засмеялись.

– Вы знаете, что это за дом? – спросил фон Шпинне у казначея, указывая на двухэтажный особняк с маленьким, более похожим на голубятню, мезонином.

– Нет, не знаю.

– Не знаете, ну это неудивительно, многие не знают, но не буду вас томить, скажу. Только у меня к вам одна просьба, вы уж будьте так добры, не смейтесь.

– Мне, господин фон Шпинне, если честно, не до смеха, – понуро ответил казначей.

– Это, – полковник махнул в сторону дубовой под лаком двери особняка, – бывший дом купца Захарьина, местного чернокнижника. Может быть, слыхали? Хорошо, что не слыхали, он сейчас на сахалинской каторге черные мессы правит. Ну, да ладно о Захарьине, теперь в этом доме располагается сыскная полиция. Вчера около полудня вы, господин Приволов, упали у входа в сыскную полицию и здесь же обронили сверток, который мы и подняли…

– Выходит, это вы подбросили его под дверь кабинета? – с нотками облегчения в голосе спросил казначей.

– Выходит, мы, – ответил начальник сыскной. – Правда, мы вам подбросили другую ложку…

– Но зачем?

– Что зачем? Зачем другую ложку или зачем подбросили?

– Зачем подбросили?

– Знаете, господин Приволов… Нет, какая у вас все-таки фамилия красивая, звучная, раздольная, вот произношу – Приволов, а у самого перед глазами Среднерусская возвышенность, поля, перелески, ширь, простор… Жалею иногда, ну вот почему я не птица, вот взял бы да и полетел! Вы никогда не хотели стать птицей? Ну да, да, понимаю, вы человек серьезный… Так о чем это я? Ах да, вы меня спрашивали, зачем мы вам подбросили сверток с ложкой, да?

– Да!

– Увы, господин казначей, для меня это такая же загадка, как и для вас. А все импульсивность натуры, непоседливость души, жажда деятельности, – вздохнул фон Шпинне. – Вот сделаешь что-нибудь, а потом сам же себя и спрашиваешь – зачем? – Он надул щеки и выпучил, насколько это было возможным, глаза, изображая удивление. – И не знаешь, что ответить. Вот не знаешь, и все тут! Да, поскольку мы с вами заговорили о ложке, хочу предложить вам на выбор несколько вопросов…

– Это как?

– Да никак, это просто шутка. Никакого выбора. Вы должны будете ответить на все мои вопросы. Я думаю, в моем кабинете нам будет удобнее, чем здесь на пороге. Прошу в наши палестины, – с этими словами фон Шпинне распахнул дверь сыскной полиции.

Глава 7

Допрос

Не обращая внимания на дежурного с оспенным лицом, который при виде начальника сыскной вскочил со стула и замер с недожеванным куском во рту, фон Шпинне проводил Приволова к лестнице.

– Несколько ступеней вниз, и мы на месте, – сказал он шепотом. – И еще, господин Приволов, хочу вас предупредить: если вы вдруг увидите странных прозрачных людей, не пугайтесь, это призраки, несчастные души, загубленные сатанистом Захарьиным.

– И вы что же, видели их? – спросил напуганный Приволов.

– Я даже стрелял в них из револьвера…

– И что?

– Пустая затея, пули не причиняют им никакого вреда. О, я вижу, вы напуганы?

– Да нет, все в порядке…

– Раз так, то что мы стоим, вперед!

Комната, в которую фон Шпинне ввел Приволова, была полуподвальной и более напоминала пенал. Зарешеченное окошко под потолком давало слишком мало света, поэтому горел газовый рожок. Здесь имелись стол без каких-либо письменных принадлежностей и два грубо сколоченных табурета.

Войдя в комнату, Приволов огляделся, нет ли чего странного.

– Присаживайтесь, – указывая на один из табуретов, предложил начальник сыскной.

– Это ваш кабинет? – осматривая грязные ободранные стены, удивился казначей.

– Конечно, не Версаль, но крыша над головой, а это что-нибудь да значит! – ответил Фома Фомич и, сняв с головы канотье, уселся на свободный табурет. – Скажите мне, господин Приволов, только без утайки, откуда у вас эта ложка? – Фон Шпинне достал из кармана сверток и развернул на столе.

У Приволова не было причин что-либо скрывать, и он рассказал все как было.

– Так, так, – произнес Фома Фомич после того, как городской казначей закончил рассказ. – Вы не можете припомнить, а куда девался отрезанный кусок языка?

– Нет! – воскликнул Приволов и сморщился.

– Опишите этого бездомного, как он выглядел?

– Как и прочие бездомные, грязный… это, пожалуй, все, что я могу сказать.

– Может быть, какие-нибудь особенности…

– Какие особенности?

– Цитировал Гомера или еще что-то?

– Нет, да меня и рядом-то не было. Я подошел к нему, когда уже все случилось, – ответил казначей, не понимая, что над ним подтрунивают.

– А вы смогли бы его узнать, или, может быть, вы его видели раньше?

– Нет, раньше я его не видел, а узнать… – Приволов задумался. – Вряд ли. Для меня они все на одно лицо. Да, совсем выпустил из виду, у него была на глазу повязка.

– На каком глазу?

– Кажется… – Приволов сосредоточенно напрягся. – Кажется, на правом.

– Значит, он у нас одноглазый. Ну, одноглазого найти будет проще… – ни к кому не обращаясь, проговорил полковник. – Хорошо, и последнее. Я так понимаю, эту ложку, ложку мастера Усова, вы забрали себе, чтобы никто больше не поранился, верно?

– Да!

– Я другого понять не могу, зачем вы собирались ее выбросить, вы разве ничего не слышали о нападении на губернатора?

– Слышал, – ответил казначей и поспешно добавил: – но подробностей не знаю!

– Вы что же, не читали «Губернский патриот»? Там были подробности.

– Я не читаю «Губернский патриот», – сказал Приволов и развел руками.

– А вчера утром? Вы какую газету сожгли в своей печи? Разве это был не «Губернский патриот»?

Этот безобидный для любого другого человека вопрос для казначея был страшным и неожиданным. От этого вопроса он потерял способность дышать. Сердце, за которое кто-то ухватился, перестало биться. По крайней мере, ему так показалось. Но кто-то где-то решил, что это, пожалуй, будет слишком легкой, да и преждевременной смертью для человека, не брезгующего мелкими финансовыми махинациями. Пусть он еще помучается, решил этот кто-то, и невидимая рука, так крепко ухватившая казначея за сердце, вначале ослабила хватку, а затем и вовсе отпустила, и он задышал.

Длилась эта неприятность с Приволовым всего лишь доли секунды. Так что начальник сыскной в полной мере и не осознал, какая трагедия чуть было не случилась с его собеседником, а может быть, осознал и именно поэтому повторил свой безжалостный вопрос:

– Так какую газету вы сожгли?

– Но откуда вы знаете? – натужно спросил казначей.

– Вам плохо?

– Нет-нет, все хорошо. Откуда вы знаете про газету?

– Мы всё знаем, – ответил начальник сыскной, и, несмотря на то что он очень сильно преувеличивал, Приволов поверил. Казначей даже не догадывался о том, что сыскная полиция только потому знает о газете «Губернский патриот», что сама же ее и подбросила, а потом один из агентов подсматривал в окно, как Приволов сжигает ее в печи.

– Итак, господин казначей, – начальник сыскной сплел пальцы обеих рук и поднял их на уровень груди. – Почему вы не понесли ложку в полицию?

Казначей молчал, да и что он мог сказать, как оправдаться?

– Вы хоть понимаете, что вас могут обвинить если не в пособничестве, то в преступном недоносительстве?

– Понимаю, – едва двигая губами, проговорил казначей.

– Ничего вы не понимаете. А я знаю, почему вы не понесли ложку мастера Усова в полицию. Вы струсили! Вам не хотелось неприятностей, расспросов и прочего, вы хотели спокойной жизни. – И снова точно в душу заглянул начальник сыскной. «До чего же опасный человек!» – мелькнуло в казначеевой голове. – Вы струсили, и сейчас вам стыдно в этом признаться. Самому себе стыдно признаться, не говоря уже о том, чтобы признаться мне…

– Да, я струсил! – выпалил Приволов. – Но это единственное, в чем я виноват!

Начальник сыскной ухмыльнулся.

– Хорошо. – сказал он. – У меня больше нет к вам никаких вопросов, по крайней мере пока нет. Можете быть свободны и будьте осмотрительнее, господин Приволов. Помните: пытаясь уйти от маленьких неприятностей, совсем не успеваешь заметить, как приходишь к большим…

Когда казначей вышел из помещения сыскной полиции, особняк на улице Пехотного Капитана уже не казался ему заурядным, как раньше. Приволов еще раз осмотрел его и нашел, что домик-то того, мрачноват, что-то зловещее было во всем его облике: в окнах, дубовой двери, даже в дверной ручке, напоминавшей не то собачью, не то волчью лапу. Он пошел прочь от этого дома и, пока не миновал Пехотнокапитанскую, все озирался – не идет ли за ним кто?

«Вот же какая злокозненная случайность!.. – думал, возвращаясь в городскую управу, казначей. – Вот не пойди я по этой улице или даже пойди, но не упади, не оброни ложку, все могло быть по-другому: тихо, мирно, без этих страхов, без допросов, без фон Шпинне, наконец!»

Какой ужасный человек, он, как буравчик, ввинчивается в тебя и рассматривает, что там внутри, не прячется ли какая крамола…

Увы, но нам придется не согласиться с нашим финансовым тружеником. Полиция с самого начала знала о ложке мастера Усова. Осведомитель из числа присутствующих на обеде бездомных в тот же день донес в сыскную. Полиция сработала быстро. Были разысканы и допрошены: повар, старик в душегрейке, еще несколько свидетелей. К сожалению, того, кто принес ложку, а потом обрезал себе язык, отыскать не удалось. Как в воду канул. Никто даже имени его не смог назвать. Зато все утверждали, что кусочек языка съела какая-то собака, когда его сбросили со стола на пол. За Приволовым было решено установить слежку, уж больно подозрительно он себя вел. Кто знает, может быть, он соучастник нападения на губернатора? В полиции, правда, в соучастие это никто не верил, однако проследить нужно было все равно. Чем все закончилось, вы уже знаете. Приволов был ни при чем, но оставалась еще ложка мастера Усова.

Глава 8

Разговор фон Шпинне с губернатором

Дым от вонючих испанских пахитосок, которые курил губернатор, уже заполнил все пространство огромного кабинета. Сидящий напротив графа полковник фон Шпинне хотя и не высказывал явного недовольства, все же был недоволен, и это читалось в его колких темно-зеленых глазах.

Однако губернатор продолжал вынимать из сигарного ящика все новые и новые пахитоски. Ему было наплевать, как относится к этому начальник сыскной, потому что перед графом на письменном столе в самом центре грязного измятого платка лежала с виду безобидная, но если присмотреться, такая опасная ложка мастера Усова. Граф смотрел на нее, не отводя остекленевших глаз, и уже в который раз перечитывал надпись на ручке: «Уступи место, самозванец!»

– Фома Фомич! – обратился он к начальнику сыскной. – Ну, вот ответьте мне, разве я самозванец? Я назначен высочайшим указом. Государь собственноручно повязал мне ленту, вы слышите, собственноручно! У меня два Станислава, Анна первой степени и Владимир первой степени! И кому, кому я должен уступить место? Кто он, мой таинственный восприемник?

– Иван Аркадьевич, успокойтесь, – раздался тихий с поскрипыванием голос фон Шпинне. – Вы битый час только и говорите, что об этой ложке. Нельзя так. Я уже, право, жалею, что принес ее вам.

– Полковник! – Губернатор резким движением погасил пахитоску. – А о чем мне говорить, о чем? Вы разве до сих пор не поняли, что меня хотели убить? Не вас, – он ткнул пальцем в сторону начальника сыскной, – а меня! И эта ложка – лишнее тому доказательство. Я ведь не дурак, я понимаю, что это она должна была находиться в руке бросившегося на меня злодея. И если бы это было так, мы бы с вами сейчас не разговаривали… Он жалеет, что принес ее мне! Да это ваша первейшая обязанность – предупреждать меня об опасности!

– Но ведь она не оказалась у него в руке, – Фон Шпинне слегка улыбнулся. Эта улыбка разозлила губернатора. – В этом деле много странного.

– Много странного! – воскликнул граф. – А вот мне так не кажется. В этом деле нет ничего странного, за исключением того, что во вверенном мне государем городе некто пытается меня убить. Вы, полковник, должны были, черт возьми, не с этой ложкой ко мне прийти, а притащить за шиворот тех мерзавцев, которые это все задумали и теперь пытаются осуществить. Я так понимаю, попытки меня убить будут продолжаться. Вы представляете заголовки в газетах, не в наших губернских, это было бы полбеды, а в столичных: «Губернатор Татаяра убит ложкой!» Убит ложкой! У них, мерзавцев, на меня патронов, что ли, не хватило?

– Вы, ваше превосходительство, как будто обижены, что напавший на вас не применил при этом револьвер?

– Да! То есть нет, – губернатор резко замолчал и сощуренными от едкого дыма глазами пристально посмотрел на фон Шпинне. – Полковник, вы что – социалист?

– Нет.

– А мне показалось, что да. Судя по вашему тону, неприятненький, знаете ли, тон, вы больше сочувствуете государственному преступнику, чем мне.

– Помилуйте, Иван Аркадьевич, разве я могу?

– Можете, можете! Сидите, небось, и думаете: «Совсем старик умом тронулся». – Граф погрозил фон Шпинне пальцем. – Меня не обманешь, я воробей стреляный и знаю получше вашего, что думают мои подчиненные. И еще я знаю, как в этом деле разобраться…

– Ну, в таком случае я вам не нужен. – Начальник сыскной встал. – Разрешите идти?

– Да сядьте вы! «Разрешите идти?» – передразнил губернатор фон Шпинне и снова потянулся к сигарному ящику. Открыл крышку, но, перехватив взгляд начальника сыскной, захлопнул. – Да, вы правы, поэтому и прошу вас разобраться. У меня, если честно, только и надежда, что на вас.

– А как же охранное отделение, жандармерия?

– Фома Фомич, с вами совершенно невозможно разговаривать. Если такое случится и мне понадобятся дураки, я и без вашей подсказки знаю, где их искать. Вы как нельзя лучше подходите для этого дела. И еще… мне бы хотелось, чтобы это дело было расследовано, как бы это сказать, – губернатор задумался, подбирая слова, – полуофициально…

– Полуофициально?

– Да.

– Хорошо, – кивнул фон Шпинне. – Но прежде, с вашего позволения, я открою окно!

– Ах, да-да, я совсем вас закоптил. Пристрастие, знаете ли, особенно когда нервничаю. Вот вы не подвержены этой колумбовой пагубе, и хорошо.

Отворив окно, Фома Фомич снова уселся в кресло и сказал:

– Мне нужно две недели.

– И за две недели вы разберетесь? – с нотками недоверия в голосе спросил губернатор.

– Боюсь, что нет. Даже скорее всего, что нет, но какие-то выводы сделаю. В любом случае через две недели мы будем знать больше, чем мы знаем сейчас.

– Скажите, полковник, вы полностью уверены в том, что Приволов здесь ни при чем? – спросил как бы между прочим граф.

– В нашем деле полностью уверенным в чем-нибудь или в ком-нибудь быть нельзя, но факты говорят, что он человек скорее случайный. Тем не менее мы будем за ним приглядывать…

– Вот-вот, – закивал губернатор, – приглядывать, нужно приглядывать.

– Не беспокойтесь, ваше превосходительство, мы с казначея глаз не спустим, – заверил губернатора фон Шпинне. – Но вы на нас надейтесь, а сами тоже остерегайтесь.

– Ну что же, через две недели я жду вас здесь, и жду с хорошими новостями. И еще, Фома Фомич, вы как хотите, но ложку эту заберите, я на нее смотреть не могу.

Когда фон Шпинне, спрятав ложку в портфель и простившись с губернатором, уже стоял в дверях, тот остановил его:

– Полковник, не могу взять в толк, как все-таки эта ложка оказалась у вас, ведь, насколько мне припоминается, вы говорили, что Приволов утопил ее?

– Я разве не сказал? Мы подменили ее перед тем, как подбросить казначею.

– Умно!

* * *

Приняв у графского дворецкого шляпу, полковник мельком взглянул на свое отражение в большом зеркале и вышел в сверкающий солнечный день. Постоял на пороге губернаторского особняка, сделал глубокий вдох, со свистом выдохнул, как бы стараясь освободиться от скопившегося внутри дыма графских пахитосок, и кликнул извозчика. Однако садиться в пролетку не стал, только что-то сказал кучеру. Тот понимающе кивнул и, хлестанув лошадь, умчался. Сам же начальник сыскной не спеша пошел вдоль по улице Изрядной, щурясь на яркое солнце и улыбаясь красивым женщинам. «Ну вот, – весело думал полковник, – а в Министерстве внутренних дел убеждали, что город Татаяр самое тихое в империи место, где служба – одно большое удовольствие. Обманули!»

Глава 9

Фома Фомич думает

Две недели для предварительного расследования, которые Фома Фомич запросил у губернатора, – срок огромный и в то же время ничтожно малый. И здесь нет никакого противоречия. Он огромен для губернатора, вынужденного ждать, а в ожидании, как известно, время течет намного медленнее, чем хочется. Для начальника же сыскной этот срок краток и мимолетен, потому что фон Шпинне должен действовать, но перед этим ему нужно найти даже не ответ, а ту едва различимую в густой траве догадок и предположений тропинку, пойдя по которой он, может быть, придет к ответу. А если их, этих тропинок, несколько, и они расходятся во все стороны, и нет никаких указателей, вроде тех сказочных: «Прямо пойдешь, что-нибудь да найдешь!», как тогда быть? Наверное, нужно остановиться и подумать. Вот глядишь, и время прошло.

Поэтому Фома Фомич решил зря времени не терять и остаток дня посвятить размышлениям. Придя на Пехотнокапитанскую, Фома Фомич заперся в своем служебном кабинете. Нет, не в том, в котором он допрашивал городского казначея, а в настоящем, расположенном на втором этаже особняка сыскной полиции. Всех, кто приходил к нему, дежурный заворачивал, шепотом сообщая, что Фома Фомич занят!

О чем же думал, о чем размышлял начальник сыскной, сидя за столом и подперев отяжелевшую голову руками? Он пытался восстановить ход событий, связанных с нападением на губернатора, и в связи с появлением ложки мастера Усова по-другому посмотреть на них. Если это не настоящее с угрозой для жизни нападение, то что это?

«Шутка?» – спрашивал он сам себя и тут же отвечал, что никакая это не шутка. Кто себе может позволить так шутить, тем более с губернатором!

Но если это не шутка, не розыгрыш, то, значит, это все-таки нападение. В таком случае какова его цель? Убийство? Поранить – это да, но убить… только случайно или имея в этом определенный навык.

Но у нападавшего не было никакого опыта убивать людей ложками. Мог такую оплошность допустить хладнокровный расчетливый убийца? Нет! А мог бы он вообще пойти на преступление, тем более на убийство, вооружившись обычной серебряной ложкой? Мог, если бы замысел преступления в том и состоял. Но зачем бросаться на губернатора с обычной ложкой, если, как теперь выяснилось, была другая, стальная и острая? С ума сойти, какая чудовищная путаница.

Ну, тогда спутал, просто спутал ложки. Как если бы рыбак пошел на рыбалку, просто не заметил, что у него нет крючка. Но перед тем как забросить в воду удочку, он должен насадить червя. И вот тут, наконец, выясняется, что крючка нет! Что делает рыбак? Он возвращается домой. А если он, обнаружив, что крючка нет, все же забрасывает удочку? Он кто угодно, но не рыбак! Он только выглядит как рыбак и хочет, чтобы все думали, что он рыбак. И, похоже, ему это удалось.

Итак, все по порядку. Есть некто. Мы не знаем, он один или их несколько. Предположим, что один, назовем его господин Эн. У господина Эн есть причина или ряд причин невзлюбить губернатора. Невзлюбить так сильно, чтобы решиться на нападение. Почему же господин Эн возненавидел губернатора, какие у него были причины на то? Во-первых, потому что он – губернатор, ведь во фразе, которую выкрикнул господин Эн, прямо указывается на то, что граф Можайский занимает чужое, ему не принадлежащее место. Возможно, это место и есть место губернатора? Кстати, сам граф нервничает именно по этому поводу.

А вдруг это место мужа Елены Павловны? Она еще достаточно молода, хороша собой, брак с губернатором – это брак по расчету, вне всяких сомнений. И действия напавшего на губернатора господина Эн по своей необъяснимости напоминают или действия сумасшедшего, или влюбленного. Недурно проверить знакомства Елены Павловны. Возможно, там и кроется ответ на все вопросы.

Так, что еще в поведении господина Эн кажется необычным? Конечно же, его осведомленность. Он знает, когда вернется губернатор, и знает это почти точно. Ведь не мог же он, в самом деле, весь день слоняться у дома, поджидая свою жертву. Ну, а поскольку в течение дня никаких инцидентов возле губернаторского дома не произошло, значит, появился там господин Эн незадолго до возвращения его превосходительства домой.

Кто сообщил время? Тот, кто это время мог знать, а это уже само по себе предполагает сообщника. Но когда закончится карточная игра, сказать трудно, она ведь могла продолжаться всю ночь. Никто не мог знать точного возвращения губернатора, и тем не менее незнакомец появился там вовремя, как будто бы кем-то предупрежденный. Он живет в одном из соседних домов? Нет, в таком случае Щеколдаев, да и кучер, тоже знали бы его в лицо.

А если это кто-то из прислуги? Влюбленный лакей? Это маловероятно, хотя на заметку можно взять. И что же тогда остается? Только одно – господин Эн следил за губернатором, ну и делал это не пешком… пролетка? Экипаж может остановиться на Изрядной и простоять там хоть полдня, и никто не обратит на него внимания, в том числе городовой. Что же, вполне правдоподобно, нужно будет опросить дежурившего тогда городового на предмет незнакомых экипажей.

* * *

Фома Фомич, долго сидевший истуканом, пошевелился, потер ладонью лоб, до хруста в спине потянулся и вынул из правого верхнего ящика стола толстую, уже изрядно потрепанную тетрадь. Открыл приблизительно на половине и синим, остро отточенным карандашом стал быстро писать. Временами останавливался, приложив тупой конец карандаша к подбородку, смотрел в потолок, говорил вслух: «Так!» – и продолжал писать. Когда были исписаны три страницы, Фома Фомич поставил точку и закрыл тетрадь. Все свои мысли, рассуждения, предположения, будь они даже на первый взгляд глуповатыми и маловероятными, фон Шпинне вносил в тетрадь. И надо сказать, это помогало. Мысли странные, непонятные, вроде бы не к месту пришедшие, не имеющие никакой связи с тем делом, над которым он думал, вдруг через несколько дней, когда он их перечитывал, оказывались самыми правильными и самыми точными, иногда даже ключевыми. Правда, это происходило не со всеми внесенными в тетрадь мыслями. Зачастую записанная глупость так и оставалась глупостью, сколько ее ни перечитывай.

Много еще всего передумал в тот день Фома Фомич. Вспомнил про странную женщину, якобы выбросившую ложку мастера Усова на помойку, подумал, что неплохо было бы найти эту женщину. Но как? Единственный свидетель, способный опознать ее, как сквозь землю провалился. И это тоже было странным.

Человек, обрезавший себе язык острой ложкой, выглядел во всей этой истории каким-то ненастоящим, вымышленным, что ли, как будто и не было его вовсе. Да и вот так взять и обрезать себе язык, случайно, не заметив, что ложка, которую он нашел, острая, – это выглядело как дурной сон, когда и не хочешь что-то делать, но делаешь по какой-то совершенно непонятной причине. Если бы об этом человеке не сказали свидетели, Фома Фомич вряд ли поверил в его существование. Но он был, если верить все тем же свидетелям. Ложка мастера Усова косвенно подтверждает их слова. И был отрезанный язык. Начальник сыскной мало верил людям, но допустить сговор в ночлежном доме он не мог. Бездомные между собой еще могли, но вместе с ними Приволов и повар говорят об одном и том же, а это само по себе исключает всякий сговор. Да к тому же у любого сговора есть причина. Какая же здесь выгода? Возможно, она есть, но ее пока не видно.

Стало смеркаться, нужно было решать, с чего начинать расследование. И Фома Фомич решил, поставив в центр всего ложку мастера Усова, начинать именно с нее. Вещица приметная, да и человек, ее изготовивший, тоже с руками.

Он что-то еще дописал в свою секретную тетрадь, захлопнул и спрятал под ключ. После чего, откинувшись на спинку стула, тяжело вздохнул. Конец этого дня был всего лишь началом следующего.

Глава 10

Володя Мясников

Нотариальный переписчик Володя Мясников – молодой человек девятнадцати с половиной лет, только еще нащупывающий ногами свою жизненную дорогу, мечтающий о классном чине и молодой особе, живущей по соседству, имя которой, дабы не смущать нашего переписчика, мы называть не будем.

Володя был человеком мечтательным, зачитывался романами Стивенсона и иногда после службы захаживал в трактир Клокова. В тот вечер, о котором мы хотим рассказать, Володя и приятель его, такой же переписчик, зашли в уже упомянутый нами трактир Клокова. Спросили пару чая, небольшую вязанку калужских баранок и, примостившись в уголке, стали наблюдать.

Тут, ежели прислушаться, чего только не услышишь: и стишок с настоящими словами, и анекдот про генерал-губернатора и про то, что у попадьи есть, а у попа нету, и какое у царя исподнее, все узнаешь, только уши отверзай.

Но самое-то счастье для приятелей тогда было, когда драка случалась. «Гладиаторские бои» – как говаривал Пакин. Шум, гам! В чаду, дыму махорочном не разберешь, что да как. Нет, это не посуда бьется, это морда чья-то под кулак попала. «Ах, мать вашу… Так вы так?» С хрипом, чахоточным кашлем рвется на груди бязевая рубаха, распадается на две половины, обнажает грудь страшную, шерстистую. Оторвавшаяся пуговка катится по столу. «Ах, леший его возьми! Тикаем, Минька!» «Куда? – орет заросшая бородой и усами дыра. – Мы ишо не усе другу дружке сказали!» Столы, лавки на дыбы, все в одну кучу! Шире круг! «Ну, держись, паскуда!» И пошла забава молодецкая.

Правда, такое было не каждый день. Вот и в тот раз, о котором рассказываем, драки в трактире не случалось. Все было как-то скучно и лениво мирно. Кто и был зол, так это трактирные мухи. Ошалевшие от винных испарений, они лезли в глаза, в рот, в нос, только успевай отгонять. Надо заметить, что в трактире Клокова борьба с мухами вообще не велась, зато баранки стоили намного дешевле, чем в других местах.

Скучающие приятели попили чайку вприкуску с баранками да и засобирались по домам. Но тут в трактир решительным шагом вошел строго одетый человек, огляделся, подошел к буфетчику и, протягивая какую-то бумажку, сказал:

– Повесь тут у себя! Да посматривай, чтобы пьянь какая не сорвала.

Человек ушел, а буфетчик, вынув из-под прилавка молоток и взяв гвозди, пошел и прибил бумажку к стене. Только после этого медленно, открывая и закрывая рот, прочел, что в ней написано. Постоял, подумал и, махнув рукой, снова ушел за прилавок. Посетители трактира отнеслись к этому факту без любопытства – все, за исключением наших приятелей. Они сразу же, не сговариваясь, метнулись к бумажке. Приятель читал вслух, а Володька слушал. И вот что там было написано:

«Такого-то дни, такого-то часу, ушел из дому и более в него не возвращался мастер Усов. Людей, что-либо, может быть, знающих о месте его теперешнего пребывания, большая просьба сообщить за достаточное вознаграждение на улицу Пехотного Капитана, дом такой-то, спросить Кочкина».

– Странное объявление, – закончив чтение, сказал Пакин.

– Почему странное? Объявление как объявление, – задумчиво возразил ему Володя.

– А вот и странное! – повысил голос Пакин.

Надо заметить, что приятель Володи был малость вспыльчив и возражений не терпел.

– Ну что в нем странного, что? – настаивал на своем Володя.

– Я таких объявлений знаешь сколько прочел?

– Ну, много, наверное.

– Да не наверно, а много!

– Ну, ты все равно объясни, что в нем странного.

– Имени нет, отчества нет, примет, каков этот мастер Усов из себя, тоже нет! Ну, и встречу я, к примеру, какого-нибудь Усова. Как узнать, тот это Усов или другой?

– Верно, – проговорил Володя, впадая в еще большую задумчивость, – а достаточное вознаграждение, ты думаешь, это много?

– Достаточное вознаграждение, – ответил Пакин, глядя на Володю несколько свысока, – это немного, но достаточно! – Сказал и прыснул со смеху, самому понравилось, как закаламбурил.

– А улица Пехотного Капитана – это где?

– Тебе-то зачем, верно знаешь, где мастера Усова искать?

– Может быть, и знаю!

На том, обменявшись любезностями, приятели и расстались. Возле своей калитки Володя остановился, постоял в задумчивости, затем резко махнул рукой и, развернувшись, быстрым шагом пошел в обратном направлении.

– Никак забыл чего? – вопросительно уставился на него буфетчик, когда Володя переступил порог трактира.

– А где улица Пехотного Капитана, где она находится?

– Пехотнокапитанская? – поскреб у себя в бороде буфетчик. – Как же тебе половчее-то растолковать… можно по Тужилкинской идти, но это дольше будет. А можно и напрямую, ты знаешь, где старые конезаводские амбары стоят, вот до них дойдешь, там мосток хлипенький, перемахнешь мосток, за ним взгорочек, но ты на взгорочек этот не карабкайся, а возьми правее и как раз носом в проулок встрянешь. Он тебя на Пехотнокапитанскую и выведет.

– Спасибо, – поблагодарил Мясников буфетчика и пошел к выходу, глядь, а объявления-то уж и нету – сорвали!

– А тебе зачем Пехотнокапитанская? – крикнул ему вслед буфетчик.

– Надо, – буркнул в ответ Володя и толкнул дверь.

– То-то, надо! Всем чего-то да надо, одному мне ничего не надо, – ворчал после ухода Мясникова буфетчик. Еще в старину замечено было иностранными путешественниками, которые с большими трудами, но все же колесили по Руси, что русский человек при всех достоинствах, коих у него не счесть, имеет и некоторые недостатки, к которым относятся: мрачная унылость, невеселость и пасмурность характера. И наиболее мрачными из всех попадавшихся на пути русских людей иностранные путешественники в первую очередь называли хозяев трактовых кабаков, словом – буфетчиков.

Через четверть часа, а может, и того не прошло, Володя Мясников шел по Пехотнокапитанской и выглядывал нужный дом. А вот и он! Каменный. Дверь под лаком. А ручка-то, ручка… Хотел постучать, но лишь коснулся, дверь, как в сказке, сама и отворилась. Пришлось войти: «Здравствуйте!»

Глава 11

След мастера Усова

Фома Фомич положил сахар в чай, не спеша размешал, ударил ложечкой о край стакана и задумался. Жизнь потихоньку превращалась в кошмар. Он не мог попить чай или пообедать, чтобы взгляд не наткнулся на ложку, ведь нельзя же, в самом деле, без столовых приборов поесть. И только видел ложку, мысль снова возвращала его к мастеру Усову.

Как выяснил Фома Фомич, с ложкой в русском быту связано много всяких поверий, он прочел об этом в календаре Врагова за 1857 год. Если есть человек, то у него обязательно должна быть и ложка, а если ее нет, то нет и человека. А вот изготовить из ложки оружие, на это нужен особо изощренный ум.

Откусив от макового рогалика, фон Шпинне принялся машинально пережевывать и запивать чаем. Ложечку он держал перед глазами, вертел, всматривался в незамысловатый узор, клал на блюдце, снова брал в руки. В русских поверьях говорилось, что ни в коем случае нельзя ложку класть на стол выемкой кверху, потому что умрешь с открытыми глазами и ртом. И тут же приводился другой забобон, что, напротив, нельзя ложку класть выемкой вниз, потому что покойники перевернутся в гробах. Получалось, что ложку нужно было, во-первых, никогда не выпускать из рук, а во-вторых, всегда держать строго вертикально, что само по себе невозможно, ведь человек, кроме этого, должен еще чем-то заниматься. Например, искать мастера Усова.

Тут в дверь постучали.

– Да!

Это был дежурный, он доложил, что внизу стоит молодой человек и утверждает, будто бы знает, где искать мастера Усова. Начальник сыскной, в мгновение свернув свое чаепитие, велел немедленно привести к нему этого молодого человека.

Сегодня утром Фома Фомич распорядился расклеить в публичных местах объявления о розыске без вести пропавшего мастера Усова. Очевидно, сработало одно из них.

Небольшими осторожными шажками Володя вошел в кабинет начальника сыскной и боязливо остановился у дверей. Ему уже объяснили внизу, куда он попал. Взгляд его, как влетевшая в комнату птица, метался по кабинету: на подоконник, с него на шторы, оттуда на шкафы, прыг на стол, со стола бегом по стульям и остановился на стоящей в углу несгораемой кассе.

– Это вы Кочкин? – спросил Володя, прижимая картуз обеими руками к груди и не сводя при этом взгляда с металлического ящика. Он не мог заставить себя посмотреть на того, кто сидел за столом. Робел. Начальник сыскной понимал это и поэтому как можно более дружественным тоном ответил:

– Нет, я не Кочкин.

– Ну, тогда я пойду, мне Кочкин нужен был.

– Стоило ноги утруждать, чтобы сразу же и уходить? Я не Кочкин, верно, но это не меняет дела. Все, что вы намеревались сказать Кочкину, скажите мне, мы с Меркурием Фролычем большие приятели. Он, думаю, не обидится ни на вас, ни на меня… Да вы не стойте, молодой человек, присаживайтесь. Вот и стул уж для вас приготовлен. В ногах-то, как ни крути, а правды нету. Фуражечку вон туда повесить можно…

Молодой человек вначале скользнул взглядом по лицу начальника сыскной, затем взглянул украдкой, а после этого стал рассматривать в открытую и в глубине души даже удивился нормальности этого лица. Начальник сыскной полиции, как оказалось, тоже человек.

– Ну-с, друг мой, – душевно начал фон Шпинне после того, как его гость, нанизав на рогатую вешалку свой картуз, уселся на предложенный стул, – и что же вы намереваетесь сообщить господину Кочкину о так называемом мастере Усове? Вы ведь о нем пришли рассказать или я ошибаюсь?

– Да, о нем, – тонким голосом подтвердил юный посетитель, в глазах которого метался вопрос: «А не зря ли я сюда пришел?»

Фон Шпинне понял это мгновенно и сразу же сменил тактику:

– Но прежде чем вы сообщите мне то, что намереваетесь, я хотел бы узнать ваше имя, ведь должен же я как-то к вам обращаться.

– Володя, – назвал себя молодой человек, но через мгновение поправился: – Владимир.

– Владимир, владеющий миром, из всех русских имен мне это нравится больше всего. Помню, в детстве, как я завидовал своим сверстникам, носящим это великое имя, как удивлялся их непониманию своего счастливого удела, ну да дело прошлое. Меня зовут Фома Фомич. Помните, был такой евангельский Фома, Фома-неверующий, а я, получается, неверующий два раза. Итак, Владимир, что же мастер Усов, где нам его искать?

Видя, что молодой человек смущен и не решается начать, полковник предупредительно заметил:

– Можете не торопиться, дело это непростое, нужно собраться с мыслями, вас легко понять. К тому же в полиции, наверное, впервые. Или я ошибаюсь?

– Впервые, – кивнул Володя и, шумно выдохнув, начал говорить о деле: – Видите ли, меня там внизу, – он мотнул головой, – не совсем верно поняли…

– Вы хотите сказать, что не знаете, где искать мастера Усова?

– Да!

– Зачем же вы пришли? – В тоне Фомы Фомича не было раздражения, он спрашивал мягко, по-отечески.

– Понимаете, я прочел объявление о том, что разыскивается мастер Усов, там, в трактире у Клокова. Потом его, объявление это, сорвали. Я не знаю, кто сорвал, ну это неважно, хотя, может быть, для вас…

– Для нас это тоже неважно, продолжайте.

– Я вспомнил… – Володя замолчал.

– Что вспомнили?

– Я вспомнил… история, правда, не очень… и я там не лучшим образом…

– И тем не менее мне хотелось бы ее услышать.

– Очень некрасиво получилось, я совершенно случайно, поверьте, сам того не желая, подслушал разговор…

– Подслушивать – это скверно, – проговорил начальник сыскной несколько назидательным тоном, но улыбка его при этом стала еще шире, а глаза заблестели.

– Я тоже так считаю, поэтому мне очень неприятно не то что говорить, даже думать об этом.

– Ну, ну, молодой человек, не терзайте себя, и я вам верю, произошло совершенно случайно. – Итак, о чем был случайно подслушанный вами разговор?

– О мастере Усове.

– О мастере Усове? Это интересно, это очень интересно. Так-так, а позвольте поинтересоваться, кто говорил о мастере Усове, чью беседу вы подслушали?

– Моего дедушки, да это и не совсем беседа…

– Не совсем беседа? Как вас понимать: не совсем беседа? – насторожился фон Шпинне, с самого начала подозревающий: что-то здесь не то, не зря же мальчишка виляет.

– Понимаете, я живу с матерью и дедом. Отец умер, когда мне было десять лет…

– Сочувствую, – кивнул Фома Фомич.

– И дед, он мне заменил отца, хоть немного и не в себе…

– Как это понять, «не в себе»?

– Он душевнобольной.

Нет, улыбка не сошла с лица Фомы Фомича и брови остались так же благостно изогнуты, только по-неживому стеклянно сверкнули глаза на мгновение, но этого было достаточно, чтобы понять – начальник сыскной недоволен.

– Дедушка, он немногословен и поэтому, наверное, разговаривает во сне, а я, – Володя вздохнул, – подслушал!

Трудно сказать, что произошло, но Володя, неожиданно для начальника сыскной, да, наверное, и для самого себя, пустив обильную слезу, признался в том, что подслушивал, о чем говорит его дедушка во сне, не случайно.

История была древняя как мир. Оказалось, что у старика имелись сбережения, которые он где-то спрятал, а вот где спрятал, забыл. Разумеется, ни невестка, мать Володи, ни сам внук деду не верили, подозревая, что старик все помнит, а не говорит исключительно от жадности. Да и как, как можно забыть, где спрятаны деньги? Для их еще не тронутых склерозом мозгов это было невероятным. Ну, а поскольку дедушка, как было известно матери с сыном, болтал во сне, появилась мысль устроить в маленьком пыльном чуланчике, примыкающем к комнате деда, подслушивающий пункт, в надежде, что старый человек во сне проболтается. Но, по всей вероятности, старик действительно забыл, где спрятал свои сбережения, разумеется, если они у него были. Поэтому-то Володя, а это ответственное дело было поручено именно ему, прикладывая ухо к загодя проделанному в фанерной перегородке отверстию, услышал вовсе не то, что хотел. Старик говорил о каком-то мастере Усове. Разумеется, молодой человек не придал никакого значения этому бреду спящего полоумного деда. Забыл. И вспомнил лишь после прочтения в клоковском трактире объявления о розыске.

– Он точно назвал фамилию Усов? – спросил фон Шпинне.

– Да, и не просто Усов, он говорил «мастер Усов», это и заставило меня к вам прийти.

– Скажите, пожалуйста, Владимир, вы же не один раз подслушивали своего деда?

– Мне стыдно в этом признаться, но не один.

– А вам никогда не приходило в голову, что у вашего дедушки просто-напросто нет денег, которые он мог спрятать?

– Да что вы, что вы, – отмахнулся Володя, – как это нет денег? Есть! Мы точно знаем.

– Ну, хорошо, с этим понятно. Теперь вернемся к мастеру Усову. Сколько раз дед упоминал о нем?

– Да каждую ночь только и говорит, что об этом мастере Усове.

– И что же он о нем говорит?

– Вы знаете, совершеннейшая абракадабра. Какая-то деревня, кто-то должен туда ехать, находить там Усова, у которого есть ложка…

– Он говорил, что у Усова есть ложка? – заинтересовался Фома Фомич. Это удивило молодого человека.

– Да! – ответил он. – А у кого нынче нет ложки, без ложки-то и не проживешь.

– Справедливо, – согласился фон Шпинне. – Знаете, Владимир, то, что вы мне рассказали, очень и очень занятно, но хотелось бы послушать вашего дедушку непосредственно, вы понимаете меня? – С едва заметным кивком фон Шпинне подался вперед.

– То есть вы сами хотите его подслушать?

– Ну, если вам угодно это так назвать, то да, я хотел бы его подслушать.

– Ну, я не знаю, как маменька… дозволит, она у меня строгая.

– Маменька может не позволить? – засмеялся начальник сыскной. – Я думаю, мы ее уговорим.

Фома Фомич записал адрес Володи Мясникова и, пожав ему руку, отпустил домой. Володя с неохотой встал, снял с вешалки картуз, делая это крайне медленно, словно ждал чего-то. Начальник сыскной знал, почему не торопится, почему мнется его посетитель, но виду не подавал. Уже стоя в дверях, Володя наконец-то решился на вопрос:

– А можно поинтересоваться?

– Разумеется, – Фон Шпинне уставился на него ясными глазами.

– Там в объявлении, ну у Клокова в трактире, которое… – Володя запнулся. Нет, все-таки непросто, ох как непросто говорить о деньгах, особенно с тем, кто смотрит на тебя таким вот открытым и доверительным взглядом.

– Так что там в объявлении?

– Вознаграждение, – едва слышно промямлил Володя.

– Ничего не могу разобрать, говорите громче, что в объявлении?

– Вознаграждение, – повторил с большей силой Володя.

– Вознаграждение? Какое вознаграждение? – Фон Шпинне озабоченно наморщил лоб и поднял подбородок, а в голос добавил чуть-чуть металла. – О каком вознаграждении вы говорите?

– Ну, там, в объявлении, за сведения… – Володя находился в таком состоянии, что, будь у него деньги, сам бы заплатил, чтобы только быстрее покинуть этот кабинет. – Я так, я пойду!

– Ах, вознаграждение, ну как же я мог забыть! Спасибо, что вы мне напомнили. Увы, всего в голове не удержать. Да, да, вам полагается награда, но получите вы ее тогда, когда мы послушаем, что говорит во сне ваш дедушка. Понимаете меня?

– А когда вы будете слушать?

– Хотелось бы, конечно, пораньше, но ваша маменька… Нужно будет время, чтобы сговориться с ней.

– А если я сам сговорюсь?

– Ну, когда вы сговоритесь, мы приедем и послушаем.

– А давайте завтра?

– Давайте завтра. Вы подойдете сюда в это же время, и мы отправимся к вам домой. Ваш дедушка как, рано спать ложится?

– Спать-то он рано ложится, не засыпает долго, – ответил Володя.

– Подождем, – сказал фон Шпинне. – Нам торопиться некуда.

После того как Володя Мясников наконец-то ушел, Фома Фомич велел дежурному прислать чиновника особых поручений Кочкина Меркурия Фролыча и вернулся к своему уже давно остывшему чаю.

Глава 12

Поручение

Через десять минут перед полковником фон Шпинне сидел, закинув ногу на ногу, суховатый, небрежно одетый человек лет тридцати пяти. Меркурий Фролыч Кочкин – чиновник особых поручений при начальнике губернской сыскной полиции, так звали этого человека и так официально называлась его должность. Сам же фон Шпинне именовал его не иначе как своим стратегическим помощником. И это была, хоть и высказанная с некоторой долей иронии, чистейшая правда. Ведь многие блестяще расследованные Фомой Фомичом дела, которые мы еще опишем в наших следующих рассказах, без чиновника особых поручений Кочкина, кто знает, может быть, и не имели бы таких во всех отношениях блистательных финалов. Но это, разумеется, ни в коем случае не должно умалять заслуг самого полковника фон Шпинне. Его вклад в расследования был, конечно же, несопоставимо большим и решающим.

Для того чтобы набросать портрет нового персонажа, нам не понадобятся возвышенные и тем более высокопарные слова. Оставим их поэтам-символистам, возьмем простые и заурядные: низкорослый, ничем не примечательный, ну, может, нос чуть длинноват, а может быть, и нет. Лицо простое и такое бесхитростное, что где-то даже эта бесхитростность граничила с глупостью. Голубовато-серые, слегка мешковатые от недосыпа глаза смотрели на собеседника с ленивой мутнинкой. Щеки впалые, в мелкую, как маковое семя, крапинку, и не разобрать – не то оспинки, не то веснушки.

Глядя на чиновника особых поручений со стороны, нельзя было сказать, что он какой-нибудь ловкач или проныра. Первое, что приходило в голову, – посредственный, никчемный человечишка. Но то, что мы описываем, была всего лишь оболочка, внутри которой находился совсем-совсем другой человек, надежно спрятанный под маскарадной, скоморошьей личиной простака. Есть такой тип людей, о котором в народе говорят, что они, даже не прибегая к помощи мыла, могут забраться куда угодно, в места крайне недоступные. Вот к такому типу относился Меркурий Фролыч Кочкин. Но в том и была главная сила чиновника особых поручений. Были и другие, о которых мы обязательно расскажем, но чуть позже.

– Безумная затея с объявлениями о розыске мастера Усова, в это трудно поверить, но принесла плоды. – Фома Фомич встал из-за стола, обошел и сел возле Кочкина на свободный стул. – Сейчас ко мне приходил некто Мясников Владимир, презанятный молодой человек. Рассказал, что живет с маменькой и сумасшедшим дедом в своем доме на Новоселовской улице. И вот он, этот Володя Мясников, утверждает, что его дед, разговаривая во сне, упоминает мастера Усова…

– Врет, – бросил Кочкин, обнаруживая тихий вкрадчивый голос.

– Отчего же такая поспешность, Меркуша?

– Прочел объявление, там сказано о вознаграждении, вот и вздумалось получить, сами говорите – молодой. Я в молодости тоже, бывало, фантазировал, правда, без надежды получить награду.

– Он и не отрицает, что пришел исключительно из-за денег.

– Вот видите, врет!

– Однако имеется еще кое-что. С его слов, дед говорит не только о мастере Усове, но еще и о какой-то ложке, – заметил Фома Фомич.

– Это тоже можно объяснить. По городу ходят слухи о какой-то острой ложке, об отрезанном языке. Вадягин вот, репортер из «Губернского патриота», бродит здесь возле сыскной, околачивается, все выспрашивает, правда ли, что люди говорят. На меня два раза нападал с блокнотом. Ну а что, этот Мясников в другом месте живет, ну и он наверняка о ложке слышал… Дед его, – Кочкин повертел пальцем у виска, – может быть, и у внука в голове поют сверчки. Яблоко от яблони если и упадет, то недалеко.

– Может быть, ты и прав, – кивнул фон Шпинне, – и все это выдумки, но мы с тобой служим в полиции, и, как бы там ни было, нужно проверить.

– Как?

– Завтра вечером сюда в сыскную придет внук Мясникова, поедешь с ним…

– Куда?

– К нему домой, и сам послушаешь, что говорит во сне Мясников-старший.

– Авантюра!

– Да, это авантюра, как, впрочем, и вся наша жизнь. И вообще, если попристальнее всмотреться в дело о нападении на губернатора… Не стоит ухмыляться, это было нападение, странное – согласен, но нападение. Так вот, если хорошенько всмотреться, да еще припомнить острую ложку, отрезанный язык, то известие о том, что какой-то сумасшедший старик во сне говорит о мастере Усове, не кажется чем-то невозможным. Просто это еще одно звено в цепочке непонятностей, и оно может оказаться связующим. Ну, да что я тебя уговариваю, ты без меня все понимаешь. Дело решенное, нужно поехать и послушать. Сыщик – это скептик, он все подвергает сомнению, все проверяет и перепроверяет.

Глава 13

Старик Мясников

Следующим вечером Володя Мясников явился в сыскную в приподнятом настроении. С порога заявил, что препятствие в виде его матери само собой устранилось.

– Что-нибудь случилось с вашей маменькой? – спросил Фома Фомич.

– Да нет, здорова, слава богу. Решила сегодня сходить к полуношной, никогда не ходила, а тут бац! И как удачно, – не проговорил, пропел Володя.

– И до которого часа ее не будет? – поинтересовался фон Шпинне. Его всегда настораживали удачные стечения обстоятельств.

– Да почитай что до утра.

– Замечательно. Ну, тогда к делу. Вот, Владимир, знакомьтесь, Меркурий Фролыч Кочкин, мой помощник. – Фон Шпинне указал на тихо сидящего в уголке чиновника особых поручений, которого Володя сразу не приметил. – Он поедет с вами.

Кочкин встал и поклонился.

– А вы?

– Думаю, что не стоит устраивать в вашем доме толкотню, дело-то наше секретное, много людей ни к чему, Меркурия Фролыча будет достаточно. Человек он опытный, вы ему только покажите, где и что, а там уж он сам. И последнее, Владимир, то, что касается вознаграждения. Вы должны знать, если Меркурий Фролыч не услышит ничего из того, что вы мне вчера рассказали, мы вам не заплатим! Таковы правила.

– Понимаю. – кивнул Володя.

* * *

В темном, пропахшем мышиным пометом чуланчике, привалясь к деревянной перегородке, сидели двое и, затаив дыхание, прислушивались к тому, что происходило в соседней комнате. Там кто-то ходил, громко топая сапогами, покашливая и поругиваясь. Затем раздался звук отодвигаемого стула, и что-то жалобно заскрипело.

– Это он на кровать сел, – раздался в темноте голос Володи Мясникова. – Сапоги снял, – заметил он после того, как из-за перегородки что-то грохнуло вначале один раз, потом второй. – Все, лег, теперь подождать придется. Бывает, сразу засыпает, а бывает, полночи крутится, и не знаешь, клопы донимают или просто не спится.

Кочкин, а вторым в чулане был именно он, на все произнесенное Володей не сказал ни слова, но и не прервал – пусть болтает.

– Меркурий Фролыч, а Меркурий Фролыч, – позвал Мясников-внук.

– Чего?

– Там с вашей стороны, если поискать, в стенке палочка торчит.

– Ну, торчит, – нашарив рукой, проговорил Кочкин.

– Она дырочку в стене затыкает, выньте ее, и можно будет посмотреть, спит дед или нет.

Поворачивая влево-вправо, Кочкин вынул из стены чопик и заглянул в отверстие. Там, едва освещенный коптящим пламенем прикрученной лампы, лежал на кровати Володин дед. Из-под лоскутного одеяла были видны только остроносая с открытым тяжело дышащим ртом голова старика да крючковатые, вцепившиеся в край покрывала пальцы обеих рук. Старик спал. Но спал странно, тревожно: охал, вздрагивал, лягался ногами.

– Ну, что там? – спросил Володя и, не дожидаясь ответа, сам заглянул в отверстие. – Спит. Теперь слушайте!

– Слушаю, слушаю, – успокоил его Кочкин. Он с самого начала относился к этой затее не очень серьезно и мечтал об одном: поскорее выбраться из этого вонючего ящика и отправиться домой спать.

А время между тем шло. Старик Мясников ерзал на своей кровати, но ни единого слова не произнес. Кочкин стал позевывать, посмотрел слипающимся глазом еще раз в отверстие, там все было по-прежнему, и задремал. Однако окончательно провалиться в глубокий сон ему помешал злой шипящий голос, непонятно откуда доносившийся.

– Ты слышишь меня? – спрашивал этот голос, и так громко, что дрожала перегородка.

Застигнутый врасплох Кочкин, неприятно сознаваться, чуть было не ответил: «Слышу!» Это слово уже легло на его язык скользким вертким леденцом, только зубы разожми, и вот оно на свободе. Но сдержался, вспомнил, где сидит, да тут еще внук Мясников из своего угла отозвался:

– Ну вот, началось!

Кочкин же медленно, точно опасаясь какой пакости, прижался глазом к отверстию, а там – чудеса. Лампа ярко горит. Спустив ноги на пол, сидит на кровати старик, нательная рубаха белая как снег, а сам тощий, страшный и все взывает к кому-то злым голосом:

– Ты слышишь меня, ты слышишь? Ответь, раб! – А у самого-то глаза, как у покойника, – закрытые, лицо деревянное, только рот открывается как на резинке. И хоть не робкого десятка был чиновник особых поручений, а заробел, пробежал озноб по телу, и закололо в том боку, где, по утверждению медиков, находится печень. «Хорошо, что темно! – мелькнуло в голове у Кочкина. – Неприятно было бы страх перед подростком выказать!» А старик все зовет да зовет кого-то. Сотрясается, гудит перегородка, и уже сил нет слушать этот сатанинский вой, как вдруг старик сам же и отвечает на свой вопрос, но уже другим голосом, помягче и попугливее:

– Слышу!

– Ты знаешь, кто я такой? – снова злое шипение.

– Знаю…

– И кто же я, говори!

– Ты за правду обвиненный, за правду осужденный и за правду казненный!

– Ты веришь в меня?

– Верю!

– Ты сослужишь мне службу?

– Сослужу, приказывай!

– Пойдешь в деревню Костры, отыщешь там мастера Усова, он живет в доме на краю, возьмешь у него ложку и принесешь мне!

– Зачем тебе ложка?

– Обронил я свою, а самозванец подобрал и отдавать не хочет!

Проговорив это все, старик лег и затих, но лишь на мгновение. После чего снова сел, теперь глаза его были открыты. Он повертел головой и уставился как раз в то место, где в стене было отверстие, в которое смотрел Кочкин.

– Володька, сила тошная, опять, подызбеныш ты этакой, в чулане сидишь! – прокричал дед, а Кочкина словно кто торцом в лоб саданул, так голова назад откинулась от неожиданности, что в шее заломило.

– Так он знает, что ты его подслушиваешь? – шепотом спросил Меркурий Фролыч у Володи.

– Ну, знает, – ответил тот и добавил: – Пусть себе знает, а нам выбираться пора.

– Ты с кем там, шельмец, разговариваешь? – снова прокричал дед.

– Давайте побыстрее, я вперед, а вы следом, – заторопил Кочкина Володя. – А то он не уймется, так и будет до утра орать.

Когда Володя вывел чиновника особых поручений за ворота, стояла уже глубокая ночь. Улица была пустынна и темна. Со стороны реки тянуло свежестью и слышны были тихие всплески, рыба играла в затоне. Из темноты доносился далекий крик ночной птицы.

– Чего-то вашей пролетки не видать, не случилось бы чего, у нас тут места беспокойные, подлеты пошаливают… – проговорил, озираясь, Мясников.

– Володя, – тихо обратился к нему Кочкин. – Пролетка – это пустое, отыщется. Вы мне вот что скажите: ваш дедушка, он когда-нибудь упоминал о мастере Усове просто так, не во сне?

– Нет, – решительно мотнул головой Володя. – Не говорил, по крайней мере, я не слышал. Может быть, маменька…

– А среди ваших знакомых есть или были люди с фамилией Усов?

– Нет, но у деда, кто знает, может, и были. Ему все-таки семьдесят восемь лет.

– Мне известно, вы не один раз сидели в чулане. Как часто ваш дед упоминал об Усове?

– Да всякий раз, как я его… – Володя запнулся, – как я его подслушивал.

– Менялись ли раз от разу слова, которые он произносил, или они повторялись, как заученный урок?

– Вот-вот, как заученный урок, нас в гимназии стихи заставляли учить на память, а потом пересказывать, так и у него!

– С одним отличием, правда, – заметил Кочкин.

– Это с каким же?

– Кто вас в гимназии заставлял учить стихи?

– Учитель словесности…

– Вот, а кто заставил вашего дедушку выучить то, что он повторяет по ночам, кто? Вряд ли это был учитель словесности. Припомните, за последние, ну, скажем, полгода с кем общался ваш дедушка?

– Ну, так сразу я, наверное…

– Нет, нет, – остановил его Кочкин, – вы меня не дослушали, у вас будет время: три-четыре дня, а потом мы с вами встретимся, и вы предоставите мне список. Договорились?

– Договорились. А вознаграждение как же, ведь дед сказал про мастера Усова! Ваш начальник обещались.

– Вот составите список, и будет вам вознаграждение, об этом не стоит беспокоиться, мы слово держим. А теперь, Владимир, время позднее, русалочий час настает, пора прощаться. Ну, будьте здоровы! – С этими словами Кочкин пожал руку Володи, и тот чуть не вскрикнул от боли, так сильна была хватка у чиновника особых поручений.

– И не забудьте, Владимир, список! – уже из мрака донеслись до Мясникова слова Кочкина.

– Не забуду, – проворчал тот себе под нос. Володя был недоволен. Ему почему-то казалось, что с ним рассчитаются сразу же и дадут ну никак не меньше пятидесяти рублей. Ведь он так и не решился поинтересоваться у Фомы Фомича о сумме вознаграждения. И вот теперь только тем и занимался, что перебирал в голове цифры. На ум приходили даже такие суммы, которые можно было смело назвать дикими. Володя не считал себя сумасшедшим. Он понимал, что тысячу рублей ему никто не заплатит, но не мог изгнать из своего рассудка сонмище фантазий. Он уже знал, какой рукой возьмет деньги, в какой карман опустит, где, принеся домой, спрячет и как потом распорядится ими. Вначале он хотел всю сумму передать маменьке, сказав при этом какие-нибудь подобающие моменту слова. Но, подумав, решил, что это, пожалуй, будет слишком. Достаточно отдать маменьке и половину предполагаемой суммы, что тоже прилично. Вскорости и половина стала выглядеть чрезмерно, и он понемногу склонился к четверти. Да, четверть как раз та часть, отдать которую не жалко и не стыдно. Наступил теплый майский вечер и обострил память нашего переписчика. Он вспомнил про библейскую десятину. А потом, можно ведь и не деньгами отдать, а купить гостинец: фунт пряников или мыло с запахом сирени. А еще лучше, чтобы память осталась! Купить какую-нибудь полезную вещь. На Булаховском рынке татары глиняные свистки продают, наберешь в него воды и давай трели выводить… Правда, у ракитового звук получше будет, тоньше, жалостливее, да его и покупать не надо, можно сделать самому. А если и сломается, то не жалко, ведь деньги не трачены. Так Володя и решил: свисток сделать самому, если будет время и подходящий материал, что же касаемо денег, то он их спрячет.

