Алиса Лунина

В центре циклона

Часть 1

Ужин с мертвецом

Глава 1

Конец декабря

Москва

До назначенной таинственным владельцем агентства «Четверг» встречи оставалось совсем немного времени, но эта пара часов превратилась для Аи в дурную вечность. Стрелки настенных часов двигались слишком медленно. Глядя на них Ая вспомнила эпиграф из романа Егора Осипова «Час волка» – строки поэта Тракля: «Мы слепые стрелки часов, что взбираются в полночь». Ая и чувствовала себя теперь слепой стрелкой на циферблате судьбы – рок подгоняет ход времени, символическая полночь все ближе, а после нее может быть что угодно: обрыв, смерть, или, напротив – переход в новое время? Что же – ждать осталось недолго, скоро она это узнает.

Сидя в своей огромной гостиной, поглядывая то на снег за окнами, то на любимую гравюру Дюрера, Ая невольно вспомнила, как два с лишним месяца назад она вот так же сидела напротив этой гравюры и тонула в отчаянии. Единственным возможным выходом ей тогда казалось самоубийство, но от фатального решения ее спас – удержал на краю пропасти, странный телефонный звонок. Непостижимая осведомленность звонившего ей незнакомца о самых страшных событиях ее жизни, вызвала у нее ужас, но как ни странно именно этот страх – сверхсильная эмоция – отвлек ее от суицидальных мыслей. Позже на смену страху пришло яростное желание разгадать тайну владельца агентства «Четверг», узнать, кто скрывается под его маской и откуда он знает о сокровенных страницах ее прошлого.

Последние два месяца – время работы в агентстве, стали для Аи бесконечным испытанием, тем не менее, работа криэйтора казалась ей важной и интересной. Ощущение своей нужности в агентстве придавало Ае сил, наполняло ее жизнь новым смыслом. Первое же дело агентства «Четверг» – история с девушкой Мартой сильно повлияло на саму Аю. Ая изначально проводила параллель между собой и Мартой, также страдавшей от «синдрома отложенной жизни», а потому, когда Марта в итоге «ожила», Ая увидела в этой истории некий добрый знак и для себя: возможно когда-нибудь и у нее получится переломить судьбу и открыться навстречу настоящей полнокровной жизни.

С самого начала новая работа захватила Аю – ей постоянно приходилось испытывать себя, ведь от ее профессионализма и опыта теперь зависели жизни людей – героев проекта «Четверг». Ее новая работа требовала от нее предельной концентрации и немалых сил, но как раз это обстоятельство вытесняло ее собственные переживания и заставляло Аю забывать о личных проблемах. История со второй героиней – Агатой также стала для Аи своеобразным экзаменом. Сценарий «психологической помощи» для Агаты, Ая писала с надеждой на то, что у этой истории, несмотря на ее очевидную трагичность, окажется светлый финал (а вот получилось ли у нее помочь Агате, Ая пока не знала, поскольку эта история не была закончена, – путешествие Агаты продолжалось).

Да, как ни странно, но именно в агентстве «Четверг» Ая нашла себя, и вместе с тем, в течение всего времени работы в агентстве ее не покидало чувство, что она ходит по краю пропасти – одно неловкое движение и – поминай, как звали. Без малого три месяца непрерывной игры в кошки-мышки с таинственным владельцем агентства держали Аю в постоянном напряжении. Порой ей казалось, что она совсем близко подобралась к нему, но мистер Четверг тут же показывал ей, что просчитывает ее действия на пару шагов вперед. Ая знала, что сможет разгадать его тайну, если поймет, по какому принципу Четверг отбирал своих сотрудников, и что объединяет ее столь разных коллег. Что общего у отставного военного Ивана Шевелева, писателя Егора Осипова, химика Варвары Воеводиной, повернутого на компьютерах подростка Кирилла Лиснянского, хитроватого Семена Чеботарева и у нее самой? «Нас всех должно что-то объединять и, если я пойму, что именно – я разгадаю загадку Четверга». Кроме того ее интересовал и другой вопрос: каким образом Четверг и его помощник Кирилл Лиснянский получают информацию о будущих героях агентства?

В результате проведенного расследования она, наконец, получила ответы на свои вопросы, и казалось, решила ребус – вычислила, кто скрывается под маской незнакомца, называющего себя Четвергом, однако в этой тщательно проработанной версии кое-что не сходилось – так, самую малость – человек, являвшийся согласно логике проведенного ею расследования, владельцем агентства, был… мертв (во всяком случае, его трагическую смерть, случившуюся пять лет назад, подтверждали многочисленные свидетели). Оказавшись в логическом тупике и решив пойти ва-банк, Ая написала своему боссу письмо по внутренней служебной почте, в котором прямо назвала его по имени. Ответ пришел быстро: «Четверг» прислал ей письмо с приглашением отужинать в его загородном доме.

И вот сегодня она встретится с ним и узнает, ошиблась ли она в своем расследовании или оказалась права (и это будет означать, что мертвецы иногда возвращаются, чтобы тревожить живых).

Ая взглянула на часы – пора было отправляться на встречу. На минуту она задержалась и раскрыла лежавший на столе роман Егора: ну, погадаем? Рукопись раскрылась на середине, и Ая прочла: «То, что должно претерпеть, неотвратимо; того, что должно случиться по воле божества, не в силах отвратить человек». Ая закрыла книгу – что ж, она готова мужественно, как герои античных трагедий, взглянуть в лицо судьбе.

Перед тем как уйти из дома, она, повинуясь инстинктивному порыву, повесила на шею серебряный стилет на цепочке, который всегда брала с собой, отправляясь по вечерам на прогулку в парк. Ая понимала, что нож едва ли защитит ее от серьезной опасности, однако с ним ей было спокойнее. «Правда, говорят, для мертвецов нужна серебряная пуля, – усмехнулась Ая, – или… осиновый кол?!»

Чувство опасности леденило, как сталь на шее, и никогда еще оно не было таким острым, как в этот вечер.

* * *

Конец декабря

Москва

Работа над романом застопорилась. Увязнув в третьей главе, Егор вернулся к первой – к самому началу истории, чтобы понять, что он сделал не так и почему он больше не может писать. Но перечитав первую главу – своеобразную хронику недавних событий своей жизни, развернутую от начала октябрьских дней, когда он сходил с ума из-за неудачи с публикацией романа, до встречи с мистером Иксом в необычном «космическом доме», Егор отложил роман. Он вдруг почувствовал, что словно бы вернулся в тот день: комната, переполненная незнакомыми людьми, среди которых выделялась странная девушка редкой красоты с редким именем; вещающий с экрана незнакомец, его безумное предложение…

В тот день, принимая предложение таинственного хозяина дома поработать в агентстве «Четверг», Егор даже не мог предположить, насколько сильно это изменит и его самого и его жизнь. Да, поначалу – к чему скрывать?! – он согласился стать криэйтором «Четверга», исходя из собственных эгоистичных мотивов. Рассчитывая получить уникальный материал для будущей книги, Егор и своих коллег по фантастическому проекту «Четверг» и «героев» агентства, для которых ему приходилось придумывать «сценарии перезагрузки сознания», рассматривал преимущественно как рабочий материал – как занятных персонажей ненаписанного пока романа.

Вот и главной героиней своей будущей книги – Аей Кайгородской Егор вначале увлекся как неким литературным образом – этакой занятной куклой. Тем более, что кукла и в самом деле оказалась необычной – писатель Осипов и сам бы лучше не выдумал: красавица, умница, да еще с таким вывертом, чертовщинкой, тайной, что Егора порой это даже пугало. Такую куклу хотелось разглядывать, разгадывать и, в конце концов – он возжелал забрать ее в свою коллекцию для безраздельного владения. Это поначалу писатель Осипов – самонадеянный идиот, возомнивший себя кукловодом, считал, что он сумеет сохранить независимость и сможет наблюдать за интересной героиней с безопасного расстояния, не сближаясь с ней; однако в какой-то миг произошло нечто незапланированное: кукла сорвалась с нити, ожила, вырвалась из под его власти, да мало того! – разбила ему сердце.