Глава 14

Поездка в деревню Костры

– Занятно, очень занятно, – сказал Фома Фомич после того, как Кочкин на следующее утро доложил ему о своем бдении в мясниковском чулане. – Губернатор, мастер Усов, старик Мясников, что может быть у них общего? Ничего. Но тем не менее они связаны друг с другом, и связывает их острая ложка… Высший государственный сановник, мифический мастер Усов и сумасшедший старик – хороша компания, нечего сказать.

Наклонившись над столом, Фома Фомич задумался.

– Что мы будем делать? – спросил Кочкин и сам же предложил: – Может быть, поговорить со стариком и задать ему прямой вопрос? Откуда он знает мастера Усова?

– Поговорить-то можно, но я думаю, он нам ничего не скажет или скажет, что о мастере Усове слышит впервые. И это, скорее всего, правда. А то еще наврет чего, не надо забывать, что он душевнобольной, хотя об этой болезни нужно будет спросить у докторов.

– Как же тогда быть?

– Из всего сказанного стариком имеется одно упоминание, которое может представлять для нас практический интерес. Он назвал деревню Костры, в которой якобы проживает интересуемый нас с тобой мастер Усов…

– Называл, – согласился Кочкин.

– Ну, так вот, в семнадцати верстах от города есть деревня с таким названием.

– И где же деревня, в какой стороне?

Фома Фомич взял в руки карандаш, поводил тупым концом по разноцветным прожилкам карты и указал в маленький, едва различимый кружочек:

– Вот, по Гатчинской дороге деревня Костры.

– Возможно, старик Мясников оттуда родом, – предположил не совсем уверенным голосом Кочкин.

Начальник сыскной вскинул на него глаза и, постукивая себя карандашом по указательному пальцу руки, заметил:

– Наш юный друг Володя сказал бы, если бы это было так, но он и словом не обмолвился. А знаешь почему?

– Почему?

– Потому, что деревня Костры для него все равно что тридевятое царство. Ведь сказанное стариком напоминает начало какой-то сказки. Все, что говорит старик, с ним самим никоим образом не связано. Это чужие слова, он просто повторяет их… Пока нас ждет деревня Костры! Все свое внимание мы обратим сюда! – Сказавши это, фон Шпинне иксообразно перечеркнул на карте маленький кружочек.

– И как же мы это сделаем? – с некоторой обреченностью в голосе спросил Меркурий – он догадывался, куда клонит начальник сыскной.

– Очень просто! – улыбнулся на его вопрос фон Шпинне. – Ты же знаешь, Меркуша, как я ценю тебя, как доверяю тебе и как обстоит дело с толковыми агентами…

На каждое «как» Меркурий уныло кивал головой.

– В Костры придется ехать мне? Хотя зачем я спрашиваю, это и так понятно.

– Ну, если понятно, то чего тянуть, собирайся и отправляйся. Сейчас выедешь, – Фома Фомич достал из жилетного кармана часы и сощуренным глазом посмотрел на них, – к вечеру будешь на месте. Порасспрашиваешь там, а следующим утром – назад. Семнадцать верст – это ведь не ахти даль какая.

– Смотря по дороге, – возразил Меркурий, – бывает и пути-то всего верста, так грязи под самые подмышки, вот и ползешь червем весь день…

– Какая грязь, сушь стоит! Вот прошлой весной – да, болото было, но я ведь тебя никуда и не посылал, – сворачивая карту губернии, сказал фон Шпинне. – А нынче благодать, дороги как камень, вмиг домчишься!

Люди, родившиеся и всю свою жизнь прожившие в городе, – к их числу мы относим и начальника сыскной полиции фон Шпинне, – плохо осведомлены о качестве российских дорог. Нет, они бесспорно знают, что дороги наши скверные и никуда не годятся, но вот закрепить знания на соответствующей части тела не могут, потому что стали ездить поездами, а железная дорога, как утверждал классик, большое препятствие к изучению России. Кочкин же был знаком с нашими дорогами не понаслышке, потому что немало исколесил их в тряских подводах становых надзирателей. И если для многих городских жителей выражение «Там, где кончается дорога!» говорило не иначе как о крае земли или об острове Сахалине, то для Кочкина эта фраза вообще была лишена какой бы то ни было дальности, потому что ему было доподлинно известно: дорога заканчивается за городской заставой.

Было чиновнику особых поручений известно и состояние полицейской дорожной брички, в которой предстояло отправиться в Костры. Поэтому, дабы избежать неприятностей в дороге, Кочкин зашел на конюшню и велел тамошнему работнику осмотреть коляску, а встретится какая поломка – починить. Для порядка Меркурий попугал его скорой расправой, если в дороге чего случится, и получил в ответ подобострастные заверения в полной благонадежности и полном понимании важности порученного дела.

Примерно через час Кочкин, одетый в дорожное платье, держа в руке небольшой саквояж, садился в коляску, запряженную парой неспокойных лошадей, которые храпели, весело перебирали ногами, точно прознали, что ехать придется в деревню Костры, и радовались этому. Кучер – дядька средних лет – радовался вместе с ними.

– А верст-то сколько, Меркурий Фролыч?

– Семнадцать, но считай, что все двадцать, – ответил Кочкин.

– Семнадцать верст – это тьфу, это мы зараз! Не успеете глазом моргнуть, как на месте очутимся.

– Ты бы, Прохор, прежде времени не хвалился, дорога незнакомая, или ты бывал в тех краях?

– Нет, врать не стану, не бывал.

– То-то!

Когда выехали за городскую заставу, солнце уже стояло в зените, пришлось остановиться и поднять верх, чтобы голову не напекло.

Дорога оказалась не самой скверной в империи, но тоже нет-нет да и потряхивало на колдобинах. Кучеру приходилось переводить лошадей на медленный тяговый шаг и осторожно, чтобы не случилось поломки, перекатывать через них коляску.

Кочкин вспомнил, как много лет назад, будучи по делам службы в одной из деревень, увидел на самом въезде огромный, на три четверти вросший в дорогу камень. Для того чтобы через него переехать, нужно было из бревнышек мостить скаты.

«А сколько телег об скалу окаянную изломалось, пальцев не хватит сосчитать!» – жаловались Кочкину мужики, когда на сельском сходе он поинтересовался этим камнем.

– Отчего вы его не уберете? – спросил Меркурий. Сейчас, умудренный жизненным опытом, он не стал бы задавать такого вопроса, но тогда, будучи молодым полицейским ярыгой, в жизни мало чего понимающим, задал и был встречен дружным мужицким хохотом. Это смутило его, щеки сделались красными, но он выстоял, а тут еще староста на подмогу пришел.

– Чего ржете, собачьи дети! – прикрикнул он на мужиков. Смех стих. После этого староста, сняв шапку, подошел к Кочкину и стал объяснять: – Камень, ваше благородие, убрать недолго, но тогда на его месте будет яма. Если сейчас напополам с бедой еще как-то проехать можно, то через яму как проедешь? Яма – это погибель, а камень, выходит, спасение.

– А если яму засыпать?

Снова смех среди мужиков, правда, уже потише. Громко смеялись те, кто стоял в задах, передние просто пырскнули в бороды. Староста, оставаясь серьезным, лишь только шапку в жгут свернул. Ответил вопросом на вопрос:

– Для чего же ее засыпать, коли ее нету?

– Но ведь если камень убрать, то будет!

– А зачем камень убирать?

– Как зачем, он же мешается, сами говорите, телеги ломает!

– Телеги, ваша правда, ломает, но от ямы больше разору будет. Если со всего маху в нее заскочить, не токмо телегу, голову сломаешь! Яма, ваше благородие, это, как ни крути, а камня хуже.

– Согласен, хуже. Но я ведь не говорю, чтобы через яму ездить. Я говорю, в начале, перед тем как ехать, ее засыпать надо!

– Зачем же мы ее вначале делать будем, а потом засыпать? Это, ваше благородие, прощения просим, дурь какая-то. Взять хотя бы курицу, уж на што птица глупая, а ведь и она над нами смеяться станет…

– Станет, станет! – поддержал старосту кто-то из толпы, и раздался одобрительный гул.

– Иное дело, – продолжал староста, – ежели бы этот камень, скажем, срубить…

– Срубить? – переспросил Кочкин.

– Да, срубить вровень с землей. Это было бы замечательно, тогда ни камня, ни ямы.

Гул одобрения.

– Ну как же вы его срубите?

– Ну как срубим? Срубить, оно ведь дело-то нехитрое, это раз плюнуть. Вон у нас мужиков сколько, и все готовы!

– А чего же до сих пор не срубили?

– Так ведь зубилов у нас нету. А без зубилов как срубишь? Готовность есть, а зубилов нету. И тут, ежели в это дело всмотреться, просто зубилы не пойдут, тут зубилы особые нужны. А где их взять? Может быть, они где-то и есть. У немцев, скажем, они, может, и есть, а у нас их нету! А без зубилов никак.

– Нет, без зубилов никак! – поддержали старосту мужики.

– И как же тогда быть? – спросил старосту Кочкин.

– А очень просто, оставить надо все как есть. Да мы, если честно, уже привыкли. Он ведь тут со дня основания лежит, камень этот. А может быть, в нем сила какая-то, может быть – камень убери, и деревня пропадет! А может, это и не камень вовсе, а ось земная выглядывает, мы же того не знаем…

– Нет, его лучше не трогать, – донеслось из толпы. – Пущай его лежит, мы вон лучше карпухинскую избу разберем и объезжать его станем. Камень – это сила!

Тогда Кочкин так и не понял, что же это было: дремучая тупость русского мужика или его изощренная хитрость. Понимание пришло к нему много позже, но так или иначе этот случай стал первым уроком, с которого и началось его полицейское образование.

Отвлекшись от воспоминаний, Кочкин принялся осматривать пробегающие мимо виды. И по правую, и по левую сторону от дороги простирались до самого горизонта неудобья: песчаные, поросшие дикими рыже-зелеными травами холмы, а между ними лесистые овраги, глубокие и сырые, именуемые в тех местах балками. И ни деревеньки, ни хуторка, ни даже какой-нибудь, указывающей на присутствие человека, лачужки. Может быть, там, за холмами, вон и дымок белой ниточкой поднимается в небо…

Бричку вдруг тряхнуло сильнее обычного. Качнулось небо, холмы, дальний дымок, фордек сам собой сложился. Не ухватись чиновник особых поручений вовремя за кожи, то вывалился бы из накренившейся влево коляски. Лошади остановились. Кучер тяжело выругался, бросил поводья и спрыгнул с козел.

– Что случилось? – сдавленным голосом, потому что ноги были выше головы, спросил Кочкин.

– Беда, Меркурий Фролыч! Тимошка, морда рваная, колесо, видать, зашплинтовать забыл, а я тоже дурак – недоглядел! И ведь чуял подвох, чуял, да на «как-нибудь» положился, – долгим стоном ответил кучер.

Кочкин, произведя сложный, почти что акробатический переворот, выбрался из коляски. Перекошенная бричка опиралась голой осью о каменистую дорогу. Левое заднее колесо, еще несколько минут назад крутящееся на этой оси, теперь, озорно подскакивая, катилось вниз по косогору.

– Сейчас в балку закатится, а тама ищи-свищи его, – провожая взглядом убегающее колесо, сказал кучер. – Ну, удружил Тимошка, гад! Вот возвернемся, всю рожу ему истолку, до Петрова дня глаз открыть не сможет!

Не будем утомлять читателя подробностями починки, скажем только, что заняла она не менее пяти часов. Да оно и понятно, пока колесо нашли, пока то, пока се, вот и время прошло. Солнце уже садилось, когда снова отправились в путь. Перед тем как хлестануть лошадей, кучер обернулся к Кочкину:

– Меркурий Фролыч, а вы леворвер с собой взяли, не забыли?

– А тебе что за забота?

– Дак ведь мало ли, в ночь ехать придется, а тут безлюдье какое…

– Боишься, стало быть?

– Нет, бояться не боюсь, а так – робею!

– Ну, не робей, Прохор, не робей! В случае чего отобьемся, мы же с тобой люди бывалые. Впервой, что ли?

– Так-то оно так, а с леворвером все одно спокойнее. Пальнул в небо, и уже отстрастка, лихому человеку предостережение: не суйся, мол, не тебе ровня едет!

Не говоря ни слова, Кочкин вынул из-под сиденья саквояж, поставил на колени, расстегнул и достал оттуда длинноствольный блестящий револьвер. Прицелился в заходящее солнце и, подмигнув кучеру, спросил:

– Ну, теперь доволен?

– Как-то легше стало, – расплылся в улыбке кучер. – Леворвер у вас чудной, ишь сверкаит как драгоценно! Видать, что не наш.

– Американский, системы Кольта, – пояснил Кочкин, затем подышал на ствол и протер рукавом. – Хочешь, дам подержать?

– Да ну его, еще стрельнет, чего доброго… Американский!

– А ты на крючок-то не нажимай, вот сюда, он и не стрельнет. Возьми!

– Нет, нет! – спрятал Прохор руки за спину. – Вдруг нажму…

– Ну, как знаешь, – сказал Кочкин, бросил револьвер в саквояж, защелкнул и сунул на прежнее место под сиденье. – Езжай, что ли, чего стоять!

Прохор щелкнул кнутом, крикнул «но», и бричка тронулась. По темноте-то оно, конечно, ехать несподручно, однако хвала провидению, ночь выдалась лунная, дорогу было видно почти как днем. Кучер бричку не гнал, ехал шагом, помня о происшествии, поэтому только под утро коляска с чиновником особых поручений и кучером Прохором подъехала к кривой деревеньке.

На околице у покосившейся избы, которая стояла на значительном отдалении от остальных (обычно в таких местах живут бобыли или какие-нибудь деревенские изгои), им встретился заспанный мужик в драном армяке. Простоволосый и босой, он стоял у самой дороги и, почесывая впалую грудь, смотрел пустыми бессмысленными глазами куда-то в небо на потухающую звезду. Кочкин про себя тут же окрестил его «астрономом».

– Это, что ль, Костры? – громко спросил мужика с козел кучер.

– Чего? – переведя взгляд на бричку и продолжая чесать грудь, переспросил «астроном».

– Это, спрашиваю, Костры?

– Костры, Костры, будь они трижды неладны! – ответил мужик и опять уставился в небо.

– А где нам старосту вашего найти? – вступил в разговор Кочкин.

– Нету у нас старосты… – не сводя глаз с неба, сказал мужик.

– Отчего же у вас старосты нет? – поинтересовался чиновник особых поручений.

– Так ведь помер он! – Мужик снова перевел взгляд на бричку, но теперь он смотрел не на кучера, а на Меркурия Фролыча. – Еще на прошлой неделе помер.

– А новый где? – продолжал допытываться Кочкин.

– Где новый? Не выбрали еще нового, думают мужики…

– Значит, у вас тут анархия?

– Может быть, и так, – кивнул «астроном», и было совсем не разобрать, понимает он значение этого слова или не понимает.

– Да, задача, – проворчал себе под нос чиновник особых поручений и, снова обращаясь к мужику, спросил: – А есть тут какой-нибудь сведущий человек, который нам про историю вашей деревни рассказать может?

– Есть, – не задумываясь, ответил тот.

– И кто это?

– Сопиков Лука Лукич!

Мужик был крайне несловоохотлив, ответы из него нужно было вытаскивать чуть ли не клещами.

– Где нам его найти?

– А вот по этой дороге, там улица начнется, она вас и выведет, прямо в его дом вопретесь.

– Ну что же, спасибо тебе, братец. Трогай, Прохор!

Бричка поехала, и мужик сразу же потерял к ней интерес.

– Странные в этих Кострах люди живут, – заметил кучер.

– Да нет, не страннее нас с тобой! – не согласился с ним Кочкин.

Глава 15

Пьяный корень

Костры – небольшая (если прикинуть на глаз, дворов тридцать, не более) деревушка, живописно расположенная у подножия невысокого, с пологими склонами холма, – встретили Меркурия Фролыча Кочкина одиноким петушиным криком. Петух голосил громко и радостно, но не по поводу приезда в Костры чиновника особых поручений, а по возложенным природой обязанностям – утро занималось! Кроме этого хоть и радостного, но одинокого крика не слышно было в деревне других звуков: мычания коров, блеянья овец, не говоря уже о лошадином ржании. Даже собаки, и те не лаяли, а это было верным признаком царящей здесь бедности – зачем заводить пса, коль у тебя украсть нечего.

Пока ехали по единственной деревенской улице, осматривали костровские избы. Кучер Прохор все больше по левой стороне глазами водил, а чиновник особых поручений – по правой. Хотя, сказать правду, и смотреть-то было не на что. Нищета всегда была на Руси первой деревенской приметой, и Костры в этом смысле ничем не отличались от других подобных деревень. Странность была в другом: пока ехали, не встретился ни один человек, и если бы не мужик на околице, можно было подумать, что пуста деревенька… А вот отчего пуста, непонятно.

– Повымерли они все, что ли? – тревожно озираясь по сторонам, проговорил кучер, и его неожиданно потянуло на воспоминания. – Помню, в детстве мне бабушка сказки рассказывала. Любил я их, сказки эти, про Кощея Бессмертного. Вот в сказках этих перед логовом Кощея всегда деревенька стояла, как эта, без церкви. Ну, да и понятно, какая у нечистой силы церковь может быть, а что самое главное – людей в этой деревне не было, точь-в-точь как у нас здесь…

– А ты про мужика на околице забыл, – сказал Кочкин.

– Нет, как же можно про него забыть, в сказках тоже кто-то есть. Кто Ивану-царевичу дорогу указывает? Но встречается он ему не в самой деревне, а около нее. Все как у нас… А вы сами-то, Меркурий Фролыч, что думаете?

Чиновник особых поручений ничего на это не сказал, потому как не знал, что говорить, только громко вздохнул. Деревня, о которой упоминал в своем сонном бреду душевнобольной старик, действительно оказалась деревней из бреда сумасшедшего. Это пугало, но в то же время разжигало любопытство. Кочкин больше, конечно, был подвержен любопытству, чем страху, но и у него при взгляде на пустынные улицы и дома время от времени шевелилось внутри паскудное липкое чувство. Да еще кучер донимал разговорами.

– А может, тут это, упыри живут? – рассуждал вслух Прохор. – Я где-то слыхал, что есть такие. Они только ночью шастают, а днем прячутся, потому как солнечного свету боятся… Они, эти упыри, говорят, кровь у людей пьют…

– Это как же?

– Ну как, горло разгрызают и пьют! Упыри!

– Да! – только и сказал чиновник особых поручений.

– Ваше благородие, а ваше благородие?

– Чего? Не все еще про упырей рассказал?

– Да нет, может, того…

– Чего того?

– Развернуть оглобли да шурануть отседа, уж больно место сказочное, Лукоморье какое-то. Да и этот Лука Лукич, едем к которому, неизвестно кто. Может, он и есть Кощей Бессмертный! Может, он людей кушает, а сейчас время к завтраку…

– Ты что же это, веришь, что Кощей Бессмертный существует? – со смехом в голосе спросил Кочкин, однако глаза его при этом не смеялись. Почувствовал чиновник особых поручений, как после упоминания сказочного персонажа холодок пробежал между лопатками.

– Ну… не верю, конечно же, я все ж таки человек православный, однако-ти в жизни всякое случается! А у нас тут совсем все похоже…

* * *

Улица вывела их к большому, недавно выстроенному дому под железной крышей. На продолговатой, выдающейся далеко вперед пристройке они увидели вывеску – большой кусок кровельного железа, а на нем выведено белой краской:

«Питейное заведение – У хорошего человека Луки Лукича Сопикова!»

После прочтения этой вывески Кочкин рассмеялся.

– Ну вот, ты говорил, что к Кощею Бессмертному едем, а это всего лишь целовальник.

– Да они в сто раз хуже Кощея Бессмертного, уж я-то знаю, – ответил на это Прохор.

Только остановились, на задах кабака за высоким забором что-то забухало, громко, раскатисто. Меркурий Фролыч не сразу смог понять, что этот звук – лай цепного пса. По густоте и силе этого лая можно было предположить, что собака, которой он принадлежал, ростом с холмогорскую корову.

– Здесь есть что прятать, – выбираясь из коляски, весело проговорил чиновник особых поручений. – Может быть, и мы чем разживемся!

Меркурий Фролыч подозвал к себе кучера, что-то нашептал ему на ухо. После, подхватив саквояж, взлетел на крыльцо и, изобразив на лице неземную радость, решительно отворил скрипучую кабацкую дверь. Похоже, что в Кострах кабак вообще не запирался, а работал круглосуточно. Доли секунды хватило чиновнику особых поручений, чтобы осмотреть помещение и увидеть все, что нужно.

За прилавком питейного заведения копошился какой-то человек. Что именно он делал, было не видно, но по тому, как напрягалось его бритое, с одутловатыми щеками лицо, можно было предположить, что занятие это требовало от него значительных физических усилий. Заржавленным, точно у лежалой селедки, глазом человек коротко зыркнул в сторону вошедшего и продолжил ковырять под прилавком. Посетителей в кабаке не было. Это объяснялось ранним часом, но виноторговец, очевидно, не терял надежды, что кто-нибудь заглянет да спросит шкалик чистой.

Прямо с порога быстрым шагом чиновник особых поручений направился к прилавку, говоря при этом то, что тут же на ходу и придумывал:

– Ну, наконец-то, наконец-то я добрался до вашего медвежьего угла! Дорога, вы уж меня извините, дрянь! Два раза за семнадцать верст бричка ломалась. Один раз вообще чуть было в овраг не угодили, и обидно было бы. Нет, не моя смерть на дне сырой балки, а то, что плакала бы тогда наша с вами сделка. Но прежде, чем я вам все расскажу и покажу, здравствуйте!

Кабатчик, выпрямившись, оторопело посмотрел на него.

– Здравствуйте, – проговорил с растяжкой на букве «а».

– Что-что? – завертел головой Кочкин. – У меня складывается такое впечатление, что вы, дорогой Аким Акимыч, мне не рады, что вы меня не ждали. Но у нас же с вами был уговор! Я бросил все, потратил кучу времени, поехал в ночь, а вы смотрите на меня как на проходимца! Скажите еще, что вы меня не приглашали!

Чиновник особых поручений говорил быстро, уверенно, этого требовала выбранная им тактика. Собеседника нужно было ошарашить, опрокинуть, сделать виноватым, вспенить ему мозги и только после этого, разобравшись, извиниться.

– Прощени… просим…

– Да что вы все прощения да прощения, говорите по существу!

– Обмишурились вы, я не Аким Акимыч!

– Ах, вот оно что, ну так позовите мне Акима Акимовича! Вы, вероятно, приказчик? Как я сразу-то не понял!

– Нет, ваше степенство, я не приказчик, я хозяин! – Кабатчик этой ошибки простить не мог – обиделся.

– Если вы хозяин, то кто Аким Акимыч? – спросил Кочкин.

– А нету никакого Аким Акимыча!

– Что значит «нету»? – Теперь оторопело смотрел чиновник особых поручений.

– А вот так, нету, и все!

– Я что же это, деревни спутал? Ну, этого не может быть! Ведь мы ехали, как нам объяснили…

– А вы, позвольте спросить, в какую деревню ехали?

– В какую деревню?

– Да, в какую деревню!

– В Селезни!

– В Селезни? – Кабатчик поджал бесцветные губы и поднял глаза к потолку. – Да у нас вроде нет такой деревни.

– Это точно?

– Точно, нет!

– Твою мать! – выругался Кочкин и с грохотом опустил свой саквояж на обитый железом прилавок. – И что? Где мне теперь искать этого Акима Акимыча? Выходит, что я зря съездил!

– А он, этот человек, он кто? – спросил кабатчик как бы между прочим.

– Да кто? Так же как и вы – виноторговец! Вы уж, ради бога, извините меня, что я вот так вот запросто. Вас, кстати, как зовут?

– Ничего, бывает, а зовут меня Лука Лукич Сопиков, да там, на вывеске написано…

– Да не смотрел я на вывеску, потому что был уверен в том, что здесь живет Аким Акимыч Сеновалов!

– Что-то вроде как знакомая фамилия, – начал в свою очередь подвирать целовальник. Фамилию он эту не слышал, но ему стало интересно, за какими такими делами понадобился виноторговец этому, по всей видимости, ловкому малому.

– Может быть, вы его все-таки знаете? – В глазах гостя блеснул огонек надежды.

– Нет, так вот сразу я вам не скажу. Фамилия вроде знакомая, а вроде и нет. А он по какому такому делу вам нужен?

– По какому делу? – Чиновник особых поручений приценивающе посмотрел на кабатчика. – Да привез я ему вещицу одну…

– Что за вещица-то?

– Да вам это, наверное, без надобности, – отмахнулся Кочкин.

– Нет, мне интересно, что там другому-то торговому человеку понадобилось, может, и мне это сгодится! Да и вы, получится, не зря ехали…

У чиновника особых поручений Меркурия Фролыча Кочкина был огромнейший опыт общения с людьми, занимающимися винной торговлей. Он знал, что одно из самых трудных в жизни дел – это суметь разговорить кабатчика, получить от него какие-нибудь сведения, выпытать нужную информацию. Кабатчик хитер, подозрителен, изворотлив, с ним просто так не сладить. Его жизненный опыт огромен, потому что он черпает его из моря проходящих мимо прилавка людей. Но как и у всех прочих, так и у виноторговцев имеются слабости. Слабость, она вообще свойственна человеку, только вся хитрость заключается в том, что не всегда ее видно. Порой посмотришь на иного – монолит, глыба гранитная, не подступиться, бей его кувалдой – все нипочем. Тут у любого руки опустятся. А ты не торопись, кувалду отставь да посмотри внимательно. А вот она и трещинка-слабинка, легонечко так, долотцом, тюкни в нее раз-другой, глядишь, и раскололась глыба на несколько частей. Так-то!

Слабостью торговцев зеленым вином, как, впрочем, и любых других торговых людей, является выгода, вернее – стремление к ней. Все, что кабатчик ни делает, он делает или, по крайней мере, старается делать с выгодой для себя. Это его главная задача и цель жизни. А это его и губит. Потому что в погоне за выгодой он порой теряет здравый смысл, тупеет и, как глухарь на токовище, за чистую монету может принять любую обманку, все, что якобы сулит выгоду.

И вот Кочкин, зная про эту трещинку-слабинку, тюкнул в нее долотцом, в двух словах рассказал кабатчику о таких выгодах, что у того перехватило дыхание. Меркурий Фролыч врал легко и искусно: слова его лились свободно, как вода, были просты и доходчивы, а голос искреннее, чем у святого подвижника. И кабатчик верил ему – да и как не поверить, ведь гость говорил о том, что напрямую касалось целовальника. Он говорил о каком-то чудесном корешке, который у него с собой вот здесь, в саквояже… И если этот корешок даже не покрошить, а просто обмакнуть в питие, человек, выпивший это питие, хмелеет мгновенно и, более того, хочет еще, да и того мало, другого пить отказывается наотрез, сколько его ни уговаривай.

– А как корешок-то этот называется? – блестя глазами, спросил кабатчик.

– Называется он пьяный корень!

– Пьяный корень, это подумать только! Так его, значит, в водку обмакивать надо?

– Какая водка? – взвился Кочкин. – Никакой водки!

– А чего тоды?

– Чего тоды? Простая вода, вот чего. Простая вода! Желательно родниковая, но можно и из лужи, и эта вода становится как водка! Да нет! Вру! Она становится водкой! Слыхал, небось, про Кану Галилейскую? Вот тут почти что то же самое!

Целовальник судорожно кивнул. Последние слова Кочкина подкосили его. Он забыл обо всем, а тут еще чудесный гость достал из саквояжа, по которому в продолжение всего разговора похлопывал, что-то завернутое в тряпицу и развернул. Дурно пахнуло от лежавшего в ней кривого отросточка.

– Вот он – пьяный корень!

– И пахнет приятно, – потянул носом кабатчик.

– Aromatisch, – сказал Кочкин.

– Чего? – не понял целовальник.

– Воды давай.

Вода тотчас же появилась – полный чайный стакан. Кочкин осторожно двумя пальцами взял корешок, чуть отвернувшись от целовальника, проговорил какие-то похожие на заговор слова, после обмакнул в стакан и сразу же вынул.

– Готово, – сказал он громко и радостно.

В этот самый момент дверь кабака распахнулась, и какой-то нищий, калека перехожий, с порога прогундосил:

– Подайте Христа ради…

– Иди, иди отседова! – замахал на него руками кабатчик. – Не до тебя!

Но Кочкин остановил его, выразительно посмотрев на стакан и чуть скосив голову в сторону нищего.

– Давай, давай, заходи, – вмиг подобрел все смекнувший целовальник, – заходи, гостем будешь!

Резкая смена настроения кабатчика насторожила нищего, и он не тронулся с места, только пропищал:

– Подайте копеечку!

– Подходи сюда, подходи, – поманил его пальцем кабатчик, – мы всякому человеку, если он человек, конечно, рады. А помочь нуждающемуся, так это первейшее из дел. Сейчас я тебя накормлю, но вначале выпей для аппетита.

Грязь на лице нищего медленно сложилась в улыбку. Он шумно потянул носом, быстро подошел к прилавку, взял дрожащей рукой стакан и выпил одним духом. После чего тут же, с пустым стаканом в руке, свалился замертво.

– Помер! – ахнул целовальник, явно представивший себе каторгу и прочие жизненные неудобства.

– Нет, – спокойно ответил Кочкин, даже не глядя на упавшего, – жив! Пьяный корень, конечно же, силен, но не смертелен.

Нищий, лежа на спине и прижав пустой стакан к растерзанной груди, вдруг открыл глаза и заговорил голосом попа-расстриги:

– Много я пивал и всякого, но такого чуда-расчудесного не приходилось. Буду молиться за вас всю жизнь, ежели позволите еще один стаканчик за ваше здоровье с превеликой благодарностию испить.

Услышав это, кабатчик сначала замер, вращая глазами, потом стал трясти перед собою сжатыми в кулаки руками, после суетливо забегал по зале, не зная, что делать и за что браться. Он хватал какие-то тряпки, пытался ими тереть столы, бросал, бежал за прилавок, гремел там посудой. Чиновник особых поручений весело наблюдал за кабатчиком. Ему было известно это состояние, целовальника лихорадило, он предчувствовал выгоду.

Кочкин, понаблюдав за ажиотацией Луки Лукича, нагнулся к нищему, буквально выдрал у него из рук стакан и громко сказал Сопикову:

– Давай еще воды!

Спешно, как того требовала ситуация, был изготовлен еще один стакан пития. Кабатчик как мог заслонял от нищего всю творимую Кочкиным алхимию, хотя в этом и не было никакой необходимости, нищий даже не смотрел в их сторону. Убогого сообща подняли, усадили на лавку, прислонив к стене, и дали выпить. Уже лежа под лавкой, нищий пробормотал похожие на гимн слова благодарности и захрапел, извлекая из своей простуженной глотки резкие варварские звуки.

– Проспится, снова просить станет, последние штаны отдаст, но без пития не уйдет, – заметил Кочкин.

Целовальник на какое-то время потерял способность к человеческой речи, что явно указывало на крайнюю степень удивления и восторга. Он только хлопал глазами и все порывался ухватить Кочкина за рукав, но тот ловко уклонялся от этих проявлений дружеского расположения. Наконец дар речи вернулся к кабатчику, и он трудным голосом спросил:

– А на сколько хватит этого корешка?

– Хороший вопрос, чувствуется деловой подход, – похвалил целовальника Кочкин, явно уходя от ответа. Однако кабатчик не унимался, и голос его при этом делался таким просительным, что хотелось отдать человеку последнее.

– Так на сколько бочек?

– На сорок, – подумав, ответил Кочкин.

– На сорок бочек! – зажмурился целовальник.

– Но если с умом, – чиновник особых поручений замолчал и чуть подался вперед, как бы сообщая этим, что сейчас он раскроет тайну, – а ты, я вижу, парень не дурак, ты на все восемьдесят его растянуть сможешь.

Кабатчик пошатнулся. Возможная выгода большим мешком с деньгами навалилась на него сзади, стало трудно дышать. А как еще подумал, что вот возьмет гость да и уйдет, и корешок с собой заберет, в глазах помутилось. Понял он, что нужно во чтобы то ни стало уговорить гостя продать корешок. Ведь что за жизнь без чудесного корешка? Ведь теперь это не жизнь, а так – пребывание.

Все вокруг померкло, темнота опустилась на мир, и только кривой отросточек на грязном платке сиял неземным, ослепительным светом. Виделось Луке Лукичу в этом свете много, очень много серебряных кружочков, ведра, мешки, тазы – и все с белыми монетами. Серебро – как раз то что нужно: и деньги, и разум не замутится. «Надо уговорить, надо уговорить!» – твердил он про себя. А где уговаривать, как не за обильным и жирным застольем.

Двери на запор. Нищий, черт с ним, пусть спит, а мы за стол. Гость на предложение хозяина согласился сразу же, без ломоты, точно ожидал такого поворота.

Глава 16

Барский повар

– Эй, Матрены! – крикнул Сопиков, и тотчас же в зале появились две похожие на черниц тетки. – Гость у меня дорогой, угостить надо!

Только он это сказал, тетки, точно двое из ларца, забегали, зашныряли, да так согласно и так скоро, что десяти минут не прошло, как стол был накрыт, а тетки исчезли так же, как и появились, внезапно.

– Это кто ж такие? – удивленно глядя на все это действо, спросил Кочкин.

– Да так, две женщины, – потупя взор, ответил целовальник.

Меркурий Фролыч не стал допытываться, пусть его…

Угощение было и обильным, и жирным. Потчевал Лука Лукич своего нечаянного гостя настоящим, что удивительно, рейнвейнским. Говорили все больше о пустяках. Кочкин спрашивал, а Лука Лукич ему охотно отвечал, щедро подливая гостю рейнвейнского в надежде, что смягчится у того сердце и отдаст он корешок за недорого. Однако, подмечал целовальник, обладатель дивного корешка ест мало, да и пьет так, что все в рюмке остается. «Видно, опасается! Кабы чего не подмешали!» – думал Лука Лукич.

– Почему деревня называется Костры? – начал издали заводить Кочкин.

– Так это после одного случая. Раньше на этом месте, – кабатчик ткнул пальцем в стол, – вот на этом самом, город был…

– А куда же он делся, город этот?

– Сгорел!

– Что, прямо вот так взял и весь сгорел?

– Да, прямо вот так взял и весь сгорел, – утвердительно кивнул кабатчик.

– Интересно.

– А дело, ежели вам интересно, вот как было. Татары к городу подходили. В городе войско – десять кольчужников пьяных да один фузейщик без фузеи. Как оборониться? Вот и пошел среди горожан слух, будто бы татары люди дикие, вот как звери, и огня отродясь не видывали, и одно от них спасение – костры вокруг крепостного частокола разложить. Басурмане увидят огонь, испугаются и убегут. Сказано – сделано. Мы ведь, известно, на дурные дела скорые. Но, видать, близковато костры от городских стен разложили. Ветер, дело божие, не в ту сторону. Огонь на стены, стены, понятно, гореть. Оттудова на башни, башни занялись, стали падать, да на крайние дома, одним словом, выгорел город дотла. Татары, те мимо прошли, то ли огня испугались, – Лука Лукич хихикнул, – что вряд ли, скорей всего смекнули: какая там добыча, где зарево такое. На месте пожарища деревня отстроилась, по событиям Кострами назвали.

– А скажи-ка мне, Лука Лукич дорогой, вот ехал я по деревне по вашей, что-то людей совсем не видно, точно мор прошел, куда они подевались?

– А кто где. Кто на заработки уехал, кто спит еще. Народец тут, сказать правду, с ленцой…

– Так что, у вас ни промыслов, ни ремесел никаких нет?

– Да какие промыслы, какие ремесла, ничего нет. Народишко, говорю, с ленцой, вот и не хочет ничем заниматься, ему бы только сивухой налиться да спать.

– Ну, это же для вас хорошо, торговля идет!

– Хорошо-то оно хорошо, а только ведь я просто так, задаром, не налью, мне деньги платить надо, а если люди ничем не занимаются, где они деньги-то возьмут? Негде. Получается, что все страдаем.

– Как же вы свою торговлю поддерживаете?

– Да выкручиваемся, – с неохотой ответил целовальник.

– Без ремесел плохо, – заметил гость и отпил рейнвейнского. – А я слыхал от людей, что будто бы кто-то у вас здесь ложки делает – железные?

– Да что вы! У нас в деревне вообще никаких умельцев нету, даже деревянных никто не режет, а железные – это о-го-го ремесло какое. Тут настоящий мастер нужен.

– Вот и говорят, будто бы живет у вас тут некто мастер Усов, и он якобы делает железные ложки.

– Брехня, нет тут такого. У нас даже и фамилии такой нету… Хотя постой, постой, – кабатчик почесал голову, – припоминаю. Был Усов, был. Давно, еще при крепости, но ложки он не делал…

– А что делал? – заинтересовался Кочкин, хотя виду не подал. Да и потом, то, что в деревне когда-то жил кто-то по фамилии Усов, это ведь еще ничего не значит.

– Он у тогдашнего помещика Дубова поваром служил.

– А других Усовых, значит, не было?

– Нет, не было, только вот повар!

– И куда он делся, повар этот?

– Так его на каторгу сослали.

– За что? – удивился Кочкин.

– Ну, тут история была… такая история, что и в книгах не прочтешь…

– Ну-ка, расскажи, что за история такая, может быть, я ее слышал!

– Да это вряд ли. А там кто знает? Ну, в общем, слушайте. Повар Усов – он хоча и при барине, но вольный был. Его помещик Дубов откуда-то из города привез. Повар-то вольный, а вот девка ему крепостная приглянулась. Решил жениться. Пошел к барину, к Дубову, разрешение испросить. Барин разрешение дал, но про себя решил девку ту первым испробовать, и испробовал… Повар Усов узнал про то, озлился, и запала ему в голову мысль отомстить. Но как? Долго думал и наконец придумал. Дубов сам из себя не больно видный был, но отличил его Бог, дал ему голос. Пел как соловей, девки во всей деревне млели. Много он их, девок, через этот свой голос попортил. И решил Усов по этому ударить…

– Это как же? – спросил Кочкин.

– Ну, так вот, слушайте, что придумал Усов. Взял он барскую ложку, наточил ее…

– Как наточил? – сузились глаза у Меркурия Фролыча.

– На точильном камне. Ну, так вот, наточил да за обедом своему «благодетелю» и подсунул. Барин стал есть, да пол-языка себе и отхватил. С тех пор стали называть их не Дубовы, а Безъязыковы. А Усов на каторгу попал, да там, говорят, и сгинул. Так-то, – закончил свой рассказ Лука Лукич.

Целовальник заметил, что после того, как рассказал про повара Усова, гость его задумался, крепко задумался, точно что-то напомнила ему история.

– Никак слыхали вы уже про это? – спросил кабатчик у изменившегося лицом Кочкина.

– А? Нет, не слыхал. Не слыхал, просто перед глазами картина явилась, фантазия. И стало, признаюсь, как-то не по себе… – Чиновник особых поручений зябко приподнял плечи. Он был несколько раздосадован тем, что не смог скрыть от кабатчика эмоций, и теперь, чтобы не вызвать у него подозрений, разыгрывал чувствительность.

– Да уж, – согласился с ним целовальник, – радости в этом мало, самому себе язык отрезать. Ну, а с другой стороны, поделом ему, Дубову этому. Я думаю, что Усов сделал правильно, по закону оно, может быть, и неправильно, а вот по совести – правильно. Мы же того не знаем, а у него, может быть, к девке той крепостной настоящая любовь была, а не просто зов плоти. А тут ему сообщают такое… – сказав, Лука Лукич налил вина.

Выпили еще рейнвейнского, помолчали. По целовальнику было видно, силится он что-то спросить, но не может, только щеки надувает. Кочкин полез в карман, достал оттуда часы, щелкнул крышкой, и у Луки Лукича точно пробку из горла выбило:

– Мне, ваше степенство, вот что интересно, а сколько он может стоить, корешок такой?

– Купить, что ли, хочешь? – подавляя зевоту, спросил Кочкин.

– Ну, это смотря по цене, люди мы, как видеть изволите, небогатые, – опустил глаза Лука.

– А сколько тебе за него не жалко?

– Сколько не жалко?

– Да!

Кабатчик задумался, однако глаза выдавали, что ему, сколь ни запроси – хоть копейку, все жалко будет. Но все же он решился:

– Десять рублей! – сказал Лука Лукич сипло и часто-часто заморгал, будто бы в оба глаза разом соринки залетели.

– Десять рублей? – Кочкин даже привстал, а под лавкой почему-то зашевелился нищий.

– Сто, сто рублей! – тут же поправился целовальник, испытывая при этом чувство расставания с душой.

– По рукам, – согласился Меркурий. – Тащи деньги, если они у тебя есть!

Быстрее солнечного света метнулся целовальник в зады своего кабака. Захлопал дверями, загремел ведрами. Сбивая руки, отодвигал ящики, шарил впотьмах, не было времени лампу зажигать. Тяжело дыша, на ощупь отсчитывал вертлявые серебряные кружочки. Но как ни спешил Лука Лукич, все одно не успел. Когда вернулся в «залу», чудесного гостя уже не было, а вместе с гостем пропал и нищий. Выбежал на крыльцо, только и увидел, что скрывающийся за поворотом зад дорожной брички. Топнул ногой по пыльной камышовой чувихе и простонал:

– Двести рублей давать нужно было!

* * *

Нищий, вошедший в кабак как раз во время изготовления пьяного зелья, был не кто иной, как кучер Прохор, успевший мало того что задать лошадям овса, так еще переодеться в заранее приготовленные лохмотья и измазать лицо грязью. После стал возле двери и принялся ждать условного сигнала, а условным сигналом, как вы понимаете, было громко сказанное чиновником особых поручений слово: «Готово!»

Прохор уже не в первый раз принимал участие в подобных представлениях, поэтому на обратной дороге, как всегда, сокрушался:

– Кабы мы с вами, Меркурий Фролыч, эфтим делом сурьезно занялись, вот деньгов-то у нас было бы! А может, и вправду – бросить полицию, да на вольные хлеба! Целовальников – их на наш век хватит!

– И не жалко тебе людей дурить? – спросил Кочкин.

– Это кого же жалеть, кабатчика? Он нас не пожалеет, он, кровопивец, из нас последнее вытянет. В том, чтобы кабатчика обдурить, большая польза обществу!

Кочкин не стал уточнять, что за польза такая, только рассмеялся на слова кучера.

Пока дорожная бричка с чиновником особых поручений, подгоняемая ветром хороших новостей, катилась в сторону Татаяра, там происходили еще более удивительные события.

Глава 17

Чудо в храме Усекновения

В Татаяре хромоногий пономарь церкви Усекновения, кутаясь от утренней прохлады в худую свитку, шел от сторожки к храму заправлять маслом выгоревшие лампады. Лицо причетника то и дело ломала зевота. С трудом поднимая калеченую ногу, взобрался по крутой каменной лестнице на паперть главного входа. Троекратно перекрестившись, подхватил болтающийся на грязной тесьме у самого колена ключ, вставил в замочную скважину и несколько раз повернул.

Случайный прохожий, окажись он в тот час у кованой калитки храма, выходящей на Аржанскую улицу, мог бы видеть, как пономарь вошел в церковь и как, спустя совсем непродолжительное время, выбежал оттуда, смешно выбрасывая вперед больную ногу и яростно размахивая руками. Буквально скатившись со ступенек, бросился к стоящему чуть поодаль от храма священническому особняку.

Через пять минут батюшка в одном подряснике, со скособоченной бородой и спутанными власами, колыхая чрезвычайно вместительным животом, семенил по росной тропинке к главному входу. Рядом, припадая на ногу и боясь отстать, шел пономарь. Он что-то рассказывал настоятелю, потрясая в воздухе рукой.

Лишь только они вошли в храм, на той же тропинке появилась дородная круглолицая женщина. В одной руке она несла небольшую складную лесенку, другой зажимала под подбородком концы незавязанного платка. Перед тем как войти в храм, попадья поставила лесенку и единожды перекрестилась, после чего еще и озирнулась, не видит ли кто!

Все трое находились в церкви не более четверти часа, затем вышли. Матушка с лесенкой наперевес ушла вперед, а настоятель с пономарем остались на паперти. Батюшка велел запереть дверь, а ключ передать ему.

– И не болтай! – предупредил он пономаря.

Как ни был строг батюшка, как ни наказывал им всем молчать, все одно слух о том, что в церкви происходят какие-то чудеса, пополз по Татаяру. Слух разлетелся по городу, как стая напуганных колокольным звоном ворон. Уже к полудню у калитки, ведущей в церковный дворик, стали собираться празднично одетые любопытствующие. В большинстве своем это были маленькие смиренные старушки, которые стояли и пылающими глазами смотрели сквозь кованые завитки ограды на церковь.

И попадья и пономарь клялись и божились, что ни словом, ни полсловом никому не обмолвились. Да и когда, когда было обмолвиться, ведь не выходили за храмовую ограду. Настоятель только кряхтел в ответ. Хотя толпа его не очень-то и пугала. Люди там все больше безобидные, верующие. Разойдутся, если не объявится среди них смутьян-зачинщик. И точно накликал батюшка беду опасениями своими. Раздался знакомый всему городу звук осиновой трещотки. Колыхнулись люди, расступились, а вот и он – смутьян Андрюшка: рубаха красная, длинная, сам без порток, в руке трещотка. Кинулся, точно кот, на оградку и давай ее сотрясать.

– Пошто христьян чуда узреть не пущаешь? Отопрись, чудо людям за страдание ихнее дадено, а ты его в кармане прячешь!

Настоятель опустил руку в карман подрясника и нащупал ключ от храма. Все ж таки непростые это люди – юродивые, и откуда только им все известно? И хоть юродство как явление почиталось православной церковью, отец Северин не очень его одобрял. Да и как юродивого можно одобрять: ругается матом, пьет горькую, обнажается на публике. Нет, это, конечно, люди святые, и пусть они себе будут, но где-нибудь подальше от его прихода…

Верующие, стоящие возле Андрюшки и вдохновленные примером юродивого, тоже стали, несколько осмелев, к ограде подходить и руками ее трогать.

– Ну, началось, – проворчал настоятель и велел охающей матушке задами в полицию бежать, сообщить о готовящемся насилии.

– А может, обойдется? – проговорила она несмело. – Одумаются!

– Не одумаются, сейчас он их подзадорит, и сметут ограду, а потом за церковь примутся.

– А может, вынести им, показать?

– Чего вынести? – прошипел он. – Ты думаешь, что говоришь? – Он постучал пальцем себе по лбу. – Прознает епархиальное начальство, приход закроют, и куды мы тогда с тобой, к самоедам? Беги давай, пока тут делов не наворочали. Скажи в участке, что собралось человек двести. Да нет, говори триста, скорее приедут!

Попадья подвязала головной платок двумя узлами, с такой силой затягивала их, точно не собиралась больше никогда развязывать.

Когда к месту начинающегося бунта прибыл оповещенный попадьей околоточный надзиратель Бибиков, самый большой полицейский во всей губернии, юродивый так раззадорил людей, что они приступили к активным действиям. Отодвинув засов кованой калитки, стали просачиваться в церковный двор, а некоторые уже принялись царапать храмовую дверь. Сам юродивый забрался с ногами на кирпичную опору ограды. Выказывал при этом полное отсутствие исподнего и, пуская слюни, пел, богохульно перевирая, сорок пятый псалом.

Осталось совсем немного до того срока, когда толпа меняет личину. Вместо старушек-смиренниц появляются скандалящие гарпии. Белобородые, на прямой пробор расчесанные тихие старички в косоворотках превращаются в двоюродных братьев злого волшебника Черномора, а худосочные исповедального вида молодые люди, на лицах которых только выступила плесень будущих бород и усов, неожиданно даже для самих себя наливаются мускулатурой и пробуют плечом, а крепки ли запоры… В общем, околоточный, как бы плохо тогдашние люди ни думали об околоточных, появился вовремя. Он выбрался из таратайки, отчего та вершков на десять стала выше. Придерживая рукой шашку, пробрался к кирпичной опоре.

Юродивый, завидя Бибикова, издал победный возглас:

– А вот, люди, поглядите, подмогу нам бог послал! Дядя, ты скажи, пущай он народ к чуду допустит.

– А ну слазь! – не сказал, гаркнул околоточный, и всех, кто стоял недалеко, обдало чесночным ветром. Толпа поежилась, ибо страшен был полицейский, огромный, круглоголовый, с черными, как печная копоть, усами и кулачищами не менее десяти фунтов весу в каждом.

Но на юродивого ни внешний вид околоточного, ни его громкий голос, похоже, никакого впечатления не произвели.

– А вот не слезу! – воспротивился он и, высоко задрав рубаху, показал околоточному как символ личной свободы причинное место. Старушки зажмурились, мужская часть толпы осторожно хихикнула.

– Посажу в холодную! – пригрозил юродивому Бибиков.

– Не посадишь, за меня люди вступятся!

– Это какие же люди? – Надзиратель тяжелым взглядом, от которого так и тянуло сибирским холодком, обвел присутствующих. – Эти, что ли?

– А хоть бы и эти!

– Здесь в проулке, – обратился околоточный к собравшимся, – стоит взвод конных жандармов с нагайками, так что предлагаю тихо-мирно разойтись по домам, иначе… – полицейский не договорил. Стоящий выше всех юродивый первым заприметил боязливо приближающегося к толпе настоятеля, который только после появления околоточного осмелился выйти из дому.

– Вот он, лихоимец! – закричал юродивый, указывая грязным пальцем в сторону настоятеля. – Где чудо спрятал, сказывай! И гляди, не ври!

– Какое чудо? – спросил Бибиков. – О чем он талдычит?

Настоятель внимательно посмотрел в лицо околоточного, а не разболтала ли матушка чего. Но на батюшку смотрели глуповато-бесхитростные глаза стража порядка, нет – не разболтала.

– Бог его знает, – шепотом ответил настоятель, – мало ли что ему в голову взбредет. Спасибо, что приехали. Вы меня вот от него избавьте, – настоятель чуть заметно повел глазами в сторону юродивого, – а остальные сами разойдутся. Чудо какое-то придумали…

– Да, да! – сочувственно замотал своей огромной головой Бибиков. – Чудо, где они, чудеса-то? А насчет этого, то сейчас попробую его оттуда снять.

Околоточный подошел к опоре и, глядя вверх на юродивого, завел такую речь:

– Ты бы сошел со столбика, неровен час оступишься да вниз свалишься. Хорошо, если на землю, только и делов, что больно будет, а если вот сюда угадаешь? – Бибиков осторожно прикоснулся к острым пикам церковной ограды.

– Сойду, если он людям чудо в церкви узреть даст!

– Да пожалуйста! – тут же согласился священник и пошел отпирать храмовую дверь. – Только не все сразу.

Удивительна она – Россия, вот только что люди толкались о запертую дверь, бились, рвались чудо узреть, и неизвестно, чем бы это все закончилось, но вот дверь открыта – иди, смотри… и нет желающих. Юродивый, только препятствия в виде запертой двери не стало, замолк, тихо со столбика спустился да и канул куда-то. Прочие, лишившись вожака, стоят, с ноги на ногу переминаются, а заходить в церковь не решаются, уж так оно у нас повелось – чудо всегда за запертой дверью, а открыли дверь, и нету чуда!

Околоточному все же удалось несколько человек затолкать в храм. Не успели они еще оттуда выйти, а толпа стала редеть. Сначала ушли задние, за ними потянулись передние, и вскорости не осталось ни души. Когда последние вышли из церкви и увидели, что нет никого, то кинулись бежать в страхе быть пойманными как зачинщики. Околоточный только посмеялся над этим, свистнув им вдогонку, отчего убегающие добавили скорости. Инцидент был исчерпан, по крайней мере, так казалось Бибикову.

– Может быть, наливочки? – предложил настоятель околоточному.

– С радостью, но в другой раз, дела! – отказался Бибиков от угощения, простился и уехал.

Священник подождал, пока таратайка околоточного не скроется из виду, затем вошел в храм. Осторожно ступая под строгими взглядами образов, прошел в северный придел. Отодвинул приставленную к высокой солее ступеньку, за которой открывалась темная ниша. Пошарив рукой, вынул из нее завернутый в старую фиолетовую рясу прямоугольный предмет. Разворачивать, впрочем, не стал, подержал в руках и сунул сверток обратно в нишу, которую сразу же и закрыл. Устало присел на ступеньку и задумался. Странные дела творились последнее время в церкви.

Глава 18

Икона святого Пантелеймона

– И что она за напасть такая и откуда взялась? – проговорил вслух священник. – И почему со мною эта напасть приключилась? Видать, сильно грешен я, а кто нынче не грешен, кто? Иной, посмотришь, и не усердствует, и в церковь ходит хорошо если один раз в месяц, а на исповеди так и вообще не бывает, и ничего – живет, благоденствует, все печали его стороной обходят. А может быть, это, – настоятель округлил глаза и выпрямил спину, догадка поразила его, – может быть, это знак мне, знак свыше?

Отец Северин встал со ступеньки, на которой сидел, проверил, плотно ли она придвинута к солее, после чего подошел к висящей напротив большой поясной иконе святого Пантелеймона. Стал на колени, перекрестился щепотью и отвесил двенадцать, по числу апостолов, низких поклонов. Затем поднялся, приблизился к лику почти вплотную и, глядя в нарисованные глаза святого, спросил:

– Скажи мне, пресветлый отрок, мученик за грехи наши, ответь недостойному твоего величия человеку, кто подает знаки мне?

Молчал святой, смотрел на настоятеля своим умильно-отрешенным взглядом и молчал. Однако в голове отца Северина вдруг заметались, зароились мысли. «Кто подает такие знаки? Бог? – спросил он сам у себя и сам же ответил: – Нет, разве может быть в Боге что-то злое и темное? Бог есть добро и свет! Знаки его – знамения – проникнуты любовью к человеку, даже мысль о том, что Бог станет делать то, что произошло сегодня в храме, кощунственна! Но если не Бог, тогда кто? Неужели это…» – Имя врага уже готово было сорваться с губ настоятеля, но кто-то опередил его и тихо за спиной сказал: «Сатана».

Если бы над самым ухом отца Северина кто-нибудь выстрелил из пушки, он испугался бы намного меньше, чем от этого негромко сказанного слова. Медленно, стараясь не дрожать и все-таки дрожа всем телом, настоятель повернулся. Позади, у самого амвона стоял человек. Солнце сквозь узкие храмовые окна светило ему в спину, и лица было не рассмотреть. Но странным образом горели глаза незнакомца, точно уголья, по крайней мере, так показалось отцу Северину. Батюшка хотел осенить себя крестом, да правую руку словно отсушило. И подумал святой отец в то страшное мгновение, что это сам князь тьмы явился сюда и смотрит испепеляющим взглядом.

Однако ничего похожего не произошло, «князь тьмы» со словами: «Я, кажется, напугал вас, простите меня, батюшка!» – сделал несколько шагов вперед, попал в полосу света от боковых окон и превратился в нашего старого знакомца – улыбчивого полковника фон Шпинне.

– Как бесшумно вы ходите, – переведя дух, проговорил настоятель, у него все еще дрожали коленки.

– Служба такая – тихая, – ответил Фома Фомич и тут же, не давая возможности настоятелю гадать, что за служба у незваного гостя, представился.

– Начальник сыскной полиции? – вопросительно повторил за ним священник.

– А вы, если не ошибаюсь, отец Северин.

– Да, это я.

– Стало быть, мне к вам.

– Но зачем я понадобился полиции? Тем более сыскной…

– Охотно вам объясню, только, если позволите, в другом месте, уж больно строго у вас здесь. Стоишь, как перед сенатской комиссией, – фон Шпинне обвел глазами иконостас, – и думаешь только об одном: как бы не сплоховать.

– Да, да, конечно, – суетливо проговорил настоятель и пригласил начальника сыскной следовать за ним.

Они вышли из храма. И после того как отец Северин запер дверь, направились к настоятельскому дому.

– Может, отобедаете с нами, – тихим голосом предложила попадья.

– Прошу великодушно извинить меня, но буквально только что из-за стола, – ответил Фома Фомич.

– Ну, тогда и я погожу, – сказал настоятель матушке и, обратясь к начальнику сыскной, спросил: – Где вам будет удобно поговорить, может быть, в моем кабинете?

– Да, пожалуй.

Через сени, переднюю прошли в небольшую комнатку с белеными стенами, столом под оливкового цвета скатертью и остекленным шкафчиком для книг, где среди прочих Фома Фомич успел заметить несколько томиков Вольтера. «О, да святой отец у нас вольнодумец!» – мелькнуло в голове начальника сыскной.

– Это книги не мои, – перехватив взгляд фон Шпинне, сказал священник. – Так, остались от прежнего батюшки, не выбрасывать же… Прошу вот сюда, садитесь. А нет, я сейчас уберу. Теперь можно. Переплеты, как сами можете видеть, кожаные, дорогие. Святое Писание в коленкор, а Вольтера этого в кожу, да и в какую: чистый сафьян из бухарского джейрана! Вот из-за переплетов и оставил.

– И что, вы никогда их не читали? – спросил, усаживаясь на жесткий стул, начальник сыскной.

– Врать не буду, читал, но только из любопытства и чтобы иметь представление. Некоторые нынешние, знаете ли, взяли привычку на него ссылаться, Вольтер то, Вольтер это…

– Ну, и как он вам показался?

– Как показался? Ересь, она и есть ересь, конечно, оформленная, ряженая, тем и привлекательная… для молодежи, студентов там и прочего. А таким ведь все равно, что читать, лишь бы вразрез с устоями нашими шло. Вредные это книжки, вредные!

– Согласен с вами, вредные. В былые времена за подобное чтение, пожалуй, и сана можно было лишиться. Вы, отец Северин, смелый человек.

– Да уж смелый, – смутился настоятель. – От прежнего батюшки остались, а я… чтобы не выбрасывать, вот и стоят… так, из любопытства…

– Ну, из любопытства так из любопытства, я ведь к вам, святой отец, не за этим пришел. – Фома Фомич подался вперед и понизил голос: – Люди болтают, будто бы чудо у вас тут произошло.

– Врут! – тотчас же выпалил настоятель. – И не верьте никому, это их юродивый взбаламутил, целую революцию здесь устроил. Пришлось, знаете ли, полицию вызвать!

– А откуда он, этот юродивый, взял, что у вас в храме чудо произошло? Именно у вас, не в другой церкви, которых в городе сорок сороков, а у вас?

– Кто же его разберет, убогого, какой с него спрос? Ночью что-нибудь не то привидится, вот он и бегает, «пророчествует».

– Стало быть, у вас все хорошо, ничего не случилось?

– Ничего, зря беспокоились, – мелко-мелко затряс головой отец Северин.

– А попадья говорит, что будто бы странности у вас здесь какие-то происходят…

– Вот глупая женщина! – выпалил настоятель и ударил себя кулаком по колену. – А я-то думаю, что это она мельтешит да глаза прячет, – проболталась! Выходит, вы все знаете?

– Хотелось бы эту историю от вас услышать. Вы же знаете, как рассказывают женщины: путано, сбивчиво, могут и приврать.

– Я, конечно же, расскажу, только не понимаю, какой в этом интерес для полиции, это внутрицерковные дела.

– Боюсь, вы ошибаетесь, отец Северин. Эти дела, может быть, и были внутрицерковными, но лишь до того момента, пока у вас здесь не собралась толпа. Хорошо, все обошлось. Но кто даст гарантии, что эти люди не соберутся здесь завтра? Вы можете дать мне такие гарантии?

– Нет, – потупился настоятель.

– Не можете. Ну, тогда хотя бы расскажите в подробностях, что у вас здесь произошло или происходит, какие такие чудеса?

Отец Северин погладил бороду, тяжело вздохнул и спросил у фон Шпинне:

– Вы когда-нибудь видели икону святого Пантелеймона?

– Неприятно сознаваться в своем невежестве, но нет.

– Тогда придется вам ее показать. – Северин поднял скатерть, выдвинул один из ящиков стола, покопался там, достал глянцевый листок и протянул начальнику сыскной. – Это не икона, но очень качественная репродукция, посмотрите внимательно.

Фома Фомич поднес листок к глазам. Канонически выписанный юноша с нимбом вокруг головы, одетый в золотые одежды, был изображен на этом листке.

– Когда я вошел в храм, вы разговаривали с его иконой? – спросил, подняв глаза на Северина, фон Шпинне.

– Да, – с неохотой ответил тот.

– И что же эта икона? – спросил Фома Фомич и вернул репродукцию батюшке.

– Святой Пантелеймон при жизни был целителем. Он получил этот дар от Бога, с утра до вечера лечил больных. Лечил всех, не разбирая ни званий, ни должностей: вельмож, рабов, заключенных в тюрьме… Как у всякого праведника, у него были завистники, они донесли на него. По приказу императора Максимилиана его арестовали и предали пыткам. Что палачи ни делали с ним, святой оставался невредим. Многие люди, видевшие это, уверовали во Христа. Уверовали во Христа и палачи, отказавшись предать святого казни, но Пантелеймон велел им выполнить приказ императора. Когда святому отсекли голову, из раны вместо крови потекло молоко… Ничего, что я так подробно?

– Напротив, это очень интересно, продолжайте, – проговорил начальник сыскной.

– Ну, так вот, поскольку святой при жизни был целителем, на иконах его принято изображать с ковчежцем в одной руке, в нем находится снадобье, и ложкой – в другой. Ложкой он раздает это снадобье нуждающимся в исцелении.

– С ложкой? – блестя глазами, переспросил начальник сыскной.

– Да, такая традиция иконописи, она пришла к нам из Византии. Ложка и ковчежец – это символы врачевания…

– Я где-то слышал, что символом врачевания является хирургический ланцет, – перебил настоятеля фон Шпинне.

– Это языческая символика, душу кровопусканием нельзя вылечить! – веско возразил отец Северин.

– И что же все-таки с иконой святого Пантелеймона, батюшка?

– Я когда был назначен сюда в приход, дела принимались в спешке. Пасха грядет, ревизию было устраивать некогда. В общем, принял я все как есть, все недочеты, которые в будущем обнаружатся, взял на себя.

– И что же, большие недочеты обнаружились потом? – спросил фон Шпинне.

– Нет, слава богу, никаких недочетов.

– Выходит, все хорошо?

– Выходит, хорошо!

– Тогда я не понимаю, зачем вы мне это рассказываете?

– А вот слушайте дальше. Все хорошо, за одной маленькой неисправностью…

– И что же это за неисправность?

– Спустя, может быть, месяц после Пасхи заставил я нашего пономаря протереть иконы от пыли. Надо заметить, что прежде это делалось не часто… Когда Яков протирал икону святого Пантелеймона, то обнаружил, что в руке целителя нет ложки…

– Нет ложки? – фон Шпинне, как ни старался, не смог скрыть удивления.

– Она была не нарисована. Ковчежец был, а ложки не было!

– И как вы это все объясняете?

– Да очень просто, икона эта из «новых»…

– Что значит из «новых»?

– Это значит, что написана она недавно, но не вчера, конечно, может быть, двадцать лет назад, может, позже. В последнее время иконопись стала массовой. Иконы как блины пекут, да и «богомазов» развелось, некоторые из них даже и канона иконописного не знают. Я поэтому и называю их «богомазами». Ну вот, может быть, по незнанию не нарисовали ложку, в спешке или еще по какой причине, сейчас-то чего уж гадать. Да дело, собственно, и не в этом… Обратился я по поводу этой иконы к иконописцу с просьбой ложку дорисовать. Он ни в какую. Не стану я с чужой иконой работать, пусть кто-нибудь другой. Ну, а кто другой? Нету другого. Пришлось, хоть это и накладно, заказать ему список…

– Что за список?

– Ну, копию. Мы так в церкви копии называем, – пояснил Северин и продолжил: – Повесили список. Старую икону, без ложки которая, куда девать, не выбросишь ведь? Я ее замотал в старый подрясник да и спрятал в храме…

– Я так понимаю, что это не конец истории? – заметил начальник сыскной.

– Не конец, это получается только начало. Слушайте дальше. Поменяли, значит, иконы, и все пошло своим чередом. Тишь, гладь да божья благодать. А тут, когда… – отец Северин задумался, – в марте или в начале апреля, точнее сказать не могу, помню только, что еще местами снег не стаял… Утром, я еще сплю, прибегает пономарь и говорит, что на иконе Пантелеймона ложка пропала! Я кинулся в храм, точно! Нет ложки!

– Как же такое может быть? – воскликнул начальник сыскной. – Просто какая-то мистика!

– Я поначалу, каюсь, тоже так подумал, но потом присмотрелся, а на стене-то старая икона висит, та, что я спрятал. Полез в схоронку свою, сверток с иконой на месте. Разворачиваю, а в нем список лежит! – После этих слов настоятель громко ударил тыльной стороной правой руки по ладони левой.

– Значит, их кто-то поменял местами?

– Получается, что так, – кивнул священник.

– А как вы думаете, кто это мог сделать?

– Вроде бы и некому, потому как про схоронку я один знал, да и зачем их менять, вот этого я в толк взять не могу… Ну, да ладно, слушайте дальше. Иконы я перевесил, старую так же завернул и спрятал, но уже в другое место. Прожили мы спокойно с того дня до сегодняшнего утра, а сегодня утром все повторилось! Что было дальше, вы уже знаете.

Начальник сыскной встал и под пристальным взглядом Северина направился к двери.

– Движение помогает мыслить… – обернувшись, пояснил он священнику, который было решил, что полковник уже уходит.

– Понимаю вас, – кивнул Северин, – я тоже, когда проповеди пишу, прибегаю к этому способу.

– Вы-то что сами думаете? – спросил фон Шпинне, возвращаясь и снова садясь на стул.

– Да есть у меня подозрение… – с неохотой в голосе сказал Северин.

– Какое подозрение? – насторожился полковник.

– Я думаю, что это делают мои завистники, они хотят убрать меня с прихода!

– Вы можете назвать их?

– Нет, не могу, я просто предполагаю, потому что другого объяснения у меня нет.

– А вы сообщили об этом церковным властям?

– Нет, да и что сообщать? Но теперь-то, после того как вы узнали, придется. А вдруг решат, что это все нечисто, да приход закрыть велят, вот и останусь я у разбитого корыта, – с тяжелым вздохом проговорил настоятель.

– А вы, святой отец, ничего не сообщайте, – сказал начальник сыскной и, как показалось священнику, слегка подмигнул ему.

– Ну, а как же…

– А что касается меня, то я вас, батюшка, не выдам, слово чести. Да и не мое это дело. Для того же, чтобы все эти события, которые происходили в вашей церкви, прекратились, вам нужно все-таки избавиться от старой иконы…

– Я не могу ее уничтожить! – воскликнул священник и даже привстал.

– Речь не идет об уничтожении, просто эту икону нужно куда-нибудь увезти, кому-нибудь отдать, и лучше, если это будет в другом городе. Вы понимаете меня?

Глава 19

В трактире Дудина

– Так что нет никакого мастера Усова, – закончил свой обстоятельный рассказ о поездке в деревню Костры Кочкин. Они сидели с фон Шпинне в самом дальнем и тихом углу трактира Дудина, заведения хоть и лишенного шика знаменитых ресторанов, но с хорошей кухней и, что немаловажно, с расторопной и чистоплотной прислугой. Последнее высоко ценилось начальником сыскной, любившим аккуратность во всем, особенно в приготовлении пищи. После первого же посещения трактира он с категоричностью, не терпящей возражений, утверждал, что заведение Дудина – лучшее в губернии. Это, разумеется, льстило хозяину, и он, отвечая любезностью на любезность, внес имя начальника сыскной в список почетных гостей. Это давало право последнему на бесплатные обеды, однако Фома Фомич этим правом не пользовался, предпочитая расплачиваться за все съеденное и выпитое, чем вызывал еще большее уважение.

– Как нет мастера Усова? – удивился фон Шпинне. – А повар, о котором тебе рассказал деревенский целовальник, это кто?

– Но он ведь не мастер!

– А ты надеялся поехать в Костры и найти там какого-нибудь кующего ложки умельца? – с иронией в голосе спросил Фома Фомич.

– Да, – простодушно ответил Меркурий.

– Нет, Меркуша, ты нашел как раз то, что нам нужно. Ты нашел Усова, вернее, упоминание о нем. А кто он был – мастер или повар, – это неважно, хотя и повара можно назвать мастером. Важно то, что он, Усов, наточил ложку. Усов и острая ложка – это главное. Все остальное, я имею в виду костровскую историю, мы должны отринуть.

– Вы думаете, что есть какая-то связь между…

– Между нападением на губернатора и влюбленным поваром помещика Дубова? – не дал договорить Кочкину фон Шпинне.

– Да!

– Может быть, есть, а может быть, и нет. Меня это, скажу честно, не очень-то занимает, мне другое интересно.

– Что?

– Почему старик Мясников разговаривает во сне?

– Многие разговаривают, пойди разберись почему. Природа так распорядилась: одни разговаривают, другие храпят, третьи сопят.

– Ты прав, – машинально помешивая давно остывший суп, кивнул фон Шпинне, – но ответь, о чем они говорят, эти многие?

– О разном!

– Да в том-то и дело, что о разном, – Фома Фомич выпустил из рук ложку, – но ведь наш старик всякий раз говорит об одном и том же. Это, поверь мне, не просто разговаривание во сне, это что-то другое.

– Другое? – поджал губы Кочкин.

– Да, другое. Ты когда-нибудь слышал о гипнотизме?

– Слышал, я даже видел на ярмарке…

– Тот гипнотизм, который ты видел на ярмарке, не имеет ничего общего с истинным гипнотизмом. Хотя принцип у них одинаковый – внушение. Много лет назад, это было в Тарту, мне довелось знать одного человека, профессора тамошнего университета, он как раз занимался изучением этого загадочного явления. Так вот, общаясь с ним, мне приходилось видеть подвергшихся внушению людей, которых он наблюдал. Должен заметить, что некоторые вели себя так же, как и старик Мясников…

– Вы хотите сказать, что его загипнотизировали? Но зачем, кому это могло понадобиться?

– Я хочу сказать, – фон Шпинне аккуратно взял за края свою тарелку и отодвинул ее в сторону, – что старик Мясников ведет себя необычно и, хоть он находится в беспамятстве, это его состояние не похоже на сон.

– Но мы должны принять к сведению, что старик Мясников – сумасшедший, а сумасшедшие могут вести себя необычно.

– Согласен, сумасшедшие могут вести себя, да и ведут, необычно, но не слишком ли много совпадений? Фамилия Усов, острая ложка, деревня Костры. Почему Мясников говорит именно об этом, а не о чем-то другом? Почему? Есть ли этому разумное объяснение? Наверное, есть. Просто мы пока не можем его отыскать. Гипноз – это звучит слишком невероятно, особенно для наших мест. Но можем ли мы только потому, что это звучит невероятно, отрицать его?

– Нет.

– Верно, не можем, мы должны все проверить. И еще, почему версия гипноза кажется нам маловероятной? Потому что мы не находим причин, по которым кто-то мог загипнотизировать старика Мясникова…

– А есть ли такие причины? – почесав лоб, спросил Кочкин. Спросил, скорее всего, бездумно, чтобы поддержать разговор. Но этот вопрос, похоже, натолкнул фон Шпинне на какую-то мысль, и он задумался. Взгляд его блуждал по залу трактира, а руки теребили льняную салфетку.

– А вдруг его вообще никто не гипнотизировал! – высказал догадку Кочкин.

– Вот именно! – воскликнул фон Шпинне и щелкнул пальцами.

Подбежал половой:

– Чего изволите?

– Нет, нет, братец, ничего. Старика Мясникова никто не гипнотизировал, но он тем не менее загипнотизирован!

– Не понимаю, – мотнул головой Кочкин.

– А все ведь очень просто. – Фома Фомич сцепил пальцы рук в замок. – Гипнотизировали кого-то другого, может быть, того, кто напал с ложкой на губернатора!

– При чем здесь в таком случае старик Мясников?

– Он находился поблизости, может быть, даже рядом, и попал под влияние. Тебе, Меркуша, уж не обессудь, придется встретиться с Мясниковым-внуком, а понадобится, так и с его мамашею. Порасспросить, где в течение определенного нами времени, то есть восьми месяцев, мог бывать их дед. Ездил ли к кому-нибудь в гости, гости приезжали к ним… в общем, все-все пусть вспоминают. Старик Мясников – основная зацепка.

– Я уже поручил это сделать нашему юному помощнику Володе, – заметил Кочкин.

– Тем лучше! – взмахнул рукой фон Шпинне и с улыбкой повторил: – Тем лучше!

Он еще какое-то время смотрел на Кочкина, улыбаясь, но глаза его при этом были серьезными.

– У нас, пока ты ездил в Костры, кое-что произошло. Тебе это может показаться смешным, однако в том, что случилось, снова фигурирует ложка, правда, на сей раз нарисованная.

– Нарисованная, – Меркурий с недоверием уставился на Фому Фомича, не шутит ли тот.

– Нарисованная! – уже без улыбки повторил начальник сыскной и рассказал Кочкину о происшествии в храме Усекновения. Чиновник особых поручений слушал внимательно, от удивления чуть приоткрыв рот.

– Но откуда люди узнали, что там что-то произошло?

– Это загадка. Скорее всего, кто-то пустил слух. Если предположить, что это был не настоятель и не матушка, остается пономарь, но и тот не выходил за пределы церковной ограды… значит, это мог сделать только один человек.

– Кто?

– Как кто? – удивился Фома Фомич. – Слух пустил тот, кто менял иконы местами.

– Для чего ему это понадобилось?

– Настоятель считает, – фон Шпинне устало опустил плечи, – что все устроили его недоброжелатели, которые таким образом рассчитывают вызвать недовольство владыки и отнять приход. Правда, у этой версии имеется один очень существенный недостаток. Вряд ли тот, кто хочет занять место отца Северина, будет использовать такие сомнительные методы. Ведь перевешивание икон бьет не столько по настоятелю, сколько по самому храму. Паства может разбежаться, узнав о чертовщине, происходящей в церкви, а это выглядит с точки зрения обывателя как чертовщина. А нет прихожан, будем говорить правду, – нет дохода! И зачем тогда нужен этот приход? Скорее всего, случившееся в церкви не имеет никакого отношения к отцу Северину, это не дело рук его конкурентов. Боюсь, что случившееся связано с нашей ложкой, с ложкой мастера Усова. Как связано, пока не знаю, но то, что связано, я в этом уверен!

– Может быть, там, в храме, устроить засаду? – предложил Кочкин.

– Это лишнее.

– Почему?

– Потому что менял иконы, скорее всего, кто-то из своих. Я внимательно осмотрел церковь. Чужой вряд ли смог бы туда проникнуть, слишком сложный замок на двери… – Видя, как вопросительно взглянул на него Кочкин, Фома Фомич пояснил: – Слишком сложный от старости. Бородка ключа, а он один в наличии, сильно износилась. Для того чтобы этот ключ повернуть в замке, его нужно держать под определенным углом, который следует менять в процессе поворачивания. Да и потом, проникнуть внутрь тоже ведь недостаточно, необходимо в относительной темноте – лампады, понятное дело, не в счет – среди множества других икон отыскать нужную. Да и это полбеды, самое сложное – тайник отца Северина, где он спрятал старую икону.

– Непохоже, чтобы это делали ночью, – заметил Кочкин.

– У меня возникли такие же сомнения, поэтому я утверждаю, что это делает кто-то свой.

– И кто это может быть, как вы думаете?

– Да кто угодно, например пономарь. Он единственный, у кого находится ключ, а может быть, кто-то из прихожан, ведь храм открыт днем для свободного посещения.

– Но для того чтобы все сделать, нужно время, вдруг в этот момент кто-то войдет…

– Да, да, – закивал фон Шпинне, – это определенный риск, и пока непонятно ради чего.

Обед подходил к концу: уже был выпит тягучий вишневый кисель, съедены щекастые, с рисовой начинкой расстегаи, ослаблены брючные ремни, сказано традиционное: «Ух, и наелся же я сегодня!»

Публика, в основе своей средней руки купечество, не спеша покидала трактир. Повара на кухне, получившие минутку отдыха перед неизбежно наступающим ужином, присели на лавки и вытянули вперед свои свинцом налитые ноги. «Эх, жизнь наша тяжкая!» Половые, сменив белые льняные рубахи на серые бязевые, приступили к уборке, а Фома Фомич и Кочкин все еще сидели за столом, обсуждая случившееся и вырабатывая план дальнейших действий.

Глава 20

Пантелеевская больница

Кочкин вошел в кабинет начальника сыскной, держа в руках какую-то бумагу.

– Что это там у тебя? – спросил Фома Фомич.

– А вот взгляните! – Он положил бумагу перед фон Шпинне. Тот пробежал ее глазами и громко рассмеялся.

– Занятный документ!

– Да уж, – кивнул Меркурий.

Это был перечень мест, где за последние восемь месяцев побывал старик Мясников. Бумага начиналась так: «Действительный список действительных мест, посещенных мещанином Мясниковым Осипом Даниловичем…» Далее шли даты и краткая биография мещанина Мясникова-старшего. Потом, собственно, перечень. Но самое смешное заключалось в том, что список состоял всего лишь из одного пункта, в котором было написано: «Пантелеевская больница – с 21 февраля по 11 марта».

– Он получил вознаграждение? – спросил все еще улыбающийся начальник сыскной.

– А как же, только что, один рубль семьдесят три копейки серебром! – ответил Кочкин.

– Ну, что же, мы свое слово держим. Теперь о деле. – Лицо Фомы Фомича сделалось серьезным. – Все оказалось намного проще, чем мы думали. Вот оно, то место, – он ткнул пальцем в Володин список, – где старика Мясникова загипнотизировали. Я в этом более чем уверен! Сделаем так, – он достал часы, посмотрел и снова спрятал. – Я сейчас же еду в Пантелеевскую больницу…

– Мне с вами? – спросил его Кочкин.

– Нет, Меркуша, давай разделимся и убьем двух зайцев. Я в больницу, а ты к Щербатову. Помнишь, о чем мы с тобой говорили? Помнишь! Ну, а раз так, то что сидеть, за дело!

* * *

Пантелеевская больница находилась в самом конце Татаяра, на краю далеко простирающихся холмистых пустошей – ничейной земли. Двухэтажное приземистое здание было некогда выстроено купцом Пантелеевым, и первоначально здесь размещалось реальное училище, которое, просуществовав всего несколько лет, по неизвестным нам причинам закрылось. А здание городские власти передали врачебной управе под лечебницу для душевнобольных, которой ранее в Татаяре, стыдно признаться, не было.

Психиатрическая лечебница, как всякое заведение подобного рода, со всех сторон была обнесена высоким забором, который местами покосился. В некоторых местах зияли дыры, а местами забора не было совсем. Однако это не мешало больничному сторожу стоять у ворот и никого не пропускать во двор.

– Сегодня неприемный день! – кричал он всегда, и зимой и летом, осипшим голосом тем, кто пытался войти в ворота, а если строгий окрик не действовал, сторож замахивался палкой.

С ним-то и столкнулся Фома Фомич, приехавший в психиатрическую лечебницу побеседовать со смотрителем.

– Не пущу! – завидя подходящего к воротам фон Шпинне, заявил сторож и, подперев бока руками, стал в проходе. – У меня никто не пройдет!

– Почему? – жизнерадостно улыбаясь, спросил его Фома Фомич и снял с головы канотье. – Фу, жара-то сегодня какая! А ведь еще и лето не началось…

– Зря лыбишься, все равно не пущу! – сурово ответил старик и нахмурил брови.

– Почему? – повторил свой вопрос начальник сыскной.

– Почему, почему, день сегодня неприемный, вот почему! Так что давай, дядя, заворачивай оглобли и шуруй отседова! А то гляди, у меня палка. – Сторож угрожающе выпучил глаза и любовно погладил прислоненный к ноге суковатый дрын. – Я тут одного как огрел по спине, тоже в неприемный день в ворота перся, вот как ты, так он чуть богу душу не отдал!

– За такие дела можно угодить и на каторгу, – сказал фон Шпинне, понимая, что врет дед и не краснеет.

– А я при исполнении, мне дозволяется!

Эту бдительность сторожа можно было назвать похвальной, даже в некотором смысле заслуживающей награды, если бы не одно вопиющее обстоятельство.

– А как же там? – фон Шпинне указал на каких-то людей, беспрепятственно пролезающих в заборный пролом, находящийся всего лишь в десяти саженях от ворот.

– Это не мое дело! – отмахнулся сторож.

– Мой вопрос, наверное, удивит вас, но не сочтите за труд, ответьте мне на него. – Фон Шпинне был предельно вежлив. – А в чем, собственно, заключается или, вернее сказать, состоит ваше дело?

– Чтобы здесь, – сторож указал на ворота и топнул ногой по пыльной дороге, – вот в этом самом месте никто не проходил, когда день неприемный!

– Так в других местах проходят, а день сегодня, насколько я понимаю, неприемный.

– Ну, это уже извини-подвинься! Пусть проходят, это не мое дело. Мое дело, ежели знать хотите, чтобы скрозь ворота не проходили. Меня начальство здесь поставило и наказало: «Смотри, Тимофеич, за воротами и никого не пускай, когда день неприемный!» – Сторож яростно вонзил свой посох в землю и шаркнул ногой, отчего в сторону Фомы Фомича полетели маленькие камешки. – А там, – махнул рукой в сторону пролома, – чего там, пускай ходют. Я их кинусь ловить, а они всей гурьбой в ворота, а день неприемный, а начальство мне по шапке…

Сообразив, что сторож может и настроен говорить долго, фон Шпинне прервал его вопросом:

– А скажи-ка мне, любезный, как мне вашего смотрителя повидать?

– А вот кто ты такой будешь? – Сторож сумасшедшего дома, похоже, был живым воплощением того случая, когда простота бывает хуже воровства.

– Начальник сыскной полиции.

– Ух ты! – вырвалось у сторожа, он будто бы только и рассмотрел визитера. – Волчья порода. Тебе, небось, не попадайся?

– Верно, – кивнул фон Шпинне. – Не попадайся!

– А звание-то у тебя какое? – продолжил допытываться сторож.

– Полковник.

– Полковник? – Неизвестно почему, но именно звание Фомы Фомича произвело на сторожа отрезвляющее действие. Он вытянулся в струну, руки по швам, палку на плечо и громко прокричал: – Виноват, ваше высокоблагородие, не извольте гневаться!

– Да что ты, какой гнев, – широко улыбнулся фон Шпинне и дружески хлопнул сторожа по плечу, отчего тот не смог устоять и свалился на бок. – Так что, смотритель здесь?

– Здесь, ваше высокоблагородие, – приподняв опростоволосившуюся голову, ответил сторож.

Смотритель заведения майор Шпиц – маленький черноволосый человек с крючковатым носом и тоненькими, словно нарисованными усиками – выбежал, бодро ступая кривыми ногами, навстречу Фоме Фомичу.

– Рад, весьма рад! – заговорил он густым, явно по ошибке ему даденным голосом. – Прошу в мой кабинет!

Вошли в комнату, которую даже при большом фантазийном воображении нельзя было назвать кабинетом, скорее это была кладовая.

– А что делать! – воскликнул майор, обратив внимание на то, как его гость осматривается. – К сожалению, воруют, ну да что я вам об этом говорю. Вот и приходится… конечно, определенные неудобства, но зато все в сохранности, что, скажу вам честно, много важнее неудобств.

Они сели. Шпиц, как гостеприимный хозяин, предложил чаю. Фома Фомич вежливо отказался, про себя рассудив, что сумасшедший дом не то место, где следует распивать чаи, и сразу же перешел к делу:

– Меня вот что привело к вам…

– Да, да?

– Некто Мясников Осип Данилович в феврале месяце находился у вас на излечении…

– А год, год какой?

– Этот, господин майор, этот! Так вот, Мясников находился у вас на излечении, ну, по крайней мере, так говорят его родственники. Я хотел бы узнать подробности его пребывания здесь.

– К сожалению, – смотритель наморщил свой чистенький, без возрастных помарок лобик, – я вам помочь вряд ли смогу, потому что больные – это не моя компетенция, это компетенция нашего доктора. – Судя по тому, как майор выговаривал слово «компетенция», он выучил его совсем недавно и оно ему очень нравилось.

– И как же быть?

– Да очень просто, вы здесь посидите, а я схожу и пришлю к вам доктора Закиса.

– А вас это не затруднит?

– Да что вы, сочту за честь! И еще… – Он нагнулся к фон Шпинне, и тот почувствовал сладковатый корично-ванильный запах, исходящий от усов майора, тех самых тоненьких, которые, если честно, и усами-то называть было совестно. – У меня к вам просьба, вы уж здесь посматривайте…

– Непременно! – сказал начальник сыскной, а про себя подумал: «Ну, вот я уже и сторож!»

Майор ушел, дверь за ним захлопнулась, и еще какое-то время было слышно цоканье подковок на его сапогах.

В отличие от смотрителя, доктор пришел бесшумно. Фома Фомич взглянул на его ноги – войлочные туфли.

– Здравствуйте, это вы хотели со мной поговорить? – Голос слабый, на голове светлые, с медным отливом волосы, лицо болезненное, угристое, глаза спокойные.

– Да, вас рекомендовали мне как человека сведущего.

Фома Фомич представился.

– Старший ординатор Пантелеевской больницы, – в свою очередь отрекомендовался доктор и сел на свободный стул, как раз напротив фон Шпинне. – Чем могу быть вам полезен?

– Меня интересует ваш бывший пациент – Мясников Осип Данилович, вы его помните?

– Конечно, я его помню, я помню всех своих больных, – ответил доктор и так взглянул на Фому Фомича, словно ожидал за это похвалы со стороны начальника сыскной. Фома Фомич, как мы уже знаем, был не слишком щепетилен в вопросах правды и кривды – если нужно было соврать, он врал, если нужно было незаслуженно хвалить, он хвалил, и никогда по этому поводу не испытывал угрызений совести. Более того, он искренне считал, что в его ремесле только так и должно поступать. Но вот тут у него произошла небольшая странность: он смотрел в спокойные, подернутые дымкой глаза доктора и совсем не находил в себе желания говорить ему добрые слова. Напротив, даже сама мысль о том, что он скажет старшему ординатору что-нибудь одобряющее, была ему противна. С этим новым для себя ощущением фон Шпинне все же нашел силы справиться и сдавленно проговорил:

– Замечательно, редкая удача в наше время – человек с хорошей памятью. Я вот, например, не в силах запомнить даже самого простого. Не голова, а решето!

Доктор улыбнулся, вернее сказать – слегка дернул уголками почти бесцветных губ.

– Что именно вас интересует? Его болезнь?

– Нет, доктор, болезнь Мясникова если и интересует меня, то в самую последнюю очередь.

– Тогда не понимаю, что…

– Мне нужно знать, в какой палате он содержался и кто были его соседи.

– Это трудно по памяти… – Доктор приложил левую руку ко лбу и почесал.

– А если заглянуть в ваши записи, вы ведь ведете записи?

– Ведем, конечно, ведем, – с неохотой ответил Закис.

– Ну, так… – Фома Фомич вскинул брови.

– Вы не будете возражать, если я схожу за ними?

– Какие могут быть возражения.

После ухода доктора Фома Фомич, не зная, чем себя занять, принялся рассматривать «кабинет» майора. Начальник сыскной был в некотором затруднении сразу ответить: из кабинета сделали кладовую или, напротив, в кладовой устроили кабинет… Вдоль стен тянулись деревянные стеллажи со множеством полок, на которых лежали груды постельного белья, кипы перетянутых шпагатом серых больничных халатов, связки белесых, точно застывшее сало, стеариновых свечей, а также много давно ненужного, но с любовью сохраняемого хлама. Доктор все не возвращался. Фон Шпинне встал, немного прошелся, заглянул на верхние полки: пыль, мышиный помет… попробовал, насколько прочно стоят стеллажи, и снова сел.

Ждать пришлось около получаса. Наконец, вернулся доктор, раскрасневшийся и взъерошенный, он держал в руках клеенчатую тетрадь.

– Еле отыскал, у нас всегда такой беспорядок!

– Кто виноват?

– Что? Ах да, конечно, виноваты мы, я вот тоже… ну, не получается организовать свою работу. Все на бегу, определенного места нет, а отсюда и беспорядок. – Он сел, полистал тетрадь. – Вот, значит, Мясников Осип Данилович, палата номер три. Кроме него в палате в разное время находились на излечении трое больных.

– Назовите мне фамилии этих троих, с которыми Мясников в разное время соседствовал.

– Пожалуйста, Савотеев Всеволод Петрович; кстати, должен вам заметить, очень интересный случай… – Доктор осекся, посмотрев в глаза фон Шпинне. – Понимаю, об этом позже. Кто у нас еще находился в палате номер три? Так, Колоянов Иван Трифонович и Золотарев Иван Капитонович.

– У вас записано, где они проживают?

– Конечно, однако в этом нет нужды. Все они находятся здесь.

– Все?

– Минуточку, я сверюсь. – Доктор полистал замасленные странички. – Прошу прощения, выписан Савотеев, совсем упустил из виду. Зато остальные на месте.

– Так-так… – Фома Фомич задумался. Доктор сидел и ждал, нервно загибая уголок на клеенчатой тетради. – Значит, вы говорите, Колоянов и Золотарев находятся здесь, а…

– Савотеев! – подсказал Закис.

– А Савотеев выписан.

– Да, да, – закивал доктор. – С этими двумя, с Колояновым и Золотаревым, можете встретиться прямо сейчас, если желаете…

– Непременно, но это позже, вначале расскажите мне о том, которого уже выписали, о Савотееве.

Неожиданно, без стука в дверь просунулась черноволосая голова майора. Фон Шпинне поймал себя на мысли, что не слышал звука его подкованных сапог, неужели переобулся?

– Вы еще не закончили? – спросил он деловито.

– Мы можем уйти, если мешаем вам, – сказал Фома Фомич.

– Ни в коем случае, – запротестовал майор. – Я, знаете ли, понимаю вашу службу. Сам, будучи гимназистом, мечтал служить в полиции. Мой кабинет в вашем полном распоряжении! – сказал и убежал. Услышав цоканье подковок, начальник сыскной улыбнулся.

– Итак, Савотеев, – напомнил фон Шпинне.

Глаза доктора при упоминании этого имени оживились, заблестели, а пальцы в долю секунды свернули клеенчатую тетрадь в трубочку.

– Как я уже говорил, этот Савотеев очень интересный случай. Я даже написал научную работу, наблюдая его.

– Вот как, и что же в этом Савотееве, позвольте полюбопытствовать, интересного?

– Необычайно редкое заболевание. Скажу вам больше, описания подобного заболевания я нигде не встречал, поэтому мне самому пришлось описать его и придумать название…

– И как же вы назвали его, это заболевание? Ну-ну, не стоит смущаться.

– Синдром Закиса! – тихо проговорил доктор и тут же скороговоркой добавил: – Но есть еще второе название.

– Второе?

– Да, икономания.

– Икономания? – Фома Фомич заинтересованно посмотрел на старшего ординатора и провел рукой по своему подбородку.

– Да, я могу подробнее, если вы желаете.

– Ну, разумеется, желаю.

– Понимаете, этот Савотеев…

– Сколько ему лет? – перебил доктора начальник сыскной.

– Двадцать пять или что-то около того. Ну, так вот, у него нет видимых психических патологий. Порой мне кажется… – доктор понизил голос и заговорил мистическим шепотом, – порой мне кажется, что он нормален…

– Зачем же вы его здесь держали?

– Как зачем держали, но у него ведь бывали видения!

– Вот, а вы говорите, нормален. А как же тогда быть с видениями?

– Здесь не все просто, – грустно улыбнулся Закис. – Во-первых, видения у Савотеева возникали только в определенных условиях…

– В каких условиях?

– Видения возникали тогда и только тогда, когда Савотеев находился перед иконой. Отсюда второе название, икономания.

– Что же это за видения?

– Ему казалось, что изображение на иконе оживало, более того, начинало говорить и даже сходило с нее. Но самое интересное, пожалуй, это то, что эти видения связаны у него только с одной иконой…

– С какой?

– С иконой святого Пантелеймона!

Глава 21

Икономания

– Вы не ошибаетесь, это точно икона святого Пантелеймона? – сохраняя внешнее спокойствие, переспросил фон Шпинне.

– Мне трудно в этом ошибиться, – сказал доктор.

– Почему?

– Святой Пантелеймон считается покровителем нашей больницы, и поэтому у нас здесь есть его образа.

– Вы мне можете объяснить как доктор, почему видения Савотеева связаны именно с этой иконой, а не с другой?

– Вот этого я, увы, не знаю. Может быть, случайно, а может быть, и нет. Могу добавить, что… – Доктор прикусил нижнюю губу, как бы раздумывая – говорить, не говорить, – и наконец решился. – Мне кажется… я так думаю, у него это были не видения.

– Не видения? – Фома Фомич потер свои колени, слегка вспотели ладони. – Что же это было в таком случае?

– Это происходило на самом деле.

– Доктор, вы пугаете меня.

– Неужели полицейского можно чем-то напугать?

– Уверяю вас, можно. Ведь из того, что вы сказали, выходит какая-то дьявольщина!

– Да, я понимаю вас, меня самого можно принять за больного. Всю свою жизнь проработать в сумасшедшем доме, как тут не спятить! Признайтесь, вы ведь так думаете?

– Нет, доктор, – грустно улыбнулся фон Шпинне. – Я так не думаю. Мне ведь, как и вам, приходится работать в непростых условиях. У вас душевнобольные, у меня злодеи всех мастей. Но ведь я не стал преступником, почему вы должны быть сумасшедшим?

– Я должен рассказать вам один довольно примечательный случай…

– Этот случай связан с Савотеевым?

– Да, с ним. Как-то утром во время обхода я обнаружил у него под подушкой ложку. Нет, нет, не торопитесь со скепсисом, это была не простая ложка, а очень и очень странная…

– И в чем же заключалась странность? – стараясь придать своему голосу как можно большую беспечность, спросил Фома Фомич. Про себя он уже решил, что странность будет заключаться в остроте ложки, но ошибся.

– Вы спрашиваете, в чем странность? В форме ложки. Она была разительно не похожа на другие и в то же время казалась довольно знакомой, хоть я и не мог понять почему. Но стоило мне только спросить у Савотеева, откуда у него эта ложка, все сразу же или почти сразу разъяснилось.

– Что он вам ответил?

– Сказал, что эту ложку ему подарили!

– Кто? – в голосе фон Шпинне звучали нотки нетерпения.

– Вы никогда не догадаетесь. Он сказал, что эту ложку ему подарил… святой Пантелеймон!

– Святой Пантелеймон? И вы поверили в это? – воскликнул Фома Фомич.

– Нет, конечно. Сначала не поверил, но вот позже… в то утро я обнаружил еще одну странность, которая заставила меня задуматься и посмотреть на эту историю по-другому…

– Продолжайте, продолжайте!

– У Савотеева с собой была небольшая иконка. Нашими правилами не разрешается, но для него было сделано исключение…

– Икона святого Пантелеймона?

– Да, – нехотя ответил доктор.

– Это исключение было сделано для Савотеева или для вас, чтобы вы имели возможность писать свою научную работу?

– Ну, не буду юлить, и для меня тоже.

– Я ничего не смыслю в психиатрии, доктор, и потому хочу спросить, а тем самым не провоцировали ли вы Савотеева на приступы, на обострение его болезни?

– Провоцировали, но это делалось исключительно в лечебных целях!

– Мы отвлеклись, и что же эта икона?

– В то утро, когда я обнаружил под подушкой Савотеева ложку и он заявил, что это подарок святого Пантелеймона, я высказал сомнения по этому поводу. Тогда он показал мне иконку…

– И что же?

– Вы не поверите, но у изображенного на иконе святого в руке не было ложки!

– Может, Савотеев просто соскоблил краску?

– Нет, это было бы заметно, никаких повреждений изображения я не обнаружил. Это было похоже на то, как если бы художник просто забыл ее нарисовать.

– А вам не приходило в голову, что кто-то просто-напросто мог подменить иконки?

– Нет, – категорически заявил доктор. – Кому это нужно, сами подумайте. Кто будет приходить и менять иконки?

– Ну, этого просто не может быть! – воскликнул фон Шпинне.

Закис посмотрел на Фому Фомича, отвел глаза в сторону и, глядя куда-то за стеллажи, сказал:

– Вот, опять вы сомневаетесь в моей нормальности…

Фома Фомич ничего не ответил на эту реплику, несколько секунд молчал, а потом сказал:

– И все же я думаю, у всего этого есть какое-то логическое объяснение. Скажите, пожалуйста, куда делась эта ложка, которую вы обнаружили под подушкой Савотеева?

– Я забрал ее и спрятал, у нас не положено…

– Вы можете мне ее показать?

– Конечно, она в моем письменном столе, в запирающемся ящике. – Доктор стремительно, без предупреждения вскочил со стула и умчался. Это было тем более неожиданно для Фомы Фомича, у него уже успело сложиться предварительное мнение о Закисе, где не было места никакой быстроте, напротив, доктор представлялся начальнику сыскной достаточно пассивным и вялым. А тут такая стремительность. «Да, человеческая внешность обманчива!» – мысленно согласился с народной мудростью фон Шпинне.

Закис вернулся скоро. Тяжело дыша, он не сел – шлепнулся на стул и, протягивая Фоме Фомичу ложку, выдохнул:

– Вот!

Начальник сыскной взял ее в руки. Она, вне всяких сомнений, была необычной и формой своей даже не напоминала ложку мастера Усова. Эту ложку можно было назвать чайной, если бы не длинная витая ручка с маленьким крестиком на конце. Фома Фомич попробовал ее на изгиб, ложка легко, с похрустыванием подалась.

– Олово, – авторитетно сказал начальник сыскной. – Вы не будете возражать, если я эту ложку возьму с собой?

– Нет, конечно нет. Если она вам нужна, забирайте!

– А иконка, на которой пропало изображение, ее можно увидеть?

– К сожалению, нет, Савотеев забрал тот образок с собой, да мы и не возражали, мы даже предположить не могли, что этим заинтересуется полиция.

Фон Шпинне задал еще несколько малозначимых вопросов и попросил доктора показать двух других соседей Мясникова по палате. Колоянов и Золотарев оказались древними стариками и находились в ужасном психическом состоянии. Если Колоянов тихо сидел на своей кровати и с безучастным видом пускал изо рта слюну, которая стекала по его подбородку и капала на пол, то Золотарев был заперт в специальной «мягкой комнате» из-за периодически возникающих у него приступов буйства.

Начальник сыскной подошел к Колоянову и что-то спросил, тот никак не отреагировал, Фома Фомич тронул его за плечо.

– Осторожно, а то он в вас плюнет! – предупредил доктор.

Фоме Фомичу стало неприятно после этих слов, и он отступил.

На Золотарева фон Шпинне смотрел через зарешеченное маленькое оконце в двери «мягкой комнаты» лишь мгновение, но и этого было достаточно, чтобы больной начал буйствовать, ударяясь головой в войлочные стены. Какие уж тут разговоры?

– Одного понять не могу… – повернулся начальник сыскной к врачу, – как вы его держали в общей палате?

– Это последнее время с ним такое происходит, а раньше он был тихим, – ответил старший ординатор.

Покидая это пристанище скорби и печали, Фома Фомич обещался через несколько дней вернуться. Многое еще в этом доме было для него непонятным, но одно он знал наверняка – Савотеев, вот кто ему нужен.

Он выписал из клеенчатой тетради доктора нужный адрес и попрощался.

– Уже уходите? – сокрушался смотритель. – Ну, будет время, забегайте!

– Да забегу, уж будьте спокойны! – приложив руку к канотье, ответил ему начальник сыскной.

Проходя мимо неусыпного больничного сторожа, фон Шпинне подмигнул ему. Тот взял под караул.

«У меня никто не пройдет, потому что день сегодня неприемный!» – эхом отозвалось в голове начальника сыскной.

Глава 22

Коллежский асессор Щербатов

Пока начальник сыскной делал визит в сумасшедший дом, чиновник особых поручений Кочкин тоже не сидел без дела. Он, как и Фома Фомич, оказался на окраине Татаяра, правда, совсем в другой стороне, где днем и ночью коптили небо трубы метизного завода. Именно там, на узкой и кривобокой улице, в деревянном доме за номером семнадцать, проживал коллежский асессор Щербатов, ныне находящийся в отставке. Его, Щербатова, рекомендовали Фоме Фомичу люди сведущие как историка, краеведа и знатока губернской геральдики.

А дело было вот в чем. Когда после приезда Кочкина из Костров в деле о нападении на губернатора появилась новая фамилия – Дубов, внимание Фомы Фомича привлекла серебряная ложка, с которой незнакомец напал на графа Можайского и которую бросил на месте происшествия. Вернее, даже не сама ложка, а имевшееся на ней клеймо – дубовый лист, пробитый стрелою. Начальнику сыскной показалось, что это клеймо может быть как-то связано с фамилией Дубов. Вот Кочкин и отправился к Щербатову, чтобы попытаться разузнать, так ли это.

Хватаясь за хлипкие доски оград и сильно отклоняя туловище назад, чтобы косогор, не дай бог, не увлек его вниз, Меркурий Фролыч направился к дому номер семнадцать.

Особняк, в котором проживал Щербатов, рядом с покосившимися, крестьянской рубки избушками соседей выглядел молодцом. Аккуратный, ухоженный, с мытыми окнами, лакированной входной дверью и до блеска начищенной бронзовой ручкой, этакий оазис порядка и благоденствия в пустыне уныния и запустения. Дом внушал уважение к хозяину.

С ладонями, саднящими от десятков впившихся в них мелких заноз, Кочкин добрался до жилища коллежского асессора. Перевел дух, поругал себя за то, что не надел перчаток, и только после этого ударил в дверной молоток. В глубине дома послышался звук шагов, он быстро приближался к двери. По мелодичному постукиванию и частоте можно было предположить, что шаги принадлежат женщине. Дверь открылась, и действительно в проеме показалась покрытая чепцом женская голова. Голубые, опушенные белесыми ресницами глаза смотрели из-под кружевной оборки подозрительно и настороженно.

– Кто фи есть? – строго спросила горничная, выдавая свое инородническое происхождение. Лицо Кочкина, секунду назад еще трагически-страдальческое, вдруг изменилось, оно сделалось улыбчивым и чуть виноватым. Спина изломилась в пояснице и замерла под углом почтительности. Чиновник особых поручений был тонким психологом: мгновения хватило ему на то, чтобы понять, как себя вести.

– Покорнейше просим прощения, – промурлыкал он тихим бархатным голосом, – а не здесь ли, не в этом ли расчудесном дому, проживает коллежский асессор в отставке, господин Щербатов?

– Кто ефо спрашивать? – вопросом на вопрос ответила горничная, никак не реагируя на лесть незнакомца. Кочкин развел руками и, как бы извиняясь, ответил:

– Полиция!

– Полицай? – У горничной вытянулось лицо.

– Так уж случилось, я бы и рад, да не могу ослушаться – служба такая! – сказал Кочкин и сунул горничной в нос свою эмалированную бляху. – Так дома ли?

Горничная, подозрительность в глазах которой сменилась испугом, утвердительно кивнула.

– Марта, кто там?

– Полицай! – бросила та через плечо, не сводя глаз с Кочкина.

– Вот как! – удивленно воскликнул тот же хрипловатый голос. – И что им нужно?

– Нам нужен коллежский асессор Щербатов, – опережая горничную и сохраняя в голосе извинительные нотки, выкрикнул Кочкин.

– Ну что же, Марта, впусти их!

Горничная, широко отворив дверь и отступив в сторону, пригласила Кочкина войти. Быстро заложив дверь на засов, она обогнала Меркурия Фролыча и пошла впереди, указывая дорогу. Проведя узким сумрачным коридорчиком, она ввела Кочкина в светлый двухуровневый кабинет с кленовыми панелями и множеством книжных шкафов и там оставила.

– Ну-с! – прохрипело откуда-то сверху. Кочкин поднял голову. На заваленной книгами антресоли, опираясь обеими руками о перила, стоял небольшого роста совершенно седой старик и с интересом смотрел на незваного гостя. – Щербатов Павел Нилыч, коллежский асессор в отставке, – прокричал он весело, – а вы кто будете?

– Чиновник особых поручений при начальнике губернской сыскной полиции Меркурий Фролыч Кочкин! – бодро отрапортовал гость.

– Чем могу помочь полиции?

Кочкин в самой вежливой форме попросил старика спуститься вниз, объясняя свою просьбу тем, что вещь, которую он с собой принес, слишком мала, чтобы рассмотреть ее с антресоли. Старик согласно кивнул и, причитая, охая и ежеминутно поминая все свои неизлечимые болезни, стал спускаться по деревянной лестнице.

– И зачем это я полиции понадобился? Вроде и грехов за мной никаких не водится, живу тихо… – Чем ниже спускался Щербатов, тем становился ворчливее.

– Да не переживайте вы так, господин Щербатов, мне нужна всего лишь консультация, авторитетное мнение, если угодно. Вы, говорят, большой специалист по части геральдики…

– Ну, что там у вас?

– Вот, взгляните! – Кочкин протянул спустившемуся с последней ступеньки коллежскому асессору ложку. – Меня интересует клеймо, вернее – сможем ли мы по нему установить владельца?

Щербатов взял в руки ложку, повертел, затем подошел к столу, подхватил лежащую там лупу и вскинул ее к глазам. Смотрел недолго, после чего отдал ложку Кочкину и сказал:

– Должен вас разочаровать, это клеймо, скорее всего, не имеет к хозяину ложки никакого отношения. Оно, по всей видимости, принадлежит мастеру, изготовившему ее…

– И кто он, этот мастер?

– Увы, тут я вам не помощник. Одно могу сказать с уверенностью: ложка была изготовлена не у нас…

– А где?

– Судя по клейму, это Европа, Западная Европа.

– А как вы это определили?

– По стреле, которая пробивает дубовый лист. Это арбалетная стрела, а у нас в отечестве такого оружия отродясь не было.

– Значит, это точно не клеймо владельца?

– Нет, нет! – Старик замотал головой. – Подобное случалось, владельцы ставили на столовое серебро свое клеймо, но в таком случае их должно быть два, клеймо мастера и клеймо владельца, а у нас только одно. Из этого можно сделать вывод, что оно принадлежит мастеру.

– Ну что же, – кивнул Кочкин, – довольно убедительно.

– Даже не сомневайтесь!

– С этим понятно. У меня к вам, если позволите, еще один вопрос…

– Задавайте.

– Я знаю, что вы кроме геральдики занимаетесь историей губернии, это так?

– Да, в некотором роде я краевед. А что вас интересует из истории?

– Видите ли, я недавно побывал в одной деревне, она называется Костры, вы слышали о такой?

– Костры? Да, я слышал о ней, и что?

– Мне там рассказали одну прелюбопытнейшую историю…

– Очень интересно, и что это за история?

– Охотно вам ее расскажу, но прежде скажите мне, на месте этой деревни раньше был город?

– Город? Впервые слышу.

– Ну да – город, и будто бы этот город сгорел, а на месте его появилась деревня, которую назвали Кострами.

– Нет, скорее всего, это какая-то деревенская легенда, такого не могло быть. Города в прошлом сгорали, это верно, но так, чтобы они выгорали дотла, мне это неизвестно, хотя не буду утверждать…

– Ну да ладно, бог с ним, с этим городом, не так это и важно. Будучи в Кострах, я услышал историю, которую вы, наверное, знаете, но я все равно ее напомню…

Кочкин рассказал Щербатову про повара Усова и как тот отомстил помещику Дубову. Коллежский асессор долго стоял, молча смотрел на своего полицейского визитера. Он был в полном недоумении. Как, как подобная история могла пройти мимо него! Почему он, знающий прошлое родного края как «Отче наш», не знает такого интересного факта? Щербатов, будучи еще под впечатлением от услышанного, предложил гостю присесть и сам тоже сел рядом.

– Скажу вам честно, я слышу об этом впервые, и это меня в буквальном смысле потрясло…

– Да, да, отрезать себе язык… это, надо сказать, не очень приятно! – проговорил Кочкин.

– Нет, я не в этом смысле. Мое потрясение связано с тем, что мне неизвестен этот факт, вот я о чем. А что касаемо кровожадности этой истории, то смею вас заверить, она не самая выдающаяся в череде исторических кровожадностей, есть куда более ужасные случаи.

После слов Щербатова чиновник особых поручений, отведя взгляд в сторону, задумался, потом, обратясь к коллежскому асессору, спросил:

– Так можно допустить, что вся эта история всего лишь вымысел?

– Можно допустить, но я бы на вашем месте не торопился. То, что я не знаю этого факта, еще не говорит о том, что его не было.

– Ну, а о самом помещике Дубове вы слышали?

– О Дубове я слышал, помещик средней руки, разорился после реформы, о его судьбе мне более ничего не известно.

Кочкин поблагодарил отставного чиновника и стал прощаться. Перед уходом, вспомнив, какой путь он преодолел к дому Щербатова и какой еще предстоит преодолеть, спросил:

– Скажите на прощание, как получилось, что ваша улица выстроена в таком неподходящем месте?

– Ну, это как сказать, для кого-то оно неподходящее, а для кого-то лучше места нет, – ответил хозяин дома.

– Да я себе все руки содрал, пока к вам добрался!

– Это потому, что вы пошли не той дорогой, мы не ходим по улице.

– А как же вы добираетесь до своих домов?

– Задами. Вот вы сейчас, когда на улице окажетесь, не карабкайтесь вверх, обогните дом, там такой узенький проход будет, по нему и выйдете.

Простившись, Кочкин покинул дом отставного коллежского асессора. Сделал так, как тот ему советовал, и без трудностей вышел.

После разговора со Щербатовым чиновник особых поручений испытывал какое-то неприятное чувство. Неужели костровский целовальник обманул его, рассказав небылицу про помещика Дубова и повара Усова? Но с другой стороны, зачем кабатчику обманывать, да и не мог он знать, что именно нужно Меркурию Фролычу. Кабатчик ведь даже имени его не спросил. Нет-нет, может быть, это и небылица, но рассказана она была без злого умысла. По всей видимости, целовальник рассказывает ее всем случайным путешественникам. Да и потом, то, что Щербатов не знает эту историю, еще ни о чем не говорит. Не может же один человек все знать, он ведь и сам об этом сказал. С такими противоречивыми чувствами Кочкин явился в сыскную, где его в своем кабинете поджидал вернувшийся из Пантелеевской больницы Фома Фомич. Начальнику сыскной полиции было что рассказать чиновнику особых поручений, последний понял это по тому, как блестели глаза патрона.

Глава 23

Опознание

Стрелки на часах Сиротской башни неумолимо приближались к полуночи. Татаярский обыватель уже давным-давно, ополоснув рот напаром из аирового корня и прочтя быструю молитву, беззаботно спал под двойным лоскутным одеялом. Снилось ему круглолицее, грудастое мещанское счастье, и не было обывателю никакого дела до того, что где-то на улице Пехотного Капитана, во втором этаже краснокирпичного дома, за плотными плюшевыми шторами сидели два терзаемых бессонницей сыщика.

– Если говорить начистоту, то я, Фома Фомич, в этом деле ни черта не понимаю, – апатичным голосом жаловался начальнику сыскной Кочкин. – Если нужно было убить губернатора, почему не поступить проще…

– Это как же? – поинтересовался фон Шпинне.

– Да мало ли их, способов… Вот взять хотя бы нож. Куда уж проще, тихо подошел, молча сунул в бок… или еще проще, револьвер! Тут даже подходить близко не нужно, пиф-паф, и нет его превосходительства! Зачем эти ложки, этот мастер Усов, зачем это все?

– Ты хочешь сказать, что это все бессмыслица?

– Вот именно, бессмыслица! – ткнул пальцем впереди себя Кочкин.

– Наш мир устроен таким образом, что в нем нет бессмыслицы, все, решительно все имеет смысл, – заявил фон Шпинне. – Постараюсь объяснить. Одни человеческие поступки мы считаем бессмысленными не потому, что в них нет смысла, а потому, что мы в силу своей «близорукости» не можем или не способны этот смысл рассмотреть. А намерение – это уже смысл. Зачем этот кто-то совершает такие поступки? Бессмысленные, да! Но зачем-то он их совершает!

– Да просто так, – сказал Меркурий.

– Э, нет, он совершает их с умыслом, а умысел его – бессмыслица.

– Но зачем?

– Это другой вопрос, и если бы я знал на него ответ, – фон Шпинне вздохнул и с хрустом расправил плечи, – то тот, кто совершает эти бессмысленные поступки, сидел бы на месте, где сейчас сидишь ты, и давал чистосердечные признания.

– Фома Фомич, не сочтите мой вопрос за дерзость, но вы сами-то что-нибудь в этом деле понимаете?

– Только то, Меркуша, что мы с тобой имеем дело с хитрющей бестией. Человек, который стоит за нападением на губернатора, не какой-то там примитивный конокрад, это хитрец и ловкач, каких мало. Но каким бы хитрым и изворотливым он ни был, мы все равно его поймаем.

Дальнейший разговор бодрствующих сыщиков в основном касался планов на завтрашний день. Поделившись с Кочкиным подробностями своего визита в Пантелеевскую больницу, фон Шпинне высказал отнюдь не бесспорное предположение, что Савотеев и есть тот человек, который напал на губернатора. Но поскольку предположение было не бесспорным (этого не отрицал и сам начальник сыскной), оно требовало проверки.

Отчего же два опытнейших человека просидели ночь напролет, думая, как им организовать проверку?

То, что необходимо опознание, было столь очевидным для Кочкина и тем более для фон Шпинне, что на этом они не останавливались. Перед сыщиками встал вопрос: как это опознание провести? Оно должно было пройти незаметно, но так незаметно, чтобы комар носу не подточил. Чтобы ни сам Савотеев, ни кто-нибудь другой даже не почувствовал эту проверку. И этот кто-то заботил наших сыщиков больше, чем сам подозреваемый, потому что было ясным и понятным: если напавший на губернатора человек и есть Савотеев Всеволод Петрович, то сам додуматься до подобного злодеяния он никак не мог. Следовательно, за ним кто-то стоит, и нужно было все сделать так, чтобы, проверяя Савотеева, не спугнуть эту «хитрую бестию».

– Правда, этот ловкач может оказаться где угодно, – потирая лицо руками, проговорил начальник сыскной, – в том числе и в сумасшедшем доме…

– Сумасшедший? – удивился Кочкин.

– Нет, – ответил фон Шпинне. – Кто-нибудь из персонала, смотритель например. Хотя вряд ли, а вот доктор Закис, старший ординатор, – Фома Фомич замолчал, встал со своего места, прошелся по кабинету, – этот непрост, ох как непрост. Кто знает, что творится в его больничной голове? С другой стороны, зачем рассказывать мне обо всех тех странностях, связанных с Савотеевым, свидетелем которых он стал?

Так и прошла ночь. Когда Фома Фомич раздвинул шторы, то увидел в окно, как сгорбленная молочница тащила по улице Пехотного Капитана свою тележку, а вслед за этой тележкой тащилось серое, зябкое, полупроснувшееся утро.

Несколькими часами спустя у скобяной лавки Савотеева остановилась пролетка. Извозчик, закрепив поводья, слез с облучка и, механически ступая затекшими от долгого сидения ногами, направился в лавку. В том не было ничего необычного, за исключением маленькой, а для невнимательного глаза и вовсе незаметной детали: кучер при этом ни словом, ни полусловом не обмолвился со своими пассажирами, которые тоже никак не отреагировали на самоуправство кучера.