Ая Кайгородская заставила Егора увидеть в ней живую женщину – сложную, противоречивую, страдающую, несовершенную, и вместе с тем, прекрасную. Она ворвалась в его жизнь вихрем, разметавшим страницы придуманной книги, и дала Егору понять, что жизнь всегда больше литературы. Любовь к этой женщине вытеснила прочие смыслы и творческие амбиции, единственное, чего отныне хотел Егор – помочь Ае, спасти ее; а остальное имело для него лишь второстепенное значение – все, даже этот роман. Поэтому-то он теперь и не мог писать свою книгу, безнадежно застряв в пространстве третьей главы (да и можно ли собраться, настроиться на работу, если в голове сейчас одна мысль: где сейчас Ая, что с ней?)

После их вчерашнего разговора и сообщения Аи об ее предстоящей встрече с владельцем агентства, Егор не находил себе места. Бессчетное количество раз за сегодняшний день он набирал номер Аи, чтобы упросить ее разрешить ему отправиться на встречу с Четвергом вместе с ней, но Ая не отвечала на его звонки. К вечеру, отчаявшись дозвониться, Егор забросил роман и поехал к Ае домой.

Уже два часа он бродил возле дома Аи, всматриваясь и вслушиваясь в темноту ее окон, и, понимая, что она отправилась на встречу с Четвергом, сходил с ума от волнения.

Еще один круг возле дома… Снег клубился, вихрился метелью. Руки и ноги предательски заледенели, но Егор оставался на своем посту – ждал Аю. Если бы он знал, где находится дом Четверга, то немедленно рванул бы туда, сразился хоть с тысячей драконов, чтобы защитить Аю, а так, все, что ему сейчас оставалось – только глупо и бестолково метаться в метели. Все-таки удивительно, как легко, когда ты влюблен, в одночасье потерять свободу, стать уязвимым, слабым, впасть в зависимость от расположения, прихоти, благополучия любимой женщины. Вот он стоит здесь и как мальчишка дожидается ее, переживает: где она, что с ней… Сущее наказание. Недаром древние греки считали любовь наказанием, любовь была для них чем-то сродни болезни, беды, утраты свободы – наложенным на человека проклятием. Он никогда прежде так не любил. Да и любил ли он кого-то, кроме Аи? Егор подумал о бывшей жене – а что он испытывал к ней, что связывало их? Разве что страсть, чистая физиология. Он и имени ее сейчас не вспомнит, потому что все женские имена теперь свелись лишь к двум буквам А – Я. И нет других имен, нет других женщин. Сейчас он понимает, что вся его прошлая жизнь, прежние любовные связи, открытия, потрясения, книги – да, даже книги, были лишь прелюдией к этой любви. И в такой отчаянной зависимости от другого человека и в самом деле было что-то пугающее.

Наматывая круги рядом с домом Аи Егор невольно вспомнил бедняжку Тину, которая часами могла дожидаться его под дверью, как преданная собачонка (а у него ее преданность не вызывала ничего, кроме досады и раздражения) и вздохнул: должно быть, ирония мироздания заключается в том, что рано или поздно каждый окажется в шкуре другого.

* * *

Конец декабря

Москва

Услышав вопрос Кирилла, спросившего, как ее дела, Тина лишь грустно пожала плечами: ну какие дела, Кир, какие дела могут быть у человека, когда он любит кого-то без всякой взаимности, и даже – надежды на взаимность?! Так – сплошные любовные переживания!

Кирилл понимающе улыбнулся, – ничего не зная о любовных переживаниях, он давно понял, что в этой жизни по определению нет трех вещей: взаимности, гармонии и справедливости. А что есть?

– Есть только выбор между ужасным и невыносимо ужасным, – попытался утешить подругу Кирилл. Он – то вообще считал, что этот мир не имеет права на существование. Да, вот так – ни больше – ни меньше.

От такой неуклюжей попытки утешения Тина чуть не взвыла: да ладно, Кир, перестань, в мире много хорошего!