Лиц, сидящих в пролетке, не было видно из-за густой тени, бросаемой поднятым фордеком. Однако ноги их попадали в полосу яркого солнечного света и указывали на то, что пассажиров двое. Один из них принадлежит к ведомству военному, другой – к гражданскому. Ноги военного были обуты в юфтевые сапоги кавалерийского образца и не подавали никаких признаков жизни, точно принадлежали памятнику. Тоненькие, обтянутые клетчатыми брючками ноги соседа, в несвежих носках и темно-коричневых штиблетах, напротив, поражали жизненной неуспокоенностью. Ежесекундно пританцовывая, они то и дело взлетали, заплетались в тугой жгут, и только лишь для того, чтобы тут же расплестись и снова заплестись… Это продолжалось до того момента, пока из лавки не вышел хмурый извозчик. Забравшись на козлы и не оборачиваясь к пассажирам, ездец сипло проговорил:

– Кажись, он!

Лишь только кучер произнес эту фразу, тоненькие ножки в штиблетах замерли, могучие же чресла военного вздрогнули и по-бабьи слиплись коленями.

– Ну, что же, господин Щеколдаев, теперь ваш черед! – раздался из-под фордека хорошо знакомый голос чиновника особых поручений Кочкина.

Если бы Меркурий Фролыч не назвал Щеколдаева по фамилии, мы ни за что на свете не смогли бы признать в человеке, выбравшемся из пролетки, бравого унтер-офицера. Из военной формы на нем только и было, что английского покроя бриджи да уже известные юфтевые сапоги, а в остальном… Синий сюртук какого-то невероятного балалаечного покроя, с буфами, обшлагами и позеленевшими от дурного хранения латунными пуговицами. Под сюртуком синяя рубаха, как у руководителя цыганского хора, и криво повязанный красный бант на могучей шее. Голову венчал старопоместный картуз. Но основные трансформации произошли с лицом Щеколдаева. Все оно, точно тумба афишами, было заклеено фальшивыми бровями, бакенбардами, усами, подусниками, ну и, конечно же, бородой. Полицейский гример, надо заметить, большой искусник, перед которым была поставлена задача добиться полной неузнаваемости, постарался на славу. Даже родная мать отказалась бы от сына, предстань он в таком виде пред нею.

Одергивая сюртук, унтер-офицер сконфуженной походкой вошел в лавку, пробыл там недолго. Вышел, зайцем перемахнул деревянный тротуар и быстро нырнул в спасительную тень фордека.

– Да, это он! – на выдохе сказал Щеколдаев.

Так Всеволод Петрович Савотеев был опознан свидетелями в лице губернаторского кучера Капитона и унтер-офицера Щеколдаева как человек, совершивший в начале мая нападение на его превосходительство.

За Савотеевым была установлена постоянная слежка. Собрана необходимая информация и о нем самом, и о его родственниках, которых, к слову сказать, было немного: всего лишь одна мать. Семья Савотеевых была довольно зажиточной, владела несколькими скобяными лавками, торговля в них шла бойко, принося неплохой доход. После смерти мужа управление всей скобяной торговлей взяла на себя вдова. Многие думали, что у нее ничего не получится, все-таки как-никак женщина. Но она справилась и не только не разрушила, а еще и упрочила семейное дело.

Что касаемо сына, он помогал матери, работая приказчиком в лавке, расположенной в Челобитовом переулке, ну и еще, случалось, ездил с ней по другим семейным магазинам, где мать время от времени устраивала инспекции.

Вел Всеволод Петрович жизнь, сообразную его возрасту. По внешнему виду Савотеева нельзя было сказать, что у него имеется психическое расстройство. Поведение его ничем не отличалось от поведения нормальных людей. Была у него зазноба, девица из купеческой семьи, с которой он регулярно встречался.

По воскресеньям вместе с матерью Всеволод ходил к обедне в храм Усекновения. Узнав про это, Фома Фомич велел агентам, ведущим наблюдение, в следующее воскресенье войти в храм вместе с Савотеевым и посмотреть, перед какой иконой он молится. То, что он прочел в воскресном рапорте, его ничуть не удивило. Савотеев молился перед иконой святого Пантелеймона. Кроме всего этого, как было установлено негласным наблюдением, он довольно часто бывал на Торфяной улице в доме Пядникова и встречался там с неким Агафоновым.

Кто такой этот Агафонов, сейчас выяснялось. Но настораживало то обстоятельство, что Торфяная улица имела в Татаяре дурную славу, там селилось всякое отребье. На Торфяной можно было отыскать и повинного в растрате чиновника, и беглого каторжника, воров и грабителей всяких сортов, гулящих женщин, среди которых попадались и хипесницы. Словом, нехорошее это было место. А вот Пядниковский дом на самой Торфяной считался дурным. И какой интерес приводил туда Савотеева, оставалось пока невыясненным.

Глава 24

«Сестры милосердия»

Все это было немедленно сообщено его превосходительству. Фон Шпинне лично доложил о первых успехах. Губернатор внимательно и спокойно выслушал начальника сыскной, помолчал и, играя серебряным портсигаром, спросил:

– Вы арестовали этого, – пощелкал пальцами, – этого Савотеева?

– Нет, – ответил Фома Фомич.

Граф уронил портсигар, тот ударился о стол и раскрылся, обнажая туго набитое пахитосками чрево.

– Почему? Вы что же, упустили его? – Губернатор быстро поднял упавший портсигар и резким движением защелкнул.

– Нет, ваше превосходительство, мы не упустили его. Скажу вам больше, Савотеев живет и ничего не подозревает…

– Почему же в таком случае вы не произвели арест?

– Причин несколько. Если позволите, я по порядку…

– Слушаю вас, полковник!

– Прежде всего, сам Савотеев не представляет для вас никакой угрозы. Он всего лишь ничего не значащая пешка, даже не пешка, он просто-напросто жертва.

– Ну, так уж и жертва? – засомневался губернатор.

– Именно так! Жертва. И он, повторюсь, не опасен. Опасны те люди, которые стоят за ним, которые, прознав о болезни, попытались использовать Савотеева в своих целях. Если мы сейчас его арестуем, это нам ничего не даст. Вряд ли он сможет назвать какие-то имена. Истинные же ваши враги, узнав про это, затаятся, а возможно, и вовсе покинут город.

– Нам же лучше. Пусть их, пусть уезжают! – воскликнул губернатор в запале.

– Чтобы спустя совсем непродолжительное время вернуться и снова взяться за старое?

– Что вы, Фома Фомич, имеете в виду, говоря «взяться за старое»?

– То, что они снова попытаются вас убить.

– Убить? – Лицо губернатора посерело, губы затряслись, однако начальник сыскной не стал его щадить и с нажимом повторил:

– Да, убить, но вы ведь сами убеждали меня в этом давеча.

– Убеждал! – согласился граф.

– И они, эти люди, обязательно вас убьют…

– Что вы такое говорите, полковник?

– Убьют, если мы не схватим их.

– Ну, так хватайте, полковник, хватайте! Пора от слов переходить к хоть каким-то действиям! Мне рекомендовали вас как умного и опытного сыщика, но единственное, что я перед собой вижу, это младенческая неспособность к принятию самостоятельных решений.

И тон губернатора, и слова носили ярко выраженный оскорбительный характер. От этого мог вспылить кто угодно, но только не фон Шпинне. Начальник сыскной обладал поразительной выдержкой, которая основывалась не столько на хладнокровии, сколько на созерцательном, где-то даже шутливом отношении к окружающим его явлениям. Вот и теперь он никак не отреагировал на выпад графа, а спокойно спросил у последнего:

– Ну, как же мы сможем схватить этих людей, если арестуем Савотеева? Это будет сравнимо с предупреждением их об опасности.

– Полковник! – Глаза губернатора округлились, левая щека задергалась. – Вы, ей-богу, смешите меня. Если его не нужно арестовывать, не арестовывайте, если нужно арестовать – арестуйте! Поступайте, как того требуют обстоятельства, не мне же учить вас сыску!

И все же желание кого-нибудь поучить было у его превосходительства столь сильно, что он не смог отказать себе в удовольствии следующие пятнадцать минут говорить без умолку. Речь губернатора, блестящую с точки зрения ораторского искусства и совершенно бесполезную с практической стороны, можно было свести к нескольким фразам: «Каждый должен заниматься своим делом: пахарь пахать, сыщик искать, губернатор… А это уже не ваше дело, чем должен заниматься губернатор!»

Фома Фомич, надо отдать ему должное, дисциплинированно выслушал и сделал кое-какие пометки в своей записной книжке. Справедливости ради и чтобы читатель не заподозрил фон Шпинне в чинопочитательстве заметим, что к сказанному губернатором эти пометки никакого отношения не имели. Начальник сыскной давным-давно освоил искусство, держась за нить чужого разговора, думать о своем.

Освободившись от запора, возникшего вследствие переизбытка житейской мудрости, губернатор заметно подобрел. Он прикурил пахитоску, глубоко и страстно затянулся, после чего, указывая на блокнот в руках Фомы Фомича, сказал:

– Это хорошо, что вы все записываете, полезная привычка.

– Спасибо, ваше превосходительство, за добрые слова.

– Подданных надобно не токмо ругати, аще и хвалити. Не помните, кто это сказал? Вот и я не помню! Да и разве в этом дело, кто сказал? – Губернатор с треском выбрался из-за стола и принялся, пыхтя пахитоской, взад-вперед ходить по кабинету. – Главное – верно сказано! Кнут и пряник! Сурово, но справедливо! Только так Российская империя может прийти к процветанию!

Графа, похоже, снова накрывало облако замешанного на демагогии патриотического угара. Не в силах более слушать это, начальник сыскной, стараясь не показаться грубым, прервал губернатора и, сославшись на нехватку времени, попросил разрешения удалиться.

– Да, да, полковник, идите и поймайте мне заговорщиков!

– Непременно поймаем. От нас, ваше превосходительство, не уйдут, – заверил губернатора фон Шпинне.

– Я на вас надеюсь! Руки, извините, подать не могу, какая-то непонятная боль в запястье после нападения, а у вас хватка как у медведя…

На том и расстались.

После разговора с губернатором начальник сыскной тотчас же отправился с повторным визитом в Пантелеевскую больницу. Сторож встретил его строго по-армейски, вытянулся во фрунт и громко доложил, что никаких происшествий не случилось.

– Это очень хорошо, – похвалил его фон Шпинне, однако на этот раз хлопать по плечу не стал. – Доктор Закис на месте?

– Утром проходили тут мимо меня, а чтобы шли обратно, не видел, значит, на месте, – демонстрируя логику, ответил старик. – А вот майора нету!

– Сегодня он мне и не нужен.

* * *

Доктор, завидя начальника сыскной, повел себя так же, как и в первую встречу, – спокойно.

– Что-то еще хотите спросить про Мясникова?

– Про кого? – Фома Фомич был настолько увлечен Савотеевым, что напрочь забыл о старике Мясникове.

– Ну как же, вы в прошлый раз спрашивали о Мясникове Осипе Даниловиче…

– А, да, спрашивал, но сегодня я пришел поговорить с вами не о нем, а о Савотееве.

После этих слов доктор явно оживился – можно было предположить, что тема разговора ему нравилась. Они нашли тихий больничный уголок, там сели на лавку, и начальник сыскной спросил:

– Прежде всего меня интересует, кто навещал Савотеева в больнице?

– Его навещала только мать.

– И все? – В голосе начальника сыскной слышалось легкое разочарование.

– Все, а у него нет больше родственников. Правда, еще…

– Что?

– Его навещали дамы из благотворительного общества «Сестры милосердия».

– «Сестры милосердия»? А у нас что, есть такое благотворительное общество?

– Да, в него входят жены высших губернских чиновников, например, Можайская Елена Павловна. Вот именно они, кстати сказать, навещали Савотеева, когда он находился здесь.

– Графиня Можайская навещала Савотеева, я вас правильно понял?

– Именно так! И она навещала его несколько раз. Все жалела: такой молодой, а судьба вот с ним как обошлась…

– И что, она беседовала с Савотеевым?

– Да, и подолгу. Это графиня подарила ему ту иконку, на которой потом пропало изображение ложки, ну, я вам рассказывал в прошлый раз… – Все это доктор сказал почему-то шепотом.

– Да-да, я помню! – в задумчивости проговорил начальник сыскной. – Может быть, и ложку, ну ту, оловянную, которую вы отобрали у Савотеева, она ему подарила?

– Вот этого я не знаю. А с другой стороны, Савотеев бы сказал, что ложку ему подарил не святой Пантелеймон, а дама в черном…

– Что еще за дама в черном? – настороженно спросил Фома Фомич.

– Ну, мы так про себя называем графиню Можайскую…

– Почему?

– Она к нам приезжает одетая во все черное, ну а поскольку больные не знают, кто эти дамы, мы не говорим, чтобы навязчивости не было. Вот и появляются прозвища.

– И последний вопрос, господин доктор. Скажите, кто-то из посторонних может проникнуть в больницу, скажем, ночью или в выходной день?

– Вообще-то у нас это не положено…

– Доктор, я говорю не о том, что у вас положено или не положено, а о том, можно ли сюда попасть в неурочное время?

– Не буду юлить, не знаю.

– Ну, а подобные факты были?

– При мне нет. Может быть, раньше? Я не понимаю, кому может понадобиться забираться в сумасшедший дом, да еще ночью?

Больницу начальник сыскной покидал в большой задумчивости. Новость о том, что графиня Можайская навещала Савотеева и, мало того, подолгу разговаривала с ним, нужно было обдумать самым тщательным образом. Может статься так, что в деле о нападении на губернатора замешана его жена. Да, непростая ситуация…

Глава 25

Убийство на улице Торфяной

Фома Фомич и Кочкин в полицейской дребезжащей пролетке примчались на улицу Торфяную, где в доходном доме купца Пядникова был убит постоялец. Тот самый Агафонов, к которому, по донесениям наружного наблюдения, часто приезжал Савотеев.

Пока ехали, Фома Фомич все сокрушался, что не успел поговорить с этим Агафоновым. Потом начальник сыскной на какое-то время замолчал, впав в глубокую задумчивость, и чем больше он думал, тем жестче делалось его лицо. Наконец он повернулся к чиновнику особых поручений и сказал:

– А ведь они знают, что мы вышли на Савотеева…

– Но как такое возможно? – удивился Кочкин.

– Трудно сказать, может быть, агенты обнаружили себя, а может быть, есть человек, осведомленный обо всех наших делах… я больше склоняюсь ко второму.

– К осведомленному человеку?

– Именно так. Они и Агафонова убили, потому что от него, кто бы он там ни был, ниточка к ним тянулась. И к ним, и к осведомленному человеку, а может статься так, что один из них и есть осведомленный человек. Но это, опять же, пока только предположения.

Следуя старой полицейской привычке к месту преступления подходить пешком, фон Шпинне велел кучеру к доходному дому не подъезжать, а остановиться в каком-нибудь уличном закутке, чтобы пролетку не было видно.

На деревянном, изломанном тысячами и тысячами ног пороге доходного дома стоял жидкоусый городовой и ежесекундно хватался за висевшую на боку шашку, отпугивая любопытствующих.

– В капусту порубаю! – выкрикивал он звонко поверх голов небольшой кучки зевак, которых эти угрозы ничуть не пугали, и потому после каждого выкрика раздавался дружный смех.

– Кого убили-то, Митрич? – спрашивала у городового шелестящим голосом какая-то молодуха с подведенными сажей бровями. Городовой был молод. Обращение «Митрич» льстило ему, но не настолько, чтобы он забыл о служебном долге.

– В капусту порубаю! – отвечал он молодухе, а заодно и всем остальным.

Появление у Пядниковского дома начальника сыскной с помощником оставалось незамеченным до того момента, пока они не попытались войти в дом.

– Кто такие? – набычился при виде двух незнакомцев городовой и демонстративно поправил шашку.

– Мы-то? – заговорил плаксивым голосом Кочкин и снял картуз. – Мы актеры императорских театров, здесь у вас проездом. Я – Бим, а вот он, – чиновник особых поручений указал на фон Шпинне, – Бом!

– А документы у вас имеются? – строго спросил городовой, совершенно не утруждая себя вопросом, что, собственно, нужно актерам, пусть даже императорских театров, на месте преступления.

– А как же, а как же! – точно курица крыльями, замахал руками Кочкин. – Нам без документов нельзя, кто мы без документов? Прах! Нас без документов кто хошь обидеть сможет, в холодную запереть, а то и вовсе в Сибирь отправить. Вот! – И он ткнул в самый нос городового эмалированную бляху агента сыскной полиции. Руки стража порядка, лишь только он рассмотрел орленую железяку, отяжелели и приклеились к бокам.

– Где убитый? – пряча в карман «документ», уже без кривляния спросил Кочкин. При этом голос Бима и его взгляд приобрели такую властность, что городовой (так до конца и не понявший, кто перед ним стоит) невольно вздрогнул и даже отшатнулся назад, чем вызвал у притихших зевак мстительный смешок.

– Там! – только и смог произнести городовой, паралитически мотнув головой в сторону полуприкрытых дверей Пядниковского дома.

Длинный темный коридор второго этажа был пуст. В разбитое, выходящее на улицу окно донеслось: «В капусту порубаю!» Фома Фомич едва заметно улыбнулся.

– Эй! – подал голос Кочкин.

На этот призыв из дальней двери выглянула круглая, почему-то без фуражки, голова околоточного надзирателя. Завидя фон Шпинне, он взмахнул рукой и прокричал:

– Ваше высокоблагородие, сюда!

– Пока я осматриваю место преступления, – вполголоса обратился начальник сыскной к Кочкину, – ты пробеги по дому, может быть, что-нибудь увидишь, услышишь. Жителей не настораживай, прикинься дураком.

Меркурий кивнул и тут же растворился в коридорном полумраке доходного дома.

Фома Фомич, идя на зов околоточного, вошел в небольшую, крайне запущенную комнатку. В нос ударил резкий неприятный запах. В комнате кроме лежащего на кровати трупа Агафонова было трое живых: околоточный; сидящий за шатким столом и составляющий протокол письмоводитель Сиворин и еще какой-то человек, крутящийся возле тела.

– Это кто такой? – указывая на него, спросил начальник сыскной.

– Фельдшер наш квартальный, он с нами завсегда на смертные случаи выезжает…

– Ну, что скажешь, фельдшер?

Тот захлопал красными больными глазами и ответил:

– Задушили, ваше высокоблагородие!

– Ну, это я и без тебя вижу. Ты мне скажи, когда смерть наступила?

– Утром, часов в пять, не позже, – сказал тот быстро и уверенно.

– И как это у тебя получается так точно время смерти установить? – недоверчиво спросил его фон Шпинне.

Фельдшер замялся, и тут же вперед вылез полицейский с пояснениями:

– У него дар такой, все доктора говорят, что вернее него никто время наступления смерти не определяет.

– Вот как? Так ты, значит, у нас феномен? Это хорошо. А чем это так разит? На трупный запах не похоже, да и рано еще трупу пахнуть!

– Скипидар, ваше высокоблагородие, – ответил околоточный.

– Почему скипидар?

– Покойник, царствие ему небесное, художником был. – Полицейский скосил глаза на кровать и набожно перекрестился.

– Художником был… – в задумчивости повторил фон Шпинне и медленно окинул взглядом комнату. – А почему я никаких картин не вижу?

– Ну, не знаю… у него к вину было пристрастие, может, пропил.

Начальник сыскной наконец обратил свое внимание на труп. Он подошел к кровати: на смятых и рваных простынях лежал мужчина лет тридцати, не более. Широко открытые, с сеткой мелких кровавых трещинок глаза мертво смотрели в потолок. Лицо мужчины, может быть, и не такое ужасное при жизни, сейчас изломала страшная гримаса удушья. Вокруг шеи шла проминающая гортань узкая сине-багровая полоска. Руки со скрюченными пальцами лежали на груди крест-накрест.

«Все как-то слишком аккуратно, – подумал про себя Фома Фомич, – ни следов борьбы, ни орудия преступления…» Начальник сыскной по опыту знал, что обычно убийца оставляет на месте преступления веревку, которой душил свою жертву. Зачастую эта веревка так и остается намотанной вокруг шеи. А вот когда орудия преступления нет, это может говорить только об одном – душили специальной удавкой с деревянными ручками, такую бросить жалко.

– Кто сложил ему руки, вы или фельдшер? – обернулся начальник сыскной к околоточному.

– Никак нет, ваше высокоблагородие, так и лежал, – ответил тот и, толкая в спину, подвел к Фоме Фомичу женщину средних лет с грубым, почти мужицким лицом и перепуганными глазами. Ситцевое платье в мелкий набивной цветочек чуть тесновато – по моде, на голове дурацкая шляпка с каким-то невероятным бумажным цветком, надетая второпях задом наперед. Хотя Фома Фомич поймал себя на мысли, что с этими шляпками никогда нельзя сказать точно, где у них перед, а где зад.

Начальник сыскной вопросительно посмотрел на околоточного.

– Квартирная хозяйка! – пояснил тот.

– Это вы обнаружили труп? – спросил ее фон Шпинне. Хозяйка сделала неопределенное движение головой, которое можно было расценить как «да, это я его обнаружила», а можно было понять как «нет, это не я!».

– Она обнаружила, она, – проговорил околоточный.

– А почему не отвечает, глухонемая?

– Пугается.

Внимательно всмотревшись в лицо квартирной хозяйки, а потом почувствовав и запах, исходящий от нее, Фома Фомич понял, что та – не оторопевшая от случившегося, а мертвецки пьяная и просто каким-то малообъяснимым чудом держится на ногах. Еще начальник сыскной понял, что ничего вразумительного она ему не скажет, по крайней мере пока. Поэтому он велел увести ее с глаз долой. Когда околоточный вернулся, фон Шпинне принялся расспрашивать:

– Кто убитый?

– Агафонов, художник, как же его звали-то? – наморщил лоб околоточный.

– Не надо как звали, – остановил его фон Шпинне, – мне это без надобности. Скажите лучше, чем он зарабатывал себе на жизнь?

– Известно чем – художествами.

– Какими именно художествами?

– Картинки там разные по купеческим домам, у кого потолок, у кого стены. Львы, русалки, олени с вот такими вот рогами – красиво. Я видал у пристава у нашего, у Чепурнова!

– Агафонов расписывал?

– Чего расписывал? – Глуповатое лицо околоточного стало еще глупее.

– Я спрашиваю, Агафонов, – начальник сыскной кивнул в сторону трупа, – расписывал дом у пристава Чепурнова?

– У пристава другой расписывал, похоже просто, я для примера сказал.

– А кроме стенной росписи он еще что-нибудь рисовал? Может быть, иконы?

– Иконы? – Околоточный скосил глаза сначала влево, затем вправо, сощурился. – Чего не знаю, того не знаю, может, и рисовал – художник…

– Вы хорошо осмотрели место преступления?

– Так точно, ваше высокоблагородие!

– Я так понимаю, что орудия убийства вы не нашли?

– Никак нет, не нашли!

– Жильцов опросили?

– Да пустое это дело, – ответил Падов и махнул рукой.

– Почему пустое?

– Тут такие люди живут, которые говорить не любят, тем более с полицией. У них тут свои законы, поэтому если кто чего и видел, все равно не расскажет. Торфяная улица такое место, где нашему брату не рады. Здесь убийства почитай каждый месяц случаются.

– И все они остаются нераскрытыми? – спросил фон Шпинне.

– А кто их будет раскрывать, кому они, эти люди, нужны? Вот он, прости господи? – Падов указал на труп Агафонова. – Он при жизни никому не нужен был, а сейчас и подавно. Увезут, закопают и забудут.

Начальник сыскной стоял посередине комнаты и думал, что прав околоточный, никому эти люди не нужны. Вот и он сам прибыл сюда лишь только потому, что есть подозрения о связи Агафонова с покушением на губернатора. Громыхая тяжелыми сапогами, вошли два санитара с деревянными носилками и шумно опустили их на пол возле кровати.

– Можно забирать? – спросили они одновременно и так зычно, что Фома Фомич невольно вздрогнул.

– Забирайте. – Начальник сыскной еще раз внимательно посмотрел на труп и шагнул в сторону, давая возможность санитарам подойти к кровати. Те машинально, было похоже, что по многолетней привычке, перекрестились и без усилий перенесли тело на носилки. Околоточный и фельдшер в этот момент, дабы не создавать сутолоки, вышли в коридор. Начальник сыскной стоял вполоборота к кровати, ему было неприятно смотреть на работу санитаров, но долг обязывал. Лишь только они подняли труп, фон Шпинне краем глаза заметил, что на кровати осталась лежать какая-то черная тряпица. Он подождал, пока вынесут покойника, подошел к кровати и взял тряпицу в руки. Это была дамская кружевная перчатка…

Начальник сыскной подозвал к себе околоточного.

– Что вы можете сказать по поводу вот этой вещицы?

– Это что ж такое? – любопытно вытянулся вперед тот.

– Дамская перчатка, – помог ему фон Шпинне. – Она лежала под трупом. У вас есть соображения, как она могла туда попасть?

– Как попасть? – забегал, заметался взглядом полицейский. – Ну, известно как, обронил кто-нить.

– Нет, не получается. Если бы кто-то обронил, как вы говорите, перчатка лежала бы сверху тела, а не под ним.

– Ну, тогда не знаю, – выдохнул Падов и обреченно опустил руки.

Фома Фомич почти вплотную приблизился к нему и, глядя в его маленькие настороженные глазки, спросил:

– Скажите, господин околоточный надзиратель, а вам разве не интересно узнать, как эта перчатка попала на место преступления?

– Интересно, – медленно проговорил тот и опустил глаза. Он, разумеется, врал. Ему было это нисколько не интересно, он вообще не любил свою работу. Нет, служба в полиции ему нравилась теми возможностями, которые она предоставляла. Хоть и маленькая, но власть. А вот прямые обязанности были ему в тягость. Он и сейчас никак не мог дождаться, когда же это все закончится. Начальник сыскной приехал, чего-то выспрашивает, какая-то перчатка. А всего делов-то, что маленького человека убили. Да и то еще вопрос. Может быть, он сам на себя руки наложил! Из всех происшествий, связанных с трупами, ему более всего приходились по душе самоубийства. Там все проходило быстро, формальности занимали полчаса, если не меньше, а вот убийства – тут времени уходило чуть ли не весь день.

– А вот, глядя на вас, нельзя сказать, что вам интересно, – вывел из задумчивости околоточного фон Шпинне. – Мне кажется, вам просто хочется поскорее убраться отсюда, да и время сейчас обеденное… А знаете что, господин околоточный, вы идите, идите, мы уж как-нибудь сами. Свою работу вы выполнили, место преступления осмотрели, протокол составили, теперь настал наш черед.

– Ну, тогда прощайте! – весело сказал околоточный. Такой поворот ему нравился.

Когда Кочкин после обследования доходного дома вошел в комнату Агафонова, там был только начальник сыскной, который перекладывал с места на место старые подрамники.

– Ничего не говорит в пользу того, что наш художник занимался иконописью, – сказал он, увидев чиновника особых поручений.

– Так он был художником? – спросил Меркурий, заглядывая за печку.

– Да, по крайней мере, все так говорят, ну и вот это, – фон Шпинне указал на подрамники, на ворох засохших художественных кистей, – тоже подтверждает, что он был художником.

– Может быть, он и не занимался иконописью.

– Э… нет, скорее всего, он-то как раз и имеет отношение ко всем тем странным иконам, о которых мы слышали и которые видели. Поверь мне, Меркуша, больше некому. Да и просто так не убивают. Ох, не убивают просто так. Мне другое пока непонятно, что здесь делал Савотеев? Какие у него могли быть отношения с Агафоновым?

– Может быть, это Савотеев его порешил?

– Нет, жидковат он для этого, тут и сила нужна, и цинизм, чего у него нет. Зато есть психические отклонения, и богоискательные…

– Но на губернатора-то он ведь напал!

– И то верно, однако я почему-то не верю, что это убийство совершил Савотеев.

– Да я, если честно, тоже не верю, – сказал Кочкин. – Однако, как вы меня учили, это еще не повод снимать с него подозрения.

– Да, ты прав, не повод, – кивнул фон Шпинне.

– А чем здесь так воняет? – спросил Меркурий.

– Скипидар, – ответил Фома Фомич и предложил Кочкину выйти на улицу. – Постоим на пороге, свежим воздухом подышим, а ты мне расскажешь, что увидел, что услышал, пока ходил по этому чудесному дому.

Глава 26

Женщина в черном

Начальник сыскной и чиновник особых поручений стояли на пороге Пядниковского дома и лениво осматривали невеселую улицу. Она была пустынна. Зеваки разошлись после того, как санитары на телеге увезли труп. Сыщиками никто не интересовался, или почти никто. Время от времени из-за угла дома напротив выглядывал какой-то пацан и показывал Кочкину язык. Однако продолжалось это недолго. Вскорости из дома выбежала простоволосая женщина, схватила пацана за руку, надавала затрещин и, совершенно не обращая внимания на его плач, утащила с собой.

Кочкин только что рассказал Фоме Фомичу о результатах своей экспедиции по доходному дому: никто ничего не видел, никто ничего не слышал.

– Идеальное место для убийства! – проговорил фон Шпинне после того, как Меркурий закончил свой рассказ. – Свидетелей нет, и я думаю, что не будет.

Только он это произнес, как со стороны Тихоновского поля, другой трущобной улицы, примыкающей к Торфяной, послышался шум приближающейся конской упряжки. И действительно, в скором времени из-за поворота выехала пролетка. Когда она поравнялась с Пядниковским домом, кучер остановил лошадь и, привязав поводья к железному выносу, спрыгнул с козел. Пассажиров в пролетке не было. Возница огляделся и направился к стоящим на пороге фон Шпинне и Кочкину. Это был невысокого роста сухопарый мужичок с обросшим густой темно-русой бородой лицом.

– Прощения просим! – сняв с головы картуз, обратился он к сыщикам хрипловатым голосом.

– Ну, – дернул головой Кочкин.

– А вы, извиняюсь, из этого дома будете?

– Из этого, чего хотел?

– Я тут вчерась сюда барыню подвозил…

– И что?

– Она вот тут в пролетке обронила! – Мужик полез в карман своего полукафтана и достал оттуда черную тряпицу. Фома Фомич сразу понял, это кружевная перчатка, и может статься, что пара к той, которую он обнаружил под трупом Агафонова. Полковник придержал Кочкина за локоть и сам вступил в разговор:

– Стоило лошадь гнать из-за такой безделицы?

– Да жалко вещь, видно сразу, дорогая, да и барыня доброй была, целковый заплатила. А я как раз тут недалече ездил, думаю, заскочу, порасспрашиваю, может, кто скажет, где она живет… чтобы, значит, вернуть! Мне-то она без надобности, и баба моя таких не носит…

– А ну-ка дай взглянуть, – фон Шпинне легко сбежал с порога и взял у кучера черную тряпицу, развернул ее на свет. Как он и предполагал, это была перчатка, и что совсем его обрадовало, пара к той, которая была найдена на месте убийства. – Ты откуда ее сюда привез, где она к тебе села?

– Возле губернского правления… – медленно проговорил кучер, глядя то на фон Шпинне, то на Кочкина. – А вы кто такие? – спросил он, делая шаг назад.

– А ты как думаешь?

– Не знаю…

Фома Фомич с улыбкой оглянулся на Кочкина. Тот молча, уже второй раз за сегодня, вынул из кармана эмалированную бляху и издали показал кучеру.

– А-а-а-а! – протянул тот.

– Итак, где, ты говоришь, ее посадил? У губернского правления?

– Да.

– Это точно?

– Точно, у меня память хорошая. Я весь город знаю как свои пять пальцев…

– Ты ее, если случится, узнать сможешь?

– Нет.

– Почему?

– Так у нее эта, вуаля была, – сказал кучер и провел перед лицом рукой.

– И что, она ее ни разу не поднимала? – спросил фон Шпинне недоверчиво.

– Может, и поднимала, – вскинул плечами кучер, – я же к ней спиной сидел, не видел. Да мне и неинтересно было, мало ли я их, барынь за вуалью, перевез. Если каждой интересоваться…

– Понятно, – оборвал его начальник сыскной. – А скажи мне, братец, как она одета была, эта женщина?

– Ну, тут просто, все на ней черное: шляпа, платье, сумочка. Я поначалу подумал, когда она ко мне подошла, что на кладбище ехать придется…

– Почему?

– Так ведь мало того, что она была в черном, еще в руках держала букет цветов, а цветы, – извозчик чуть подался вперед и сделал голос тише, – белые!

– Большой букет?

– Ну да, большой, вот такой вот! – Кучер, показывая величину букета, описал руками круг довольно внушительных размеров.

– От губернского правления сюда путь неблизкий, о чем вы с ней разговаривали?

– Ни о чем, – ответил удивленный извозчик.

– Ну, так уж и ни о чем?

– Я было пытался спросить, что это такая барыня и вдруг на Торфяную улицу едет, места, говорю, там неспокойные, как бы беды какой не случилось…

– Ну, а она что?

– Да ничего. Ты, говорит, помалкивай да на дорогу смотри, а то не ровен час в канаву заедем. За меня не бойся, я уж как-нибудь сама разберусь. Ну, я и не стал допытываться, оно и верно, мое дело править. Так молча досюдова и доехали. Здесь она попросила остановиться, расплатилась и сошла…

– Ты не заметил, может быть, ее кто-то встречал?

– Нет, никто не встречал, – даже не думая, ответил извозчик. – Мне, ваше степенство, ехать надо… я только перчатку вот вернуть хотел…

– Сейчас поедешь, я еще не все у тебя про эту женщину расспросил. Какая она из себя была? Худая или толстая?

– Нет, она не толстая, – отрицательно мотнул головой Микошин, – субтильная такая, с талией!

– А по голосу старая или не очень старая?

– Ну, по голосу она молодая, но не совсем чтобы как барышня, а постарше…

– Ну, ты вот по городу-то каждый день ездишь, работа у тебя такая, да и возле губернского правления, небось, часто бываешь…

– Бываю, – согласно кивнул кучер.

– Ты раньше не видел женщину эту?

– Раньше? Да, может быть, и видел, точно сказать не могу. Оно ведь как, по фигуре можно и ошибиться.

– Ну, и последнее. Какие цветы у женщины были в руках?

– Хризантемы! – уверенно ответил извозчик.

– Ну, тут ты врешь, не время сейчас для хризантем. Это цветы осенние, а у нас сейчас начало лета.

– Не вру, потому как цветы у нее бумажные были. Правда, не очень хорошие, невощеные…

– А ты откуда про вощеные и невощеные бумажные цветы знаешь? – заинтересовался начальник сыскной.

– Ну, в этом я дока. По осени свадьбами промышляю, а тут такое дело – у людей праздник, пролетку украшать надо, чтобы цветов побольше да и поярче, иначе другого извозчика возьмут жениха с невестой везти, а к тебе гостей насадят, и это уже не та оплата. Вот и приходится стараться, каждый сезон новые цветы покупать. Так у меня еще и ливрея особая, белая как снег, ни у кого такой нету, только у меня. Порой даже перед невестой совестно становится, все токо на мою ливрею и смотрют, вот какая у меня ливрея…

– С твоей ливреей понятно, ты мне лучше про цветы скажи. Зачем это барыне понадобился букет бумажных хризантем?

– Ну, так я и говорю, вначале думал, что на кладбище едет, а туда токмо бумажные и возют. Они лежат на могилках дольше. Ну, а с другой стороны, у нее цветы невощеные были, а это еще хуже, чем живые, только под дождь попали, сразу каша…

– Ну что же, спасибо тебе! – Фома Фомич подошел к извозчику, взял за плечи, развернул и, полуобняв, повел к пролетке. – А теперь покажи, где она у тебя, эта барыня, сидела. С какой стороны, слева или справа?

– Вот тут и сидела! – указал тот на правую сторону.

Начальник сыскной быстро влез в пролетку и сел как раз на то место, куда указывал извозчик.

– Удобно у тебя здесь, очень удобно. – Он пересел на левую сторону. – Да и здесь тоже удобно! Хорошая у тебя пролетка, сразу видно – хозяйские руки, да и фордек, вижу, чистая кожа. Теперь понимаю, почему именно твою пролетку эта барыня выбрала.

Кучер стоял на земле и, удивленно уставясь на Фому Фомича, слушал.

– Ну, все, езжай, а то мы и так тебя задержали! – сказал начальник сыскной, спрыгивая с подножки. – А, и еще, если мне вдруг случится жениться, я ведь еще не старый, где мне тебя найти? Я тоже хочу на таких рессорах в церковь поехать.

– Так это, на Байкановом поле, я там живу, меня там каждый знает, у меня ливрея…

– Непременно отыщу, – остановил извозчика фон Шпинне. – Будь здоров, еще бы поболтали, да беда, у нас тоже времени нет. Спешим!

Извозчик под пристальным взглядом начальника сыскной забрался на козлы, стеганул лошадь и уехал, даже не обернулся. Фома Фомич же, напротив, проводил глазами пролетку до поворота на Тихоновское поле и рукой при этом помахал.

– Ну, что глаза-то пучишь? – спросил фон Шпинне у подошедшего в этот момент чиновника особых поручений. – Ничего не понимаешь?

– Не понимаю!

– Поясню. Вот перчатка, которую забыла незнакомка в пролетке. Ну, по крайней мере, он так говорит, а вот эта, – у начальника сыскной, точно у фокусника, в руках появилась еще одна черная ажурная перчатка, – была обнаружена мной под трупом Агафонова. Теперь понимаешь?

– Понимаю. Это что же выходит, что Агафонова убила женщина?

– Нет, из этого пока ничего не выходит. О том, кто убил Агафонова, говорить еще рано. А вот хозяйку перчатки нам нужно найти. Пусть она объяснит, как ее вещь попала на место преступления и зачем она приезжала на Торфяную улицу в доходный дом Пядникова.

– И как же мы ее будем искать?

– Как настоящие полицейские ищейки…

– Это как?

– По запаху! – начальник сыскной поднес одну из перчаток к носу Меркурия Фролыча.

– Духи? – втянув ноздрями воздух, спросил тот.

– Именно так, духи. И, насколько я могу судить, очень дорогие духи!

Глава 27

«Бирото»

Ох и дивная, ох и расчудесная же улица Кутумовская, первейшая в губернском городе Татаяре! Сбившийся с привычных ярмарочных путей, увешанный торбами и уклунками, приехавший из какой-нибудь Селядевки мужик-лапотник у себя в деревне, может, и туз козырной, а забредет сюда по ошибке и стоит очумелый, точно вкопанный, посередке гранитной звонкой мостовой. И не сойдет с места, крутя «птичьей» головой, покуда бородатый ощетиненный лихач, осадив коня, не обматерит его с высокого своего извозчичьего трона, не замахнется суковатым можжевеловым кнутовищем. Только тогда и очнется мужик, стряхнет с плеч своих очумелость, замыкается в разные стороны, закрутится волчком – куда бежать? Не знает! А сверху ватное чудище пасть разевает, ревет осипшим страшным голосом:

– Бога душу мать!.. Лева держись, лева! Зашибу, шельма!

Да если бы оно еще знать, где находится эта «лева». Скакнет ошалевший мужик, выпрыгнет, пугая честную публику, на тротуар и тут же лбом в стеклянную витрину «Венской парикмахерской». Стекло не бьется, гудит только.

«Такие у них в городу стекла, – будет брехать, возвратясь в деревню, мужик. – Стена – и та уступит, поломается, а стекло – нет! Ты в него хоть из чего, хоть из самой калиберной монтиры пуляй, а оно целое! Во как!»

Приказчик из парикмахерской тут как тут, волосы на голове страшные ярко-рыжие, мужик отродясь таких не видывал. Да еще и завитые, стоят над ушами рогами сатанинскими. Жилетка черная и вроде как мукой посыпанная. Рукава на рубахе уже засучить успел, скорый дьявол, сейчас же и в драку. Ан нет, улыбается во всю рожу конопатую:

– Че ты, как сизый голубь, в окно бьешься? Так стрыца хочешь? Так вот она, дверь наша, заходи! Мы тебе бороду сейчас заподлицо сровняем…

До конца не дослушивает мужик, бежит оттуда стремглав, только лапти лыковые на заду портки марают. Крепко держит жилистыми руками узлы свои. Барышни в страхе расступаются, гимназисты шкодные вслед свистят, городовой, и откуда только взялся, волосатым кулаком грозит: «Ужо я тебя, сиволапый!» Страх!

Ну что такое один перепуганный мужик для Кутумовской? Камень, брошенный в море-океан. Булькнул, и нет его, даже круги не пошли… Колыхнулась Кутумовская с одного края, как вода в тазу, и успокоилась, снова зажила привычной жизнью.

Рестораны, трактиры с иностранной припиской «люкс», половые в батистовых рубахах; дорогие до ломоты в зубах магазины; адвокатские и прочие конторы – все тут. Жара, двери настежь, заходи!

– Вот только вас вспоминали: что это, говорим, Иван Иванович не заходит? Знать, дела!

– Да, голубчик, недосуг было.

– А у нас для вас все уж приготовлено, взвешено, в рогожку обернуто, только и осталось, что денежки в кассу внести. Вы уж не сочтите за дерзость, сами понимаете, такой порядок. Он у нас и раньше строгий был, а теперь и пуще прежнего…

– А что случилось?

– Да беда у нас, Иван Иванович. Зашел тут к нам третьего дни один: и костюм, и шляпа. Мы-то это понимаем, все в исправности, приличный человек. Взял окорока швабского, а он, швабский-то, да вы же знаете, дорогущий черт, и просит записать на какого-то Фрадкина. Спрашиваем: «Кто такой Фрадкин?» Отвечает: «Фрадкин – это я!» Записали, а когда позже кинулись, здрасте – до свидания, нет никакого Фрадкина! – выпучил глаза приказчик.

– Да, беда, – ухмыляется в усы Иван Иванович.

– Беда, беда! – вторит ему приказчик. – Вы уж не сочтите за труд, внесите в кассу.

– Конечно, конечно.

В гастрономическом магазине мясоторговца Зябликова приказчики мух руками ловят. За этим следит сам хозяин и подсказывает, как это надо делать:

– Ну что ты пальцы-то растопырил, муха, она ведь не дура, она промеж пальцев-то и летит! Прижми их, как Манька к Ваньке жмется. Ладошки ковшиком, вот так, а теперь хватай ее, хватай! Эх, раззява!

Лицо у Зябликова широкое, мясное, кожа гладкая с блеском, носик махонький, вот такусенький, сосок свиной – и тот больше. Глазки где-то под бровями прячутся, даром что с горошину, а всё, проклятые, видят!

На улице Кутумовской у парфюмерного магазина «Бирото» одетый в красный суконный фрак веселый зазывала расхваливал товар:

– Только что с Парижа, новый аромат, раз понюхаешь, вовек его не забудешь! Духи «Импрессио», в Париже еще нету, а у нас – пожалуйста!

Зарасхваливался, загляделся на выходящую от шляпника красавицу с картонкой в руке. «Эх, на такую все духи вылей, да и мало будет!» И не заметил, как подошли к нему двое. Один в самое ухо как заорет:

– Может, и нет твоих духов в Париже, потому что сварены они где-нибудь в хлеву под Костромой?

Хотел зазывала в ответ сдерзить, но, обернувшись, уперся взглядом в двух незнакомцев и одумался. Хоть и видел их впервые, но нутром почувствовал: господа-то непростые, с ними лучше хвост прижать. И ведь не ошибся, подлец, потому как незнакомцами этими были фон Шпинне и Кочкин.

– У нас товар высший сорт, прямо с Парижа, тамошними мастерами-парфюмерами изготовлен, а вы говорите в хлеву, напрасная обида!

– Ты же только что, висельник, на всю Кутумовскую орал: «В Париже еще нету, а у нас – пожалуйста!» – подступился к нему Кочкин.

– Каюсь, соврал, – не сходя с места признался зазывала.

– Так ты, значит, стоишь тут и нагло врешь?

– Какая без вранья коммерция, убытки одни!

Однако вовсе не зазывала интересовал сыщиков, а владелец «Бирото». Им, согласно надписи на вывеске, был некто месье Пьер. «Француз с татарской рожею!» – так прозвали его на Кутумовской, и, надо заметить, очень точно.

Еще несколько лет назад на месте парфюмерного магазина (словно островок благочестия в центре архипелага порока, так некоторым представлялась Кутумовская) располагалась епархиальная лавка, торгующая всем тем, что так необходимо для отправления богослужений. Вероятнее всего, эта лавка стояла бы здесь до сих пор, но случилась неприятность.

В одну из вьюжных январских ночей то ли по небрежности сторожа, то ли по злому умыслу третьего лица она сгорела. А самое неприятное было в том, что вместе с лавкой сгорел находящийся там сторож – древний монашек. У него не было родственников, поэтому особо никто о старике не кручинился. Отпели и похоронили в закрытом гробу. Но это несчастье послужило причиной мистических фантазий в среде купцов, имеющих дело на Кутумовской. Поползли слухи, что, мол, неспроста это все, мол, знак какой-то. Место, на котором стояла лавка, тут же было объявлено дурным и пустым. Епархиальное начальство в лице владыки Никодима от этого места отказалось. И стояло оно, зарастало бурьяном, от головешек сильно пахло ладаном, в особенности после дождя. Стали поговаривать, будто бы является душными летними ночами на пепелище сгоревший сторож с обожженными волосами и бородой. Что-то там ищет и вслух – многие это слышали своими ушами – грозится всех спалить. И точно, следующим днем в Татаяре случается где-нибудь пожар.

Слухи эти, как всегда с большим опозданием, все же дошли до губернатора. И он велел, дабы не смущать публику, приходящую на Кутумовскую, отгородить пожарище высоким забором, это и было в точности выполнено. Думали, что так и будет стоять этот участок за забором и никому до него не будет никакого дела. Ошибались – участок пустовал недолго. В скором времени в Татаяре объявился лишенный всяческих провинциальных забобонов месье Пьер. Прознал про это место и, поудивлявшись суеверности местного купечества, выкупил. Доходили известия, что за очень небольшие деньги, четверть суммы, а то и меньше.

Кто такой этот месье Пьер, откуда приехал в Татаяр, никто ничего не знал. Не знали даже, смешно сказать, его фамилию. Сам приезжий выдавал себя за француза, но ему никто не верил.

Через шесть месяцев после покупки участка на месте выпавшего зуба вырос новый, красивый, каменный, любо-дорого посмотреть, не дом, а шкатулочка. В доме этом месье Пьер открыл, как и положено французу, парфюмерный магазин и назвал его «Бирото». Подавляющему большинству название это ни о чем не говорило, но тем, кто читал французского писателя Оноре де Бальзака, оно приоткрывало занавесочку таинственности, за которой прятался месье Пьер. «Может быть, он и не француз, может быть, он корсиканец. Это такие французские татары. Разве это важно? Важно то, что, кем бы он ни был, он культурный человек!» – говорили те, кто читал Бальзака, но таких было немного.

Все старожилы Кутумовской в один голос предрекали парфюмерной торговле скорое и сокрушительное банкротство, напоминая о том, что место-де это нехорошее. Хлопок от лопнувшего мыльного пузыря со странным нерусским названием «Бирото» ожидался со дня на день. Унылое выражение на татарском лице «хранцузика» расценивалось как примета скорой кончины. Однако, к недовольству старожилов, месье Пьер не обанкротился. Напротив, торговля его стала процветать, принося довольно большие прибыли, состоящие в основном из тех денег, которые платили за духи, крема, помаду, пудру и прочие хитрости жены тех самых сомневающихся в парфюмерной коммерции старожилов, втихаря от своих мужей бегающие в «Бирото».

«Не иначе как черт на его стороне!» – говорили купцы. Да и как по-другому можно было объяснить хорошую торговлю?

– Месье Пьер что, у себя? – спросил зазывалу Кочкин.

– У себя, где же ему быть-то? – ответил тот и, отступив в сторону, пропустил сыщиков в открытую дверь магазина.

Едва они переступили порог, в нос ударил спрессованный, стоароматный запах, от тесноты резкий, нахальный, впрыгивающий в нос, связывающий дыхание, заставляющий пятиться назад на свежий воздух и в то же время оставаться внутри и вдыхать его.

В магазине полумрак. Духи не любят яркого света. На стенах драпировки черного бархата, на полу ковер, шагов не слышно, ноги ступают как по мху. На невидимых стеклянных полках сотни, может быть, даже тысячи мерцающих флаконов. Внутри этих маленьких хрустальных саркофагиков спят изысканнейшие ароматы (так говорит реклама). Спят до времени, пока осторожные женские руки, может быть, юные, тонкие, колечко с бирюзой, а может быть, и старые, артритные, с вросшими в пальцы перстнями, не откроют залитые воском пробки и не выпустят их на свободу.

Откуда-то из благоухающий темноты вынырнул остроносый приказчик.

– Чего изволите? – Голос вкрадчивый, глухой, точно с той стороны.

Вместо ответа Кочкин ухватил обалдевшего от неожиданности продавца за жилетку и принялся тормошить, крича во всю глотку:

– Ты что же это, мерзавец, обманывать! Да я тебя живьем сожру, да я тебя…

Договорить Кочкину, что именно он еще намерен сотворить с приказчиком, не пришлось, в зале появился месье Пьер. Привлеченный криком, да это и неудивительно, ведь для него кричали, он, осторожно ступая, вышел из-за плюшевой портьеры, будто бы прятался за ней. И произнес всего лишь одно слово, которое было и приветствием, и вопросом:

– Господа!

Владелец «Бирото» действительно мало походил на француза, если не сказать вообще не походил. Возьмем на себя смелость утверждать, что и сходство с корсиканцем у него было небольшим. Месье Пьер был низок ростом, широк в плечах, имел круглое, расклепанное до плоского лицо восточного гостя и живые мазутные глазки.

При появлении хозяина приказчик тотчас же был отпущен Кочкиным на свободу, а сам чиновник особых поручений подступил к французу:

– Месье Пьер?

– Да, а что, собственно…

Хозяину, не успел он договорить, была предъявлена эмалированная бляха, и вперед выступил фон Шпинне. Он сердечно улыбнулся и, не называя себя, тихо сказал:

– А мы к вам за помощью…

– Но позвольте, а как же… – Владелец «Бирото» посмотрел на раскрасневшегося и чуть не плачущего от обиды приказчика.

– Ах, это шутка, приказчиков всегда нужно в строгости держать! Вот вы француз… – Фома Фомич сделал особое ударение на последнем слове, как бы говоря: «Видали мы таких французов!» А месье Пьер при этом на мгновение потупил глаза. – Вот вы француз и, должно быть, не знаете того, что русский человек при всей его фантастической приспособляемости не может жить без строгости. Да, да, он без строгости как рыба без воды – задыхается и протухает, в моральном смысле, разумеется. Вот мы вашего приказчика и постращали, для общей пользы, чтобы знал и чтобы помнил. Надеюсь, вы не возражаете?

– Да нет, – сдержанно произнес месье Пьер. – Шум, знаете ли, мало ли, думаю, что. Так чем могу быть вам полезен?

Судя по всему, владелец «Бирото» гостям был не рад. Держался сухо, в кабинет не приглашал, да сыщики не очень-то и хотели, фальшивый француз им тоже не понравился.

– Собственно, пустяк, даже как-то совестно отрывать вас от дел придания подданным его императорского величества приятных запахов. Но, знаете ли, служба, начальство требует, вот мы и ходим, ноги свои натруждаем, людям мешаем… У нас здесь перчатка, вот взгляните! – И французу была предъявлена черная кружевная перчатка. – Мы думаем, нет особой нужды говорить вам, где она была найдена. Но не буду от вас скрывать, эта перчатка была найдена на месте преступления…

– Ну, перчатка, и что? – Месье Пьер качнулся с каблуков на носки. – Я ведь, как вы, наверное, уже догадались, парфюмер. Перчатки – это, увы, не ко мне. Перчатки – это, прошу прощения, к перчаточнику!

– Да знаем, знаем мы, что вы парфюмер и то, что француз, тоже знаем. Кстати, довольно бойко по-русски говорите, наверное, усердствовали в изучении языка. И то знаем, что с перчатками нужно идти к перчаточнику, только вот не знаем, зачем нам идти к нему?

– Ну, как же, вас ведь интересует перчатка! – холодно заметил месье Пьер.

– Француз, а не понимаешь, – вперед вылез Кочкин, – нас интересует не сама перчатка, а то, какими духами она пахнет.

– Какими духами пахнет перчатка? – переспросил месье Пьер.

Сыщики посмотрели друг на друга, громко рассмеялись и одновременно – голоса их слились в единый трубный глас – прокричали:

– Да! Какими духами пахнет перчатка!

– Значит, я должен ее понюхать? – Месье Пьер хоть и не походил внешностью своею на француза, но обнаруживал какую-то инородническую непонятливость. Одно из двух: он или действительно не понимал, или пытался издеваться над своими непрошеными гостями. Но их это, похоже, не смущало. Ведь и фон Шпинне, и Кочкин были большими доками по части бесед с такими людьми, как месье Пьер.

– Вне всяких сомнений, вы должны ее понюхать, – ласково сказал Фома Фомич. – Как же иначе можно узнать, чем она пахнет?

Месье Пьер жестом подозвал приказчика и велел ему понюхать перчатку, объясняя это тем, что у парня хороший нос. Если духи, которыми надушена перчатка, когда-нибудь были у них в продаже, приказчик их непременно узнает. После чего присовокупил:

– Очень хороший нос, у нас во Франции это большая редкость!

Сыщики никак не отреагировали на это замечание, потому что все внимание переключили на приказчика.

– «Импрессио», – едва потянув носом, ответил продавец. Это произвело на француза такое впечатление, что он не удержался и понюхал перчатку сам.

– Да, действительно «Импрессио»! – глухо согласился с приказчиком месье Пьер и добавил: – В Европе сейчас самый модный аромат.

– Эти духи есть у вас в продаже? – спросил тоном, требующим немедленного ответа, фон Шпинне.

– Да! – отсылая приказчика, ответил владелец «Бирото» и не без гордости заметил: – Этими духами только мы и торгуем, в соседних губерниях ничего подобного нет.

Он подвел сыщиков к полке, где одиноко, окруженный только собственными отражениями в узких, образующих нишу зеркалах, стоял невзрачный пузатенький флакончик.

– Это и есть «Импрессио»! – сказал парфюмер.

Какое-то время все трое молча стояли и смотрели на флакон с духами. Тишину нарушил фон Шпинне:

– Вы помните, кто покупал у вас эти духи?

– Конечно, это нетрудно, за все время мы продали только один флакон.

– Что так немного? – спросил Фома Фомич, он был искренне удивлен.

– Очень дорогие.

– Разве в Татаяре нет богатых людей? – в свой черед удивился Кочкин.

– Есть, – кивнул месье Пьер. – В Татаяре очень много богатых, в противном случае не было бы Кутумовской. Однако для того чтобы покупать «Импрессио», помимо денег нужно еще иметь вкус. А вот с этим у здешних богатеев очень и очень туго…

– И все же один флакон вы продали, а значит, надежда на то, что вкус появится, есть?

– Да, несомненно, – ответил владелец «Бирото», однако в голосе его не было оптимизма.

– Я надеюсь, – фон Шпинне подмигнул парфюмеру, – вы не будете скрытничать и назовете фамилию покупателя. Тем более интересно узнать того единственного в Татаяре человека, имеющего вкус. Ну же, кто он?

Месье Пьер замялся; внутренне он готовился заявить решительное «нет», но поскольку господа пришли из полиции, думал, как это «нет» сказать более деликатно.

– Видите ли, – месье Пьер вынужденно улыбнулся, – долг коммерсанта говорит мне… что я не должен называть своего клиента, это может повредить моей торговле.

– Да полно вам, месье Пьер. Разве может маленькая услуга, оказанная сыскной полиции, повредить такой замечательной торговле? Такому, – фон Шпинне обвел взглядом магазин, – такому крепко стоящему на ногах предприятию? Напротив, маленькая услуга поможет вашему предприятию. Да и потом, мы вас не выдадим, и вы себя не выдадите. Так откуда станет известно, что вы нам помогли…

– И у стен есть уши. Так, кажется, говорят у вас в России, – бросил парфюмер.

Все же до чего неприятен этот фальшивый француз. Фон Шпинне насупился и отошел в сторону. Его место перед месье Пьером тотчас же было занятно Кочкиным, который повел дело по-другому:

– Боюсь, господин французский коммерсант, вы до конца не понимаете сложившейся ситуации и того, кто мы такие. Мы очень занятые люди, крайне занятые. Вынуждены по прихоти какого-то не в меру зазнавшегося лавочника терять свое драгоценное время. Может быть, вас ввела в заблуждение наша вежливость и вы по простоте своей приняли нас за ягнят? – После этих слов Кочкина Фома Фомич хмыкнул. – Так вот, вы ошиблись, многоуважаемый француз, мы не ягнята, мы волки. И хочу особо отметить, волки голодные! – Кочкин сделал шаг вперед и, странная вещь, хоть они с парфюмером были приблизительно одного роста, со стороны складывалось такое впечатление, что океанский лайнер надвигается на шлюпку. – А жив ты только потому, что волки не питаются падалью! Довольно ломать комедию, мы спрашиваем последний раз, кто купил духи «Импрессио»?

Мы не знаем доподлинно, был месье Пьер французом или нет, да это и неважно, важно другое. Мы точно знаем, кем он не был. Месье Пьер не был героем. Почувствовав, что часовой механизм терпения гостей отсчитывает последние секунды и через несколько тик-так раздастся чудовищной силы взрыв, который разметет в клочья и его самого, и с таким трудом выстроенный магазин, месье Пьер капитулировал, со вздохом ответив:

– Духи купила Сладкая женщина.

Глава 28

«Сладкая женщина»

«Сладкая женщина» – так в Татаяре прозвали вдову сахарозаводчика Лесавкина, бывшую инженю московских императорских театров, лет семь тому назад приехавшую с бродячей труппой в Татаяр играть во французских пьесках добрых и доверчивых девушек, да так в Татаяре и оставшуюся. Театральные подмостки, на которых, скажем правду, инженю не блистала, тем не менее помогли этой дешевой актрисе (определение родственников сахарозаводчика) окрутить старика Лесавкина. Однажды Лесавкин посетил представление, сказывали, Мольера. Купец мало понимал в актерской игре, баловство одно, но в полной мере оценил, как и подобает купцу, внешние дары инженю: ширину бедер, величину груди. Был этими дарами очарован и ошеломлен. Сделал несколько дорогих подарков, от которых актриса, забыв приличия, визжала с такой силой, что посадила голос и была лишена возможности выходить на сцену. Но это ей было уже не нужно. В один из вечеров Лесавкин, по-старчески дребезжа, предложил ей обвенчаться.

Так она и стала миллионершей Лесавкиной – «Сладкой женщиной». Чего, если говорить честно, никто не ожидал.

Недолго сахарозаводчик предавался счастью в обжигающих объятиях молодой жены. Спустя пять месяцев после свадьбы, в один из дней середины августа, грибной год был, сразу же после обеда старику вдруг сделалось дурно, пошла горлом кровь, и он вскорости умер. После сахарозаводчика осталось завещание, составленное по всем правилам, комар носу не подточит, где черным по белому было записано, что все свое состояние, все до последней полушки, он оставляет жене.

Оставшиеся при своем родственники миллионера, которых всегда много у богатых покойников, затеяли было процесс, мол, отравила актриска гадостная нашего дорогого дядю и дедушку, грибами отравила. Чувствуя поживу, налетело стряпчих. Были даже двое из столицы. Уверяли, обнадеживали родственников, дельце это им устроить, что из реки напиться. Были этим стряпчим большие деньги плачены, однако процесс не пошел. Проведенное вскрытие показало, что не ел старик Лесавкин в тот день грибов, да и вообще грибы не жаловал, а умер от старости, ведь такое, согласитесь, случается даже с очень богатыми людьми.

К Лесавкиной фон Шпинне решил идти один. Кочкина отправил в сыскную, а сам не спеша пошел вверх по Кутумовской, туда, где в маленьком проулке над клубящимися липовыми кронами возвышалась острая крыша лесавкинского дома, выстроенного, как утверждали знатоки, крепко, но бестолково.

Фома Фомич подошел к дому, оценивающе осмотрел, подивился чудовищному смешению стилей, которые были представлены весьма широко: от раннего традиционализма до псевдоклассицизма. Сколько же может быть комнат в этой архитектурной опаре? Входная дверь была огромной, как ворота в пакгаузе, и снабжена модной по тем временам штучкой – кнопкой электрического звонка.

Увидев латунную, отливающую мутноватым медовым блеском кнопку, фон Шпинне нажал на нее. В глубине дома маленький молоточек застучал по чугунной тарелочке.

Тяжко, со стоном, точно тысячу лет ее никто не открывал, отворилась входная дверь. Подчеркнуто вежливый, хрящеватый старик-дворецкий протяжным, будто завывание ветра в печной трубе, голосом осведомился у посетителя, что ему угодно. Фома Фомич сказал, что ему угодно видеть госпожу Лесавкину.

– Как о вас доложить?

– Полковник фон Шпинне, начальник губернской сыскной полиции, – четко, словно диктовал очень важное письмо, ответил Фома Фомич.

Лесавкина приняла гостя в кабинете. Надо сразу сказать, от тех бесшабашных театральных времен в ней ничего или почти ничего не осталось, вдова сильно изменилась.

Когда фон Шпинне, провожаемый дворецким, вошел в кабинет, вдова сидела за огромным дубовым столом, который был давным-давно куплен еще ее свекром у румынского краснодеревщика, и рылась в бумагах. Рылась в прямом смысле этого слова, запуская голые по локоть руки под кипу наваленных перед ней документов. Она подняла на вошедшего скуластое, ничем не примечательное лицо тридцатипятилетней женщины и как бы в оправдание сказала:

– После смерти мужа все дела на мне, уж извините, не могу подать вам руки.

– Дело у меня к вам пустяшное, госпожа Лесавкина, – без спроса садясь на свободный, стоящий у стола стул, начал фон Шпинне, – поэтому много времени я у вас не украду. Вы ответите мне на один вопрос, и я тотчас же уйду.

– Задавайте. – Она вынула руки из-под бумаг и машинально поправила прическу. Руки вдовы сахарозаводчика удивили начальника сыскной. Они были грубые, почти мужские, с широкими ладонями и короткими толстыми пальцами. Это удивление не скрылось от глаз вдовы.

– Что? – перехватив взгляд начальника сыскной, спросила она и придирчиво осмотрела свои ладони, вертя ими перед глазами. – Что вы, что вы так уставились на мои…

– Вижу, не носите колец, – поняв свою оплошность, решил как-то вывернуться фон Шпинне, быстро сообразив, что руки для вдовы Лесавкиной – больная тема.

– Не ношу, а это разве преступление?

– Нет, это не преступление, однако странно, богатая женщина и без украшений…

– Вы, уважаемый господин… – Она приложила палец ко лбу и чуть приподняла подбородок, силясь вспомнить имя гостя.

– Фон Шпинне, – пришел на помощь Фома Фомич.

– Да, фон Шпинне, – дернула бровями вдова, как бы слегка удивляясь странной фамилии не менее странного визитера, – вы, уважаемый господин фон Шпинне, находитесь в плену предрассудков. В вашей крови растворены первобытные инстинкты, как, впрочем, и в каждом мужчине. Вы уверены в том, что женщина создана для вашей утехи, для удовлетворения ваших низменных потребностей…

– А разве это не так? – надев на лицо маску недоумения, перебил вдову Фома Фомич.

– Конечно, это не так. Женщина – прежде всего личность, во всем равная мужчине, ни в чем ему не уступающая, а в некоторых вещах даже превосходящая его!

– Например?

– Женщина умнее мужчины, чище, сострадательнее, добрее и щедрее. Об этом писал Агриппа Неттесгеймский в своем трактате «О превосходстве женщины», надо сказать – удивительнейший из мужчин. Представьте: Средневековье, невежество, дикость, мракобесие, по всей «культурной» Европе горят костры святой инквизиции. А кого сжигают на этих кострах? По преимуществу на них сжигают женщин! Женщина оклеветана, оплевана, она порабощена мужчиной, она бесправна, не может идти речи даже о том, что женщина – это тоже человек. А он пишет о превосходстве женщины! К сожалению, теперь другие времена…

– Вы сожалеете о мракобесии, дикости и возможности закрепощать женщин?

– Нет! Я сожалею о том, что сейчас нет таких мужчин, как Агриппа! Он наверняка не стал бы смотреть на мои руки как на придатки для драгоценностей. Он бы смотрел на них как на… – Вдова, поджав бледные губы, задумалась. Похоже, поток красноречия, обрушившийся на голову Фомы Фомича в первые минуты, иссяк. – Как на руки равного с ним существа!

Фома Фомич, разумеется, слыхал о феминистках, а вот встречаться с ними ему, увы, не приходилось. Да он, если честно, думал, грешным делом, что уж где-где, а в Татаяре их просто не может быть! И вот тебе, пожалуйста…

– Значит, вы принципиально против любых украшений?

– Украшения – это всего лишь примитивный способ привлечь самца. Это унижает настоящую женщину. Мужчины, если таковые у нас еще остались, должны оценивать женщину по уму, а не по каким-то блестящим побрякушкам.

– Но ведь бывает так, и я думаю, вы не станете со мной спорить, что у женщины нет ума…

– Нет, я стану с вами спорить! – не дав договорить начальнику сыскной, воскликнула вдова. – У женщины всегда есть ум. Просто вы, мужчины, настолько слепы и не способны разглядеть этот ум. Вам легче и проще думать, что женщина глупа. На фоне глупой женщины всякий мужчина, ему так кажется, выглядит мудрецом.

– Значит, вы утверждаете, у всех женщин есть ум?

– Да, я это утверждаю!

– А у мужчин есть ум?

– У мужчин – нет, среди них много дураков!

Фома Фомич понял, спорить с вдовой-феминисткой – дело бесполезное, да и ненужное. Он стал подводить разговор к интересуемому его предмету:

– Но это речь о драгоценностях, а как вы относитесь, скажем, к духам?

– Духи – это самое ужасное изобретение мужчин. Женщина имеет право на свой естественный запах, который в тысячи раз лучше любых, даже самых распрекрасных духов! Им, видите ли, не нравится, как мы пахнем! Это оскорбляет их деликатные носы, и женщины должны выливать на себя ведра всякой ароматической дряни только для того, чтобы им угодить!

Начальник смотрел на Лесавкину и задавался вопросом: «Неужели всему причиной ее некрасивые руки?»

Вслух же он проговорил:

– Скажите, пожалуйста, госпожа Лесавкина, как так получилось: вы ярая противница всего, что, по общему мнению, делает женщину привлекательнее… вы готовы спорить, я понимаю, – остановил фон Шпинне уже подавшуюся вперед для словесного прыжка Лесавкину, – и все же дайте мне возможность закончить свой вопрос. Итак, как получилось, что вы, будучи противницей всего, о чем было сказано выше, какое-то время назад приобрели в парфюмерном магазине «Бирото» флакон очень дорогих французских духов «Импрессио»? Неужели вы не смогли устоять перед пагубной женской привычкой украшать себя?

– Разве полиции вменяется в обязанности интересоваться покупками одиноких женщин?

Одно из двух: или Лесавкина хорошо владела собой, или упоминание о духах ничуть не взволновало ее.

– Да, если эти покупки могут пролить хоть какой-нибудь свет на расследуемое полицией убийство.

– Убийство, помилуйте, но при чем здесь духи? Наверное, вы преувеличиваете…

– Не хотите ли вы сказать, что я еще и шучу? – лицо фон Шпинне окаменело.

– Возможно.

Фома Фомич про себя ухмыльнулся. Он был готов к любому повороту событий, за исключением того, что Лесавкина начнет флиртовать с ним.

– Чтобы вы подтвердили слова владельца магазина «Бирото».

– О том, что я купила духи? Подтверждаю, купила.

– Вы их купили для себя?

– Какое это может иметь значение?

– Очень большое, я бы даже сказал – решающее, – фон Шпинне указал на вдову, – решающее для вас.

Лесавкина задумалась, впрочем ненадолго. Быстро смекнув, что лучше будет все рассказать и побыстрее избавиться от этого неприятного, как шуруп ввинчивающегося в душу господина.

– Я купила их в подарок, – ответила она нехотя. – И вы, конечно же, хотите знать, кому я их подарила?

Фома Фомич молча кивнул.

– И это все, что вам нужно?

Еще один кивок.

– Хорошо, я вам отвечу, хоть мне, право, и неловко. Я подарила их Елене Павловне Можайской.

– Вы водите дружбу с женой губернатора?

– Нет.

– Что же в таком случае заставило вас подарить ей духи?

– Она помогла мне в одном моем деле.

– Догадываюсь в каком. Вы передали ей флакон в собственные руки?

– Нет, я воспользовалась услугами секретаря, господина Клюева.

– Он это может подтвердить?

– Конечно. Да и потом, у меня есть почтовая карточка, подписанная рукой Елены Павловны. – Вдова за все время разговора впервые встала из-за стола и прошла к ореховому секретеру, по массивности которого можно было предположить, что он является родным братом письменного стола и куплен у того же румынского краснодеревщика.

«Сладкая женщина» была небольшого роста, коренастой и чуть раскачивалась во время ходьбы. Глядя на нее, в голову невольно закрадывался вопрос: «Что же такого особенного нашел в ней покойный сахарозаводчик Лесавкин? Чем она смогла покорить старика? Да и та ли это инженю, озорная, срывающая себе голос от радостного крика при виде дорогих подарков?» По документам выходило, что та.

– Вот, я получила ее спустя несколько дней после того, как передала через секретаря подарок. – Лесавкина протянула фон Шпинне открытку со швейцарским видом. На обороте, куда Фома Фомич не преминул заглянуть, было написано:

«Дорогая Марфа Миновна! Подарком, который я нынче получила от вас, вы доставили мне подлинное удовольствие! С уважением, графиня Можайская».

– Марфа Миновна – это я, – пояснила Лесавкина.

– Вы, Марфа Миновна, когда-нибудь видели почерк графини Можайской?

– Нет, не видела.

– Почему же вы решили, что карточка подписана рукой Елены Павловны? В карточке написано о подарке, но это еще не значит, что подарок, упоминаемый там, духи «Импрессио».

– Но у меня нет других доказательств, это все! Кто бы мог подумать, что простой подарок вызовет такой интерес у полиции. Спросите у Клюева.

– Непременно, но боюсь, его ответ, как и открытка, подписанная якобы губернаторшей, не будет являться доказательством. Ведь коробочка с духами была наверняка во что-то завернута, или я не прав?

– Да, я обернула ее в подарочную бумагу.

– Вот видите, в подарочную бумагу, а какого цвета была эта бумага?

– Кажется, красная, – она поискала глазами по кабинету, – где-то оставался клочок. Наверное, выбросила. Нет, нет, я вспомнила, точно красная в беленькую такую полосочку…

– Это скажет и секретарь. Передал графине от вас коробочку, обернутую в красную бумагу. И что это значит?

– Что? – по наивному взгляду Лесавкиной было видно, она действительно не понимает, куда клонит фон Шпинне.

– Это значит, что никто, кроме графини Можайской, не сможет подтвердить факта получения от вас подарка в виде флакона духов «Импрессио». Согласен, она может подтвердить, а может и не подтвердить.

– Зачем вы мне это говорите?

– Затем, чтобы подготовить вас к возможным неприятностям, которые могут произойти.

– Не понимаю вас, какие неприятности, господин… – Она снова забыла имя гостя.

– Фон Шпинне, – подсказал Фома Фомич.

– Какие неприятности, господин фон Шпинне?

– Вас могут обвинить в убийстве.

– Что! – изумленно вскричала Лесавкина. – Я не ослышалась, вы сказали в убийстве?

– Да, я так сказал. И для того, чтобы этого не случилось, вы должны собраться с духом и все-все мне рассказать.

– Помилуйте, что все?

– Кто надоумил вас сделать подарок графине Можайской и почему именно духи «Импрессио»?

– Поверьте мне, – вдова приложила к груди руки, – никто меня не надоумливал, я сама решила преподнести графине подарок. Она молода, красива, к тому же мне говорили, что она просто обожает духи…

– Кто говорил?

– Ну, я не помню…

– Почему «Импрессио»? – без передышки задавал вопросы начальник сыскной.

– Во-первых, они самые дорогие, а во-вторых, меня заверили, что ни у одной дамы в Татаяре еще нет таких духов…

– И кто вас в этом заверил, вы тоже не помните?

– Отчего же, это я хорошо запомнила. Меня в этом заверил месье Пьер, от него же я узнала, что губернаторша обожает духи.

– Итак, посоветовал вам купить духи «Импрессио» месье Пьер?

– Да, он.

– Значит, он знал, что вы покупаете духи для графини Можайской?

– Знал.

– Почему вы решили, что графиня помогла вам?

– Дело мое благополучно разрешилось.

– Понимаю, – кивнул фон Шпинне и поднялся. – Более не буду вас отвлекать, извините за беспокойство. Было очень приятно с вами познакомиться.

Лесавкина молча кивала в ответ. Но уже оказавшись в другой комнате, фон Шпинне раздраженно взмахнул руками и вернулся.

– Совсем забыл вас спросить, уважаемая Марфа Миновна, вы в последнее время ничего не теряли?

– Нет, – ответила вдова.

– Подумайте, может быть, вы теряли перчатки?

– Я летом перчаток не ношу! – резко ответила Лесавкина.

– Я почему спрашиваю, мы нашли перчатки. Женские, ажурные…

– А почему вы решили, что это я их потеряла? – возмущенно бросила вдова.

– Потому, что перчатки пахнут духами «Импрессио», а вы, по словам месье Пьера, который, собственно, и определил этот запах, единственная покупательница этих духов.

– Как я уже сказала, перчаток летом не ношу, а духи даже не распечатывала, но, может быть, перчатки обронила графиня Можайская.

Возвратясь в сыскную, Фома Фомич вызвал к себе Кочкина и рассказал о своей беседе с вдовой сахарозаводчика, а также о том, кто навещал Савотеева, когда он находился на излечении в больнице, а это, кроме матери, была графиня Можайская.

– Получается, наша женщина в черном и есть губернаторша? – спросил Меркурий.

– Мы не можем точно сказать. Единственное, что связывает пассажирку с графиней, это духи «Импрессио»…

– А черное платье? – напомнил Кочкин.

– Нет, – отмахнулся от этого начальник сыскной. – Пока только духи. Да и потом, нужно ведь доказать, что духи, которые купила Лесавкина, попали по назначению и графиня пользовалась ими. Но выяснением этого всего мы займемся позже, а пока нам нужно еще раз съездить на Торфяную.

Глава 29

Пядниковский дом

– Женщина в черном, с большим букетом белых цветов. Такую трудно не заметить, если ты, конечно, не слепой, – сказал Фома Фомич, когда они на следующий день с Кочкиным отыскивали во втором этаже Пядниковского дома каморку квартирной хозяйки.

– Трудно, – поддакнул Меркурий.

– Отчего же в таком случае о ней никто ничего не сказал? Странно, странно.

– Может быть, потому, что ее никто не видел?

Каморка отыскалась в самом конце коридора за фанерной залапанной дверью с безграмотной жестяной табличкой: «Хазяйка». Вместо ручки – согнутый гвоздь. Постучали. Прислушались. В ответ храп. Ударили кулаком, храп только усилился. Тогда Кочкин просто потянул за гвоздь, дверь оказалась незапертой.

Квартира Ниговеловой напоминала возок старьевщика. Чего тут только не было! Но первое, что бросалось в глаза, это огромная железная кровать с коваными спинками. Ее, вне всяких сомнений, изготавливали на заказ, и заказывал кровать какой-нибудь нечаянно разбогатевший мужик, который спустя время разорился. Кровать была продана, прошла многие руки и наконец попала к Ниговеловой. Ремесленники, изготовившие спинки, постарались на славу. Создали небывалой замысловатости узор, где по странной прихоти художника на крученой виноградной лозе рядом с пузатыми винными гроздьями росли еловые шишки. Все было выполнено достаточно натуралистически и по замыслу символизировало единение севера и юга. Единственное, что могло вдохновить на подобное творчество, это неоднократное распитие большого количества дешевых виноградных вин в еловом бору.

После обозрения кровати остальное в квартире Ниговеловой казалось мелким, ничтожным и не заслуживающим внимания. Все эти сундуки и сундучки, этажерки, салфетки, занавесочки, горы несвежей, сваленной в углах одежды, эмалированный таз с мыльной водой, стоящий у самого порога, были всего лишь примитивным дополнением к хозяйкиному ложу.

Сыщики переступили через таз и вошли в комнату.

По сервировке обеденного стола можно было догадаться, что еще недавно хозяйка закусывала.

Кочкин, идя на храп, заглянул за кровать, присвистнул и подозвал фон Шпинне:

– Вы только взгляните, ваше высокоблагородие!

В небольшом промежутке между стеной и кроватью спала хозяйка. Очевидно, ей снился эротический кошмар. Нижняя рубаха была задрана и… впрочем, история наша о другом. Кочкин взял первую попавшуюся под руку тряпку и закрыл срамные места квартирной хозяйки, после чего принялся будить. И способ для этого был выбран самый радикальный. С молчаливого одобрения фон Шпинне Меркурий схватил тот самый таз с мыльной водой, который стоял у порога, и опрокинул на спящую Ниговелову.

Отплевываясь и отфыркиваясь, она выбралась из-за кровати и мутно уставилась на сыщиков.

– Ку-ку! – сказал ей Кочкин и помахал рукой.

– Ничего не понимаю, вы кто? – пьяным голосом спросила Ниговелова, выпячивая потрескавшиеся губы.

– Полиция! – ответил Кочкин. – Нам бы поговорить о жильце о вашем бывшем, об Агафонове, – терпеливо втолковывал ей Меркурий. – Агафонов, художник, комнату у вас снимал, припоминаете?

– Агафонов, какой Агафонов?

– Убиенный тобой Агафонов! – выходя из себя, прокричал Кочкин, в одно мгновение переродившись из весельчака-затейника в злюку.

Может быть, слова, а может, тон, которым они были сказаны, произвели отрезвляющее действие. Взгляд ее, полный пьяной тоски, становился все более и более осмысленным. Сыщиков она, судя по всему, уже различала как два устойчивых объекта, но еще не узнавала.

– А вы кто? Ничего не понимаю!

– Черт с ней! – сказал фон Шпинне. – Пусть приходит в себя, а мы пока еще раз осмотрим комнату Агафонова.

– А я ее уже сдала! Тама у меня уже человек живет! – неожиданно здраво заговорила Ниговелова.

Сыщики обернулись. Фома Фомич расплылся в улыбке и проговорил, меняя улыбку на грустное выражение лица:

– Беда-то какая приключилась с вашим жильцом Агафоновым! Очень, очень жаль!

– Да так ему, врагу, и надо! За квартиру с января не платил, гад! – мрачно сказала женщина.

– Отчего же вы не отказали ему от места?

– По доброте своей! У меня через эту доброту мою одни убытки. Одни убытки…

– Так что же, выходит, у вас с Агафоновым было не все ладно? – спросил вкрадчивым голосом Фома Фомич.

– У нас с Агафоновым ничего не было! Мы себя в строгости держим, не то что некоторые…

– Да уж, добрая, – сказал Кочкин, – такая человека удавит и не сморщится. Он ей за квартиру вовремя не внесет, она ему шнурок на шею, пока тот спит. А то еще хуже, ложку наточит, да ложкой в сердце, и все, милости просим в царство теней.

Начальник сыскной порывисто обернулся к чиновнику особых поручений. Начинался давно сыгравшийся спектакль, два актера и один зритель, в данном случае зрительница.

– Так ты считаешь, – Фома Фомич запнулся и сделал это очень убедительно, – ты считаешь, что это она жильца, своего порешила?

– А больше некому! Посмотрите, какие у нее руки, такими руками только спящих душить да младенцев резать!

– Значит, она Агафонова во сне?

– Похоже на то, что во сне. Но перед тем как убить, напоила…

– Зелья какого-нибудь в водку добавила!

– Да, а потом своими жуткими руками и убила!

Фома Фомич медленно перевел взгляд на женщину и зловеще проговорил:

– А ведь ты прав, Меркурий Фролыч, а я-то… Мне бы сразу на это посмотреть, и где только глаза мои были?

– Неправда! – закричала, пряча руки за спину, хозяйка. – Мне Агафонова всегда жалко было, всегда! Он хоча и не платил за квартиру, но сам по себе безвредный был. А че, думаю, пусть живет! – У Ниговеловой затряслись губы, рот изогнулся деревенским коромыслом, ах-ах-ах, тихо заплакала она.

– Безвредный, а вот убили… за что? – задумчиво сказал фон Шпинне.

– За что, за что… – ныла Ниговелова. – Кто теперь узнает? Может быть, связался с тем, с кем связываться не следывает!

– Вы кого-нибудь видели?

– Видела, я же не слепая!

– Кто приходил к Агафонову, когда он был еще жив? Может быть, женщина какая, на лице вуаль, с букетом цветов. Я вчера заметил у вас на шляпке совершенно очаровательный цветок, откуда он?

– В коридоре подобрала, видать, обронил кто-то из жильцов! А женщин никаких не видала! – вытирая распухший нос подолом, ответила Ниговелова.

– Так вы нам позволите еще раз осмотреть квартиру Агафонова?

– Осматривайте, вам рази запретишь…

– А где нам взять ключи?

– Да там не заперто, я жильца пустила, но он… – Хозяйка не договорила, рот ее снова свела судорога зевоты.

Глава 30

Второй осмотр комнаты Агафонова

Еще курится едва заметный сизый дымок над догорающими после лесного пожара головешками, а на обугленных пригорках, вопреки всему, пробивается зеленая травка. Жизнь торжествует везде! Фон Шпинне и Кочкин смогли в этом убедиться воочию в комнате Агафонова. Здесь все осталось так же, как и вчера. Та же кровать, то же грязное и мятое постельное белье. Но на кровати лежит, уткнувшись обрюзглым угреватым лицом в подушку, уже другой человек.

Новый жилец, судя по дурному чесночно-водочному запаху, был пьян. Сыщиков он никак не заинтересовал. Едва удостоив его коротким брезгливым взглядом, они прямо с порога приступили к более тщательному, чем вчера, осмотру комнаты.

Первая удача ждала в самом начале. Обладающий поистине сверхъестественным чутьем фон Шпинне, не раздумывая, точно знал, подошел к печи и, сдвинув конфорку, вынул из ее холодной топки полуобгоревший бумажный цветок, точь-в-точь такой же, как и на шляпке Ниговеловой.

– А вот и свидетельство того, что женщина в черном была у Агафонова в гостях, – сказал Фома Фомич, держа улику двумя пальцами за проволочный стебель. – Но что это? – Взгляд его остановился на печной задвижке. Он взял единственный в комнате табурет, поднес к трубе, взобрался и осмотрел заслонку. Затем спрыгнул и, предварительно засучив рукава, принялся выгребать кривой кочергой золу из поддувала. Вскоре на полу возле печки выросла небольшая куча пепла, из которой торчало с десяток проволочных каркасов от сгоревших цветов.

– Значит, она здесь сожгла букет? – спросил наблюдавший за действиями Фомы Фомича Кочкин.

– Сожгла, это точно, – кивнул фон Шпинне, – но не в этой печи.

Начальник сыскной подобрал с пола обрывок старой газеты, скомкал и сунул в топку. Вынул из кармана спички и поджег бумагу. Она загорелась, но дым в трубу не пошел, а стал змеящимися струйками просачиваться сквозь конфорки, выходить из поддувала и в щели топочной дверцы.

– Тяги нет, – заметил Кочкин.

– То-то и оно. А все потому, что печная заслонка закрыта и ее уже давно никто не открывал, судя по слою пыли. А цветочек-то, взгляни, совсем недавно обгорел, да и пепел свежий! – Начальник сыскной ковырнул носком штиблета кучу золы.

– И что же это получается?

– В печи никто бумажные цветы не жег.

– Но зола…

– Секунду терпения, Меркуша, я еще не закончил свою мысль. Цветы в печи никто не жег, это сделали в другом месте. Сюда же принесли золу, обгоревшие проволочные каркасы и вот этот цветок. Чтобы не было никаких сомнений, какой букет сгорел в печи Агафонова.

– А с заслонкой, выходит, просчитались?

– Может, просчитались, а может, – Фома Фомич задумался, – может, не знали о существовании печных заслонок.

– Разве кто-то может не знать о печных заслонках? – удивился Кочкин.

– Уверяю тебя, Меркуша, в жизни порой и не такое происходит! Извозчик показал – позавчера приблизительно в два часа пополудни сюда, на Торфяную улицу, он привез женщину в черном платье и с большим букетом белых бумажных цветов… Итак, предположим, эта женщина приехала к Агафонову. Да, очень интересный момент: если мы исходим из утверждения, что она приехала к Агафонову, то должны предположить – она и раньше его посещала…

– Почему вы так решили?

– Все очень просто. Во-первых, она точно указала извозчику, куда ее везти и где именно высадить. А во-вторых, мы опросили почти всех жильцов, и никто ничего не сказал о женщине в черном, с белым букетом. Одно из двух: или женщины не было вовсе, но извозчик утверждает, что она была, и у нас пока нет причин ему не верить. Либо незнакомка осталась незамеченной потому, что ни у кого не расспрашивала, где комната Агафонова. Почему? Знала, где он живет. Значит, была здесь раньше! Но это всего лишь предположение. Итак, я продолжаю свою мысль. Она поднялась по лестнице, вошла в комнату Агафонова, убила его, а бумажный букет сожгла в печи…

– Нет, нет, Фома Фомич, вы ведь только что сказали, в печи последнее время никто ничего не сжигал. Как же незнакомка могла в ней сжечь бумажный букет?

– Не могла, но как старалась, чтобы мы поверили. Свежий пепел, недогоревший цветок, проволочные каркасы – неплохая инсценировка. Над признать, женщина в черном не дура! Не совсем понятно, с какой целью все это было устроено? Но вопрос сейчас в другом: как могла такая неглупая женщина забыть о печной заслонке? Ведь это так естественно: открыл заслонку, затопил печь! Естественно… для человека, занимающегося топкой, или для того, кто вынужден сам топить.

– Вы хотите сказать, что женщина в черном не знала, как топить печь? – спросил Кочкин.

– Ну, не совсем так. Как топят печи, она, конечно, знала, но боюсь, что никогда этого не делала.

– Белая косточка! – вырвалось у Кочкина.

– Что это означает, «белая косточка»? – спросил фон Шпинне.

– Ну, я имел в виду, из дворян!

– Что же это ты меня не называешь белой косточкой, я ведь тоже из дворян? – нахмурился Фома Фомич. Кочкин замялся. – Ну да ладно! – махнул рукой начальник сыскной. – В конце концов, в этом нет ничего обидного. Хотя звучит довольно контрастно: женщина в черном – белая косточка. Боюсь, ты прав, она из дворян. Однако есть еще одна странность. Кучер показал, что в дом незнакомка вошла, держа в руках букет. Так? В этой печи мы нашли пепел предположительно от этого букета. Если она не могла сжечь его здесь, то возникает законный вопрос: где она его сожгла? В какой печи и почему там у нее не возникло никаких проблем с печной заслонкой?

– Может быть, у нее в этом доме есть сообщник? – предположил Кочкин.

Фон Шпинне не успел ничего сказать, потому что новый жилец, до того мирно спавший, вдруг заворочался, но вскоре развернулся на другой бок и снова затих.

Сыщики продолжили осмотр комнаты. Были обшарены все углы, развернуты все попавшиеся в руки свертки, вывернуты все карманы оставшейся от Агафонова скудной одежонки. Отодвинута от стен вся имеющаяся в комнате мебель, даже кровать с новым жильцом. Но кроме сора, грязи, пыли, дохлых тараканов и целого вороха засохших художественных кистей ничего не нашли.

– А что мы, собственно, ищем? – спросил Кочкин, перетряхивая вынутые из закуты вонючие полуистлевшие портянки. Перепачканный пылью фон Шпинне ничего не ответил, но взгляд, которым он одарил своего чиновника особых поручений, был выразительнее любых слов.

«Мы ищем то, не знаю что! – говорили глаза Фомы Фомича. – Надежды мало, но надо постараться!»

Когда, казалось, все уже было осмотрено, взгляд начальника сыскной упал на икону в правом углу. Старая доска с туманным ликом, за позеленевшей и давно выгоревшей лампадой. Фома Фомич взобрался на лавку, снял икону с гвоздя, затем спрыгнул и первой попавшейся в руки тряпкой вытер пыль.

– О, старый знакомый! – воскликнул он, указывая на лик. – Это ведь святой Пан… – Начальник сыскной запнулся, после чего воскликнул: – Нет, это не святой Пантелеймон!

– А кто? – не понял его Кочкин.

Фома Фомич хотел что-то сказать, но не успел.

Глава 31

Новый жилец

– А ну, положь на место! – вдруг заорал лежащий на кровати человек и зашарил рукой у себя под матрацем. Сыщики замерли. Лицо Фомы Фомича выражало умеренную заинтересованность, лицо Кочкина – злую вопросительность и кошачью готовность к любой пакости. Новый жилец, точно снабженный пружиной чертик, соскочил с кровати, босые подошвы разом шлепнулись об пол. Ширококостный, с всклокоченными волосами, с бельмом на левом глазу, он был страшен. В руках, стиснутых до белых костяшек, щербато скалился плотницкий топор.

– А ну, положи на место! – повторил, вертя большой головой, «дровосек» и нехорошо выругался.

Фома Фомич молча наблюдал, как стоящий напротив мужика с топором Кочкин спокойно, без суеты сунул руку в карман сюртука и вынул серой бумаги кулечек. Начальник сыскной знал, Кочкин сделает все как нужно, главное не вмешиваться. Чиновник особых поручений между тем широко улыбнулся и распевно, подражая выговору уроженцев Вятской губернии, спросил у «дровосека»:

– Левым глазом-то совсем не вишь али вишь, но как в тумане?

Это разозлило мужика с топором, он громко взревел. Ярость красной тряпкой занавесила единственный глаз. Поэтому-то он и не заметил, как Меркурий высыпал себе в пригоршню содержимое бумажного кулечка – мелкие обойные гвоздики с латунными шляпками – и движением сеятеля разбросал их по полу.

– Гляди-ко, я тоже один глаз закрою, чтоб тебе не так обидно было, – зажмуривая левый глаз, продолжал допекать нового ниговеловского жильца Кочкин.

Терпеть подобное было выше всяких сил, и «дровосек», подняв над головой свое грозное оружие, как средневековый алебардист кинулся на обидчика, но смог сделать только один шаг… С полдюжины острых мебельных гвоздиков впились ему в босую ступню. Мужик заорал так сильно, что вонючее дыхание, вырывающееся из его распахнутой глотки, Меркурий Фролыч почувствовал на своем лице. По инерции «дровосек» сделал еще один шаг и испустил еще один рвущий душу крик. Топор вывалился и, падая, ударил, хорошо что обухом, по кривым, немытым пальцам правой ноги. Крика не было, была судорожная, точно при асфиксии, попытка вдохнуть воздух, но он, как назло, не вдыхался. Лицо посинело, дурной кровью залился глаз…

Кочкин, расшвыривая носком башмака гвоздики, а заодно отпихивая подальше в угол топор, подошел к мужику и, заглядывая, как в дупло, в его единственный глаз, сказал:

– Пол мести надо, а то живешь как скотина, ступить негде! – После чего сильно толкнул его в грудь обеими руками. «Дровосек» попятился и упал спиной на кровать. Вместе с дыханием к нему вернулась способность кричать.

– Будя орать-то! – продолжал распевно увещевать Кочкин. – Ну, укололся, знамо, больно, крикнул разок, и будя! – И, переходя на свой обычный язык, закончил: – Впредь, хамло, будешь знать, на кого хвост распушать!

Держа на весу ноги, в подошвах которых золотыми бородавками засели обойные гвозди, мужик поднял голову и, морщась от боли, натужно спросил:

– А вы кто такие?

– Полиция это! – сказала неожиданно возникшая в дверях Ниговелова. И, завидя бедственное положение своего нового жильца, всплеснула руками. – Матерь Божия! Да что же это такое? Артемий Трифонович, у вас в ногах пуговки какие-то!

– Это не пуговки, это гвоздики! – авторитетно пояснил Кочкин и, указывая на пол, возмущенно добавил: – Понасыпал кто-то, руки дырявые!

– Понасыпал кто-то? Да они же и понасыпали, даром что из полиции! – кряхтя, поднявшись на локтях, крикнул Артемий Трифонович.

– Это вы, дядя, зря на нас клевещете! Мыслимое ли это дело, чтобы начальник сыскной полиции, – Кочкин кивнул в сторону Фомы Фомича, – гвоздики сыпал!

– Так ведь не он сыпал, а ты, охайник, я видел!

– Это одним-то глазом?

Перепалка грозила перейти в хроническую фазу, когда забывается начало спора и не видно его конца. Поэтому до сих пор молчавший фон Шпинне решил вмешаться. Кошачьи игры, которые обычно устраивал Кочкин, ему всегда нравились. Наблюдая за ними, он получал такое же эстетическое удовольствие, как и при посещении театра. У чиновника особых поручений, вне всяких сомнений, был дар лицедейства. Но Кочкин нередко заигрывался, и его приходилось останавливать, вот как теперь.

– За доктором бы послать, – играя в человечность, сказал Фома Фомич, держа снятую им со стены кипарисовую доску изображением к себе.

– Не надо за дохтуром, я сам повымаю! – заявил, разворачиваясь на кровати, Артемий Трифонович.

– Ну, нет так нет. – Фон Шпинне, аккуратно ступая (на его штиблетах были тонкие подошвы), подошел к страдальцу и принялся его журить: – Ну, что же это вы, голубчик, с топором на представителей власти, при исполнении ими своих служебных обязанностей, нехорошо. А если бы ранили кого? Не дай бог, убили? Что тогда? Пожизненная каторга!

– Да я эта… думал, воры!

– Неужели нас можно спутать с ворами? – проговорил Фома Фомич, однако глаза его светились совсем другим вопросом: «И что же здесь у тебя воровать?!»

– Виноват, не разглядел…

– А гвоздики разглядел, – язвительно заметил Кочкин.

– И гвоздики не разглядел, я их услыхал, как на пол сыплются. Ухо-то у меня, не в пример глазам, востро.

Задумчиво кивая, Фома Фомич еще смотрел на нового обитателя Агафоновской комнаты, но интерес к нему уже потерял. Он перевел взгляд на Ниговелову:

– Вот вы-то мне и нужны.

Начальник сыскной крепко схватил Платониду Карповну за локоть и вежливо, но настойчиво вытолкал в коридор.

Фома Фомич с Ниговеловой ушли, а Кочкин остался. Под угрюмым взглядом Артемия Трифоновича, продолжавшего лежать на кровати в позе заколдованного принца, он собрал с пола все гвоздики и ссыпал в бумажный кулечек, поясняя новому жильцу:

– Всякий раз гвоздики покупать – никакого жалованья не хватит. Но ты не думай, я не жадный. Вижу, вижу, не веришь ты мне, осуждаешь. А вот хочешь, я тебе докажу, что я не жадный? Прямо сейчас, не сходя с этого места? Вот те гвоздики, которые у тебя в ногах застряли, я забирать не стану. Я их знаешь что? Я их тебе подарю! Что, удивлен? То-то! Теперь веришь, что не жадный?

Глава 32

Кто такой Агафонов

Сколько ни выспрашивал Фома Фомич у Ниговеловой, сколько ни забрасывал хитрую полицейскую удочку в мутные, глинистые воды ее души, так ничего и не выведал. Завела хозяйка старую-престарую песню, известную всем сыщикам на свете: «Ничего не видела, ничего не слышала, ничего не знаю!».

Они сидели в ее комнате, по обе стороны стола, еще недавно хранившего следы развеселой попойки. Теперь же на этом столе красовалась хотя и мятая, но чистая льняная скатерть со спутанной бахромой. В самом центре – букетик фиалок в чайном стакане.

Та вела себя странно: на простые и понятные вопросы фон Шпинне отвечала не сразу, раздумывала, блудила мелкими глазками-терновинками по комнате, будто бы видела эту комнату впервые, переставляла с места на место фиалки, подносила букетик к носу и шумно, по-коровьи нюхала и только после этого, разлепив толстые клейкие губы, говорила «Не знаю!» или «Не помню!».

Фома Фомич пытался ее рассмотреть и все никак не мог. Казалось, чего уж проще, сидит напротив баба, бери, рассматривай, вот она вся! Ан нет, не получается. Какая-то она расплывчатая, неясная. И странное дело: глазки-камешки, нос картошкой, уши белые неровные, точно пекарь от безделья вылепил да мукой присыпал, подбородок не женский, с вмятиной, щеки виснут, изо рта грешной душой воняет, в волосы себе фиалку сунула – по частям понятно, узнаваемо, а все вместе смазано, странно и безжизненно…

Работа сыщика в том и заключается, чтобы подобрать к интересуемому человеку ключик. Тихо, осторожно отпереть его, человека этого, без щекотки внутрь души забраться. Пошарить там, порассматривать, снять с полки книгу мыслей потаенных, нужное выписать и так же тихо, как вошел, уйти, непременно заперев за собой.

Но полковник фон Шпинне, повидавший на своем веку разных людей, вскорости понял: не подобрать к Платониде Карповне ключика, как ни старайся, потому что не заперто у нее! В молодости еще замок сломали, сквозняки дверцей хлопают туда-сюда. Внутри сыро, темно, пусто, а в углах наплевано.

Фома Фомич понимал это, но даже в его прагматичном мозгу идущего по следу охотника, знающего все повадки, все личины зверя, иногда вспыхивал теплящийся, как пламя лампадки, огонек надежды. Надежды на то, что есть, может быть, в душах людей, подобных этой, потаенная комнатка, злыми людьми не замеченная, где хранится сокровенное, тайное, незалапанное. Вот и вглядывался, всматривался Фома Фомич в лицо Ниговеловой. Выискивал крупинку, песчинку, зернышко жизни, хоть и понимал – тщетно все.

– Скажите, пожалуйста, Агафонов, он что, и иконы рисовал? Агафонов был неплохим художником.

– Художником? – Первый раз за время их беседы лицо Ниговеловой ожило, задергалось, дало румянец. Во рту забулькало, заклокотало, это квартирная хозяйка смеялась. – Агафонов – художник! Ну, насмешили вы меня! Хоть оно и грех-то над покойным смеяться. Агафонов, царствие ему небесное, был поденщиком, подряжался на любую работу…

– Постойте, постойте, и он совсем не рисовал?

– Совсем! У него, прости господи, руки росли не оттудова, откудова требуется!

– Мы нашли в комнате Агафонова, в его бывшей комнате, много художественных принадлежностей. Если Агафонов, как вы утверждаете, не рисовал, то как объяснить их наличие?

– От прежнего жильца остались. До него там другой жил, так вот тот, другой, верно, художником был. Но он почитай уже, – Ниговелова закрыла глаза и быстро-быстро зашевелила губами, – почитай уже два года как помер.

– Как помер?

– Ну, как помирают, обнаковенно. Жил себе, жил, а потом помер! Вот он правда рисовал, хорошо рисовал, красиво! Люди как живые выходили. Бывало, глядишь вот на картинку – и страшно становится, а вдруг моргнет…

– Кто моргнет?

– Ну, картинка, потрет!

– Вы, случайно, не помните, как звали-то его, художника этого?

– Как же не помню, помню! – Ниговелова даже руками вскинула. – Звали его Иваном Агафоновым!

Фома Фомич привстал от неожиданности.

– Как Агафонов? – спросил фон Шпинне, медленно опускаясь на стул. – Вы, наверное, ошиблись?

– Ничего я не ошиблась! Художника звали Иван, а фамилия его была Агафонов. У меня ведь не просто так, у меня записано все. – Она схватилась с места, вынула из застекленного «шкапчика» толстую коленкоровую книгу, положила на стол и, не садясь, принялась яростно листать коричневые с фиолетовыми записями страницы. – Я ведь кому попало комнаты не сдаю. У меня тут люди сурьезные проживают. За столько лет никаких происшествий, вот и околоточный наш подтвердить могут! Другие-то сдают, а я нет. У меня, ежели хотите знать, правило такое – кому попало комнаты не сдавать… Ага, нашла. Вот! Агафонов Иван Евсеевич, и год значится – 1884, это он вселился, а это – помер. – Ниговелова отчеркнула ногтем нужную строку и, развернув книгу, подсунула фон Шпинне.

– Того, кто снимал у вас комнату два года назад, звали Иван по фамилии Агафонов, правильно?

– Правильно! Да и записано же…

– О записях позже. А как звали того, кто до вчерашнего дня занимал эту самую комнату, тоже Иван Агафонов?

– Нет, какой это Агафонов. Агафонов был другой, видный такой мужчина, порой подопьет и давай хвастать, будто бы в Италии учился, а я ему не верила. Теперь вот думаю, может, и вправду в Италии учился…

– Я спрашиваю, как звали жильца, который эту комнату снимал после Агафонова?

– Да не знаю я его имени… Фамилия вот только на языке вертится, а сказать не могу, не то Подкорягин, не то Подкорытин. Пустой человек, тихоня, я даже и не ожидала от него подлости такой…

– Какой подлости? – не понял Фома Фомич.

– Ну, что убьют его!

Начальник сыскной покачал головой и сурово приказал:

– А теперь покажите мне запись о сдаче комнаты этому Агафонову-Подкорытину.

Ниговелова медленно пододвинула к себе книгу, развернула и стала не спеша листать. После десяти минут поиска (начальник сыскной терпеливо ждал) она подняла бесстыжие глаза на фон Шпинне:

– Чой-то отыскать не могу, наверное, за заботами, за хлопотами позабыла записать! – И, не отрывая взгляда от лица Фомы Фомича, небрежно, одним пальцем закрыла книгу.

Воцарилось молчание. Фоме Фомичу щекотало, непокоило внутренности желание набедокурить: опрокинуть стол, за которым они сидели; разломать, разметать его по комнате; грубыми, рвущими глотку словами наорать на эту дуру в тесном ситцевом платье, – так он был зол. Однако выработанная годами способность подавлять в себе, когда это необходимо, гнев позволила сдержаться и на этот раз. Фон Шпинне улыбнулся и тихо спросил:

– Отчего же в таком случае этого Подкорытина или Подкорягина все называют Агафоновым?

– По привычке. Нашим людям как новую фамилию запоминать да выговаривать – беда… лучше уж старую. Он, Подкорытин… Да, точно, вспомнила, фамилия его Подкорытин. Так вот, он поселился в комнате, где до него жил Агафонов. Какой такой Подкорытин, не знает никто, а скажешь «да тот, что в комнате покойного художника Агафонова поселился» – и сразу ясно, что за человек. Вот и стали его помаленьку Агафоновым величать, а он, если правду говорить, и не противился. Агафонов фамилия хоть и не больно красивая, а как ни крути, все же получше будет, чем Подкорытин!

Конечно же, это было по тем временам вопиющим нарушением паспортного режима. Подавив возмущение, вызванное неудовлетворительной работой собственного ведомства, фон Шпинне перешел, наконец, к давно интересующему нас вопросу, а что, собственно, было изображено на старой кипарисовой доске, которую он снял со стены в квартире Агафонова-Подкорытина? Она лежала тут же, на столе, изображением вниз. Как бы опасаясь, что доску могут похитить, Фома Фомич придерживал ее левой рукой.

– А что, Агафонов, я имею в виду художника, и иконы рисовал?

– Ну а как же, первейший мастер был. Сам владыка Никодим, говорят, его на это дело благословил, а уж наш владыка не такой, чтобы кого зря благословлять.

– Взгляните, госпожа Ниговелова, вам знакома эта вещь? – Заговорив официальным языком, фон Шпинне поднял кипарисовую доску и показал изображенный на ней лик. Квартирная хозяйка, близоруко сузив глаза и чуть приподняв подбородок, долго всматривалась в изображение.

– Нет, как на духу, эту икону я вижу впервые! – наконец ответила она.

– Икону? Вы полагаете, что это икона?

– А чего же это, икона, она и есть икона. Тут вот и написано. – Ниговелова снова приблизила лицо к доске и вслух по слогам прочла: – Святой великомученик и целитель Пантелеймон!

– А мне всегда казалось, что святой Пантелеймон помоложе будет.

– Матерь Божия! – воскликнула квартирная хозяйка, рассмотрев изображение. – Да ведь это…

– Тихо! – приложил палец к губам Фома Фомич, и Ниговелова испуганно закивала. – Вы сказали, что видите это впервые?

– Да! – выдохнула женщина.

– Но это изображение висело в комнате Агафонова. Висело там, где обычно вешают иконы. Висело, судя по пыли, очень давно. Вы просто не могли этого не видеть!

– Ну, висело у него чевой-то в углу, а мало ли оно, где чего висит, я ж не всматривалась! Нет, ежели бы я знала, а так…

– Я надеюсь, вы все понимаете и не станете рассказывать кому бы то ни было о нашем с вами разговоре?

– Да боже меня упаси!

Глава 33

Уступи место, самозванец!

Кипарисовая доска, которую фон Шпинне снял со стены агафоновской квартиры, была иконой святого Пантелеймона. Но лишь до того момента, пока кто-то не замазал лик мученика и не вписал другой, принадлежащий человеку, никакого отношения ни к мученикам, ни к святым угодникам не имеющему, более того, человеку ныне здравствующему и светскому. Поэтому-то обычно выдержанный полковник фон Шпинне воскликнул, когда впервые увидел эту, с позволения сказать, «икону». Неудивительно, ведь со старой кипарисовой доски, одетый в золотые ризы и царский венец, символизирующий славу Божию, строго глянул на него Иван Аркадьевич Можайский – татаярский губернатор.

Страшно стало в первые секунды Фоме Фомичу. Мистический холодок лизнул спину, сразу же припомнились странные слова, выгравированные на ложке мастера Усова: «Уступи место, самозванец!» Так вот что требовал от губернатора Савотеев! Вот какое место нужно было уступить!.. Значит, видел он эту «икону», видел! За тем и приезжал к Агафонову.

Фоме Фомичу также припомнился и старший ординатор психиатрической лечебницы. Его фантастический рассказ о том, что Савотеева в лечебнице по ночам навещал святой Пантелеймон. Тогда это казалось невероятным. Фон Шпинне, хоть клятвенно и заверял доктора, что не считает его сумасшедшим, все же имел сомнения. Похоже, старший ординатор был прав, Савотеева по ночам кто-то навещал. Конечно же, это был не святой Пантелеймон, вовсе нет. Это был тот, кто выдавал себя за него.

Фома Фомич сидел в своем рабочем кабинете, тяжело облокотясь на дубовый письменный стол. Напротив, в уголке прислоненного к восточной стене ситцевого диванчика, по-заячьи робко приютился чиновник особых поручений Кочкин. За стенами полицейского управления трудовой день уже давно закончился. Обыватели, обливаясь потом, дули по пятому стакану чая.

Извозчики стягивались к бирже. Коней поили, перепрягали, а затем, накинув на лошадиные головы торбы с овсом, дремали под поднятыми фордеками, чтобы через какое-то время разъехаться к питейным домам, кабакам, трактирам и ресторанам, караулить подвыпивших и, стало быть, нежадных клиентов. Самая страда после полуночи!

Фабричные рабочие, придя домой, уже съели вчерашние щи и теперь гладили шершавыми ладонями мясистые ляжки своих супруг. Истомившиеся и иссмотревшиеся в ожидании женихов купеческие дочки, большегрудые, щекастые, лениво плевали шелухой от семечек с высокого крыльца. Приказчики, сидя за конторками, завистливо подсчитывали хозяйские дневные барыши: «Вот кабы нам так!» – и после минутного раздумья: «Доживем ли когда-нибудь до счастья такого?»

Молодая крупнотелая вдова в блузке из алой бухарки угощала возле своих ворот мочеными яблоками жандармского вахмистра. Он их яростно кусал, яблоки брызгали, вдова смеялась, а вахмистр, утирая рукавом усы, бесстыжими проникотиненными глазами все заглядывал ей за пазуху. Туда, где в тесном, как тюремный карцер, корсете томились, словно узницы, две белые пружинистые груди.

Для кого-то трудовой день закончился, а для кого-то все продолжался.

Фома Фомич еще не показал Кочкину «икону» с губернатором. Войдя в кабинет, он сразу же сунул ее в верхний ящик стола, чтобы в нужный момент вынуть и предъявить. Ну, что таиться, был, был грешок у начальника сыскной – любил эффекты. Нередко делал из мухи слона. И ведь, что удивительно, – получалось! Да и ловко-то как, муха была одна, а слонов – не сосчитать. Однако стоит сказать, что и чиновник особых поручений Меркурий Фролыч Кочкин, так подозрительно скромно сидящий на ситцевом диванчике, тоже имел склонности к эффектам.

«Неужто отыскал что-то, пока я беседовал с квартирной хозяйкой?» – подумал, глядя на своего притихшего помощника, Фома Фомич, а вслух сказал:

– Ну что ты, Меркуша, молчишь, язык съел? Давай, давай, братец, рассказывай, а потом и я тебе расскажу. Поделимся друг с другом сокровенным.

– Было бы о чем рассказывать. – Кочкин не спеша встал с дивана, прошел по скрипучим половицам к столу и сел там на один из стульев. – Разговорил нового ниговеловского жильца. Повынимал ему гвоздики из подошв, он и подобрел…

– И что же поведал тебе подобревший жилец, какую-нибудь страшную историю из жизни квартирной хозяйки?

– Нет! – Кочкин фальшиво улыбнулся. – Он мне рассказал несколько анекдотов о начальниках полиции, вот уж я смеялся.

Фома Фомич оценил ту легкость, с которой Меркурий парировал его выпад, и вяло зааплодировал. Кивком головы Кочкин принял похвалу и продолжил:

– Но заинтересовало меня другое: оказывается, он не новый жилец. Просто до сего дня занимал маленький чуланчик под лестницей, куда вселился год назад. Артемий Трифонович говорит, что женщина в черном стучалась к нему в чуланчик и спрашивала, где живет Агафонов.

– Когда это было?

– Месяц – полтора месяца назад, точнее он сказать не смог, календарь, к сожалению, не его конек. Единственное, что он вспомнил, – на улице местами еще лежал снег.

– Конец марта, начало апреля… А почему он вспомнил именно про снег?

– Не могу сказать, – пожал плечами Кочкин.

– Когда я беседовал с настоятелем, он тоже мне сказал, что первое происшествие у них в храме случилось, когда еще снег лежал… Что-то слова совпадают, как будто бы сговорились, не находишь?

– Да нет, скорее всего, просто снег еще лежал, – сказал Меркурий и рассмеялся.

– Так-так, занятно, очень занятно. А он ее рассмотрел, сможет узнать?

– Увы, лицо женщины закрывала плотная вуаль…

– То же нам говорил и извозчик. Вуаль – это скверно, очень скверно! Подобные женские штучки, конечно же, умиляют, если не мешают работе. – Фома Фомич внимательно посмотрел на Кочкина. – Лица ее он не видел, но, возможно, видел что-нибудь другое?

– Он видел ее руки.

– Она была без перчаток? – удивился Фома Фомич.

– Да, по крайней мере, так он говорит, и не нахожу причины, по которой он может врать.

– Дама в таком месте и без перчаток, – фон Шпинне искривил губы, – очень странно! Хотя почему мы решили, что это дама?

– Потому что так сказал извозчик.

– Вот именно, извозчик! – усмехнулся начальник сыскной. – Да нет, Меркуша, это дама, которая вполне могла не знать о печной заслонке, вполне…

– Он говорит, что у нее были перчатки, она держала их в руке, очевидно, сняла…

– Зачем? – вскинул брови Фома Фомич.

– Ну, я не знаю!

– Вопрос первый: зачем даме, если это дама, посещать столь неблагополучное место, которым является Торфяная улица?

– Какая-нибудь нужда.

– Ты прав, Меркуша, нужда. И если учесть, что приехала она не на Кутумовскую, а на Торфяную, это крайняя нужда. Теперь мы знаем, к кому приезжала незнакомка.

– Зачем?

– Зачем – это очень и очень сложный вопрос. Ведь ты, Меркуша, не все знаешь, оставим ответ на потом. Сейчас же поговорим о перчатках. Почему она их сняла? Не хотела же, в самом деле, удивить своими руками Артемия Трифоновича? Руками, руки… а что, кстати, руки? Какие они у нее, хоть это он заметил?

– Белые, холеные. На правой, на безымянном пальце, рядом с обручальным кольцом перстенек.

– Да? Перстенек! – Глаза фон Шпинне сузились до щелок, до бритвенных прорезей. – Перстенек! – повторил он еще раз и даже причмокнул. – Надеюсь, вещица запоминающаяся?

– Камушок красенькой, востренькой! – очевидно, подражая Артемию Трифоновичу, сказал Кочкин.

– И разглядел же, черт одноглазый, а может быть, врет?

– Да видит он, хорошо видит, я проверил. Булавку на пол уронил и вроде как не заметил, а он мне говорит: глядите, у вас булавка выпала!

– Ну, это хорошо, что видит, это хорошо… – Фома Фомич задвигал ящиками стола. Нужное оказалось в самом нижнем: женская кружевная перчатка, найденная на месте убийства Агафонова. – Правая! – показал Кочкину и принялся рассматривать кружева на свет. – Так и есть, на безымянном пальце, у основания кружева прорваны! Камушок красенькой востренькой. Это ее перчатка, ее! А руки, значит, белые, холеные, и обручальное кольцо. Замужем, стало быть.

– И еще… – Все это время стоявший Кочкин снова уселся на стул и хотел продолжить рассказ, но фон Шпинне остановил его:

– Погоди, попытаюсь угадать, что там еще было. Наверняка она что-то держала в руках, но это были не цветы, глупо в марте месяце с цветами… Что же это могло быть? – Фома Фомич потер подбородок, потряс головой. – Это был саквояж! Желтый или светло-коричневый… нет-нет, желтый, саквояж был желтый! А за то, что объяснил ей, где живет Агафонов, одарила его серебряным полтинником! Я прав?

– Правы, только не полтинником, а рублем.

– Щедра…

– Но откуда вы узнали?

– Да очень просто, запомниться она хотела. Черное платье – белые цветы, черное платье – желтый саквояж, рубль серебром. Все это сильно в глаза бросается, а следовательно, хорошо и надолго запоминается. Ты думаешь, наш новый знакомец запомнил бы ее, если бы она не сунула ему рубль? Нет, не запомнил бы, даже несмотря на приметный желтый саквояж. Мозги ведь давным-давно пропиты, интереса никакого, на все наплевать, а тут рубль серебром. Вот он и начал благодетельницу свою рассматривать. Ведь я уверен, она вначале заплатила, а потом принялась спрашивать, тем самым вызвав к себе интерес. Для похмельного человека рубль серебром сродни чуду, а тот, кто ему этот рубль дал, похож на мессию. Как же его забудешь, невозможно его забыть! Она и перчатки потому сняла, чтобы Артемий Трифонович камешек заметил, след оставляла!

– Ну, для этих целей могла бы на все пальцы перстни надеть! – заметил Кочкин.

– Э, нет! Перстенек с красным камнем – это не просто перстенек с красным камнем…

– А что же?

– Указка это, Меркуша, и, между прочим, для нас с тобой указка, кого искать нужно…

– Не понял.

– Этот перстенек кто-то носит, женщина замужняя носит и не знает, что ее под монастырь враги подводят! Так-то! Свалить на нее все хотят, убийство Агафонова например, да и с Агафоновым… – Фон Шпинне ударил тыльной частью правой руки по ладони левой.

– А что с ним не так?

– Сейчас, Меркуша, я тебя удивлять буду. Икона, которую мы нашли в его комнате, не икона!

– А что же?

– Вот взгляни и скажи мне, что это такое?

– Губернатор? – воскликнул Меркурий Фролыч, едва взглянув на кипарисовую доску. Его это удивило не меньше, чем начальника сыскной, когда тот нашел ее. – Неужели это губернатор?

– Может быть, и не он, но чертовски похож.

– Уступи место, самозванец! – почти выкрикнул Кочкин. – Ведь это же об этой «иконе». Значит, Савотеев видел ее!

– Вне всяких сомнений, эту или другую, на нее похожую, но видел…

– Вы думаете, их несколько?

– Наверняка.

– Но для чего, для какой цели их нарисовали?

– Для Савотеева, чтобы показывать ему и тихо нашептывать – смотри, мол, какой нехороший, какой порочный этот граф Можайский, ничего святого не осталось, на икону взгромоздился… И все это нашептывание происходило в Пантелеевской больнице. А старик Мясников слышал, как Савотееву некто задуривал голову, потому что присутствовал в тот момент и видел того, кого мы ищем. Странная это больница. Нужно будет поговорить еще раз с доктором, да и с этим вертлявым смотрителем. Вот ты думаешь, кто нарисовал эту «икону»?

– Я думаю, понятно кто. Агафонов. За это его и убили. А женщина в черном имеет к этому убийству какое-то отношение, может быть, она и есть убийца!

– Да непохоже, чтобы Агафонова убила женщина, тем более с белыми холеными руками. Такие руки, верю, какой-нибудь отравы могут в суп набросать, выстрелить из блестящего дамского «браунинга», но вот так, грубо, жестоко… Тут особая свирепость требуется, да и сила немалая… – Фома Фомич на мгновение задумался. – Хотя теоретически представить можно.

– Тогда сообщник!

– Вероятнее всего. Правда, исходя из предположения, что у нее был сообщник, берет меня сомнение одно…

– Какое?

– Если у нее был сообщник, за каким она поехала на Торфяную улицу, да еще дважды?

– У нее с Агафоновым были дела. Он выполнял, предположим, ее заказ, рисовал…

– В том-то и дело, Меркуша, что не мог Агафонов ничего нарисовать, не мог!

– Почему?

– Да ведь он не художник! – И Фома Фомич пересказал Кочкину, что выпытал у Ниговеловой. – Агафонов, а вернее Подкорытин, к этому делу, скорее всего, никакого отношения не имеет!

– Отчего же его убили, ведь не просто так? – Кочкин подался вперед и оперся локтем о стол возле самого чернильного прибора.

– Верно, не просто так. Я думаю… – Фон Шпинне сцепил пальцы рук в замок, положил их перед собой и, понизив голос, сказал: – Я думаю, что его убили по ошибке, спутали с покойным художником Агафоновым. Пока это единственное разумное объяснение, другого у меня просто нет.

– Помилуйте, но как же можно спутать?

– Ну, для нашего человека это плевое дело. Вот мы с тобой почему решили, что Агафонов или, вернее, Подкорытин – художник? Правильно, потому что нам об этом сказал околоточный надзиратель. Представь, околоточный не знает, что проживающий на вверенной ему территории человек, во-первых, не Агафонов, а во-вторых, не художник. Если этого не знает полиция, то что о других-то говорить!

– И все же не могу я поверить, что Агафонова или Подкорытина убили по ошибке. Кажется мне, не все так просто. Комната, в которой он жил, как-то использовалась этими людьми. Не будем забывать, по докладам негласного наблюдения за Савотеевым, он часто приезжал на Торфяную и именно к Подкорытину – зачем?

– Я тоже об этом думаю, но пока у меня только одно объяснение: Савотеев приезжал не к Агафонову-Подкорытину. Он в его комнате с кем-то встречался, и это косвенно подтверждает то, что мы нашли «икону». Мне только непонятно, почему убийца ее не забрал?

– Может быть, не знал о ее существовании?

– Это маловероятно. Как-то же она попала к Подкорытину, а принести ее туда мог только один человек, убийца. Нет, скорее всего, ее там оставили намеренно, чтобы мы нашли…

– И что мы будем предпринимать? – спросил Кочкин, все еще оставаясь под сильным впечатлением и от услышанного, и от увиденного.

– В связи с вновь открывшимися обстоятельствами считаю, что необходимо побеседовать с графиней Можайской. Только разрешение на эту беседу нужно испросить у губернатора. И я не знаю, даст он его или нет…

– А если без его ведома, тихо? – спросил, чуть сощурившись, Кочкин.

– Нет, думаю, что это не тот случай, когда нужно рисковать. Съезжу к губернатору, расскажу ему все, и пусть принимает решение! – заключил фон Шпинне.

Глава 34

Секретарь Клюев

Следующим утром фон Шпинне легко, по-юношески перескакивая через три ступеньки, взбежал по крутой каменной лестнице губернского правления. Подмигнул козырнувшему ему жандарму и вошел в высокую, услужливо распахнутую швейцаром дверь. Отдал лакею канотье, осмотрел себя в большом зеркале. Остался доволен.

В приемной губернатора тихо. Едва слышно попискивает перо в руках секретаря. Он что-то пишет, время от времени ширяя ручкой в майоликовую чернильницу. Глаза секретаря серьезны. Изрезанный морщинами усердия лоб покрыт мелкими каплями пота, его приходится часто вытирать.

– Господин Клюев, – тихим просительным голосом обращается к нему Фома Фомич.

– Его превосходительство занят, – не поднимая глаз на вошедшего, говорит, отдуваясь, секретарь и добавляет: – Приходите на следующей неделе!

– А я не к его превосходительству, я к вам! – тянет измененным, почти что женским голосом начальник сыскной.

– Ко мне? – удивляется Клюев и быстро поднимает голову. – Ах, это вы, господин полковник, прошу прощения, заработался! – Он делает доверительное лицо и шепотом сообщает фон Шпинне, что его превосходительство с утра не в духе. – Хлопнул дверью и заперся изнутри на два оборота, представляете!

У секретаря не очень приятное лицо, полное, румяное. Сам уж за тридцать лет шагнул, а еще не бреется, только и радости – пушок под носом да на подбородке с десяток гнутых волосин. Так и мучается губернаторский секретарь. За глаза его все называют бабой. Он знает об этом и злится, на всех злится. Обещает, в особенности когда бывает нетрезв: вот выйдет срок, состроит своим обидчикам козью морду. Что это за срок такой и в чем будет состоять эта козья морда, все теряются в догадках.

– На два оборота. А что, в этом есть какой-то смысл? – поинтересовался фон Шпинне.

– Конечно! – выдохнул секретарь и поделился с начальником сыскной прелюбопытнейшими наблюдениями. Как оказалось, опять же если верить словам Клюева, губернатор, будучи в приподнятом настроении, дверь в кабинет не закрывает вообще, оставляет ее распахнутой. – Ежели настроение у него туда-сюда, – секретарь выставил вперед пальцы правой руки и пошевелил ими в воздухе, – то дверь прикрывает, но запирать ни-ни. А вот если зол как черт, то на два оборота. Сегодня как раз два оборота! Но вас-то он примет, я сейчас постучу ему… – Клюев попытался встать, но фон Шпинне остановил его:

– Не торопитесь, господин Клюев, у меня к вам имеется несколько вопросов, если позволите…

– Да-да, я вас слушаю.

– Вам что-нибудь говорит имя – Марфа Миновна Лесавкина?

Клюев не ответил, он стал рыться в голове и пытаться вспомнить. Нет, не Марфу Миновну Лесавкину, а то, где мог проштрафиться. Вроде бы и негде. А вдруг? Времена-то нынче какие, еще вчера тут можно было ходить, а нынче всё, шабаш!

– Господин Клюев… – донеслось откуда-то издалека.

– Да, да!

– Вы слышите меня? Я спрашиваю, известна ли вам госпожа Лесавкина Марфа Миновна?

– Ну как же, как же, известна. Это вдова сахарозаводчика Лесавкина, богатющая, шельма, – сказал он и покраснел. Ведь не любил слов таких, не любил, даже побаивался. А все равно произносил, тайно надеясь, что прибавят они ему мужественности, той самой, которой природа недодала.

– Она была у вас здесь?

– Когда?

– Да когда-нибудь, не имеет значения когда. Ответьте, была или не была?

– Была!

– Она обращалась к вам с какой-нибудь просьбой?

– Обращалась.

– Замечательно, и что это была за просьба?

– Она просила передать Елене Павловне… ну вы понимаете, о ком я?

– Понимаю, дальше.

– Так вот, она просила передать Елене Павловне духи.

– Откуда вы знаете, что это были духи? Вы видели их?

– Нет. Она, то есть госпожа Лесавкина, сказала, что в свертке духи…

– А почему она вам это сказала? Вы, наверное, поинтересовались?

– Да что вы, что вы, – замахал руками секретарь. – Разве я могу. Да и мое какое дело, что там. Меня попросили передать, я передал. Госпожа Лесавкина сама сказала, передай, мол, Елене Павловне духи. А я нет, не спрашивал и привычки такой не имею.

– Зря, господин Клюев, не имеете такой привычки! – внезапно повысил голос фон Шпинне, отчего пугливый секретарь вжался в стул. – Это знаете как называется?

Клюев отрицательно замотал головой, а начальник сыскной нагнулся к нему и зло произнес:

– Преступная халатность и служебное несоответствие, вот как это называется! А если бы в этом свертке были не духи… – Фон Шпинне задумался и, не обращаясь ни к кому, произнес: – Да, это еще вопрос, духи ли там были? – И снова обратился к секретарю: – А, скажем, бомба? Вы газеты читаете?

– Читаю, иногда…

– Следовательно, не можете не знать, что в стране происходит. А если вы запамятовали, то я напомню. В стране идет охота на высокопоставленных лиц и членов их семей…

– Так то по столицам…

– По столицам? Вы, господин Клюев, плохо читаете газеты, а если и читаете, то, очевидно, исключительно легкомысленные рубрики. Мы с вами живем в эпоху террора, я надеюсь, вам известно значение этого слова. Убит херсонский губернатор, убит калужский губернатор, убит харьковский обер-полицмейстер… – Фон Шпинне принялся перечислять громкие убийства последних лет, загибая при этом длинные сухие пальцы.

– Но ведь госпожа Лесавкина…

– Бомбистом может быть любой, – отмахнулся Фома Фомич и, уставясь на Клюева своим страшным немигающим взглядом, добавил: – И вы, и я, кто угодно. Вы, когда Лесавкина ушла, сверток не разворачивали из любопытства? – После повышенного тона, рычания, нависания над жертвой Фома Фомич отпустил хватку и неожиданно для Клюева заговорил тихо, спокойно: – Так заглядывали в сверток-то?

– Нет, нет! – испуганно забормотал, затряс непослушной губой секретарь. – Как можно, а что, нужно было?

– Нужно ли было заглядывать в сверток? – двинул бровями фон Шпинне и расплылся в улыбке: – Нет, не нужно.

– Но мне показалось…

– Да пустое это все, господин секретарь. Мне тоже порой привидится всякое, хоть садись да роман пиши. Вы передали сверток графине?

– Нет!

– Что значит «нет»? А куда же вы его дели?

– Куда и всегда, снес в кладовую, сдал под роспись. У нас такой порядок заведен. Графиня, она этими подарками не интересуется. Народец, сами знаете, какой прижимистый, порой несут разное, случается, что откровенный сор…

– Однако Лесавкина получила от графини почтовую карточку…

– Со швейцарским видом?

– Верно.

– Так это я их отправляю!

– Чтобы дарители не обижались?

– Ну да!

– Скажите, господин Клюев, а какова судьба этих подарков, что с ними потом происходит?

– Никогда не приходило в голову поинтересоваться, видимо, куда-то деваются.

Начальник сыскной задумался. Если то, что говорит секретарь, правда, значит, графиня не получала подарка от вдовы Лесавкиной, следовательно… и вдруг неожиданная мысль блеснула в голове Фомы Фомича. Он стал рыться в своем портфеле и как бы невзначай выронил на стол перчатку, найденную на месте убийства Подкорытина.

– О! – не смог сдержать эмоции Клюев.

– Что? – Лицо фон Шпинне не выражало ничего, кроме спокойной наивности, а глаза сверлили секретаря.

– У вас перчатка Елены Павловны!

– Вот эта? – Фома Фомич поднял предмет женского туалета, который сам же намеренно и выронил, быстро спрятал в портфель и только после этого спросил: – А почему вы решили, что перчатка принадлежит графине?

– Ну, – Клюев замялся, – я видел на ней эту… эти перчатки.

– Вот как! – воскликнул начальник сыскной. Будучи довольно опытным в подобных делах, даже он не успевал за быстро меняющейся ситуацией. Еще десять минут назад он вошел в губернское правление с твердым намерением испросить у губернатора позволения допросить Елену Павловну. Несколько секунд назад был уверен в том, что от допроса графини Можайской ему придется отказаться. И вот теперь снова нужно обращаться к губернатору.

– Скажу вам правду, господин Клюев, я человек наблюдательный. Не скажу, что очень, но, по крайней мере, достаточно наблюдательный. Однако вряд ли бы мог вот так на глазок утверждать…

– Поверьте мне, Фома Фомич, я знаю, что говорю! – горячо заверил начальника сыскной Клюев. После секундного раздумья фон Шпинне стал задавать секретарю какие-то странные, на первый взгляд не имеющие к делу никакого отношения вопросы. Спросил о здоровье матери, о том, что Клюев думает о последних высказываниях Франца-Иосифа, настало ли время вводить в России конституцию, много еще других и вдруг:

– Вы влюблены в Елену Павловну?

– Да, очень! Простите, не понял вашего последнего вопроса…

– Ничего страшного, он снимается. Ну, что же, господин Клюев, спасибо вам за исчерпывающие ответы. Вы мне очень помогли, а теперь можете постучать. – И Фома Фомич указал на дверь губернаторского кабинета.

Глава 35

Губернатор в ужасе

Граф принял начальника сыскной сдержанно, кивнул и указал пальцем на стул. После чего вынул из кармана часы, открыл и сказал, чуть пожевав губами:

– Если можно, господин полковник, то покороче. – Он постучал ногтем по циферблату, давая понять, что времени у него совсем мало. Затем, не закрывая, положил часы перед собой. Это должно было, по всей видимости, напоминать о скоротечности жизни, тем более такой замечательной, как жизнь его превосходительства. – Итак, я вас слушаю! Надеюсь, вы пришли сообщить о некоторых успехах на ниве розыска?

– Я пришел к вам, ваше превосходительство…

– Послушайте, Фома Фомич, – прервал его губернатор, которому вдруг под хвост попала либеральная шлея, – давайте обойдемся без официоза. Обращайтесь ко мне «Иван Аркадьевич», так будет проще и для вас, и для меня. Продолжайте.

– Я пришел к вам, Иван Аркадьевич, с просьбой.

– Вот как. И что же это за просьба?

– Расследование, которое я сейчас провожу, зашло в тупик…

После этих слов начальника сыскной уголки губ Ивана Аркадьевича вздрогнули и поднялись вверх, слегка, но этого было достаточно, чтобы придать его лицу ехидное выражение.

– Расследование зашло в тупик, – повторил вслед за фон Шпинне губернатор. Он даже не пытался скрыть, что это доставляет ему удовольствие. Разумеется, не то, что расследование зашло в тупик, это как раз было для его превосходительства неприятным, а то, что в тупике оказался этот столичный выскочка, немчура поганая – фон Шпинне.

Надо заметить, отношение губернатора к людям всегда колебалось от полного обожания до полного же неприятия одного и того же человека. Его превосходительство сначала любил безмерно, потом ненавидел, затем снова любил, и это могло происходить по нескольку раз на дню. Да какое там на дню – для того чтобы кого-то полюбить, потом возненавидеть, потом снова полюбить, графу иногда требовалось не больше пятнадцати минут.

– И что же вы предлагаете, полковник? Мне самому заняться этим расследованием?

– Что вы, Иван Аркадьевич, я далек от этой мысли. Боюсь, если вы займетесь сыском, полиция останется без хлеба.

– Почему?

– С преступностью будет покончено раз и навсегда!

– Раз и навсегда… – Губернатор фальшиво рассмеялся, пытаясь скрыть за этим смехом свою растерянность. «Слова фон Шпинне… Что это – лесть или же завуалированное под лесть утверждение, что он – граф Можайский – дурак? Конечно же лесть! – решил губернатор, глядя в глаза начальника сыскной. – Они мне все льстят, и этот тоже недалеко ушел. Строит тут из себя…» – Ну, так в чем же заключается ваша просьба?

– Моя просьба заключается в том, ваше превосходительство, чтобы вы позволили мне допросить Елену Павловну…

Улыбка, которая, казалось, навсегда прилипла к лицу графа, вначале застыла, потом, как дно высохшего пруда, пошла мелкой трещинкой. Он дернул щекой, и она осыпалась.

– Допросить мою жену? – Зевс, обратись к нему кто-нибудь с подобной просьбой, и тот, наверное, произнес это ласковее.

– Да, – просто ответил фон Шпинне, как будто речь шла не о жене Зевса, могущественной Гере, а, скажем, о его кухарке.

– Полковник, мне кажется, вы не знаете, что делать? Бродите впотьмах, вам там мерещится всякое, наверное, сны дурные видите? Ко мне не так давно доктор Викентьев заходил, капли от нервов прописал. Пью эти капли, знаете ли. И что удивительно, помогают. Я не особо врачам доверяюсь, а здесь вот доверился и не жалею. У вас, кстати, как с нервами? – Все это было сказано фальшиво-заботливым тоном.

– С нервами у меня все в порядке.

– Все в порядке? – И сразу крик: – Какой черт в порядке! При чем здесь моя жена?! Уж не думаете ли вы, что это она все организовала?

– Кто может знать…

– Объяснитесь! – Губернатор побагровел, оттянул ворот своего шитого золотом мундира. – И предупреждаю вас, полковник, если это шутка, то обещаю, вам не поздоровится! Я использую все свое влияние, чтобы…

– Да полно вам, Иван Аркадьевич, – довольно бесцеремонно прервал графа Фома Фомич, – до шуток ли нам теперь, вот взгляните! – Он поставил на колени принесенный портфель, открыл и вынул оттуда черную кружевную перчатку. – Узнаёте?

Дрожащей рукой губернатор потянулся через стол, взял перчатку; он даже не разглядывал, так она ему была знакома.

– Да, это перчатка Елены Павловны, но откуда она у вас? И запах ее духов…

– Перчатка пахнет духами Елены Павловны? – мягко перебил губернатора начальник сыскной.

– Да, это ее духи, – проговорил слабым голосом граф.

– А почему вы в этом так уверены?

– Я их сам ей подарил…

– А где вы их купили?

– В Санкт-Петербурге, в последнюю свою поездку. Полковник, достаточно о духах, скажите, откуда у вас эта перчатка?

– Если позволите, по порядку. На Торфяной улице есть несколько домов, принадлежащих, вы, наверное, знаете, купцу Пядникову. В одном из этих домов…

– Вы там ее нашли? – Губернатор расстегнул крючок и верхнюю пуговицу мундира, ему явно не хватало воздуха. – Отвечайте, полковник, вы там ее нашли?

– Минуточку терпения, ваше превосходительство, ведь я затем и пришел, чтобы все без утайки вам рассказать. Но если позволите, все по порядку.

– Хорошо, я слушаю.

– Так вот, в одном из этих домов несколько дней назад было совершенно убийство. Для подобных мест это, увы, не редкость. Убитый – некто Подкорытин…

– Подкорытин? Полковник, какой Подкорытин, какое отношение ко всему этому имеет моя жена?

– Темная личность, без определенных занятий. Квартирная хозяйка, тоже, надо заметить, штучка, уверяет, что нанимался на работу поденщиком. За квартиру в последнее время не вносил, из чего можно сделать вывод, что нуждался в деньгах…

– И что? – воскликнул снова начинающий терять терпение граф.

– Эта перчатка была обнаружена под его трупом! – быстро закончил фон Шпинне и, воспользовавшись тем, что губернатор находился в некотором оцепенении, добавил: – Жара, сами понимаете, вонь, но запах духов на удивление сохранился.

– Фу, какая гадость! – Граф бросил перчатку на пол, брезгливо посмотрел на свои раскрытые ладони и костяшкой указательного пальца нажал на вмонтированную в стол кнопку электрического звонка. Явился секретарь.

– Воды! – с истерическими нотками в голосе приказал граф.

– Простите, ваше превосходительство, какой воды?

– Руки вымыть! И еще, голубчик, заберите это и сожгите в печи! – Он указал в сторону лежащей на полу перчатки.

– Перчатку Елены Павловны?

– Вы откуда знаете, что это перчатка Елены Павловны? – оторопел граф.

– Видел у нее…

– Это хорошо, что у вас такая замечательная память… это хорошо, значит, вы не забудете ее сжечь.

– Э, нет, – вмешался Фома Фомич. – Это улика, ее уничтожать нельзя! – Он наклонился, подобрал перчатку и, не обращая внимания на перекошенное от омерзения лицо губернатора, спрятал в портфель.

– Несите, черт возьми, воду! – досадливо крикнул на своего застывшего в нерешительности секретаря граф.

Он мыл руки здесь, в кабинете, на глазах у фон Шпинне. Мыл с остервенением человека, одержимого модным, завезенным, как и все модное из Европы, гигиеническим бесом. Брызги мыльной воды летели повсюду, на паркет, на самого графа, на сливавшего ему из кувшина секретаря.

– Полотенце, где полотенце? – Губернатор держал руки над тазом, с пальцев стекала вода. – Все вот у вас так, живее несите полотенце!

Секретарь кинулся к двери, поскользнулся на мокром полу, упал на живот, издав при этом квакающий звук. Со стороны это выглядело очень смешно, но никто не смеялся.

– Не надо полотенца! – махнул рукой граф и принялся из кармана брюк двумя пальцами вытаскивать носовой платок. – Отчего вы не встаете? – спросил он у крестообразно лежащего на полу секретаря.

– Мне совестно, – пропищал Клюев.

– Ах, оставьте это, поднимайтесь. Уберите здесь все и на сегодня можете быть свободны…

Вытерев насухо руки, губернатор сел за стол. Пока сконфуженный секретарь убирал, и фон Шпинне, и граф молчали. Но лишь Клюев скрылся за дверью, граф, очевидно, уже давно душимый этим возражением, получил возможность выкрикнуть его:

– Это какая-то ошибка! Перчатка, я уверен в этом, оказалась там совершенно случайно! Как, вы говорите, фамилия убитого?

– Подкорытин.

– Боже мой, какая страшная фамилия…

– Вы знаете его?

– Помилуйте, полковник!

– Прошу прощения.

– Скажите, бога ради, что, – он встал из-за стола и принялся ходить по кабинету, – что Елена Павловна могла делать на Торфяной улице в комнате какого-то Подкорытина? – Он хлопнул себя руками по ляжкам.

– Не разумнее было бы спросить об этом саму Елену Павловну? – незаметно тянул одеяло на себя фон Шпинне.

– Ну, не знаю… что она на это может ответить, станет запираться…

Последние слова губернатора насторожили Фому Фомича. Он понял, есть еще что-то, о чем граф умалчивает, и полковник осторожно спросил:

– Значит, вы допускаете, что Елена Павловна могла посещать Торфяную улицу?

– Ни в коем случае я этого не допускаю! – отрезал граф.

– Но эти ваши слова «станет запираться». Зачем ей запираться?

– Ну, оговорился, полковник, оговорился! Меня удивляет ваша способность за все цепляться, просто репейник какой-то. Вас, кстати, никогда не называли репейником?

– Нет.

– Даже если предположить, что она там была, во что я не верю, доказательств нет. Перчатка, что перчатка – тьфу, и все. Мало ли, как она туда попала. Может быть, этот Подкорытин… Я правильно сказал? Может, этот Подкорытин просто украл перчатку или, еще проще, где-нибудь нашел…

– Однако перчатка, ваше превосходительство, это, к сожалению, еще не все.

– Еще не все? – Граф вздохнул и как-то обмяк. – Вы, кажется, намерены меня сегодня доконать. Что там у вас, «еще не все»?

Фома Фомич снова взял в руки портфель. Губернатор не сводил глаз с этого кожаного ящика Пандоры. Что еще хранится в его чреве? По взгляду, затравленному, с дрожащими зрачками, нетрудно было догадаться – его превосходительство боится.

– В комнате Подкорытина, там, где нами была обнаружена эта перчатка, – фон Шпинне, как бы в насмешку, вынул ее из портфеля и показал графу, – мы обнаружили еще один странный, очень странный предмет…

– Полковник, не тяните, вы разве не видите, в каком я, черт возьми, состоянии? Раньше я много слышал о так называемой полицейской безжалостности. Скажу честно, не верил этим россказням, не верил! А теперь начинаю понимать, что ошибался. Полицейские действительно безжалостны, маркиз де Сад просто гимназист в сравнении с вами. Вы когда-нибудь читали маркиза де Сада?

– Нет, ваше превосходительство, я стараюсь избегать такой литературы. Считаю, лучше прослыть безжалостным, чем извращенным. – Сказав это, Фома Фомич запустил руку в портфель и вынул оттуда «икону».

– Что это? – воскликнул губернатор.

– Если говорить откровенно, я не могу найти этому название. Возможно, это сможете вы, Иван Аркадьевич. – Фон Шпинне протянул графу кипарисовую доску.

– Похоже на икону. – Иван Аркадьевич взял доску обеими руками и, поскольку начальник сыскной подал ее изображением вниз, перевернул. – Ну, так и есть, икона! – Он поднял недоуменные глаза на фон Шпинне, всем своим видом показывая, что не понимает, при чем здесь образ.

– Это не икона. – отрицательно замотал головой Фома Фомич.

– А что?

– Вам нужно повнимательнее всмотреться.

– Что вы хотите, чтобы я здесь увидел?

– Самого себя.

– Полковник, вы все же издеваетесь надо мной! – Уже в который раз за время разговора губернатор был на краю нервного срыва; еще шаг – и он в дремучей чаще необдуманных слов, выходящих за рамки приличий поступков. Но шага этого он не делал, что-то мешало. Возможно, он чувствовал – самое интересное впереди и не стоит по пустякам растрачивать силы.

– Ничуть, – ответил фон Шпинне. – Вы посмотрите, посмотрите!

Губернатор, как бы делая одолжение начальнику сыскной, опустил глаза на лежащую перед ним доску.

– Ну… – И осекся. Наклонился ниже, поцарапал ногтем изображенное на кипарисовой доске лицо, медленно поднял голову и, глупо улыбаясь, проговорил: – Это я!

– Да, ваше превосходительство, это вы. Вернее, только ваше лицо, остальное – чужое.

– Но как, как оно здесь оказалось? Почему? – Последнее произнесенное губернатором слово больше походило на стон.

– Это, – Фома Фомич коснулся кипарисовой доски рукой, – на самом деле икона святого Пантелеймона, кто-то замазал лик мученика и поверх вписал ваше лицо…

– Зачем? Зачем, черт возьми, этот «кто-то» сделал подобное? Не понимаю! Это для меня непостижимо!

– А для меня постижимо, – без всякого смущения заявил фон Шпинне.

– Да? Ну, что же вы, просветите и меня.

– Охотно, за этим я, собственно, и пришел. Вы, надеюсь, помните, что прокричал напавший на вас Савотеев?

– Хотел бы забыть, да не могу. Он прокричал: «Уступи место, самозванец!». Я до сих пор не возьму в толк, какое место и кому должен уступить…

– Вы этого не понимаете и сейчас? – спросил Фома Фомич, переводя взгляд с лица губернатора на кипарисовую доску и обратно, тем самым как бы направляя ход его мыслей. Губернатор был все же старым человеком, его мозг работал не так продуктивно, как прежде, в молодые и зрелые годы, но тем не менее он понял.

– Вы хотите сказать, что я… – Губернатор на мгновение закрыл глаза и тряхнул головой. – Нет-нет, Савотеев требовал от меня, чтобы я уступил вот это место? – Граф ткнул пальцем в кипарисовую доску, ткнул очень сильно. Доска поехала по столу, а сам граф ушиб палец, охнул и прикусил его. – Это место? – прокричал он, не вынимая палец изо рта.

Не говоря ни слова, фон Шпинне кивнул.

– Так. И вы говорите, что в той комнате, где обнаружена эта… эта вещь, – губернатор протянул руку к псевдоиконе, но, не коснувшись, отдернул, – обнаружили также перчатку, принадлежащую моей жене?

– Я это утверждаю.

– Полковник, давайте говорить честно. Вы подозреваете мою жену в том, что это она организовала нападение на меня?

– Ваше превосходительство, об этом еще рано говорить, прежде нужно побеседовать с Еленой Павловной. Кто знает, возможно, она рассеет все подозрения или они рассеются сами собой.

– Возможно, рассеются… а вдруг нет, вдруг нет? – Губернатор мрачно задумался. Он уже давным-давно забыл о времени, о лежащих на столе часах с открытой крышкой, о неотложных и важных делах, которых у него, возможно, и не было. – Знаете, Фома Фомич, я вам должен кое в чем сознаться. Вернее, не сознаться, «сознаться» звучит как-то уж очень, очень… в общем, я хочу кое-что вам рассказать. Рассказать то, что произошло в начале того дня…

– Какого дня?

– Того дня, – граф вымученно улыбнулся, – когда на меня напали. Так вот, то, что случилось в тот день, – я считал это неважным. Нет, не то чтобы вовсе неважным, напротив, очень важным, но важным только для меня и моей жены Елены Павловны. Теперь же понимаю, что должен рассказать об этом вам. Но хочу сразу же предупредить. Этот рассказ затрагивает интимную сторону нашей с Еленой Павловной жизни, и поэтому надеюсь, что все останется между нами.

– Даю вам честное слово дворянина.

Губернатор рассказал Фоме Фомичу о письме без подписи, которое, как мы помним, получил за несколько дней до того, когда с ним случилась неприятность, названная впоследствии падкими до сенсаций газетчиками нападением. Его превосходительство говорил тихо, как на исповеди. Фон Шпинне внимательно слушал, не задавая вопросов и лишь изредка кивая.

– Жаль, что вы, Иван Аркадьевич, уничтожили это письмо, очень жаль, – проговорил начальник сыскной, лишь только губернатор закончил свой рассказ.

– Но что оно могло дать нам, это письмо?

– О, многое! Мы бы постарались установить автора.

– Как? – вяло поинтересовался граф.

– По почерку.

– Сличать почерк в письме с образцами почерков всего Татаяра?

– Нет, – улыбнулся подобной перспективе Фома Фомич. – Такую колоссальную работу нам вряд ли бы пришлось проделать. Человек, написавший вам письмо, скорее всего, находится в пределах этого здания и может быть кем угодно…

– Например?

– Например, – фон Шпинне понизил голос до мистического шепота, – например, ваш секретарь, господин Клюев.

– Клюев, вы думаете? – И тут же отмахнулся: – О чем вы говорите, какой Клюев, уж кого-кого, а его почерк я хорошо знаю!

– Но вы забываете о том, что почерк можно изменить, даже подделать.

– Если письмо, полученное мною, было написано измененным почерком, то какие у нас с вами шансы определить писавшего, я говорю в том смысле, если бы письмо сохранилось?

– У нас с вами действительно нет никаких шансов, но они есть у специалиста-графолога. Определить, кто писал то или иное письмо, для него не составит никакого труда, даже если это написано левой рукой.

– Как вы полагаете, оно может быть связано с нападением?

– С нападением может быть связано что угодно, в том числе и это письмо, – уклончиво ответил фон Шпинне. – Письмо это очень важно, но я должен вернуть вас, Иван Аркадьевич, к началу нашего разговора, к моей просьбе…

– Какой просьбе?

– Позвольте мне побеседовать с Еленой Павловной.

Губернатор задумался. Он думал долго и мучительно, лицо его то и дело искажали гримасы, будто бы невидимые руки мяли и скручивали кожу лба и щек. На графа было больно смотреть. Наконец губернатор вздохнул и, прихлопнув ладонью по столу, сказал:

– Хорошо, поговорите с ней, но у меня одно условие: содержание разговора с Еленой Павловной вы передадите мне слово в слово. И еще: этот разговор должен происходить без свидетелей и без протокола! – Иван Аркадьевич развел руками, как бы давая понять начальнику сыскной, что в противном случае будет против этой беседы.

– И еще… – пряча в портфель кипарисовую доску, сказал фон Шпинне.

– Это еще не все? – Губернатор округлил глаза.

– Нет, ваше превосходительство, у меня вопрос.

– Задавайте.

– Ваша жена, Елена Павловна, часто посещает могилу покойного мужа?

– А почему вы меня об этом спрашиваете?

– Мы нашли кучера, который показал, что за день до убийства Подкорытина подвозил на Торфяную к дому Пядникова женщину в черном платье, лицо под вуалью, а в руках букет бумажных хризантем. И он, этот кучер, предъявил нам черную ажурную перчатку, которую эта женщина обронила у него в пролетке…

– Погодите, но ведь вы говорили, что нашли перчатку на месте убийства?

– Да, но это была первая перчатка, а та, о которой я вам говорю, вторая! – В подтверждение своих слов начальник сыскной откинул клапан еще не застегнутого портфеля и показал графу обе перчатки. – Вот!

– Это… Ну, кучер… Когда он, в какой день… – Мысли графа путались, он не мог сформулировать вопрос, однако фон Шпинне понял, что тот хотел спросить.

– В какой день кучер подвозил на Торфяную женщину в черном?

– Да, – выдавил из себя губернатор.

– Это было… – Начальник сыскной назвал дату и предположительное время.

– В этот день Елена Павловна ездила на кладбище, и именно с букетом бумажных хризантем. Ее покойный муж очень любил эти цветы, по крайней мере, она мне так говорила… Получается, что она поехала не на кладбище, а… Хорошо, полковник, я сейчас плохо соображаю, вы уж меня извините. Поступайте так, как мы с вами условились.

Глава 36

Беседа фон Шпинне с графиней Можайской

Чего меньше всего ожидала Елена Павловна, так это беседы с начальником сыскной полиции. Когда вечером на ее половину поднялся Иван Аркадьевич и сказал, что завтра в четверть двенадцатого с ней желает говорить Фома Фомич фон Шпинне, она предавалась приличествующему для знатной дамы занятию: решала, что ей в конце концов такое сделать, какой подвиг совершить, чтобы раз и навсегда убить скуку. Скука живет во всех углах, во всех закоулках этого ненавистного дома. Здесь все, решительно все пропитано скукой, начиная от стоящего у входа угрюмого жандарма (после нападения поставили), от которого даже в жару пахнет влажной конской попоной, и заканчивая венчающим конек дома просечным флюгером – прокопченным, трубящим в дудку герольдом. Скука, от нее ведь так устаешь!

– А кто это, фон Шпинне? – спросила у мужа удивленная Елена Павловна.

– Господин фон Шпинне – это начальник губернской сыскной полиции, – ответил граф, и скука тотчас же отступила.

– А что ему нужно? – Елена Павловна смотрела на мужа ясными чистыми глазами. Ни тени смущения или страха. Нет, не такой реакции ожидал губернатор от своей жены, направляясь сюда. Он ожидал, надеялся на испуг и был сильно разочарован. Не то чтобы испуга, даже маленького волнения не угадывалось в поведении Елены Павловны. Она или превосходно владела собой, или на самом деле ничуть не страшилась предстоящей встречи с полицейским. – Что ему нужно? – повторила графиня свой вопрос.

– У него к вам небольшой разговор.

– Небольшой разговор? Как мило! Вы не находите, что это по меньшей мере глупо – разговаривать с человеком, которого никогда не видел?

– Глупо? Может быть, вы и правы. Но тем не менее я настаиваю, вам придется поговорить с начальником сыскной и ответить на все вопросы, которые он задаст…

– Вы мне приказываете?

– Понимайте это как вам будет угодно! – Его превосходительство развернулся на каблуках и ушел. Ни одного лишнего движения, спина прямая, так уходят настоящие мужчины, уверенные в себе и своей правоте. Мужчины, которым было еще что сказать, но они не сказали.

Графиня Можайская, как мы упоминали ранее, была очень красивой женщиной, но кроме красоты, неизвестно по какой причине, природа одарила ее еще и умом. Да, да! Но оговоримся, это был специфический ум, сугубо женский. Поэтому-то остаток вечера после ухода мужа она посвятила не поискам ответа на вопрос, что же нужно от нее начальнику сыскной, а фантазиям на тему, как может выглядеть человек, носящий фамилию фон Шпинне. Сколько она ни старалась (а она очень старалась), начальник сыскной в ее воображении не желал выглядеть по-человечески. В голову лезла всякая восьминогая шерстистая дрянь, да так назойливо, что пробило уже половину первого ночи, а сон все не шел к графине. Пришлось встать и принять успокоительные капли. Горечь во рту какое-то время напоминала о выпитом лекарстве. Затем мысли, точно прибывающий на станцию поезд, замедлили свой ход и остановились. Было слышно, как мерно и успокоенно бьется сердце – тук, тук, тук. Елена Павловна уснула.

* * *

– Господин фон Шпинне! – доложила горничная. Елена Павловна, несколько театрально сидящая на софе и готовящаяся к встрече с начальником сыскной, внимательно посмотрела на служанку с целью выяснить по выражению ее лица, так ли страшен фон Шпинне, как графине представлялось это вчера. По-деревенски простоватое, впрочем, не без лукавства, лицо горничной выражало все, что может выражать девичье лицо при встрече с незнакомым человеком: заинтересованность, любопытство (как же без него), ну и, конечно, удивление. Одним словом, горничная отреагировала на фон Шпинне обычно. Графиня в доли секунды поняла это и приказала служанке:

– Проси!

Мы, увы, не знаем, был ли у графини на душе какой-нибудь грешок уголовного характера, но сердце ее буквально замерло после того, как она услыхала за дверью гостиной быстрые уверенные шаги. Позолоченная ручка плавно опустилась вниз, и в комнату вошел человек в светло-серой пиджачной паре с черным кожаным портфелем в руках. Он скользнул быстрым цепким взглядом по гостиной, остановил его на Елене Павловне и широко улыбнулся (это была самая добросердечная улыбка из тех, что имелись в арсенале начальника сыскной), после чего представился:

– Фон Шпинне! – Снова улыбнулся и извиняющимся тоном добавил: – Фома Фомич.

– Присаживайтесь, господин фон Шпинне, – пригласила графиня, указывая на атласное, голубое с белым кресло, слегка покашливая от внезапно возникшей сухости в горле.

Фома Фомич сел. Портфель поставил на пол, прислонив к лапоподобной ножке кресла.

– Скажу вам честно, господин… э-э-э-э фон Шпинне, – начала графиня, – я не совсем понимаю, о чем мы с вами можем говорить.

Слушая Елену Павловну, начальник сыскной наклонял вперед голову, тем самым давая понять, что сию минуту все объяснит. Но заговорил почему-то, как показалось графине, о пустом. Указывая на ее правую руку, где на безымянном пальце рядом с венчальным кольцом соседствовал перстень с рубином, сказал:

– Какая необычная форма огранки.

– Вы имеете в виду рубин? – спросила она и поиграла камнем на солнце, тот отблагодарил ее сиянием.

– Да, рубин.

– Ну что же в ней необычного? Это достаточно распространенная огранка, голландская роза. Правда, у меня камень выше и острее. Такую огранку обычно заказывали девушки из состоятельных басских семей, поэтому ее второе название – басская роза.

– А почему именно они заказывали такую форму?

– Для самозащиты, ведь подобным перстнем можно нанести противнику серьезные повреждения. – Графиня подняла сжатую в кулак руку и резко опустила: – Вот так!

– Я надеюсь, вы носите этот камень не для самообороны?

– Нет, я получила его по наследству…

– А вам, позвольте полюбопытствовать, не мешает такой острый камень?

– Чем он мне может помешать?

– Да мало ли. Перчатки, к примеру, изорвать.

– Я надеюсь, вы пришли говорить со мной не о рваных перчатках?

– Нет, конечно же нет. Стал бы я беспокоить вас по таким пустякам, – принялся неуклюже оправдываться фон Шпинне.

– Так по каким пустякам вы пришли меня беспокоить?

– Вы знакомы, – Фома Фомич наморщил лоб, «припоминая» то, что никак не мог забыть, – с Марфой Миновной Лесавкиной?

– Нет.

– Госпожа Лесавкина просила вас когда-нибудь о какой-нибудь услуге?

– Вы, наверное, не расслышали меня. Я сказала, что не знакома с ней, – спокойно проговорила Елена Павловна.

– Отчего же, я все прекрасно расслышал. Вы не знакомы с вдовой сахарозаводчика Лесавкина…

– Если я с ней не знакома, как же она может просить меня о какой-то услуге?

– Письмом.

– Письмом?

– А что вас, собственно, удивило? Вы разве не получаете писем с просьбами, жалобами, сплетнями?

– Получаю, но… – Елена Павловна замялась, – никогда не читаю их.

– Так, так… – Фон Шпинне задумался. – Лесавкина утверждает, что направила вам письмо с просьбой, и эта просьба была удовлетворена. В знак благодарности она купила в парфюмерном магазине «Бирото» духи «Импрессио» и передала их вам через секретаря Клюева. Вы получили эти духи?

– Нет.

– Но у вас есть духи «Импрессио»?

– Мне привез их из Санкт-Петербурга его превосходительство!

– Скажите мне, а куда могли подеваться духи, которые вам прислала вдова Лесавкина?

– Возможно, они никуда не девались!

Фома Фомич вопросительно взглянул на губернаторшу:

– Что вы хотите этим сказать?

– Стоят спокойно в кладовой…

– А можно это проверить?

– Если вам будет угодно. – Графиня позвонила в маленький, неизвестно откуда взявшийся у нее в руках колокольчик. На звонок явилась горничная. Елена Павловна велела перерыть все в кладовой: – Ну, в той, для приношений, ты знаешь. И найди там флакон с духами.

– Не надо ничего перерывать, – остановил горничную фон Шпинне. – Коробочка с флаконом, если верить тому, кто эти духи передал, обернута в красную бумагу, на бумаге белая полоска.

– Ты поняла? – спросила Елена Павловна, та кивнула. – Тогда иди!

– Это еще не все. Я хочу предложить вам для опознания один предмет женского туалета. Черная ажурная перчатка. Вы не теряли?

– У меня три десятка пар перчаток, а может быть, и более, нельзя исключать того, что какие-то могут быть потеряны. Однако я не веду им учет, уж извините.

Фома Фомич достал перчатку и предъявил графине. Елене Павловне, и это удивительно, понадобилось несколько больше времени для опознания своей собственной вещи. Впрочем, у фон Шпинне, неотрывно наблюдавшего за графиней, сложилось мнение, что она узнала перчатку сразу, но какое-то время раздумывала, объявлять ее своею или остеречься.

– Ну, так что?

– Это моя, но откуда она у вас?

– Стало быть, вы так и не хватились ее?

– Я уже говорила, что не веду учет! – воскликнула Елена Павловна и, затрудняясь, куда бы деть перчатку, просто уронила на пол. После, как бы невзначай, задела ее ногой и отшвырнула в противоположную от Фомы Фомича сторону.

«Ну и пусть!» – подумал фон Шпинне. Сам же, переведя взгляд на Елену Павловну, сказал:

– А нашли мы ее, вашу перчатку, на месте преступления.

Елена Павловна одарила Фому Фомича недоумевающим взглядом и, как показалось начальнику сыскной, в этом взгляде не было ни капли игры.

– Да, да, на месте преступления, – развел руками полковник, – что собственно и заставило меня прийти к вам. Мне неизвестно, знаете ли вы, но в Татаяре есть такое скверное место, где приличный человек даже средь белого дня не может появиться без риска быть ограбленным, а и того хуже – убитым! Называется это место Торфяная улица. Там когда-то проживали рабочие с торфоразработок. Торф уже давно не добывают, а улица осталась.

Дальше Фома Фомич понес какую-то околесицу, это называлось у него «подпустить туману». Он не упирался взглядом в свою собеседницу, как это принято у некоторых следователей. Напротив, куда он меньше всего смотрел, так это на Елену Павловну. Блуждал взором по гостиной, останавливал его в каком-нибудь неинтересном месте и пристально всматривался. Графиня следила за его взглядом и не понимала, куда он смотрит и зачем. А начальник сыскной уже смотрел в окно с таким видом, точно хотел там увидеть своего старого знакомого. Подавлял приступы зевоты, ерзал на стуле… В общем, всем своим видом выказывал желание поскорее покончить с делами и уйти. Но эти его якобы рассеянность и невнимательность не помешали фон Шпинне заметить, как вздрогнула графиня, как затвердело в маску ее красивое лицо после произнесенных им слов «Торфяная улица». Губернаторша не слушала начальника сыскной. Она думала о чем-то своем, и мысли ее, судя по всему, были нерадостны. Фома Фомич стал между тем хвастаться:

– Вы, Елена Павловна, я это вижу по вашим глазам, по вашему лицу, а я, уж поверьте мне, большой физиономист, стоит мне лишь только раз взглянуть на человека… вот по вашему лицу я читаю, что вы впервые слышите о Торфяной улице. Ведь так?

– На сей раз ваши познания в физиогномике, боюсь, вас подвели. Я слыхала о Торфяной улице. Краем уха.

– Тем проще мне будет объяснить, где мы нашли вашу перчатку, – обрадовался фон Шпинне.

– Вы меня неправильно поняли. Я всего лишь слыхала о Торфяной улице, а вот где она находится, мне, к счастью, неведомо.

– Означает ли это, что вы не желаете знать, где была обнаружена ваша перчатка?

– Ну… – У Елены Павловны, как и у всякой красивой женщины, когда она думает, на лбу пролегла одна неглубокая морщина, да и та при ближайшем рассмотрении оказалась всего лишь игрой света и тени. – Это даже интересно, рассказывайте. Хотя, – Елена Павловна часто-часто захлопала ресницами, – я не понимаю, какое это может иметь отношение ко мне?

– И я этого, увы, не понимаю. И никто не понимает! – стал заверять графиню во всеобщей непонятливости Фома Фомич. – И это повод разобраться в происходящем. Я, когда впервые узнал, что эта перчатка принадлежит вам… «Как? – сказал я сам себе. – Этого не может быть, это какая-то чудовищная ошибка! Вот побеседую с Еленой Павловной, и все станет на свои места…»

Наговорив еще кучу утомительных слов, фон Шпинне, наконец, вернулся к предмету разговора:

– Торфяная улица, о которой вы слыхали, место, конечно же, жуткое. Однако там, на Торфяной, есть несколько доходных домов, принадлежащих купцу Пядникову. В одном из этих страшных домов у квартирной хозяйки Ниговеловой не так давно был убит постоялец. Личность темная, фамилия не то Подкорягин, не то Подкорытин… словом, мелкий человечишко, черная косточка. Вы хотите знать, к чему я вам это все рассказываю? Извольте! Перчатка, вот та, которую вы узнали как свою, была обнаружена на месте убийства вышеупомянутого Подкорытина…

– А я-то здесь при чем? – воскликнула графиня.

– Да, разумеется, вы, уважаемая Елена Павловна, ни при чем. Но дело, благодаря этой самой перчатке, вашей перчатке, оборачивается так, что вы попадаете под подозрение…

– Какое подозрение?

– Под подозрение в убийстве этого самого Подкорытина! Смешно. Однако дело оборачивается так…

– Но…

– Так получается. Стало быть, вы утверждаете, что никогда на Торфяной не были?

– Да, я это утверждаю!

– Вот служба-то у нас, не приведи господи, и почему я не сделался кавалеристом? А ведь предлагали, много раз предлагали. Сейчас бы горя не знал, вышел бы в отставку, сидел бы где-нибудь на хуторе Малом и ел бы вареники с вишнями, – стал сокрушаться Фома Фомич, и тут же новый вопрос: – А вот фамилия Подкорытин или Подкорягин вам ни о чем не говорит, может быть, слышали раньше?

– Нет.

– Может быть, вам что-нибудь скажет фамилия Агафонов?

Напряжение, которое уже начало оставлять Елену Павловну, снова вернулось, и это не ускользнуло от будто бы рассеянного взгляда начальника сыскной.

– Вас, должно быть, удивляет, что я спрашиваю о каком-то Агафонове, но тут ведь в чем закавыка… Агафонов и есть тот самый убиенный Подкорытин. Вернее, никакой он не Агафонов, но все считали его Агафоновым.

Графиня побледнела необычайно. Она порывисто встала и, касаясь своего алебастрового лба, сказала:

– Прошу извинить, господин фон Шпинне, в последнее время меня мучают мигрени и, должно быть, когда-нибудь убьют. Что же касаемо фамилии Агафонов, то я слышу ее впервые…

Со словами «Вас проводят» скорым шагом, точно опасаясь еще каких расспросов, Елена Павловна покинула гостиную. Начальник сыскной несколько мгновений сидел в раздумьях, затем подобрал перчатку, хмыкнул недостаточно хорошей уборке и тоже вышел.

За дверью гостиной фон Шпинне был пленен губернатором. Как оказалось, в продолжение всего разговора начальника сыскной с Еленой Павловной граф ожидал Фому Фомича за дверью. Возможно, подслушивал.

– Ну, что скажете, полковник?

– Боюсь, пока ничего.

– Как же так? Я ведь рассчитывал, что эта беседа все прояснит!

– Увы, ваше превосходительство, увы…

– Ну, хоть какими-то впечатлениями от беседы вы можете со мной поделиться?

– Могу; ваша жена, Иван Аркадьевич, вы уж извините меня за прямоту, или ни при чем, или хитра как черт!

Было большим риском со стороны начальника сыскной говорить подобные слова губернатору, однако Фома Фомич знал, что делает. Граф после его слов интенсивно закивал и жарким шепотом проговорил:

– Именно хитра, именно. – Он прошелся из стороны в сторону. – Что вы намереваетесь предпринять?

– Негласный надзор.

– За Еленой Павловной?

– Да, за ней. Но с другой стороны… в наших силах все прекратить, остановить расследование…

– Ни в коем случае! – запальчиво воскликнул губернатор. – Расследование должно быть продолжено!

Было видно, с каким трудом ему далось это решение. Губернатор хотел еще что-то сказать, но в дверь комнаты постучали.

– Да! – бросил раздраженно Иван Аркадьевич. Вошла горничная Елены Павловны, держа в руках коробочку, завернутую в красную бумагу.

– Она выполняла мою просьбу, – забирая у нее эту красную коробочку, пояснил начальник сыскной графу. Тот кивнул и жестом отпустил прислугу.

– Теперь же… – Иван Аркадьевич продолжил, – идите и делайте то, что следует, я вам даю карт-бланш.

Глава 37

Что не давало покоя Щербатову

История о поваре Усове, который наточил ложку и подложил во время обеда своему хозяину помещику Дубову, в буквальном смысле лишила краеведа сна. Он считал себя знатоком всего, что когда-либо случалось в губернии. Познания его корнями своими уходили в такое дремучее прошлое, в такие мхом поросшие века, что некоторые диву давались – откуда он это все знает? И как могла его голова, надо заметить, весьма скромных размеров, вместить такую уйму дат, имен, географических названий и прочего исторического хлама?

Но как бы ни были обширны его познания, отыскалось-таки то, чего Щербатов не знал, – история с помещиком Дубовым. И какая история! Как же могло по всем меркам незаурядное событие пройти мимо алчущего внимания краеведа? Если ему неизвестно, значит, и не было ничего подобного. Старик предпринял попытку таким образом успокоиться. Однако червяк сомнения, вылупившийся из зернышка, не давал отставному коллежскому асессору покоя. Ежесекундно вгрызаясь в уже немолодые и насквозь хворые внутренности, червяк так возрос и окреп, что в конце концов заставил историка пойти по архивам.

Хотя «пойти по архивам» – это очень громко сказано, ибо в Татаяре был один архив, куда свозили все ненужные, но на всякий случай сохраняемые бумаги. Несколько недель краевед, слюнявя палец, перелистывал пожелтевшие от времени и слежавшиеся от долгого пребывания под спудом губернские, земские и судебные архивные документы. И точно, нашел! Нашел письмо, датированное 1855 годом, в котором капитан-исправник доводил до сведения начальника губернской канцелярии подробности инцидента, имевшего место в деревне Костры, названной в письме Большими Кострами.

– Вот оно, значит, как на самом-то деле было! – проговорил вслух Щербатов после того, как дочитал письмо до конца. Проговорил, наверное, очень громко, потому что архивариус (такой же пожелтевший и слежавшийся, как и те бумаги, к которым он был приставлен) вздрогнул. Пенсне соскочило с пыльного носа и повисло на грязном зеленом шнурке. Глядя близорукими глазами, архивариус впустую ловил его и никак не мог поймать. Наконец это ему удалось.

– Что-нибудь отыскали, Павел Нилыч? – Голос у архивариуса оказался густым, басовитым и так не соответствовал его наружности, что казался ему не принадлежащим. Хотелось заглянуть старику за спину, а кто это там говорит.

– Представьте себе, отыскал! – радостно ответил Щербатов и, перенеся стул, принялся рассказывать костровскую историю. И, как часто случается с людьми увлеченными, напрочь забыл о своем слушателе. Вспомнил о нем лишь на середине рассказа и то только потому, что архивный житель стал издавать звуки, похожие на храп.

Отставной коллежский асессор был этим оскорблен. Ушел не прощаясь, при этом сильно хлопнул дверью. Архивариус от хлопка проснулся, поводил мутными глазами из стороны в сторону, сказал короткое «А?», как бы кого-то переспрашивая, но, убедившись, что никого нет, снова уснул.

Выйдя на улицу, Щербатов успокоился. Радость обретения истины снова вернула его в благостное состояние, в котором он и пребывал до конца дня.

Губернский город, каким бы большим он ни был, все равно остается маленьким. Слухи о том, что отставной коллежский асессор всем рассказывает какую-то историю о поваре Усове и помещике Дубове, просто не могли не дойти до сыскной полиции, и они дошли до нее.

Когда чиновник особых поручений с горем пополам добрался до пряничного домика Щербатова и объявил о цели своего визита, радости старика не было предела. Впрочем, стоит заметить, что если бы Кочкин в силу каких-нибудь причин замешкался с объявлением цели своего визита, старик все равно был бы ему рад.

– Вы знаете, господин Кочкин, я уже было отчаялся встретить заинтересованного человека, – частил отставной коллежский асессор, угощая гостя по случаю жары смородиновым квасом. – Всем наплевать на губернскую историю с высокой колокольни! Наплевать, наплевать, и не возражайте мне!

А Кочкин и не возражал. Несколько подустав от крутизны Бирюковской улицы, он сидел за столом, понуря голову.

– А вот вы интересуетесь, – продолжал тем временем старик, – и меня это радует. Значит, есть еще в наших палестинах люди неравнодушные, вы тому ярчайший пример…

Чиновник особых поручений попытался было возразить, что интерес его сугубо служебный, но старик не хотел слушать.

– Забыть историю – это, знаете ли… Это, знаете ли, скверно, очень скверно! Забывая историю, мы обрекаем или даже приговариваем себя – что печально, не только себя, а все последующие поколения, – к ее повторению, и, возможно, в самом худшем варианте. Ведь забывая историю, мы лишаем себя возможности учиться на ошибках предков.

Щербатов был доведен равнодушием окружающих людей до такой крайней степени словоохотливости, которая обычно наступает после долгого и, самое главное, запретительного молчания. Его не нужно было ни о чем спрашивать, он точно ясновидящий предвосхищал вопросы.

– Скажу вам честно, эта история с обрезанным языком, случившаяся в деревне Костры, лишила меня сна, словно кто-то запал в меня вставил. И вот он тлеет, тлеет… Пришлось, знаете ли, покопаться, порыться в архивах. Тысячи ценнейших документов, условия хранения ужасные… Так, о чем это я? Ах да, и усердие мое было вознаграждено, я нашел документ, проливающий свет на эту историю. Как оказалось, не было никакого суда над поваром Усовым, а помещик Дубов не обрезал себе языка…

– И заточенной ложки тоже не было? – вклинился с вопросом Кочкин.

– А вот заточенная ложка была, но обо всем по порядку. Когда Усов узнал, что зазноба его обесчещена, он, чтобы отомстить барину, наточил ложку. Но перед тем как подсунуть ее Дубову, рассказал об этом, дурак, своей невесте. Невеста же, как пишет капитан-исправник, письмо которого я отыскал в губернском архиве, предупредила своего барина, что жених ее, Усов, готовит против Дубова злодеяние! – Щербатов округлил глаза и тыльной стороной правой руки дал леща по ладони левой. – А барин, помещик Дубов, узнав обо всем этом, разыграл целую мистерию.

– Какую мистерию? – не удержался от вопроса Кочкин.

– А вот послушайте какую. В день так называемого отмщения парадно одетый Дубов вышел к обеду. Как ни в чем не бывало взял острую ложку, точно в неведении, и давай суп есть. Сунул ее себе в рот, охнул или ахнул и, представьте, выплюнул на стол язык. А тут эта девка подлая, невеста Усова, откуда ни возьмись. Я полагаю, все заранее оговорено было. Выскочила, давай причитать и рассказывать, что ложку Усов наточил, чтобы барина-батюшку со свету свести. Ну, Усова, ясное дело, под арест. Стали с этим делом разбираться. Перво-наперво освидетельствовали самого Дубова. Он поначалу упирался, не допускал к себе доктора, и понятно почему, язык-то у него целым оказался!

– Как же так? – удивился Меркурий Фролыч.

– А вот так! Капитан-исправник учинил следствие, и выяснилось, что перед тем, как выйти к обеду, барин приказал своему человеку отрезать у живой свиньи кусочек языка. Сунул его себе в рот, и за стол. Ну, а дальше известно, что произошло. Вот история-то какая! Чистый Шекспир! Да, и еще у капитан-исправника сомнения возникли, точно ли Усов наточил ложку, а не сам ли барин приказал? Был допрошен кузнец…

– И что кузнец?

– Кузнец ни в какую, ложку не точил, и все тут! Крепостной, что с него взять, он во власти барина.

– Странно, отчего невеста Усова продала барину жениха своего?

– Да кто же его разберет, жестокосердие бабское? Поди загляни к ним в душу! Хотя не могу не высказать сомнения. А точил ли ложку Усов и точно ли он замышлял против помещика Дубова? Мысль моя, господин Кочкин, еще дальше пошла.

Видя интерес Кочкина к своим предположениям, Щербатов замолчал, выждал какое-то время, потирая себя по щекам, и только после этого продолжил:

– А изъявлял ли Усов желание обзавестись женой, не было ли это все подстроено?

– Вы так думаете?

– Мне кажется, что там, в деревне Костры, тридцать четыре года назад произошла… – Щербатов вдруг запнулся, судя по блеску глаз можно было предположить, что в голову ему пришла какая-то интересная мысль. – Хотя Усов мог изъявить желание, мог, только вот невеста… А интересно, у Дубова были дочери?

– Этого я, увы, не знаю, но мысль ваша мне представляется занятной. Да и в самом деле, не мог же весь этот сыр-бор из-за крепостной девки произойти? Но не кажется вам, Пал Нилыч, что уж больно все мудрено? – Кочкин обращался к отставному коллежскому асессору как к коллеге.

– Нисколько! Конечно, мы не знаем, давал Дубов распоряжение точить ложку или нет, но то, что он распорядился живой свинье язык отрезать, а потом, эка мерзость, у себя во рту его спрятал, это мы знаем. И если подобное могло прийти ему в голову, то почему не могло прийти и ложку наточить? Выйти к обеду с только что отрезанным свиным языком во рту, это, знаете ли… После подобных экзерциций начинаешь себя спрашивать: Дубов – человек ли он?

– Вы сомневаетесь?

– Сомневаюсь! Ведь одно дело – быть на человека похожим, и совсем другое дело – быть человеком! Обличья-то – они у всех человечьи, а вот кто там внутри под кожей живет, того так просто не рассмотреть, он в делах свою личину кажет. И вот я спрашиваю себя, станет ли человек себе в рот только что отрезанный свиной язык толкать? И сам же отвечаю: не станет! А если, предположим, станет, то и не человек это вовсе!

– А кто же?

– Не знаю, но точно не человек!

– Ну, если не человек, то выходит одно – бес.

– Вот тут я с вами, Меркурий Фролыч, полностью согласен. Хоть и выглядит все фантастически, но похоже на правду.

– А где это письмо? – спросил Кочкин у старика.

– Какое письмо? – Щербатов думал о чем-то своем.

– Письмо капитана-исправника, которое вы обнаружили в архиве.

– Как и положено, на месте в архиве. Я только прочел и опять в прежнюю папочку положил, все там!

– Нам тоже любопытно было бы взглянуть. Чтобы не искать, поясните, где эта папочка, на какой полке стоит?

Щербатов рассказал, особо указав на то, что в том месте стоят две папки с надписью «1855 год».

– Правда, у одной папки корешок примят, а другая ровнехонькая. Берите, у которой корешок примят, там письмо. А цвет у этой папки – синий!

Поблагодарив старика, чиновник особых поручений отправился восвояси. По пути на Пехотнокапитанскую Кочкин все никак не мог взять в толк, отчего отставному коллежскому асессору пришло в голову порыться в архивах, а ему, Кочкину, нет? Это что же, выходит, старик умнее его или так жизнь устроена? Подумав, решил – так жизнь устроена.

Фома Фомич, внимательно выслушав Кочкина, который слово в слово передал рассказ Щербатова, сказал:

– Меня с самого начала смущало это происшествие в ночлежке на Семеновском увале. Отрезать самому себе язык – это… – Он замолчал, но тут же продолжил: – Скорее всего, в ночлежке произошло то же самое, что и в деревне Костры в 1855 году. Нам нужно отыскать этого одноглазого, он многое может поведать.

Также начальник сыскной распорядился изъять из архива письмо, что и было сделано.

Глава 38

Слежка

Обследование духов «Импрессио», которые графине подарила вдова Лесавкина, показало, что духи никто не открывал, восковая пломба была не сорвана.

Приглядывать за Еленой Павловной Фома Фомич приставил двух молодых, однако подающих большие надежды агентов. Им было строго-настрого наказано: липнуть к стенам, растворяться во мраке, растекаться лужами по мостовой, но ни в коем случае себя не обнаруживать. Каждый шаг Елены Павловны должен быть учтен и записан в специально выданную книжицу.

Весь день после беседы с начальником сыскной губернаторша вела себя вяло и безжизненно. К обеду не спустилась, попросив, чтобы ей принесли стакан подогретого молока и четверть французской булочки с маковой обсыпкой. Это было мало, очень мало. В другое время, еще позавчера, Иван Аркадьевич, забыв о губернии, о населяющих эту губернию подданных его величества, сломя голову ринулся бы на половину жены узнать, что случилось и не вызвать ли доктора? Теперь же граф вел себя много сдержанней и был вполне удовлетворен объяснениями горничной, которая сказала, что Елена Павловна не очень хорошо себя чувствует и поэтому к столу не выйдет.

– Ну что же, – сказал спокойно. – Значит, мне придется обедать одному. Подавайте!

На следующий же день Елену Павловну словно подменили, она точно с цепи сорвалась. С самого утра велела заложить экипаж и давай визиты делать! Наш читатель, мы надеемся, человек не праздный, приученный своими трудовыми родителями к тому, что утро – это семь, восемь, самое позднее девять часов, не должен обманываться на счет Елены Павловны. В те давние времена, о которых мы пишем, знать спала долго и крепко. А под утром подразумевалось не собственно утро, а время пробуждения. Это мог быть и полдень, и даже обеденный час.

Агентам сыскной полиции, которые весь вчерашний день маялись от безделья, слоняясь по Изрядной и решив уже, что вся их слежка будет тем и ограничена, пришлось несладко. За каких-нибудь четыре с небольшим часа Елена Павловна успела навестить нескольких приятельниц. Все они жили в противоположных концах города. Заехала к портнихе, после к шляпнику, затем в сиротский дом. После приюта велела кучеру везти ее к пристани, где в течение четверти часа, отдернув занавеску, наблюдала за пароходами.

Вся эта езда туда-сюда настолько заморочила головы агентов (а один из них был еще и в тесных башмаках), что они не придали важности короткой остановке, всего-то минута, возле лавки Савотеева. Выездной лакей Авдюшка, соскочив с запяток, забежал в лавку и тотчас же выбежал, прыгнул на свое место, и они тронулись.

С одной стороны, мало ли что может понадобиться лакею в скобяной лавке: может быть, новый с хитростями запор на деревянный рундучок, стоящий у него под кроватью в общей лакейской комнате, а может быть, на сапоги подковки. С другой стороны, кто же ему позволит на господском экипаже, да еще сопровождая губернаторшу, по своим надобностям разъезжать и где вздумается останавливаться? Стало быть, не по своей воле лакей Авдюшка в скобяную лавку заходил, а выполнял чье-то поручение, может быть – губернатора, а может быть, и губернаторши. Ведь это же она в экипаже сидела. Но опять повторимся, наши агенты, уставшие от беготни за Еленой Павловной, не придали этому факту ни малейшего значения. В их глазах это выглядело явлением обычным. Такое отношение к делу можно было объяснить молодостью и отсутствием необходимого сыскного опыта. После остановки возле скобяной лавки разъезды графини закончились, она вернулась домой и более его не покидала.

Следующий день был менее суетлив, чем предыдущий. Елена Павловна отправилась к одной из приятельниц, которую навещала накануне. Экипаж отпустила, велев кучеру вернуться в половине шестого. Сама вошла в парадное и, как записали агенты, до половины шестого не выходила. Так происходило несколько дней подряд. Агенты даже заскучали, однако ненадолго…

Прочтя их отчет, Фома Фомич призвал агентов к себе и спросил, не считают ли они такое поведение объекта странным? Те ответили, что нет, не считают. Тогда фон Шпинне слегка нахмурился и попросил еще раз, но уже в устном порядке, перечислить все те места, куда заезжала в день своих активных визитов Елена Павловна. Молодые полицейские чины отрапортовали как по писаному, а вот в самом конце заспорили. Один утверждал, что Елена Павловна вначале заехала в скобяную лавку, а уж затем поехала на пристань. Второй с этим утверждением не соглашался, уверяя Фому Фомича, а заодно и своего напарника, что все как раз было наоборот: вначале она заехала на пристань, глядеть на пароходы, и только потом, по пути домой, останавливалась у скобяной лавки.

– Какой скобяной лавки? – не мог не спросить фон Шпинне.

– Скобяной лавки мещанина Савотеева! – разом ответили агенты.

– Графиня что, сама в лавку входила?

– Нет! – засмеялись молодцы. – Ей-то чего там в лавке делать!

– А кто туда входил?

– Выездной лакей.

– Графиня из экипажа выходила?

– Нет, она даже занавески на оконцах не трогала.

– А кто скомандовал кучеру остановиться?

– Да никто вроде не командовал. А тама кто знает? Издали-то не услыхать!

– Почему вы не написали об этом в отчете?

– Да чего, думаем, изнапрасну бумагу марать, каждого лакея не запишешь, как он по городу шастает… – затараторил один из агентов. А вот второй примолк, насторожился, смекнул, что не зря начальник о скобяной лавке спрашивает. В глазах этого агента обнаружилась сообразительность. Фома Фомич, заметив это, повторил вопрос, обращаясь уже непосредственно к нему:

– Почему не упомянули о скобяной лавке? Ведь вам что велено было? Каждый шаг отмечать, каждый!

Сообразительный, назовем этого агента так, быстро все понял, вильнул плутоватыми глазами из стороны в сторону и ответил:

– Так ведь эта, я говорил Кирюшке, надо бы про лавку-то, про эту мелочную, вписать, а то как-то нехорошо, вдруг спросят. А он: «Я знаю, чего писать…»

– Здрасте-пожалста! – взвился Кирюшка и удивленно-возмущенно выпучился в сторону своего напарника. – Это когда же ты говорил такое?

– Говорил, говорил, – закивал Сообразительный, – ты вспомни. Забыл, что ли?

Тут и Кирюшка, кажется, сообразил, что напарник самым бессовестным образом топит его, пытается выставить в глазах начальства недотепой, и сменил тактику.

– Это не ты говорил, что про лавку вписать надо!

– А кто? – быстро смекнул Сообразительный. – Хочешь сказать, ты говорил?

Эта перебранка двух коллег могла длиться очень и очень долго, если бы фон Шпинне не положил ей конец.

– Тихо! – прикрикнул он на агентов. – Оба хороши! Вы что из меня дурака делаете, а? Племя вертлявое! Для того чтобы меня обмануть, квадратную голову иметь надо!

«Почему квадратную?» – подумал Кирюшка и тут же был ошеломлен. Начальник сыскной вздрогнул, подался вперед и, глядя ему прямо в глаза, сказал:

– А потому, что все великие обманщики, такие, например, как граф Сен-Жермен или тоже граф, но уже Калиостро, а также другие, были с квадратными головами!

Охота что-либо утаивать от фон Шпинне, равно как и пытаться его обмануть, пропала у Кирюшки раз и навсегда. А начальник сыскной тем временем продолжал:

– И ты, и ты! – Он поочередно ткнул в агентов пальцем. – И думать забыли о скобяной лавке. Проспали, проворонили, а вспомнили случайно. И поскольку глупые еще, то проболтались. Теперь врете, изворачиваетесь. И не стыдно вам? – Агенты потупились. – Изворотливость в нашем деле вещь нужная, временами полезная, иногда заслуживающая похвалы и очень редко – награды. Но при этом вам стоит запомнить, зарубить на носу одну истину. Из воды при большой ловкости можно выйти сухим, я даже видел таких людей, но вот чистым из дерьма еще никто и никогда не выбирался. А для того чтобы не попадать в дерьмо, нужно в точности выполнять приказы вышестоящего начальства. Мои приказы! Надеюсь, вам понятно все, что я сказал?

Агенты с готовностью закивали, да так рьяно, что закралось сомнение – действительно ли они поняли?

Фома Фомич приказал продолжать слежку и выпроводил их. Сам же вызвал дежурного и велел отыскать Кочкина.

– У Елены Павловны Можайской в выездных лакеях ходит некто Авдюшка, – сказал начальник сыскной после того, как Кочкин явился. – Хочу побеседовать с ним.

– Когда хотите?

– Немедленно! И привести его сюда надо так, чтобы ни одна живая душа не заподозрила, что он был в сыскной. Тихонечко, никаких жандармов, повесток и прочего…

– Все понятно! – четко выговорил Кочкин и помчался выполнять приказ.

Спустя какое-то время перед фон Шпинне на покосившемся стуле, который в сыскной именовался «свидетельским», сидел человек двадцати лет, не более. С соломенными, расчесанными на прямой пробор волосами и курчавой, похоже завитой, бороденкой. Зрачки его глаз беспокойно, точно мячики, подпрыгивали вверх-вниз. Руки он смиренно держал на коленях, а новые сапоги с вычуром прятал под стулом. Это и был Авдюшка, вернее Авдей Авдеев, выездной лакей графьев Можайских.

– Ну что, брат, – начал фон Шпинне, – жалоба на тебя поступила. – Начальник сыскной потряс в воздухе бумагой, сощурил глаза и по слогам прочел: – От Са-во-те-е-вой Ефросиньи Карловны… Карловны, владелицы скобяной лавки в переулке Челобитовом. И вот послушай, что она пишет. «Авдей Авдеев…» – Фома Фомич снова взглянул на лакея. – Это же ты Авдей Авдеев?

– Я.

– Значит, слушай дальше. «Авдей Авдеев такого-то числа, в таком-то часу, будучи у меня в лавке…» Ты был у нее в лавке такого-то числа в таком-то часу?

– Ну, был.

– Хорошо, продолжим чтение. «…Будучи у меня в лавке, украл крупповскую мотыгу…»

– Чего? – вскочил на ноги Авдюшка. – Какую мотыгу?

– Крупповскую! Дорогая, между прочим, мотыга. Я бы и сам не удержался…

– Не брал я никакой мотыги… Это она чего, это она меня под монастырь подвести хочет?

– Да ты сядь, пока сядь, настоишься еще. Мы же и позвали тебя, чтобы разобраться. Значит, мотыгу ты не брал?

– Не брал, не брал! – прижав руки к груди, зачастил Авдюшка. – Я ить в глаза ее не видел.

– Выходит, врет Савотеева?

– Врет, факт, врет!

– А ты зачем в лавку-то заходил? Она тут пишет, что зашел, постоял у дверей, там, где мотыги свалены, и вон вышел.

– Да она-то откудава знает, ее ведь тама и не было вовсе!

– А кто там был?

– Сынок ихний, Севалад!

– Ну, значит, он, Севалад, и рассказал матери.

– Так я ведь не брал ничего!

– Ну, не знаю, не знаю, протокол составлять будем… А ты зачем заходил в лавку-то эту?

– Чево?

– В лавку эту скобяную заходил зачем, спрашиваю? – громко повторил свой вопрос фон Шпинне и улыбнулся белыми ровными зубами. Парень начал юлить, и начальнику сыскной это нравилось.

– Так это, глянуть нужно было там…

– Что глянуть?

Авдюшка, сколько ни силился, ничего придумать не смог и брякнул сдуру:

– Мотыгу!

– Мотыгу? – Фома Фомич выбрался из-за своего стола и принялся ходить кругами вокруг сидящего на «свидетельском» стуле лакея. Тот попытался встать, но фон Шпинне велел сидеть, а сам остановился сзади и, наклоняясь к самому Авдюшкиному уху, спросил: – А зачем тебе мотыга?

– Мотыжить! – приглушенно, точно из подвала, отозвался Авдей Авдеев.

– Выходит, права Ефросинья Карловна, упер ты у нее мотыгу. А это, слышь ты, паря, это каторга. Тобольск! Слыхал, небось, про такой город?

– Не-а! – чуть не плача, ответил Авдюшка.

– Ну, что же ты, географию надобно знать. Хотя у тебя теперь будет счастливая возможность изучить эту во всех отношениях полезную науку непосредственно…

– Это как же? – с тревогой в голосе спросил Авдей.

– В составе арестантской роты, пешком до Тобольска, – мечтательно проговорил Фома Фомич и, чуть подумав, добавил с совершенно серьезным выражением лица: – Места там, говорят, красивые, красотой дикой, нехоженой. Ну, а тебе пешком только на пользу. Ты, гляжу, на барских харчах тучнеть начал. Вон и щеки у тебя, как у откармливаемой на выданье купеческой дочки, и пузо, как у ее папаши… Да ты не втягивай, не втягивай, за двадцать лет каторги оно у тебя само не один раз усохнет.

– Двадцать лет каторги за мотыгу? – взвыл Авдюшка и ухватился руками за стул, точно его сейчас же и собрались туда волочь.

– Ну, тут ведь не только мотыга, тут еще ряд государственных преступлений…

– Каких государственных? – Глаза Авдюшки наполнились ужасом.

– Ну, во-первых, сопротивление властям при задержании…

– Так ведь я не сопротивлялся, не сопротивлялся я! Вот крест, что не сопротивлялся!

– Ну, тут еще как посмотреть. Увертывание от ударов, наносимых властями, есть не что иное, как злостное им сопротивление!

– Так и не увертывался ведь я!

– А неувертывание от ударов, наносимых властями, есть признание вины, – Фома Фомич говорил, как будто бы читал из книги, и это придавало его словам злую торжественность. Авдюшка ни разу не слышал, как именно зачитывается приговор в суде, но ему казалось, что именно так. – И потом, – усаживаясь на свое место, продолжил Фома Фомич, – это ведь неважно, что ты украл, мотыгу или золотой напрестольный крест, главное – украл! И за это должен понести наказание.

– Не брал я мотыгу, уж в который раз говорю, – выдохнул Авдюшка.

– Зачем же ты туда входил?

– Посмотреть нужно было…

– Мотыгу?

– Нет!

– А что?

– Говорить не велено!

– Кем не велено?

– Елена Павловна не велела, – после некоторого, впрочем, не очень продолжительного раздумья ответил лакей.

– Так это она тебя туда посылала?

– Она!

– Чудак-человек, что же ты молчал? Это же в корне меняет дело! Зачем она тебя туда посылала-то?

– Да ни за чем, – дернул плечом Авдюшка. – Зайди, говорит, а потом выйди, и все.

– И все?

– Ну, там, говорит, кашляни или потупоти, чтобы тебя заметили, а как заметют, то сразу и выходи…

– И вот про это Елена Павловна велела тебе никому не говорить?

– Про это, – буркнул Авдей.

– Ты никому, надеюсь, не говорил? – Фон Шпинне сделал строгое лицо и слегка, точно заговорщик, приглушил голос.

– Нет! Только вот вам…

– Ну, мне можно, я свой. А скажи-ка, братец, ты всегда графиню сопровождаешь?

– Всегда.

– И сколько раз вы с ней в скобяную лавку заезжали?

– Один раз и заезжали.

– Да ты не торопись, ты повспоминай. Может быть, давно когда-нибудь заезжали, а ты взял да забыл.

– Ничего я не забыл, говорю же, один раз! – И Авдюшка выставил вперед палец.

– И когда это было? – Фома Фомич спросил машинально, по многолетней привычке спрашивать. Спрашивать одно и то же, ведь в этом и заключается допрос.

– В марте, как раз перед Великим постом! – спокойно ответил Авдей.

– Послушай, голубь, – фон Шпинне откинулся на спинку стула, – в марте и вот сейчас, это сколько выходит? Это выходит два раза, а ты говоришь – один.

– Точно, – кивнул Авдюшка. – Выходит, два!

Фома Фомич, опершись о стол локтями, призадумался, затем по-приятельски посмотрел на лакея и недоумевающим голосом спросил:

– Вот скажи мне, Авдей, ты, я погляжу, парень умный, я чего-то в этом деле путаюсь. Зачем посылать в скобяную лавку человека просто так, мол, зайди да и выйди, ногами там потупоти. Это что же, такая барская над простым человеком издевка? Да ты не гляди на меня, что я полковник. Я, если хочешь знать, сам из крестьян, из-под Могилева… Где-то родители мои сейчас, чем занимаются, живы ли? Мне от царя за усердную службу звание генеральское вышло, так не дают!

– Почему?

– Губернатор наш препятствует, говорит, не может крестьянский сын генералом быть! Пусть за то уж благодарен будет, что полковник.

Авдюшка опешил от таких откровений. В его жизни это было впервой, чтобы полковники, которые вот-вот генералами сделаются, душу перед ним изливали. Вот он и размяк, точно калач в молоке. Захотелось успокоить, утешить человека, как назло не вспоминалось слово красивое – фельдмаршал, крутилась какая-то «морша». Сделалось стыдно, что с ним, с Авдюшкой, откровенничают, а он, крапивное семя, таким же откровением не отвечает, нехорошо! Поманил Авдей Фому Фомича рукой и говорит шепотом:

– Болтают, что заговор у них!

– У кого?

– У ее превосходительства с Савотеевым этим!

– Против кого заговор?

– Известно против кого, против губернатора. Убить она его хочет!

– Ты в это веришь?

– Я-то сам не верю, однако-ти болтают, тут и не захочешь, а поверишь. Сколько таких случаев! Сначала болтают, болтают, а потом глядишь, и сделалось так, как болтали. Выходит, не зря болтали.

После этих слов отпустил Фома Фомич Авдюшку, самолично до дверей кабинета проводил, а на пороге грустно так говорит:

– Ты уж там гляди, Авдей, про разговор наш помалкивай, сам понимаешь, а я уж тебя, так и быть, не выдам…

– Рази мы без понятиев!

Странен, ой как странен русский человек. Вот скажи ты ему самую что ни на есть правду. Ту правду-матку, о которой он сам, и деды его, и прадеды всю свою жизнь мечтали и искали, за что бывали биты, гонимы и притесняемы. Так ведь не поверит, переспрашивать кинется. Начнет в этой самой долгожданной правде ковыряться. Какое пятнышко или соринку встретит, тотчас же на солнце рассматривать примется. Да еще зломудрствовать начнет, мол, не правда это вовсе, а так, обман. Кто нам, рылам суконным, ее скажет – правду-то, держи карман шире! А наври ему с три короба, да хоть даже с десять коробов, скажи, что в болоте вонючем в воде стоялой, затхлой, вовсе не жаба живет, а Василиса Прекрасная, заколдованная только. Или что потомственный дворянин, барон Томас фон Шпинне – крестьянский сын из-под Могилева. Выслушает, открывши рот, и все примет за чистую монету.

Глава 39

Швейцар

Следующий отчет, который фон Шпинне получил от своих агентов, в одно и то же время рассмешил его и разозлил. В нем сообщалось, что Елена Павловна Можайская, как всегда, приехала к своей приятельнице в дом на набережной, экипаж отпустила, сама вошла в парадное и более из него не выходила…

– Как это «не выходила»? – допрашивал он агентов, которые через несколько секунд уже сидели в его кабинете.

– Ну, эта, вошла и не вышла, – стал объяснять Кирюшка.

– Это я понимаю, вошла и не вышла. Но что вы сделали для того, чтобы разобраться, почему она не вышла?

– Так ведь чего разбираться-то, она, верно, заночевала у приятельницы…

– Допустим, заночевала. Но вы докладываете, что всю ночь ходили возле дома караулом. Это правда или вы врете?

– Ходили, токмо по очереди! – отвечал все больше Кирюшка, а Сообразительный молчал.

– И вот вы всю ночь, а затем и все утро следующего дня находились у дома приятельницы графини Можайской, так?

– Так!

– И здесь же пишете, что в половине двенадцатого Елена Павловна снова приехала к своей приятельнице! Как такое может быть?

– Верно, приехала… – кивнул Кирюшка.

Начальник смотрел на агентов тем своим страшным взглядом, от которого даже закоренелые разбойники маму вспоминали.

– Мы, эта, не знаем… сами, эта, удивились… – говорил на выдохе Кирюшка, а Сообразительный, тоже изрядно напуганный, только кивал в такт словам.

– Вы проверили наличие в доме черного хода? – не сводя глаз с агентов, спросил фон Шпинне.

Те недоуменно переглянулись, и это переглядывание ответило за них – ничего они не проверяли. Может, им было даже неведомо о существовании черных ходов.

Махнув рукой, начальник велел агентам идти прочь и на глаза не попадаться. Как только те вышмыгнули из кабинета, Фома Фомич призвал к себе Кочкина.

– Тут такое дело, Меркуша… – Фон Шпинне рассказал чиновнику особых поручений, как опростоволосились агенты.

– Молодые… – только и сказал Кочкин.

– Это их, конечно же, в какой-то мере оправдывает, – согласился с ним начальник сыскной. – Однако дело остается делом. Сейчас сгоняй в этот дом и разговори швейцара. Мне очень интересно, куда делась графиня Можайская…

* * *

Швейцар, мужчина лет пятидесяти с малоподвижным желтым лицом, узнав, кто такой Кочкин, обрадовался и поведал Меркурию Фролычу, что в молодые годы служил в конвойной роте.

– Почти полиция, – заметил Кочкин и добавил: – Но у вас ответственности больше.

– Это точно! – согласился швейцар и предложил чиновнику особых поручений выпить стаканчик чаю. – Не побрезгуйте, ваше благородие, – и вам отдохновение, и мне удовольствие.

– Отчего же не выпить, можно! – согласился Кочкин, но, сделав шаг, предупредительно остановился. – Чай-то у тебя, я надеюсь, не копорский?

– Как можно-с, мы такого позору у себя не держим! – покривил бледно-розовой губой бывший конвойный. – У нас самый что ни на есть китайский, у Ивана Спиридоновича Корчакова берем, товар первоклассный. Да и потом, не к лицу швейцару, который при господах, травой этой, копорским чаем, пробавляться…

– Неужто жалованье такое, что и на китайский чай хватает?

– Чтобы китайский чай пить, жалованье не надобно, – увлекая Кочкина к себе в каморку, проговорил бывший конвойный.

– А что же надобно? – спросил Кочкин.

– А надобно место себе отыскать, – принялся объяснять главную тайну жизни швейцар, – от места все благополучие. Это как рыбалка, можно сесть на берегу, закинуть удочку, да так весь день и просидеть. Если попадется на крючок какая-нибудь дурная уклейка, то хорошо. А можно, не гневя бога, в таком благодатном месте сесть, что ни закинешь – то сом, что ни закинешь – то сом! – У швейцара широко открылись глаза и слегка выкатились наружу. Кочкин, глядя на это, даже приподнялся, опасаясь, как бы не случилось с «рыбаком» падучей от такого сказочного улова. Но все закончилось благополучно. Глаза швейцара вернулись на место, отведенное им природой, а сам он боднул головой воздух, смахнул наваждение, и вот снова прежний человек.

– Непонятно. – развел руками Кочкин.

– Объясню! Господа, чего греха таить, они ведь с ленцой люди, но я в этом беды не усматриваю. Господа и должны быть такими, ежели они настоящие господа. Беда в другом. Прислуга ихняя, глядючи на господ, изнеживаться начинает. Посылают прислугу, скажем, в лавку к тому же Корчакову за чаем, а им идтить туда неохота, то зябко, то слякотно. Вот они ко мне, Бонифатьич, выручай. – Швейцар красноречиво двинул бровями. – Ну я, не будь дурак, и выручаю. Завел у себя тут «денщика», мальца Ваську. Он хоть годами еще не вышел, а смышленый, каналья… вот и отправляю его за покупками. А перед тем как покупки, значит, господам отнесть, я их у себя тут осматриваю. Там щепотку, там понюшку, а где и копеечку, так и живу.

На небольшой томпаковой спиртовке вскипел чайник. Бонифатьич снял его, спиртовку загасил и принялся разливать кипяток по чашкам.

– Но это же, выходит, воровство, – после некоторого раздумья заметил Кочкин.

– Нет, – запротестовал швейцар, – какое же это воровство? Это, ежели хотите знать, пошлина или плата за услугу. Я ведь не беру себе чего получше, а стараюсь выбрать товар подпорченный. Где чего подсохло, где примялось или, скажем, лопнуло. Господа, они ведь все равно этого есть не станут… Да вы пейте чай, пейте, ваше благородие. Ежели желаете, так у меня вот тут и халва имеется! – Бонифатьич полез в свои закрома, находящиеся под лежаком, но Кочкин остановил его:

– Мне вот что интересно…

– Да.

– Ты вчера черным ходом выпускал женщину в темном платье. И не отпирайся, видели тебя!

– Да я и не отпираюсь, было дело, выпускал, – спокойно проговорил швейцар. – Что в этом противоправного?

– Противоправного ничего. Ты в каком часу ее обратно впустил?

– Не впускал я ее обратно, зачем?

– Ну, как зачем, она ведь из вашего дома? – насторожился Кочкин.

– Она-то? Нет, не из нашего.

– Тогда это, наверное, графиня Можайская?

– Нет, – сморщился швейцар. – Их превосходительство я отлично знаю. Она к нам часто наведывается, в четвертой квартире приятельница их живут, госпожа Мшенская. А эта в черном, это другая женщина… Да и стал бы я госпожу губернаторшу через черный ход выпускать. Да она бы, верно, и не пошла, не того она полета…

– Откуда же взялась эта другая женщина?

– Да тут какое дело. Вчерась всех, кого надо, встретил, кого надо – проводил. Время такое, что более быть никому не должно. Беготня, она всегда ближе к вечеру начинается. Думаю, пока затишье, полежу. Ноги гудят, видно, на погоду. Кителек снял, лег, только распрямился, слышу, кто-то будто бы дверь трогает. Пошел, открыл. На пороге женщина стоит, вот как вы изволили описывать, в черном платье, лицо за вуалью, сует мне целковый и говорит:

– Любезный, – это она меня так назвала, – тут, говорит, увязались за мной какие-то. – А сама так легонько головой в сторону поводит. Я глянул – точно, пролетка стоит. Из нее две головы торчат и все в эту, в нашу сторону глядят. – Так нельзя ли, – говорит, – вашим черным ходом воспользоваться, чтобы отстали? – За целковый, думаю, отчего же, можно! Вот так вот.

– А раньше ты эту женщину не видел?

– Нет, не видел, – не задумываясь ответил швейцар и добавил чуть погодя: – Ежели вы насчет вуали сомневаетесь, то зря. Мне это даже все равно. Покажи мне человека, а потом обряди во что хошь, хоть в попону конскую, я его все равно узнаю. Я на этой службе, – Бонифатьич обвел вокруг себя руками, – слава богу, лет уж сколько. А что это за женщина?

– Преступница это, убийца, – решил напугать швейцара Кочкин, – а ты помог ей скрыться от слежки. Те, что в пролетке сидели, это наши агенты!

Лицо у Бонифатьича вытянулось, он уронил руки и несколько минут смотрел истуканом. После чего, разлепив обмякшие губы, пробормотал:

– Виноват, ваше благородие, не знал!

– Да никто тебя не винит, – наклонился к нему Кочкин, – если, конечно, ты с ней не заодно!

– Да упаси боже, да я… в конвойной роте…

– Верю, верю, но ты мне вот что скажи. Если случится, сможешь ты эту женщину узнать?

– Смогу, еще как смогу! А где узнавать?

– Да здесь. Вот к жильцам вашим гости ходят, вдруг среди гостей ты ее и опознаешь…

– Среди гостей?

– Да.

– Вы думаете, она сунется сюда?

– Баба, известное дело, будь то барыня или холопка какая-нибудь, всегда остается дурой. Платье сменит, вуаль снимет и думает – все, не узнает никто. А про Бонифатьича и забыла! Кто такой, по ее мнению, Бонифатьич? Вроде и не человек, так, предмет. Мимо пройдет, нос задравши, а того женский ее ум уяснить не может, что Бонифатьич, он хоть и невысокого звания, но все видит и все помнит. Мимо него муха пролететь не сможет, потому что Бонифатьич – это хоть и незаметная, но сила!

По сердцу пришлись швейцару слова Кочкина, улыбнулся он благостно и сказал:

– Душевный вы человек, ваше благородие, понимаете простых людей. А эта, эта каналия в вуали нипочем мимо меня не пройдет, я ее сразу же скручу…

– Э нет, скручивать не надо. Запомни, разузнай кто, и с этим к нам в сыскную. А мы уж там решим, что делать дальше.

Когда Кочкин уходил, швейцар слезно его просил:

– Будет время, ваше благородие, заходите, побеседываем, уж больно человек вы душевный…

– Непременно, братец, непременно! – уже на ходу обещался чиновник особых поручений.

Глава 40

Фальшивый профессор

– Если женщина в черном не графиня Можайская, то кто это, черт возьми? – воскликнул Фома Фомич после того, как Кочкин передал беседу со швейцаром. – И почему она ездит на экипаже губернаторши?

– Кабы оно знать?

– Нет, нет, не строй из себя дурачка, сейчас не время! – прикрикнул начальник сыскной. – Я жду от тебя вдумчивости, серьезности и прочих положительных качеств, которые ох как понадобятся и тебе, и мне. У нас под самым носом шныряет какая-то тетка, неизвестно, что еще замышляющая. Может быть, это она убила Подкорытина и сумасшедшего Савотеева натравила на губернатора… – Фома Фомич замолчал, потер подбородок. Глядя в потолок, сощурился, как бы что-то прикидывая. – Я думаю, нужно поговорить с Савотеевым. Только сделать это надобно умно. Так, чтобы выглядело все естественно и ни у кого, даже у самого Савотеева, не возникло и тени подозрения, что с ним беседует полиция…

– Может быть, под видом доктора? – отозвался Кочкин.

– Доктора? – Фон Шпинне бросил косой взгляд на чиновника особых поручений, чуть подумал. – Психиатра из… ну, скажем, из Москвы. – Он подошел к висящему у двери зеркалу, критически осмотрел свое отражение, поворачиваясь то правым, то левым боком, похлопал по щекам. – Небольшую академическую бородку, пенсне с простыми стеклами, и ни дать ни взять – профессор из Москвы. Это хорошая идея. Ты придумал имя?

– Кому?

– Как кому, нашему новоиспеченному профессору медицины!

– Ну, я думаю, – Кочкин вытянул губы трубочкой, – нужно что-нибудь звучное, немецкое…

– Почему немецкое?

– Насколько я понимаю, в первую очередь вам придется говорить с матерью Савотеева, а она немка. К соотечественнику у нее будет больше доверия.

– Разумно! Вот видишь, Меркуша, и от тебя польза есть, не зря харчи переводишь, – похвалил своего чиновника особых поручений фон Шпинне.

– Вы будете ставить в известность доктора Закиса? – пропуская одобрение мимо ушей, спросил Кочкин.

– Ни в коем случае. О том, что Савотеевым интересуется полиция, не должна знать ни одна живая душа, тем более о его контактах с сыскной. Это может испортить все дело. Я думаю, за ним следят, и очень тщательно.

– Но ведь Закис в курсе, что Савотеевым интересовалась полиция.

– Да, в курсе, и, возможно, если он каким-то боком здесь замешан, это насторожило его. Однако мое желание поговорить с Савотеевым под видом доктора насторожит его еще больше.

* * *

У скобяной лавки Савотеевых остановился человек среднего роста, худощавый. Короткий, явно что не губернского покроя пиджачок был вроде даже несколько тесноват. Уход за бородкой клинышком, которую носил человек, по всей вероятности, отнимал очень много времени, так она была хороша. Из-за стеклышек пенсне с золотой дужкой выглядывали живые, всем интересующиеся глаза. В руках человек держал небольшой саквояж и лакированную трость.

Это был не кто иной, как полковник фон Шпинне.

Фома Фомич стоял у порога не более нескольких секунд, после чего решительно вошел внутрь. Для этого пришлось спуститься на несколько ступеней ниже тротуара – скобяная лавка располагалась в полуподвальном помещении.

Пахнущий дегтем и сыростью полумрак заставил его остановиться при входе. Глазам необходимо было обвыкнуться. Несколько мгновений, и фон Шпинне стал различать вначале прилавок, а затем и человека, за этим прилавком стоящего.

– Савотеев Всеволод Петрович? – поинтересовался вошедший.

– Нет, – ответил тот, кто стоял за прилавком. – Я приказчик ихний, Егор, а ежели вам хозяин нужон али хозяйка, то вам надобно сюда! – Приказчик вышел и открыл ранее не замеченную Фомой Фомичом дверь, за которой располагалась ведущая вверх винтовая лестница. – По лесенке, а тама увидите.

Начальник сыскной поднялся по металлической, не очень устойчивой конструкции и оказался перед другой дверью. Прежде чем толкнуть ее, постучал.

* * *

Через полтора часа Фома Фомич вернулся в сыскную. Он был необычайно весел, насвистывал какую-то опереточную чепуху. И даже не обратил никакого внимания на неопрятность дежурного. Все эти признаки свидетельствовали – произошло нечто чрезвычайное. В том, разумеется, смысле, что начальнику сыскной удалось нащупать какой-то след, ухватить ниточку или понять хитросплетения запутанного губернаторского дела.

Увидев в коридоре Кочкина, Фома Фомич приветствовал его чуть ли не поясным поклоном. Затем, полуобняв за плечи, увлек в свой кабинет. Бросив на диван ладный саквояж и трость, пенсне он снял еще на улице, Фома Фомич торжественно заявил:

– Меркуша, мне все стало ясно!

– Вы хотите сказать, что вам стало все ясно в деле о нападении на губернатора?

– Именно, Меркурий Фролыч, именно в деле о нападении на губернатора! Согласись, наш губернатор – это ведь величина!

– Согласен, – как бы нехотя ответил Кочкин, всем своим видом демонстрируя, что его согласие с Фомой Фомичом – это простая субординация.

– И вот эта величина закрыла собой все, от нас ускользнули мелочи! Да-да, мелочи. Кажется, ну что такое мелочь – ничто! Но не учти ее, и все. Мозаика не складывается. Сыск стоит на мелочах. Он мелочами питается. Без мелочей нет сыска!

– С ваших слов я понял, нам нужно готовиться к арестам?

– Нет-нет, в этом деле еще достаточно непонятного. Нам с тобой придется поработать с крайним усердием… Кстати, завтра вечером я уезжаю. Всего лишь на несколько дней. Билет у меня уже в кармане…

– Но…

– Нет, – протестующе вскинул руки фон Шпинне, – ни о чем меня не спрашивай. Пока что я ничего не могу сказать, кроме того, что еду не на восток, а на запад. О моем отъезде никто ничего не должен знать. Для всех я в городе, но болен. Слежку за графиней Можайской продолжайте, это обязательно. Если где-нибудь объявится женщина в черном, никаких действий не предпринимать.

– Просто следить?

– Да, пожалуй, просто следите!

* * *

Полковник фон Шпинне, как и обещал, уехал на следующий день. В Татаяр он вернулся ровно через три дня. Фома Фомич еще не успел переступить порог сыскной полиции, а Кочкин уже летел навстречу, чтобы сообщить дурные вести.

– Что случилось? – глядя на встревоженное лицо чиновника особых поручений, спросил фон Шпинне. – Неужели наш губернатор берет взятки? Ну, так я об этом знаю!

– Нет, Фома Фомич.

– Наш губернатор не берет взяток?

– Савотеев пропал!

– Как пропал?

– Очень просто, пропал, и все. Нет нигде!

– Что говорит мать?

– Говорит, уехал на Торфяную и не вернулся!

– Зачем он туда поехал, ведь Подкорытина больше нет?

– Мать говорит, там какой-то дальний родственник живет и Савотеев его навещает…

– С родственником говорили?

– Говорили.

– И что родственник?

– Сказал, что Савотеев к нему не приезжал.

– Мать сильно печалит пропажа сына?

– Да, можно сказать, убивается!

– Убивается, – повторил вслед за Кочкиным фон Шпинне и задумался.

– Будем искать Савотеева? – поинтересовался Кочкин.

– Нет, Савотеев, даст бог, сам найдется. Да и не наше дело искать, наше дело ловить! Вот мы этим и займемся.

– Кого же мы будем ловить?

– Человека опасного, который, если мы его не поймаем и не запрем на большой замок, может натворить больших бед… и знаешь, мы видели его с тобой, разговаривали с ним…

У Кочкина от такого сообщения вытянулось лицо. Как бы повторяя ход мысли, быстро-быстро забегали глаза. Он пытался припомнить, кто из тех, с кем они беседовали, мог подойти на роль ужасного злодея. Вернее, кто был этим злодеем. Но в голову, увы, ничего не приходило.

– Сдаюсь! – после непродолжительного раздумья выдохнул Кочкин.

– Вот видишь, насколько он опасен, этот человек. Его трудно усмотреть…

– Ну так кто он, Фома Фомич?

– Я не могу тебе сказать, кто он, потому что не знаю этого.

– Но вы же говорили, что мы беседовали с ним…

– Беседовали, это верно. Кучера, что подъехал к нам на Торфяной, помнишь?

– Ну как же, помню!

– Так вот, нет никакого кучера! Я еще до поездки провел небольшое расследование. Мне показалось странным, что кучер видел женщину в черном с букетом белых цветов, а никто из жильцов Пядниковского дома не видел…

– Как, а жилец?

– Но он ведь видел ее намного раньше, за два месяца до убийства Подкорытина, а я сейчас говорю о дне убийства. Представь себе, женщина в черном платье с букетом белых цветов, она как плавающая в молоке муха, ее невозможно не заметить, и тем не менее ее никто не видит!

– Кроме кучера!

– Да, кроме кучера. Вопрос, почему ее никто не видел? Ответ очевиден: потому что ее там не было! Женщины в черном платье с вуалью на лице и букетом белых бумажных цветов там в тот день не было. Я допускаю, что она там была раньше, хотя еще тоже вопрос. А вот в тот день никакой женщины с известными нам приметами там не было. И если это так, то выходит, что кучер врет! Но зачем кучеру нам врать, если он кучер? – Сказав это, фон Шпинне выпрямился и вопросительно посмотрел на Кочкина. Тот молчал и ждал продолжения. – Подумав над этим, я и послал агента на Байканово поле, ведь кучер сказал, что живет там, на Байкановом поле. И ты знаешь, Меркуша, наш агент этому удивился, как если бы я отправил его в тридевятое царство. Знаешь почему?

– Почему?

– Потому, что Байканово поле – это такое место, которого нет. «Утопос», сказочное поле, вроде Лукоморья. Тем не менее я настоял (памятуя, что всякое может быть), чтобы агент отыскал такую улицу. Вдруг кому-то в голову пришло подобное название? Агент был вынужден подчиниться приказу, отправился на поиски, но, как ты уже догадываешься, такой улицы он не нашел. Ее просто нет в Татаяре. Тогда я послал агента к извозчикам, с заданием отыскать кучера Захара Микошина…

– Которого среди них не оказалось?

– Совершенно верно, Меркуша, совершенно верно. Вернее, они сказали, что был такой извозчик, но уже лет десять как помер! И получается, мы с тобой, Меркурий Фролыч, должны ловить вот этого самого лжеизвозчика.

– Как же мы его найдем, если он такой ловкий? Наверняка все, что на нем было, – Кочкин обвел ладонью свое лицо, – все это не настоящее!

– Разумеется, пытаясь отыскать его по внешним приметам, мы обречены, сразу же обречены на неудачу. Нам можно даже не выходить из сыскной, все равно никого и ничего не найдем. Но к нашему с тобой счастью, есть одна зацепочка…

– Какая зацепочка?

– Пролетка, ведь где-то же он ее взял.

– Украл! – предположил Кочкин и сам же отверг свою версию: – Нет, среди извозчиков начался бы переполох, а шум ему был не нужен… Скорее всего, он ее арендовал.

– Вот мы и должны найти того, у кого он ее взял.

– Но как мы узнаем, что это именно та самая пролетка?

– Об этом я позаботился, – сказал Фома Фомич, – когда проверял мягкость сидений. Ну, там, на Торфяной, помнишь? Незаметно поставил метку.

– И что же это за метка?

– В нескольких местах я проткнул кожу фордека перочинным ножом.

– Я бы никогда не догадался сделать подобное! – воскликнул Кочкин. Правда, есть сомнения, что это восклицание было искренним.

– Ерунда, и ты бы догадался. Просто мысли твои в тот момент были заняты другим, – скромно возразил фон Шпинне.

– Как мы будем действовать?

– По имеющимся приметам попытаемся отыскать пролетку. И кто знает, может быть, ее хозяин вспомнит того, кто брал у него коляску напрокат.

Глава 41

Мы с вами, кажись, знакомы

Поиск пролетки затруднялся тем, что им должен был заниматься сам фон Шпинне. Ведь никто, кроме него, не знал, где находятся искомые проколы. А вводить в курс дела еще кого-либо Фома Фомич не хотел.

Надев на себя костюм попроще, фон Шпинне принялся обходить извозчичьи биржи, их в Татаяре было три. Имея большой сыскной опыт, на скорую удачу Фома Фомич не надеялся. Он настраивался на долгий и утомительный поиск, который еще неизвестно как закончится. Однако жизнь полна сюрпризов и приятных неожиданностей. Они, как замечено людьми неглупыми, но завистливыми, случаются не с нами, а с нашими соседями. Но на сей раз, вопреки всему, приятная неожиданность случилась с Фомой Фомичом.

Фон Шпинне, стараясь походить на простого зеваку, остановился у витрины фотомастерской Крафта. Приоткрывши рот, стал разглядывать фотографии. Они были скучными: портреты мужские, женские, детские; истуканские позы; испуганные глаза от наведенного на них объектива. Вот купцы с золотыми по брюху цепями, аккуратно расчесанные бороды, обветренные бессовестные лица; молодой человек революционного возраста с медальным профилем; семья какого-то железнодорожного чиновника у самовара; жених подсаживает невесту в разукрашенную цветными лентами пролетку, объектив захватил и половину лица кучера.

– Постой, постой, – вслух проговорил фон Шпинне, – так ведь это наш старый знакомый! Без бороды только, значит, насчет свадеб не соврал.

Начальник сыскной вошел в фотомастерскую. Укрепленный на двери колокольчик тихонько тренькнул, сообщая о приходе посетителя.

В центре небольшой, драпированной тяжелыми материями студии, на фоне такого неуместного, да к тому же еще и неудовлетворительно нарисованного южного пейзажа, по-хозяйски раскорячив худые ноги, стоял фотографический аппарат. Объектив, напоминающий жерло артиллерийского орудия, был повернут в сторону вошедшего.

Из-за черной суконной занавеси, закрывающей вход в другое помещение, тотчас же выбежал подвижный молодой человек с мокрыми руками.

– Крафт, умеренные цены при высочайшем качестве! – сказал он скороговоркой.

Фома Фомич при виде человека снял с головы картуз и, пригладив ладонью волосы, сказал:

– Мы это, узнать…

– Что узнать?

– Там у вас карточки в окне…

– Ну да, карточки. И что?

– Свадьба там, узнать… чья она свадьба?

Фотограф подошел к Фоме Фомичу ближе и, склонив голову чуть вбок, спросил:

– А зачем вам это понадобилось знать?

– Так ведь, эта, брательник женится, а тама пролетка красивая, хотел узнать, чья…

– Брательнику на свадьбу, – понимающе кивнул фотограф, – нет ничего проще. Я знаю этого лихача и могу сказать, где он живет. Но чур уговор, я тебе его адрес, а ты приглашаешь меня свадьбу снимать!

– Снимать?

– О, брат, недоучили тебя… – вполголоса проговорил Крафт, а затем стал громко и радостно, при каждом слове чуть подавая голову вперед, объяснять: – Фотографировать, карточки делать, а потом брательника твоего вместе с невестой в окне у себя выставлю, красота! А там, глядишь, и ты в кадр попадешь…

– Как?

– Вместе с брательником!

– А-а-а!

– Ну, так что, по рукам?

– По рукам!

– Вот я тебе запишу, читать-то умеешь?

– Чуток могу.

– Ну, этого хватит! – сворачивая трубочкой записку, проговорил Крафт.

Взяв в руки бумажку, которую дал фотограф, и надев картуз, фон Шпинне вышел из студии. Колокольчик брякнул ему вслед. Свернув за угол, Фома Фомич раскрыл записку и прочел: «Егоркин Никодим. Старобобринская, дом Плетнева…» Попался, Никодим!

Кочкин, после того как Фома Фомич поделился своей нечаянной удачей, предложил самый простой и, с его точки зрения, самый эффективный способ дальнейших действий. Схватить Егоркина, привезти в сыскную, допросить с пристрастием, и он все расскажет. Фома Фомич план одобрил, с одним, правда, изменением. Он решил, что лучше будет, если Егоркина они не станут хватать и тащить в полицию. С извозчиком решено было поговорить где-нибудь в городе, подсев к нему в пролетку в качестве пассажиров.

Выяснив, где обычно Никодим поджидает клиентов, Фома Фомич и Кочкин отправились туда. Нашли его без труда. Фон Шпинне, ничего не говоря, указал пальцем на прорези в фордеке, Кочкин кивнул.

– Свободен? – надвинув на глаза канотье, спросил Фома Фомич у расслабленно сидящего на козлах Егоркина.

– Свободен! – буркнул тот, не оборачиваясь.

Уселись и сказали куда ехать, на тихую тупиковую улочку у кожевенного завода. Ехать именно туда было решено заранее.

– Как раз то, что требуется, – осматривая накануне улочку, сказал фон Шпинне. – Место глухое, безлюдное, в таких местах приятно превышать служебные полномочия или злоупотреблять ими…

На всякий непредвиденный случай с самого утра в этом тупике расставили нескольких агентов. Мало ли, а вдруг Егоркин бежать станет или еще чего выкинет.

– В самый конец! – приказал Кочкин извозчику, когда они въехали на Первую заводскую.

– А теперича куды? – спросил Егоркин. Путь им преградила высокая, выложенная из дикого камня стена, частью разрушенная, но все еще представляющая собой непреодолимое препятствие для коляски.

– А теперича стой! – сказал, передразнивая извозчика, фон Шпинне. – Ну, здравствуй, Захар Микошин, или как там тебя?

– Егоркин я, Никодим, – проговорил извозчик, по-прежнему не оборачиваясь к своим седокам. Но было явственно видно, как вздрогнула его сутулая, задубелая вдоль и поперек, высмотренная тысячами глаз перевезенных пассажиров спина.

– Ну, здравствуй, Егоркин Никодим! – с нотками иронии в голосе вторично поприветствовал извозчика фон Шпинне. – Ну что, так и будешь сидеть к нам задом или все-таки развернешься?

– Мне, ваше степенство, некогда разговоры разговаривать, мне хлеб зарабатывать надобно, – также сидя спиной к своим клиентам, проговорил Егоркин и спустя мгновение присовокупил: – А коли вам расплатиться нечем, то ладно, опосля как-нибудь расплатитесь. Я понимаю, когда денег нет, сам такой…

– Ох, чувствую, Егоркин, чувствую, миром наш с тобой разговор не закончится! – вздохнул фон Шпинне и выразительно посмотрел на чиновника особых поручений. Кочкин все понял. Он сделал знак рукой, и откуда ни возьмись у пролетки выросли два дюжих молодца. Еще один знак рукой, и молодцы ловко, не говоря ни слова, сволокли кучера с козел и поставили на землю. Егоркин попытался ударить одного из агентов кнутовищем, но тот увернулся и дал в ответ извозчику такую зуботычину, что Егоркин отлетел на пару саженей назад и упал на спину. Молодцы подбежали к нему, подняли и, держа под руки, притащили к пролетке. У извозчика из носу сочилась кровь.

– Узнаёшь меня? – снимая канотье, спросил у безумно вращающего глазами Егоркина Фома Фомич.

– Нет! – выкрикнул тот.

– О, да ты у нас кремень-мужик! Что ж, мы так и думали, бить тебя никакой пользы нет, но разговорить сможем и без битья.

Лишь только Фома Фомич сказал это, Кочкин выпрыгнул из пролетки, обошел вокруг. Оказался на той стороне, где стояли агенты с Егоркиным. В руке Меркурия был нож, узкое длинное лезвие направлено вниз. Кочкин приблизился вплотную к извозчику и переложил нож (больше, впрочем, походивший на кинжал) из руки в руку. Глаза Егоркина наполнились страхом.

– Узнаёшь меня? – повторил свой вопрос фон Шпинне.

– Нет! – прохрипел извозчик.

– Может быть, действительно не узнаёт? – как бы размышляя вслух, сказал Фома Фомич.

В глазах Егоркина блеснуло что-то отдаленно напоминающее надежду, и, возможно, эта надежда усилилась, если бы не Кочкин, который быстрым шагом вернулся к пролетке и принялся своим кинжалоподобным ножом резать кожаный фордек. Нож был остр как бритва, не зря же вчера вечером Меркурий извел на него половину оселка. Кожа резалась легко, почти без звука.

– Что же ты делаешь, ирод? – задохнулся от возмущения Егоркин и попытался вырваться из рук агентов, но его цыплячьих усилий хватило лишь на то, чтобы дернуться.

– Узнаёшь меня? – уже в третий раз задал свой вопрос фон Шпинне, голос его приобрел металлическое звучание.

– Да узнаю, узнаю, будь ты неладен! – выкрикнул Егоркин и плюнул на землю. Фома Фомич сделал предупредительный знак рукой, и Кочкин перестал резать фордек.

– А знаешь, кто я такой? – продолжал пытать извозчика фон Шпинне.

– Не знаю! – ответил тот хотя и сдавленным, но уже более спокойным голосом.

– Я начальник губернской сыскной полиции, полковник фон Шпинне. Я тоже, как и ты, не бездельник. Мне так же, как и тебе, нужно зарабатывать свой хлеб. Поэтому, дабы не терять время ни мое, ни твое, здесь и сейчас я спрошу у тебя все, что меня интересует. Ты правдиво ответишь, и мы расстанемся добрыми друзьями. Если вздумаешь врать, – фон Шпинне сделал паузу и угрожающе взглянул на Егоркина, – если вздумаешь врать, разломаем твою коляску на мелкие кусочки. Вот на такие, – начальник сыскной сдвинул указательный и большой пальцы, оставив между ними мельчайшее расстояние, – а лошадь отдадим вон ему. – Фома Фомич указал на жавшегося к забору человека. Тот подошел ближе, и все увидели, что это цыган. – И ты, Егоркин Никодим, умрешь с голоду. Ну как, будешь говорить правду?

– Буду, – ответил извозчик, и агенты почувствовали, как вдруг потеряло устойчивость, обмякло тело извозчика.

– Подведите его ближе! – приказал Фома Фомич молодцам. – Ну, ты, наверное, догадываешься, о чем я тебя, мерзавца, буду спрашивать?

Егоркин кивнул. А начальник сыскной продолжил:

– Итак, кто надоумил сыграть с нами злую шутку, рассказать о женщине в черном с белым букетом бумажных цветов, кто?

– Ну, она же и надоумила!

– Кто «она»?

– Женщина в черном…

– Как это произошло?

Егоркин (агенты уже давно его отпустили, а сами куда-то делись) стал, жестикулируя, рассказывать, как женщина в черном подсела к нему у губернского правления, предложила работу за хорошую плату: разыграть двух обманутых мужей, чтобы не следили за женами…

– Ты говоришь, она подсела к тебе возле губернского правления?

– Точно, и не сумневайтесь.

– А теперь припомни, может быть, эта женщина выходила из губернского правления?

Егоркин задумался, похлопал глазами и несколько секунд спустя кивнул:

– Вспомнил. Точно, как вы и говорите, она вышла из губернского правления. Как я мог такое-то забыть, голова моя дырявая…

– У входа в губернское правление стоит жандарм, видел, наверное?

– Как же, видал! Стоит, мордатый такой, наверное, харчи у них, у жандармов, хорошие.

– Как жандарм отреагировал на женщину?

– На какую женщину?

– Дурака не валяй, какую женщину.

– Чего, прошу прощения, сделал?

– Когда женщина вышла из дверей губернского правления, как повел себя жандарм?

– Как повел? Ну, как повел… Он эта, откозырял ей, приложил руку к картузу.

Неожиданно для всех фон Шпинне рассмеялся:

– Мы же с тобой, Никодим, договаривались, ты будешь говорить правду. А ты, скотина, нагло врешь, и на что только надеешься, подлец?

– Я говорю, как было…

– Нет-нет, все не то ты говоришь.

– Да то, как было, так и говорю, мне резону брехать нету!

– Мужичонка ты, я вижу, склизкий, и поэтому поедешь с нами.

– Так ведь…

– Молчать, каналия!

Далее произошло вот что. Снова точно из-под земли выросли молодцы, с одной только разницей, теперь их было трое. Быстро скрутили Егоркина и втолкнули в подъехавшую полицейскую пролетку.

Четыре дня Егоркина держали под замком. Кормили скудно, если это вообще можно было назвать кормежкой. Так, давали кусок хлеба, чтобы раньше времени ноги не протянул. На допросы не вызывали. Извозчик в холодной сидел тихо, не бунтовал. Когда забрезжил рассвет пятого дня, уже знакомые нам молодцы, не говоря ни слова, вытащили Егоркина из камеры и поволокли куда-то вверх по лестнице. Выражения лиц у молодцов были суровые, поэтому извозчик не решился на вопрос, куда его ведут. Привели Егоркина, конечно же, к фон Шпинне. Усадили на стул, а сами стали по бокам.

Начальник сыскной просматривал бумаги или делал вид, что просматривает. Он поднял глаза на Егоркина, грустно улыбнулся и спросил:

– Ну что, Никодим, как тебе у нас, плохо небось?

– Ничего, мы привычные, – хмуро ответил извозчик и, перевалясь с боку на бок, поудобнее устроился на стуле.

– Знаю, знаю, что привычные. Вот дело твое просматриваю. Разбойничал, значит, ты у нас по молодости?

– Дурак был.

– А сейчас, значит, поумнел?

– Навроде того…

– Нет, братец, не поумнел ты, поглупел, раз в такую патоку забрался. Покушение на генерал-губернатора, это тебе не крестьянские возы на Бонифатьевской дороге грабить, это дело посерьезней будет. Тут ведь десятью годами каторги не отделаешься, тут пожизненной каторгой пахнет, если вообще не пеньковым галстуком.

После этих слов Фомы Фомича Егоркин потрогал руками свою шею, и как будто прорвало его:

– За что пеньковый галстук, за что? Не знаю я никакого губернатора!

– Ну, это ты брось! Губернатора не знаешь. Как ты можешь не знать нашего татаярского генерал-губернатора, Ивана Аркадьевича Можайского, на которого ты покушался?

– Не покушался я ни на кого!

– Ну, хорошо, убедил ты, не покушался. А кто покушался?

– Не знаю я!

– Не знаешь. Ну, а тебя самого-то кто надоумил шутку с нами сыграть?

– Я же говорил, барыня эта, в черном с цветами.

– Барыня в черном тебя надоумила, за хорошую плату, конечно?

– Да, пять целковых посулила.

– И ты согласился?

– А чего же, пять целковых, их пойди еще заработай…

– Нет, Никодим, не хочешь ты мне правду говорить, не хочешь. Имей в виду, я долго цацкаться с тобой не буду. Покушение на губернатора – это ведь не уголовное преступление, это преступление политическое, а у нас такого рода преступлениями знаешь кто занимается?

– Кто?

– Жандармерия. Вот я с тобой поговорю, поговорю, да и отправлю тебя туда, в жандармерию, к полковнику Трауэршвану. Слыхал, небось, о таком?

– Нет.

– Ну, заодно и познакомитесь. Полковник Трауэршван, скажу тебе честно, человек корыстный, да к тому же карьерист. Вот мы с тобой сейчас разговариваем, а чем занимается в это время полковник Трауэршван, знаешь? Не знаешь. Я тебе, так уж и быть, скажу. Он сейчас, вот именно в это время, хочет стать генералом. Он хотел им стать вчера и будет хотеть им стать завтра, каждую минуту, да что там минуту – каждую секунду, каждое мгновение он хочет стать генералом. А как им стать? Самый простой способ – раскрыть заговор. Понимаешь?

– Нет, не понимаю!

– Плохо, что не понимаешь, очень плохо. Для тебя плохо, потому что это ведь ты заговорщик, ты его надежда на генеральские эполеты.

– Я не заговорщик! – вскричал Егоркин.

– Верю, верю, что не заговорщик, ты просто дурак. Но полковник Трауэршван, он ведь разбираться не станет, просто возьмет и все на тебя повесит: и губернатора, и еще несколько политических дел. Его задача – стать генералом, и он им станет, хотим мы того или не хотим. А ты, голубь, пойдешь на пожизненную каторгу, это в лучшем случае. А у тебя, я знаю, жена, ребята один другого меньше… Так кто тебя надоумил шутки шутить?

– Женщина в черном!

– Ох, и упрям же ты, Никодим, ох, упрям. Вот что я у тебя спросить хочу. Не слыхал ли ты когда-нибудь фамилию такую, Усов?

– Нет, – поспешно ответил Егоркин.

– Не слыхал? Странно, фамилия распространенная… А вот деревня Костры. Не бывал там?

– Нет, не бывал, – пробормотал Никодим.

– Костры, деревня такая, недалеко здесь, в двадцати семи верстах…

– В семнадцати, – буркнул Егоркин.

– Верно, в семнадцати! – обрадованно воскликнул фон Шпинне. – Но откуда ты знаешь, раз не бывал там?

– Бывать не бывал, а так, слыхал.

– Кто тебя надоумил шутки с нами шутить? И заметь, Никодим, спрашиваю у тебя в последний раз, дальше у нас с тобой разговор пойдет иначе. Ну, говори!

Егоркин молчал, только посматривал то на одного агента, то на другого. Фома Фомич обратил на это внимание и велел агентам выйти из кабинета, стать за дверью.

– Ну! – после того как они остались одни, начальник сыскной подался вперед и с нажимом произнес: – Говори!

– Убьет он меня, если узнает, что это я его продал, – шепотом сказал Егоркин.

– Откуда же он узнает? Ведь об этом будем знать только ты да я. Мы же здесь одни, я и агентов спровадил.

– Узнает, он все узнает, он такой!

– Кто он? Как его зовут?

– Я не знаю, как его зовут, я знаю только прозвище!

– И какое же у него прозвище?

– Мох!

– Мох?

– Да, Мох, я правду говорю.

– Где ты с ним познакомился?

– Чего?

– Откуда, спрашиваю, знаешь его?

– Известно откуда, с каторги еще…

– Так это он, Мох, велел тебе с нами шутку разыграть?

– Он!

– А баба в черном – это кто? – Фома Фомич старался говорить как можно проще, чтобы Егоркин сразу же понимал его. – Или нет ее вовсе, бабы в черном?

– Как нет, есть! – горячо заговорил Егоркин. – Мох… страшный человек, а баба эта еще страшнее, ведьма она!

– Так кто она такая, кроме того, что ведьма?

– Полюбовница его.

– Как зовут?

– Не знаю!

– За что ни возьмись, Никодим, ничего ты не знаешь! – разочарованно сказал Фома Фомич.

– Это верно, ваше превосходительство, ничего не знаю, но оно так спокойнее…

– Спокойнее! – повысил голос фон Шпинне. – Где же спокойнее? Тебя арестовывает полиция, тебе мнут бока, допрашивают, дальнейшая твоя судьба туманна, и ты называешь это спокойнее?

– Так ведь… – Егоркин что-то хотел сказать, но запнулся и замолчал.

– Так, так, – проговорил фон Шпинне, – теперь давай с самого начала. Где, говоришь, со Мхом этим познакомился?

– На каторге, но я там с ним не знакомился, просто видел несколько раз, вот и все знакомство…

Далее Егоркин рассказал, как, отбыв наказание, вернулся домой. Решил – все, пора за ум браться. Обзавелся собственной коляской, женился, детишки пошли урожайно, все складывалось хорошо. Но вдруг появился Мох, тот, с каторги…

– Я поначалу-то его не сразу и узнал. Вальяжный стал, щеки наел, костюм на нем шерстяной, рубаха полотняная, барином глядит. Помоги мне, говорит, Никодим, по старой дружбе. Я ему: какие же мы с тобой друзья, где ты, а где я? Тебе везде хорошо, вон и на каторге был, а беды не знал. Сладко ел, мягко спал, а про друга своего Никодима, который в общем бараке загибается, и не вспоминал. Он меня слушает, а вроде и не слышит, все свое талдычит. Дружба, говорит, дело святое, друзья друг дружке помогать должны! Ничего я тебе, говорю, не должен. А он: ежели не поможешь, всю семью твою вырежем: и жену, и ребятишек! Страшно мне стало. Я ведь знал, такие, как Мох, слова на ветер не бросают, вот и согласился.

– Где этот Мох живет, как его фамилия, ты, конечно же, не знаешь?

– Не знаю.

– А вот скажи мне, Никодим, вот как ты думаешь, у тебя глаз-то наметанный. По внешнему виду, если судить, чем Мох сейчас занимается?

– Трудно сказать, он вроде как… – Егоркин затряс в воздухе руками, подыскивая нужное слово.

– Ну, ну!

– Он вроде как чиновник какой-то.

– Чиновник? – Фома Фомич задумался. – А почему ты решил, что он чиновник?

– Показалось так. Вы же говорите, глаз наметанный…

– Это он, Мох, подговорил Савотеева напасть на губернатора?

– Про то мне неизвестно; может, и он, а может, и не он…

Еще около двух часов продолжался разговор начальника сыскной с Егоркиным. Ничего сверх того, что нам уже известно, Фоме Фомичу вытащить из Никодима не удалось. Тогда фон Шпинне решил извозчика отпустить.

– Мне теперь и боязно от вас выходить, – заявил Егоркин после того, как ему было объявлено, что он свободен.

– Отчего же тебе боязно? – чуть сощурясь, поинтересовался Фома Фомич.

– Да кабы Мох со мной чего не сделал.

– За это не беспокойся, мы за тобой присмотрим.

– То-то присмотрите, – буркнул Егоркин. – Мох, он ведь не дурак!

– Ну, и мы тоже не лаптем щи хлебаем. Иди, Никодим, иди и ничего не бойся.

После ухода извозчика начальник сыскной впал в задумчивость.

Глава 42

Больная рука

Бесшумно открылась оклеенная шпалерами потайная дверца, и в кабинет Фомы Фомича проник Кочкин. Неслышно ступая, прошелся вдоль стены и сел на диванчик. Начальник сыскной медленно повернул голову и долго молча смотрел на своего помощника.

– Все слышал? – наконец, спросил он.

– Все, – ответил Меркурий.

– Что скажешь?

Кочкин пожал плечами.

– Да, ты прав, – мотнул головой фон Шпинне. – Сказать здесь нечего.

– Будем следить за извозчиком?

– Мы уже следим, – поправляя манжеты, равнодушно ответил Фома Фомич.

– Вы потеряли интерес к этому делу? – робко осведомился Кочкин.

– Нет, Меркуша, вовсе нет. Это дело с каждым днем все больше и больше будоражит меня. Просто этот Мох, о котором рассказал Егоркин… Ему не находилось места в моих прежних логических построениях. Да по правде сказать, я и теперь не знаю, куда его поставить, всюду он лишний…

– А вы не допускаете, что Егоркин врет?

– Допускаю, да я почти уверен.

– Может быть, это и есть причина, почему вы не находите места для нового персонажа?

– Может быть, может быть. С другой стороны, не мог же все это, нападение на губернатора, убийство Подкорытина, женщину в черном, организовать сам Егоркин.

– Нет, – улыбнулся Кочкин. – Егоркин не смог бы, мелковат.

– Стало быть, Мох существует.

– Отчего же, в таком случае, он кажется вам лишним?

– Скорее всего, мне кажется лишним не сам Мох, а его принадлежность к преступному миру, к иванам. Ты помнишь, как врал нам Егоркин о женщине в черном?

– Помню.

– Но ведь, кроме вранья, он нам сказал тогда и правду.

– Правду?

– Да, кажется невероятным, но то, что он подрабатывает на свадьбах, – правда. И ведь знал, что мы для него не клиенты, но не удержался, похвалил себя и коляску. Такая у человека натура. Поэтому-то и запали мне в душу его слова, что Мох вроде как чиновник.

– Неужели это городской казначей? – воскликнул удивленный Кочкин.

– Нет, это не Приволов, но хорошо, что ты о нем вспомнил, он нам понадобится.

– Зачем?

– Для опознания, но после. А сейчас… – Начальник сыскной откинулся на спинку стула и вынул из жилетного кармана часы. – А сейчас, Меркуша, мы с тобой отправимся к доктору Викентьеву. У меня к нему имеется один вопрос.

Когда полицейская пролетка подъехала к квартире доктора, тот как раз садился в свою коляску, в руках держал выездной саквояж.

– Ах, как жаль, Фома Фомич, – произнес он, завидя начальника сыскной, – но мне нужно тотчас же ехать. Купец Ломакин по неосторожности отрезал себе палец. Все бы ничего, но присланный человек утверждает, что сильное кровотечение, нужно спешить…

Стоящий невдалеке от доктора босоногий подросток в широченной рубахе хрипло заявил:

– Велели сказать, ведро крови вытекло. Ведро крови, велели сказать…

– Вот видите, – кивнул доктор в его сторону. – Нужно спешить!

– Дело у меня небольшое. Я не стесню, если поеду в вашей коляске? – спросил фон Шпинне и добавил: – Пока доедем до пациента, думаю, мой вопрос решим.

– О какой тесноте вы говорите, места хватит всем! – ответил доктор, а подростку сказал: – Ты беги напрямик и скажи, что доктор едет!

– Ага! – произнес подросток, и его как будто ветром сдуло.

Фома Фомич взобрался в возок Викентьева. Уже сидя в нем, сделал Кочкину знак рукой следовать за ними.

– Итак, слушаю вас, – проговорил доктор после того, как коляска тронулась.

– Вы знаете, Николай Петрович, меня беспокоит здоровье губернатора.

– Я так понимаю, вы говорите о его душевном здоровье?

– Нет-нет.

– Тогда что?

– Я беспокоюсь о руке его превосходительства. В нашу последнюю встречу, да и раньше, он жаловался на острую боль в запястье…

– В запястье правой руки?

– Да! Вы его осматривали сразу же после нападения. Как вам кажется, эта боль не может быть следствием удара или ушиба?

Доктор задумался, глядя в спину возницы. Это продолжалось всего лишь несколько секунд, но в подобных ситуациях время тянется слишком медленно.

– Николай Петрович, – окликнул его фон Шпинне, доктор вздрогнул и, проведя рукой по эспаньолке, ответил:

– Нет-нет, хотя это и нельзя полностью исключать. Я думаю, эта боль не является следствием удара или ушиба. Это скорее напоминает растяжение. Вы знаете, – доктор рассмеялся, – у меня в практике был случай. Приходит ко мне как-то некто Трегубский. Разбогатевший мещанишко. Поначалу-то просто Трегубов, но потом денежки завелись, превратился в Трегубского. Поговаривали, что дворянское свидетельство купил. Ну, так вот, приходит ко мне этот Трегубский и жалуется на боль в запястье…

– Вы выяснили причину этой боли?

– Ну так слушайте дальше. Жалуется на боль, а у самого на этой же руке вот такой золотой перстень, размеров просто поразительных… Велю ему этот перстень снять. Как можно, говорит, семейная реликвия. А я ему в ответ: раз пришли к доктору, делайте то, что он велит, в противном случае прощайте! Нет, снимает перстень. Я его тут же на весы. Четверть фунта! Представляете, Фома Фомич, четверть фунта! Вы бы, говорю ему, батенька, еще и на другую руку точно такой повесили, тогда бы у вас была полная симметрия. Знаете его ответ? Никогда не догадаетесь. – Доктор пырскнул от смеха. – У меня, говорит, денег на второй не хватило. Представляете, денег на второй не хватило. Это значит, что если бы денег хватило, то он отлил бы себе два перстня и ко мне пришел бы полным инвалидом…

– Так вы думаете, рука у этого Трегубского болела из-за перстня? – спросил Фома Фомич.

– Что значит «думаю»? Да я уверен в этом! У Трегубского торговля, счеты, туда костяшка, сюда костяшка, и так весь день. Тут без перстня рука устанет, а с этаким весом в четверть фунта и подавно! Вот и у губернатора что-нибудь подобное.

– Но губернатор не носит перстней! – возразил фон Шпинне.

– Значит, носит что-нибудь другое, – парировал Викентьев, ставя на место до половины съехавший с сиденья саквояж.

Следовавший за доктором в полицейской пролетке Кочкин был немало удивлен, когда на ходу из коляски Викентьева выскочил фон Шпинне и ожесточенно замахал руками, требуя, чтобы пролетка остановилась.

– Тпру! – закричал кучер и натянул поводья.

– Назад в сыскную! – скомандовал Фома Фомич, усаживаясь рядом с Кочкиным.

– Что-то случилось? – поинтересовался чиновник особых поручений.

– Случилось, Меркуша, случилось, – проговорил фон Шпинне. Он решил тем и ограничить свои объяснения, но, увидев, с какой мольбой Кочкин смотрит на него, сжалился и добавил: – Случилось озарение. Я вдруг все понял!

– Что все?

– Я понял, кто злодей!

– Значит, мы мчимся его брать?

– Нет, мы мчимся в сыскную, чтобы начать по-настоящему работать. Хотя тебе, Меркурий, в сыскную необязательно, ты сделаешь вот что. Меня высадишь на Пехотнокапитанской, а сам езжай к своему знакомцу Бонифатьичу, помнишь такого?

– Конечно, помню, швейцар…

– Вот хватай этого Бонифатьича под предлогом помощи расследованию и тащи его сюда. – Фон Шпинне вынул из кармана книжицу и что-то вписал в нее карандашом, затем показал написанное Кочкину. Чиновник особых поручений прочел и недоумевающим взглядом посмотрел на Фому Фомича. – Объяснять некогда, сделай все в точности! – Вырвав исписанный листок из книжицы, фон Шпинне сунул его Кочкину и выпрыгнул из пролетки.

– Ох, и ловок же наш Фома Фомич! – восторженно бросил кучер.

– Да уж, ловок! – проворчал Кочкин и велел разворачиваться.

Настали поистине сумасшедшие дни. Начальник сыскной работал с утроенной энергией и того же требовал от своих подчиненных. Слежки сменялись ночными бдениями, ночные бдения – допросами. Полицейский гример, он же по совместительству и костюмер, не успевал клеить фальшивые усы и бороды, а ночью при тусклом свете газового рожка латал, штопал и чистил костюмы для переодевания. Курьер то и дело носился на телеграф и отправлял телеграммы. Лежащая в столе Фомы Фомича тоненькая картонная папка с карандашной надписью «Дело святого Пантелеймона» стала тучнеть даже не по часам, а по минутам и буквально в течение нескольких дней разбухла до такой степени, что ее льняные тесемки едва завязывались. Тогда в присутствии Кочкина Фома Фомич положил на эту папку свою руку – тускло блеснул изумруд на безымянном пальце – и сказал:

– Всё!

– Что всё? – не понял чиновник особых поручений.

– Тайна нападения на генерал-губернатора Можайского раскрыта! Нам осталось самое приятное…

– Самое приятное?

– Да, самое приятное. Арестовать злодея, вернее злодеев. Ведь ради этого мгновения, черт возьми, мы не спали ночами, ломали свои головы, беседовали с неприятными людьми, посещали нехорошие места, выслушивали в свой адрес упреки, дескать, мы не умеем работать… Все ради этого, или ты считаешь как-то иначе?

– Да нет, вы, похоже, правы!

– Я, похоже, прав, – проворчал фон Шпинне. – И всего лишь!

Глава 43

Удар

– Расследование завершено, – блуждая взглядом по губернаторскому кабинету, сказал начальник сыскной.

– Ну, так уж и завершено. Это, наверное, шутка? – Граф подался вперед, слегка поворачиваясь к собеседнику левым ухом. Он слышал им лучше, чем правым (следствие контузии), глаза его при этом недоверчиво щурились.

– Это не шутка, как вы изволили выразиться, а суровая действительность. Расследование завершено, и я пришел доложить о его результатах! – Начальник сыскной был подчеркнуто вежлив.

– Интересно, очень интересно. Ну что же, я весь внимание, рассказывайте вашу суровую действительность.

– Дело в том, ваше превосходительство, что люди, которые организовали на вас нападение, очень опасны. Это матерые, я бы даже сказал закоренелые, преступники…

– И это как-то должно нам помешать?

– Нет, это нам никак не помешает, но привозить их сюда, в губернское правление, было бы не совсем правильным.

– Мне кажется, полковник, вы пытаетесь увильнуть, придумываете каких-то опасных преступников. Скажите откровенно, у вас ничего не получилось? – Губернатор смотрел на фон Шпинне исподлобья.

– Нет, ваше превосходительство, у нас все получилось. Просто я пекусь о вашей безопасности. Губернское правление, повторюсь, не совсем то место, где могут находиться подобные злодеи…

– Ну ладно, не надо мне морочить голову. Что вы предлагаете?

– Я предлагаю сейчас же проследовать в сыскную полицию, и там я вам предъявлю злодеев.

– Ну что же, разумно. Вы езжайте, а я тотчас же за вами. Только, полковник, я надеюсь, вы не водите меня за нос? А то сейчас приедем в сыскную, там еще что-нибудь будет не так, придется ехать куда-нибудь в съезжую. – Губернатор был ироничен. Он не совсем верил в то, что преступники найдены и сейчас их предъявят, но тем не менее принял условия игры фон Шпинне.

Фома Фомич первым вышел из губернского правления, прыгнул в ожидающую пролетку, скомандовал: в сыскную. За ним сразу же на пороге появился и губернатор, не спеша забрался в экипаж. Унтер-офицер Щеколдаев закрыл дверцу кареты и забрался к кучеру на козлы. Экипаж тронулся. В сыскной все уже было готово для принятия дорогого гостя: пол вымыт, все помещения проветрены. Казенный запах, правда, остался летать в воздухе. Но от него как избавишься? Казенный запах – это навсегда! Поскольку Фома Фомич, как и должно было быть, в сыскную приехал раньше губернатора, он еще раз прошелся по кабинетам, придирчиво все осмотрел, увиденным остался доволен. Спустился вниз, подозвал к себе Кочкина, который стоял у окна, выглядывая губернатора, и сказал:

– Все идет по плану!

На что Кочкин понимающе кивнул и снова отошел к окну.

Приехал губернатор.

– Ну что, полковник, – начал он с порога, – давайте, предъявляйте мне этих злодеев. Если сказать честно, я уж соскучился по этим людям и хочу, просто жажду их увидеть!

– Через несколько минут увидите и будете поражены, – ответил Фома Фомич.

– Я уже стар, чтобы поражаться. Ну, а там кто знает? Может быть, вам и удастся меня поразить! – Сказал, а в глазах ирония и неверие.

– Давайте поднимемся в мой кабинет. Думаю, там нам будет намного удобнее, – «не заметил» иронии графа фон Шпинне.

– Приказывайте, в кабинет так в кабинет.

Когда начальник сыскной и губернатор поднялись, граф остановился и критично все осмотрел. Затем сказал:

– Должен заметить, что у вас здесь неплохо, очень даже неплохо.

– У вас все равно лучше, – ответил Фома Фомич.

– Ну, я все-таки губернатор, мой кабинет по статусу должен быть лучше вашего, так уж сложилось!

– Ваше превосходительство, я хочу, чтобы вы сели на мое место.

– На ваше место…

– Да, стол крепкий, дубовый. Если что, он будет препятствием.

– Каким еще препятствием? – насторожился губернатор.

– Если кто-нибудь из злодеев кинется на вас, стол помешает ему и поможет нам.

– Что, все действительно так серьезно? – спросил Иван Аркадьевич уже без былой иронии.

– Да, очень и очень серьезно.

– Но, может быть, их, злодеев этих, в кандалы?

– Да они в кандалах, даже в двойных, но рвут их как нитки.

– Что вы говорите, разве возможно разорвать кандалы, тем более двойные?

– Я раньше и сам бы не поверил, а тут увидел и могу с уверенностью сказать – можно. Мы вот что сделаем: на всякий случай я дам вам револьвер. Вы, надеюсь, можете с ним обращаться? Вот, возьмите.

Губернатор дрожащей рукой взял протянутый ему «наган». А начальник сыскной продолжил:

– Если что, стреляйте не раздумывая. В злодеев, разумеется.

– Вы знаете, полковник, скажу честно, мне уже не так хочется с ними встречаться. Да и стоит ли, а? Стоит ли подвергать свою жизнь опасности?

– Ваше превосходительство, думаю, что никто из них не будет нападать на вас, но подстраховаться мы просто обязаны. Ведь в этом и есть наша сила, в предусмотрительности.

– А сколько их?

– Вы имеете в виду злодеев?

– Да!

– У нас здесь двое, это самые главные. Но есть еще, мы их предъявим вам чуть позже. Так, проверим все. Вы сидите за столом, револьвер у вас… Да, и еще, Щеколдаев, он ведь с вами?

– Со мной, он всегда со мной, а что?

– Понадобится помощь с его стороны. Пусть тоже находится в кабинете и стоит вот здесь, между столом и злодеями. Они здесь, вы там, Щеколдаев между вами. Это еще одно препятствие. У него есть оружие?

– Нет, у него самого кулаки как дубина!

– Это нам сейчас и нужно. Итак, ваше превосходительство, вы все поняли? Ваша роль – сидеть за столом, и более ничего. Ну, если, конечно, не возникнет чрезвычайная ситуация.

– Да, да, я понял. Думаю, что можно начинать!

Фома Фомич подошел к двери, за которой стоял Кочкин, и велел ему позвать Щеколдаева.

– Да вот он, стоит!

– Входите! – пригласил фон Шпинне и в двух словах объяснил унтер-офицеру, что от него требуется. Тот с готовностью кивал и чуть потряхивал сжатыми кулаками. – Ваша задача, если что, не подпустить злодеев к его превосходительству. Имейте в виду, они очень опасны и сильны. Вам все понятно?

– Понятно! У меня не пройдут.

– Ну, и замечательно!

Фон Шпинне снова подошел к двери и велел Кочкину привести преступников. Тот кивнул и удалился. Через несколько минут в коридоре раздалось множество тяжелых шагов, потом в дверь кабинета постучали. Было заметно, как губернатор съежился и чуть опустился на стуле.

– Да! – громко сказал Фома Фомич.

Дверь открылась. Четверо агентов, немного друг другу мешая, втолкнули в кабинет двух здоровых бородатых мужиков. Вид у них действительно был свирепый, однако вели себя смирно. Руки их были закованы в кандалы, головы у мужиков опущены, поэтому вот так сразу лица их и не рассмотришь.

«Если глаза прячут, значит, боятся!» – подумал губернатор. Потом осмотрел их простую одежду, портки, неподпоясанные рубахи-косоворотки, босые грязные ноги, поразился размеру ступней одного из злодеев – они были огромны. Граф невольно заглянул под стол и сравнил свои ноги с этими лапами. Даже обутые в сапоги, его ноги выглядели намного меньше.

Но более всех мужиков этих рассматривал Щеколдаев, он даже чуть нагибался, чтобы заглянуть им в лица.

– Что? – спросил его фон Шпинне.

– Да я, кажись, одного уже видал где-то! – медленно проговорил унтер-офицер.

– Точно?

– Да вот рассмотреть не могу. Он, мерзавец, лицо прячет…

– Эй, ты, – сказал Фома Фомич, – подними голову!

Мужик не послушался.

– Не поднимает! – повернулся к начальнику сыскной Щеколдаев.

– Подойдите и сами поднимите ему голову, только осторожнее, я вас прошу!

Унтер-офицер, слегка наклоняясь, подошел к одному из злодеев, к тому, кто показался знакомым. Ухватил за бороду и потянул вверх, пытаясь поднять голову. Борода осталась у Щеколдаева в руке!

– У него борода наклеена! – только и успел сказать ошарашенный унтер-офицер.

А дальше началось совсем невероятное. Злодеи прямо на глазах губернатора разорвали кандалы, бросили на пол, схватили Щеколдаева за руки. Не успел он и опомниться, уронили его и в доли секунды связали веревкой. Это было проделано так быстро, губернатор даже оторопел. Забыл о том, что в его руке револьвер: пальцы сжимали рукоять, но вот поднять оружие не хватило сил.

Его превосходительство сидел с открытым ртом и не знал, что ему делать. Он видел, как страшные босые мужики в неподпоясанных рубахах усадили связанного Щеколдаева на стул, а агенты им помогали и при этом смеялись. Начальник сыскной что-то говорил, но слов граф не слышал, уши будто бы заложило.

«Вот это и есть заговор!» – мелькнуло в голове Ивана Аркадьевича. Заманили, лишили охраны. Он осознал всю трагичность своего положения. Его, конечно же, убьют, но нет, он так просто не дастся. Он сможет за себя постоять, тем более у него есть оружие. Глупый фон Шпинне, зачем он дал ему револьвер? Губернатор вскочил на ноги, поднял «наган» и, целясь в начальника сыскной, нажал на спусковой крючок. Однако пистолет не выстрелил. Граф нажал еще раз, результат тот же.

– Он не заряжен, ваше превосходительство, – долетели слова фон Шпинне.

Слух в полной мере вернулся к графу. Теперь он слышал, как возмущается Щеколдаев:

– Что вы делаете?

Как кто-то из агентов говорит ему:

– Молчи, делаем то, что приказано!

Револьвер не заряжен, он это уже понимал мозгом, но указательный палец правой руки отказывался подчиняться и все нажимал и нажимал спусковой крючок. Видя, что губернатор находится в шоке, фон Шпинне подошел к нему и насильно отобрал револьвер.

Когда пистолет оказался в руках начальника сыскной, граф как-то обмяк и грузно сел на стул. Несколько мгновений сидел, глядя перед собой пустыми глазами, а потом упал лицом на стол. Крышка на бронзовой чернильнице захлопнулась.

Фома Фомич был разочарован. Представление, которое он готовил несколько недель, вкладывал душу, голову себе ломал, как сделать лучше, оборвалось в самом начале. А сколько еще действующих лиц, сколько эффектных театральных ходов, сколько резких поворотов сюжета! И все впустую, потому что театр фон Шпинне лишился самого главного зрителя – графа Можайского. Губернатора хватил удар, прямо в кабинете начальника сыскной. Его превосходительство перевезли с улицы Пехотного Капитана на Изрядную. Чуть больше суток он пребывал в беспамятстве, после чего, не приходя в сознание, тихо скончался.

Винил ли себя полковник фон Шпинне в смерти губернатора, сказать трудно. Может быть. Но виду начальник сыскной не показывал.

Через три дня Ивана Аркадьевича похоронили. Церемония была не очень пышной. Вдова вела себя сдержанно. Все собравшиеся в церкви отметили, что черный цвет был необычайно ей к лицу.

Глава 44

Умный человек

– Спрашивай, вижу, много вопросов скопилось в твоем животе, – сказал фон Шпинне сидящему напротив него Кочкину.

Было около одиннадцати часов утра. Они сидели в трактире Дудина за столиком, который прислуга в зале называла не иначе, как столиком начальника сыскной. За него не сажали посетителей. В зале никого не было, если не считать двух половых, стоящих у входа на кухню и не сводивших глаз с фон Шпинне, готовых по взмаху руки последнего примчаться к столику и взять заказ. Однако Фома Фомич не настроен был обедать, да и время неподходящее. Единственное, почему сыщики пришли в трактир, зная, что в этот час здесь никого не будет, так это поговорить. И надо сказать – было о чем.

– Мне непонятно, как, как вы догадались, что это губернаторский охранник Щеколдаев? Ведь ничто не указывало на унтер-офицера.

– Первая твоя ошибка, Меркуша, заключается в том, что ты думаешь, будто сыщик догадывается.

– А разве это не так?

– Не так. И я удивлен, что ты этого не понимаешь. Догадки – это не наш путь, мы работаем с фактами. То есть с тем, что уже совершено. «Может» или «кажется» нам не подходят. Мы работаем только с тем, что сделано. И здесь не может быть никаких иных трактований. Ну так вот, что мы с тобой имели? Что было совершено, о чем мы знали наверняка? Верно, это нападение на графа Можайского. Соглашусь, странное, может быть даже потешное, но нападение, – начальник сыскной поднял вверх указательный палец. При виде этого жеста половые сделали стойку и вытянулись, как борзые на охоте. Однако начальник сыскной даже не смотрел в их сторону. – И передо мной встал вопрос, который не давал мне покоя. Я думал, прикидывал, сопоставлял, сворачивался в жгут, но не мог на него ответить. Кому и, главное, зачем понадобилось убивать нашего замечательного губернатора?

– Ну как же, – взмахнул руками над столом Кочкин, – террористы, бомбисты, народовольцы, наконец.

– Народовольцы… – хмыкнул фон Шпинне. – Ну, предположим, что здесь не обошлось без них, предположим. И как, хочу тебя спросить, действуют бомбисты?

– Ну…

– Не продолжай! – махнул рукой начальник сыскной. – Правильно. Они потому и называются бомбисты, что делают бомбу, подгадывают подходящий момент и бросают ее в свою жертву – в нашего губернатора. И если все удачно, то графа разрывает на тысячу кровавых кусочков. То есть они действовали бы просто и эффективно, а не накрутили бы того, с чем нам пришлось столкнуться. И вот после долгих раздумий я понял, что если кто-то и покушался на графа Можайского, то это, скорее всего, какой-то сумасшедший. Что, как ты знаешь, оказалось правдой. Однако, кто бы что ни говорил, но сумасшедший не смог бы все это организовать. Хотя я, конечно, сомневаюсь в том, что Савотеев сумасшедший.

– Но ведь… – начал Кочкин и осекся. Он хотел возразить Фоме Фомичу, а потом вдруг понял, что действительно, а как можно доказать, что Савотеев сумасшедший? Ведь это невозможно.

– Вижу по твоему лицу, что ты догадался, – заметил фон Шпинне, – сумасшествие Савотеева подтверждается лишь рассказами врача, матери, вернее мачехи Савотеева, ну и, разумеется, самого Всеволода Петровича. А наговорить, как ты знаешь, можно всякого.

– А как вы поняли, что за Савотеевым кто-то стоит, кто-то его направляет?

– Здесь нет ничего сложного. Ты ведь помнишь, как вся эта шумиха вокруг покушения на губернатора стала сходить на нет. Поговорили, посмеялись над странным орудием убийства еще несколько дней, и об этом нападении вся городская публика благополучно забыла бы. И помнил бы о нем только сам губернатор, да и то еще вопрос. Но тут внезапно к нам в руки попадает другая ложка, острая, с надписью: «Уступи место, самозванец!» И эта надпись прямо указывала на то, что в деле о нападении на губернатора не все так просто. И что? Появление этой ложки наше фантастическое везение? Да нет, эту ложку нам просто-напросто подбросили. Да! И мало того, указали на ней, что она причастна к нападению на графа Можайского. И вот в деле появляется новый участник – мифический мастер Усов, о котором мы узнали, прочитав надпись на той же ложке.

– А как же бездомный, отрезанный язык?

– Так это все спектакль, разыгранный специально для нас. Ведь надо было, чтобы ложка попала именно к нам. Единственной случайностью в этом деле было, пожалуй, падение казначея Приволова возле сыскной. Но я уверен, что если бы у казначея все получилось и он выбросил ложку, то она снова бы появилась.

– Но для чего все это?

– Как для чего? Для того, чтобы мы с тобой вышли на Савотеева! Нам его отдавали, вот, берите и наказывайте или помещайте в сумасшедший дом до скончания века. И тут мне стало ясно, что губернатор – это всего лишь приманка. Человек большой, известный, нападение на него – серьезное правонарушение. Что грозит нападавшему? Каторга или Пантелеймоновская лечебница. И главный в этом деле, понял я, это, как ни странно, сам нападавший, вокруг него и затеяли весь этот хоровод.

– А когда вы поняли, что охранник губернатора Щеколдаев замешан в нападении?

– Не сразу, не сразу… Хитрая, надо сказать, бестия. И заметь, спрятался на видном месте.

– И все-таки…

– Понял в результате долгих и мучительных раздумий, – фон Шпинне широко улыбнулся, давая тем самым понять, что он шутит. – Что натолкнуло меня на эту мысль? Опять же случайность, которая произошла в момент нападения. В нашем с тобой деле что главное? Суметь отличить действие продуманное от действия случайного. Все произошедшее в момент нападения на губернатора было продуманным, кроме одного…

– И что же это?

– А ты сам подумай, пошевели мозгами, что было случайным?

Кочкин задумался на мгновение, наморщил лоб и тут же воскликнул:

– Ступенька!

– Верно. Ступенька откидной лесенки губернаторской кареты! Этого нельзя было спланировать. То, что унтер-офицер Щеколдаев застрял в ней, было злокозненной случайностью. Поэтому, и только поэтому Савотееву удалось убежать. Стало быть, то, что он убежал, тоже была случайность. И если это случайность, значит, побег Савотеева с места нападения не входил в планы организаторов всего этого действа. Скорее всего планировалось, что Щеколдаев схватит нападавшего и передаст в руки правосудия, то есть нам с тобой, – Фома Фомич театрально указал вначале на Кочкина, а потом на себя. – И тут возник вопрос: а не замешан ли наш унтер-офицер в организации нападения? Но ответа на этот вопрос у меня не было, – вскинул плечами Фома Фомич. – И вот тут передо мною стал еще один вопрос: а кто, собственно, такой этот унтер-офицер Щеколдаев? Мелкая сошка, маленький человечек, в смысле его значимости в обществе, пустяк? Но тут хочу заметить, друг мой Меркурий, что в нашей с тобой службе нет пустяков, все, что попадает в поле нашего зрения, важно. Стал я копаться, изучать унтер-офицера, и первое, что мне удалось узнать, так это то, что мачеха Савотеева Ефросинья Карловна знакома с унтер-офицером Щеколдаевым, более того, они являются очень-очень близкими знакомыми… вот такими! – Фон Шпинне прижал открытые ладони друг к другу. – Тут-то горизонт стал проясняться. Подул свежий ветер, черные тучи задвигались, луч солнца заглянул в наш кромешный мрак. Ну, а после того, как выяснилось, что кто-то поменял набалдашник на губернаторской трости, тут уж, как говорится, все сложилось, свиток сам и развернулся. Бери его и читай, если можешь. Ну что, теперь тебе все понятно?

– Нет! – упрямо мотнул головой Кочкин. – Как вам удалось связать Савотеева с унтер-офицером? Вот что хотите со мной делайте, а не понимаю, как вы это смогли? Я бы не смог.

– Ну… Я тебе уже сказал, что мне стало известно о близком знакомстве Щеколдаева и мачехи Савотеева. Говорил?

– А как вы узнали об этом близком знакомстве?

– Все-таки какой ты въедливый человек, все тебе расскажи, все поведай. Порой ведь знаешь… – лицо начальника сыскной сделалось мечтательным и сентиментальным, – хочется выглядеть перед окружающими эдаким провидцем, все знающим. А для этого, – мечтательность пропала, глаза Фомы Фомича опять смотрели холодно и колко, – приходится что-то недоговаривать, туману напускать, кое-какие моменты и вовсе не упоминать.

– И как же я буду учиться, совершенствоваться в ремесле? На чем, на недомолвках? – с упреком в голосе спросил Кочкин.

– Согласен, все, что ты говоришь, справедливо. Так и быть, расскажу! – рассмеялся Фома Фомич. – Куда от тебя деваться! Помнишь, я под видом профессора из столицы посетил дом Савотеевых, познакомился, поговорил с ними. Впрочем, больше говорил с мачехой, потому что она очень ловко уводила меня от разговора с Всеволодом. Сама отвечала на вопросы, которые я адресовал пасынку, останавливала его, если он хотел что-то сказать или возразить. И делала это все в очень категоричной форме. Он выглядел подавленным, каким-то вялым, точно его опоили. Мне показалось это странным. Пришлось вспомнить молодость и проследить за Савотеевой. Вот она и вывела меня на некую знахарку, которая и рассказала (не сразу, правда, пришлось уговаривать), что продает Савотеевой дурманящий настой. Ну, нетрудно было догадаться, зачем он ей. Вначале я думал, все это было затеяно ради наследства отца Савотеева Петра. Но потом, когда ознакомился, что это за наследство и сколько там причитается, то понял, здесь что-то другое. Стал я рыть да копать. И привели меня эти раскопки на почту, чтобы узнать, с кем вели переписку Савотеевы. А это, заметь, очень важно. Почтмейстер Спиридонов рассказал мне по секрету, что Савотеевы получали письма из города Дерпта, и адресованы они были Ефросинье Карловне. А вот последнее пришло на имя Всеволода.

– Такие запутанности, прямо голова кругом, – проговорил восхищенно Кочкин. – И что же дальше?

– Пришлось мне, Меркуша ехать в город Дерпт, по обратному адресу, который значился на конвертах, получаемых Савотеевыми. Вот там-то я и узнал про наследство господина Карла Стубе, отца Ефросиньи Карловны.

– Еще одно наследство! – воскликнул Кочкин.

– Да. И какое наследство! Господин Стубе был владельцем шорной фабрики, но это не главное, а главное, что он получал огромные заказы на пошив кавалерийской сбруи на все расположенные в тех местах полки. Деньги не просто большие, деньги огромные! И вот все это состояние переходило по завещанию Карла Стубе…

– Ефросинье Карловне Савотеевой! – догадался Меркурий.

– Нет! – улыбнулся во весь рот фон Шпинне.

– Неужели это Всеволод?

– Да! Меркуша, это Всеволод Савотеев!

– Но как, ведь он никакого отношения к этому богатому шорнику не имеет?

– Точно не имеет, он пасынок Ефросиньи. Пришлось мне там побегать, поискать, но не зря старался. Одна старая родственница поведала, что когда Августа, будущая Ефросинья, сбежала из-под венца, это был не просто побег, а рухнули грандиозные планы Стубе, так как отдавал он дочь за владельца кожевенных заводов. Жених был стар, но для дела это даже хорошо, скорее бы помер, а там всю власть захватил бы через Августу ее отец.

– Получается, разрушила она дело, сулящее миллионы, – проговорил Кочкин.

– Именно так, – кивнул фон Шпинне. – Поэтому-то проклял старик Стубе свою дочь и сказал, что деньги свои скорее зимой в прорубь выкинет, чем они ей достанутся. А потом, спустя какое-то время, он ее простил. И как выяснилось, простил потому, что она его обманула. Ведь Стубе, как ни крути, остался без наследников. Кому все передавать? Некому, жена к тому времени померла. А тут Августа с покаянной головой, мол, так и так, есть у тебя внук, наследник, и выдала Всеволода за своего родного сына. Ну, будто бы она его родила. Старик поверил, последние дни вообще счастливым жил. Но наследство, как и обещал дочери, ей не оставил, а записал все на Всеволода.

– А как же Щеколдаев, как вы поняли, что он полюбовник Савотеевой?

– Тоже поездка в Дерпт мне помогла. Там я выяснил, что последний раз Августа ездила к отцу, уже когда узнала, что он наследство Всеволоду отписал, потому как перехватила письмо, адресованное пасынку. И поехала она не одна, по словам местных, сопровождал ее мужчина, военный, видный. А я с собой брал некоторые фотокарточки, предъявил, опознали Щеколдаева.

– И зачем она его с собой брала?

– А вот ты мне скажи зачем? Зачем брать с собой убийцу и душегуба?

– Наверное, для этого, для душегубства.

– Однако к моменту их приезда старик тихо помер. Как быть? Такой куш ушел! Вот они и придумали всю эту карусель, на которой мы с тобой последнее время катались. И что получается – и скорость, и шум в ушах, и ветер в лицо, и лошади под нами, можно шашку выхватить и размахивать ее направо и налево. А на деле что? Все ненастоящее, и не мчимся мы вперед, а крутимся на месте. Нет, хитер, ох как хитер унтер-офицер, – сказал начальник сыскной и замолчал. Потом, чуть подумав, добавил: – Но и мы тоже ведь не лаптем консоме хлебаем!

– Умный вы, Фома Фомич, – спокойно, без подобострастия, сказал Кочкин.

– Ну, не то чтобы умный… – начальник сыскной сощурил глаза и посмотрел поверх головы своего чиновника по особым поручениям. – Хотя это, конечно, нескромно, но я, пожалуй, соглашусь с тобой.

Глава 45

Визит вдовы

Начальник сыскной сидел в своем служебном кабинете и просматривал какие-то документы, когда дежурный доложил, что его хочет видеть графиня Можайская.

– Графиня Можайская? Ну что же, проси!

Придерживая рукой юбки, Елена Павловна вошла в кабинет фон Шпинне, откинула с лица вуаль:

– Здравствуйте, господин полковник, не прогоните? – Графиня была в трауре, но лицо ее не выражало особой скорби по умершему мужу. Оно несло печать усталости и более ничего.

– Только после того, как узнаю о цели вашего визита, – пошутил Фома Фомич, затем вышел из-за стола, провел Елену Павловну к свободному стулу и вернулся на свое место. – Итак, я вас слушаю.

– Привело меня к вам, Фома Фомич, исключительно любопытство, женское любопытство… – Елена Павловна замолчала, очевидно раздумывая, как высказать начальнику сыскной свою просьбу.

– Да, да, продолжайте, – кивнул он.

– Я хотела бы из первых уст услышать всю эту историю, ну вы понимаете, о чем я…

– Да, я понимаю вас, и когда же вы желаете ее услышать?

– Если вам будет удобно, то прямо сейчас.

– Ну что же, слушайте, – со вздохом в голосе сказал фон Шпинне. Собрал в стопку лежащие перед ним бумаги, сунул в верхний ящик стола и начал свой рассказ:

– Сложность этого дела, госпожа графиня…

– Обращайтесь ко мне «Елена Павловна».

– Сложность этого дела, Елена Павловна, заключалась в том, что никто не покушался на его превосходительство…

– То есть как никто? – удивленно вскинула плечами графиня.

– А вот так, никто. Целью преступников был совсем другой человек.

– И кто же это, позвольте узнать?

– Савотеев Всеволод Петрович. Вам о чем-нибудь говорит это имя?

– Нет, я слышу его впервые, – ответила графиня, спокойно глядя в глаза начальника сыскной.

– Всеволод Петрович Савотеев – это тот самый человек, который напал на его превосходительство памятным майским вечером. Странно, что вы о нем не слышали.

– Почему странно? – удивилась Елена Павловна.

– Дело вот в чем. Савотеев с детства страдает психическим заболеванием. Нет, оно не опасно и вовсе не делает его безумцем, просто иногда у него случаются видения… – Заметив у гостьи какое-то беспокойство, начальник сыскной успокоил ее: – Все, что я рассказываю, напрямую относится к делу о нападении на губернатора. Итак, у Савотеева случаются видения. Характер этих видений странен и с точки зрения современной медицинской науки малообъясним. Ему кажется, что изображение на иконе оживает, разговаривает с ним и даже сходит оттуда. Это вкратце, чтобы предварить дальнейший рассказ. Теперь о том, почему я сказал: «Странно, что вы не слышали о Савотееве». Он в марте этого года находился в Пантелеевской больнице, и вот тамошний старший ординатор Закис показывает, что несколько раз Савотеева навещала графиня Можайская как представительница благотворительной организации «Сестры милосердия»…

– Но я не состою в «Сестрах милосердия», и в Пантелеевской больнице я никогда не была! – воскликнула графиня.

– Охотно вам верю. Там была совсем другая женщина. И вот эта женщина выдавала себя за вас… – Видя, как графиня напряглась после этих слов, начальник сыскной сменил тему: – Но об этом мы поговорим чуть погодя, а сейчас начало этой истории. Вы уж и не рады, наверное, что пришли…

– Нет, нет, мне очень и очень интересно.

– Тогда продолжим. История эта началась много лет назад и сразу в двух местах: в городе Дерпте, где родилась Августа Мозель, а также в деревне Большие Костры, которая сейчас именуется просто Кострами и находится в семнадцати верстах от Татаяра. В этой деревне у помещика Дубова родился сын от крепостной девки. И вот они, Августа Мозель и незаконнорожденный сын помещика Дубова, являются главными фигурантами в деле о нападении на его превосходительство. Вы, наверное, задаетесь вопросом, как Августа Мозель оказалась здесь, у нас? Отвечу. Она сбежала, сбежала прямо из-под венца с денщиком Петром Савотеевым, к нам в Татаяр. Приехали, Августа крестилась в православие, нарекли ее Ефросиньей, и тут же, после крещения, они с Савотеевым обвенчались. Жили дружно, в достатке. Бывший денщик получил от отца в наследство несколько скобяных лавок, так что деньжата водились.

Но не все было так гладко, как может показаться. У Петра Савотеева от первой жены, которая умерла, когда он служил в армии, был сын Всеволод. И поскольку девать его было некуда, жил Всеволод вместе с молодыми. Как относилась Августа-Ефросинья к пасынку, сказать не берусь, так как не знаю. Жили вместе, это все, что известно. Когда у Всеволода появилось психическое заболевание, тоже доподлинно неизвестно. Ну да ладно, жили они, жили, и вдруг, а случилось это несколько лет назад, Петра Савотеева убивают во время уличного грабежа. Остается Ефросинья Карловна одна, ну, если не считать пасынка Всеволода. Тут обнаруживается, что Савотеев-старший оставил после себя завещание, точно подозревал, что может с ним что-то случиться. А самое интересное заключалось в том, что… все свое состояние… он завещал сыну Всеволоду, а про жену Ефросинью даже не упомянул. Была она, конечно, этим очень и очень расстроена. А тут еще отношения с Всеволодом испортились.

Вот и решила вдова упечь пасынка в сумасшедший дом. Но ничего у нее не вышло, хоть она и старалась. Полежал Всеволод в Пантелеевской больнице около месяца, был выписан и признан вменяемым. И в это самое время знакомится вдова Савотеева с нашим вторым фигурантом, внебрачным сыном помещика Дубова. Правда, у меня есть подозрения, что познакомилась она с ним намного раньше, еще до гибели своего мужа, а Петр Савотеев про то знал, поэтому и не записал жену в завещание. Но это только мои предположения. Для того чтобы продолжить рассказ, нужно несколько слов сказать о внебрачном сыне. Родился он, как я уже говорил, в деревне Большие Костры, и за год до его рождения в Кострах произошло событие, о котором просто нельзя не упомянуть… – Фома Фомич, стараясь быть как можно более кратким, рассказал графине о поваре Усове и об отрезанном языке.

– Какой ужас! – воскликнула Елена Павловна и приложила руки к щекам.

– Именно ужас, по-другому-то и не скажешь, – согласился с графиней начальник сыскной и продолжил: – И вот у крепостной девки, той самой, на которой хотел жениться Усов, родился мальчик. Понятное дело, отцом его был Дубов, да он, собственно, и не отказывался. Подрос этот мальчик, и его отправили, поскольку тянулся он к рисованию, в село Холуево учиться иконописи. Сколько он там прожил лет, мы не знаем, одно известно, не стал Василий, так звали мальчика, иконописцем. Куда его дальше жизнь бросала, не скажу, да это и неинтересно, но в Татаяр он приехал с Загорской каторги…

– Он что же, каторжанин? – спросила графиня.

– Да в том-то и дело, что нет! Никакой он не каторжанин, служил на этой каторге надзирателем, где и обзавелся полезными знакомствами, о которых я еще скажу. Ну так вот, приехал он в Татаяр и почти сразу нашел неплохое место. Вы хотите знать, кто этот человек?

– Ну разумеется, зачем же я к вам пришла? – воскликнула графиня.

– Он нашел место охранника при губернаторе…

– Это унтер-офицер Щеколдаев?

– Да, это он, и с ним у вдовы Савотеевой был сговор. Также они являлись любовниками, но это к слову. И вот придумали они вдвоем сделать так, чтобы Савотеева Всеволода Петровича на всю оставшуюся жизнь отправить в сумасшедший дом. План, надо сказать, отменный. Судите сами, Щеколдаев взялся нарисовать икону. Он это делать умеет. Даже не нарисовать, а просто вместо лика святого Пантелеймона – я вам не сказал, что видения Савотеева были связаны исключительно с этой иконой, – так вот, вместо лика святого вписать лицо его превосходительства…

– Какой ужас! – снова воскликнула Елена Павловна.

– Да, и вот эту икону они стали показывать Всеволоду. Ну, не просто показывать, создавали антураж, целые спектакли разыгрывали, словом, много чего делали. На этом останавливаться не буду, в результате всех их действий Савотеев, как вы помните, напал на графа. И все бы у них получилось, однако вмешался случай. Откидная лесенка губернаторского экипажа подломилась, а Щеколдаев, которого граф попросил достать из кареты трость, застрял в этой лесенке ногой. Потому-то и не смог задержать Савотеева.

– А что же тогда входило в его планы? – спросила графиня, очень внимательно следя за рассказом.

– Не исключено, что он хотел просто убить Савотеева, а не задерживать его. Поэтому-то, находясь в карете, и поменял набалдашники на трости его превосходительства: обычный на залитый свинцом. Но после по каким-то причинам ему не удалось поменять их обратно, вот у графа и стала болеть рука, так как носил он непривычно тяжелую для себя трость.

– Это значит, что время нападения Савотеева на его превосходительство было спланировано Щеколдаевым?

– Да. Когда унтер-офицер искал в карете трость, а затем менял на ней набалдашники, он знал, что в это время Савотеев где-то рядом, и ждал наиболее подходящего момента, чтобы выбраться из экипажа и нанести нападавшему удар. Если бы у него все получилось и он убил бы Савотеева, это не вызвало бы никаких подозрений. Более того, Щеколдаева, вне всяких сомнений, назвали бы героем. Также не могу не сказать о том, что, по всей видимости, в планы унтер-офицера входила еще одна подмена…

– Какая?

– Ложки! Возможно, он собирался обычную, ту, которая находилась в руках Савотеева, заменить на острую ложку мастера Усова. Ну, вы наверняка слышали о ней. Откуда она взялась и кто ее изготовил, неизвестно. Подозреваю, что это та самая ложка из деревни Костры.

– Но как она оказалась у Щеколдаева? – спросила графиня.

– Очевидно, досталась ему по наследству от отца, помещика Дубова, – рассмеялся фон Шпинне. – Но это всего лишь догадки. Итак, план не сработал, или, скажем, сработал, но лишь наполовину, а это не могло удовлетворить нашего «героя». Судите сами, Савотеев жив и здоров, ему ничего не угрожает. Губернатор к нападению отнесся не очень серьезно. Поэтому был придуман и разыгран спектакль во время благотворительного обеда в ночлежке. Все получилось эффектно с отрезанным языком, с острой ложкой. На это просто не могли не обратить внимания, и, конечно же, обратили.

– Но ведь это же не мог быть сам Щеколдаев…

– Верно, это не мог быть унтер-офицер. Это был его, скажем так, недобровольный помощник…

– Как вас понимать?

– Я вам уже говорил, что Щеколдаев служил надзирателем на Загорской каторге. Там помог одному преступнику, осужденному пожизненно, освободиться под другим именем. И так судьбе было угодно, что они встретились здесь, в Татаяре. Не знаю, каким образом, впрочем, об этом нетрудно догадаться, унтер-офицер заставил этого беглого каторжника принять участие в своем злодейском предприятии. Это он, каторжник, разыграл комедию с отрезанием языка во время благотворительного обеда на Семеновском увале и также пытался запутать следствие, рассказывая о женщине в черном…

– Женщине в черном? – несколько сдавленно переспросила Елена Павловна.

– Да. В этом деле был еще один персонаж – женщина в черном, и было совсем непонятно, кто это? Я склонялся, что под вуалью прячется Савотеева Ефросинья Карловна, но потом стал подозревать вас, уважаемая Елена Павловна…

– Меня? – возмущенно вскрикнула графиня.

– А что вас удивляет? У нас были веские основания так считать: ваши перчатки, ваши духи, даже перстень с рубином, ограненным басской розой. Все сходилось. Но замечу, в наших подозрениях виноваты вы сами.

– Я?

– Именно вы.

– Но тогда объясните мне мою вину.

– Хорошо, слушайте. Мне известно о вашей внебрачной связи…

– Что? – вскрикнула Елена Павловна и вскочила со стула. – О какой внебрачной связи вы говорите? Я не потерплю подобного обращения…

– Да полно вам, графиня. Не стоит ломать комедию. Я обо всем знаю, профессия такая. Но замечу, давать нравственную оценку не буду, потому как не мое это дело, мое дело – просто знать. Итак, продолжу, а вы присаживайтесь, присаживайтесь. То, Елена Павловна, что вы практиковали, известно с давних времен. Я имею в виду переодевание. Например, «Барышня-крестьянка» у Пушкина. Возможно, эта повесть великого поэта и натолкнула вас на идею переодеться горничной, а вашу горничную переодеть собой. Отправить ее на кладбище к могилке первого мужа, а самой на это время получить полную и никем не ограниченную свободу. Придумано, конечно, хитро. Однако вы даже в голову взять не могли, что ваша горничная воспользуется всем этим в своих личных целях, я бы даже сказал – в преступных целях. Хотя я теперь начинаю понимать, идею с переодеванием вы прочли не у Пушкина, вам ее подсказала горничная, ведь так?

– Да, вы правы, – тихо сказала, опустив глаза, Елена Павловна.

– И вы, конечно же, не знали о том, что ваша прислуга тайно встречается с унтер-офицером Щеколдаевым и является его любовницей…

– А как же Савотеева?

– Савотеева? Это всего лишь денежный мешок, а ваша горничная – это настоящая страсть, вот так вот. И получается, что вы, уважаемая Елена Павловна, идя на поводу у своих желаний, сами того не ведая, помогали преступникам творить черное дело. А они в знак благодарности попытались сделать так, чтобы вас обвинили в организации покушения на его превосходительство. Конечно же, в этом деле еще много непонятного: как преступники сделали то или иное, кто им помогал, например, в Пантелеевской больнице. Но, к счастью, они все у нас под замком, в том числе и ваша горничная, которую вы потеряли. Думали, наверное, что сбежала?

– Да.

– Нет, она у нас. Ну, так вот, все они арестованы, и думаю, что скоро расскажут нам, чего мы еще не знаем. Чтобы подвести черту, суммирую все мной сказанное. Унтер-офицер Щеколдаев, который вне всяких сомнений является главным в этом деле, задумал присвоить деньги Савотеевых. Сначала в его планы входило избавиться от Всеволода Савотеева, и это он пытался осуществить с помощью его мачехи Ефросиньи Карловны. Ну, а затем, я так понимаю, он думал избавиться и от самой Ефросиньи Карловны, но ничего не получилось. Вы удовлетворены моим рассказом?

Графиня кивнула.

– У меня к вам просьба…

– Слушаю.

– Я могу надеяться… – Графиня замолчала, она была смущена.

– Госпожа Можайская… – Фома Фомич встал и вышел из-за стола. Он подал Елене Павловне руку, помог подняться и повел ее к двери. – Все, что было сказано в этом кабинете, в этом кабинете и останется.

Content

Лев Брусилов
Происшествие в городе Т

Глава 1 Нападение

Глава 2 Губернатор приходит в себя

Глава 3 Ложка мастера Усова

Глава 4 Терзания городского казначея

Глава 5 Встреча на пустыре

Глава 6 Вот эта улица, вот этот дом…

Глава 7 Допрос

Глава 8 Разговор фон Шпинне с губернатором

Глава 9 Фома Фомич думает

Глава 10 Володя Мясников

Глава 11 След мастера Усова

Глава 12 Поручение

Глава 13 Старик Мясников

Глава 14 Поездка в деревню Костры

Глава 15 Пьяный корень

Глава 16 Барский повар

Глава 17 Чудо в храме Усекновения

Глава 18 Икона святого Пантелеймона

Глава 19 В трактире Дудина

Глава 20 Пантелеевская больница

Глава 21 Икономания

Глава 22 Коллежский асессор Щербатов

Глава 23 Опознание

Глава 24 «Сестры милосердия»

Глава 25 Убийство на улице Торфяной

Глава 26 Женщина в черном

Глава 27 «Бирото»

Глава 28 «Сладкая женщина»

Глава 29 Пядниковский дом

Глава 30 Второй осмотр комнаты Агафонова

Глава 31 Новый жилец

Глава 32 Кто такой Агафонов

Глава 33 Уступи место, самозванец!

Глава 34 Секретарь Клюев

Глава 35 Губернатор в ужасе

Глава 36 Беседа фон Шпинне с графиней Можайской

Глава 37 Что не давало покоя Щербатову

Глава 38 Слежка

Глава 39 Швейцар

Глава 40 Фальшивый профессор

Глава 41 Мы с вами, кажись, знакомы

Глава 42 Больная рука

Глава 43 Удар

Глава 44 Умный человек

Глава 45 Визит вдовы