Нет, и «любовные переживания» не могли ввергнуть неисправимую оптимистку Тину Скворцову в уныние. Тем более, что Тина искренне верила в философию «маленьких радостей» и считала, что даже если в какой-то определенный период ты лишен большого глобального счастья, в жизни всегда найдется место маленьким радостям, которые в сумме потянут на вполне себе полноценное счастье. Столь полярные жизненные философии, как у Кирилла и Тины, плохо сочетались друг с другом, однако сей факт никак не влиял на дружбу доморощенных философов, и не препятствовал ей.

– Ну и что есть твои «маленькие радости»? – усмехнулся Кирилл.

Тина подмигнула ему зеленым глазом и, раскрыв сумку – необъятный, расшитый цветочками, баул, принялась перечислять: – Новая книга Роулинг, между прочим, подарочное издание «Волшебных миров», блины и имбирное печенье, которые я испекла сама, жаркое, соленые огурцы моей мамы с фирменным хрустом, инжировый джем и твой любимый коллекционный чай!

Кирилл, по-прежнему отказывающий этому миру в праве на существование, все-таки не смог остаться равнодушным и обрадовался. Да, обрадовался, и конкретно в этот миг вполне с миром примирился. А просто Тина Скворцова сама по себе была чистой неразведенной радостью; как всегда с ее приходом технократичное пространство ЦУПА наполнилось жизнью, уютом, смехом.

Кирилл был благодарен Тине и за подарки, и за то, что она вообще зашла сегодня в офис (сегодняшний день в агентстве был выходным, и Тина пришла специально, чтобы проведать их с Лисом). Поблагодарив ее, он смущенно вздохнул: сколько подарков она ему принесла, а у него для нее только один, к тому же весьма необычный – понравится ли? Кирилл протянул подруге диск с компьютерной игрой, которую недавно придумал.

Главную героиню своей игры Кирилл назвал Тиной и сделал ее в точности похожей на Тину, а верным помощником анимированной Тины в игре стал мультяшный рыжий кот Лис. Девушка с котом сражались со злыми силами вселенной, то побеждая их, то терпя от них поражение. С точки зрения разработчика игра получилась яркой и увлекательной, и вероятно, ее даже можно было бы неплохо продать, но Кирилл сразу решил, что об этой игре будут знать только они с Тиной.

Правда, еще один человек все же узнал о ее существовании. Недавно, во время очередного сеанса связи с владельцем агентства, Кирилл к немалому своему удивлению, услышал от мистера Четверга, что тому понравилась игра с рыжей девушкой. «Четверг» даже предложил запустить ее в массовое производство, но Кирилл наотрез отказался. Тогда «Четверг» попросил его создать другую компьютерную игру, с другой девушкой, и вскоре прислал фотографию главной героини, в которой Кирилл узнал психологиню агентства – Аю Кайгородскую. Согласно идее мистера Четверга на всем протяжении игры темноволосая, похожая на мальчика девушка Ая должна была разгадывать странный квест, и цена вопроса в этой игре была ее жизнь. По сценарию до самого финала оставалось неясным, удастся ли анимированной Ае добраться до таинственной башни, в которой скрывается ее противник. Получив задание от босса, Кирилл со вчерашнего дня начал разрабатывать новую игру с Аей Кайгородской в главной роли, ну а игровую версию с рыжей девушкой он оставил для себя и Тины.

Увидев на экране свое изображение, Тина онемела.

– Ну да, это – ты, а это – Лис! – улыбнулся Кирилл.

И без того большие глаза Тины стали круглыми от изумления: – А в чем смысл игры?

Кирилл терпеливо объяснил, что суть любой игры в том, чтобы преодолеть все препятствия и ловушки, победить темные силы, и выйти на сторону света. Битый час Тина вместе со своим компьютерным двойником преодолевала многочисленные препятствия и, наконец, дошла до финала. Сила зла были посрамлены, добро восторжествовало – Тина осталась в полном восторге от подарка Кирилла.

…Кирилл разлил по чашкам ароматный чай, поставил на стол корзинку с имбирным печеньем. Заметив, что на каждой печенюшке что-то написано, Кирилл вытащил одну и удивленно прочел: – Чудо?!

– Это специальное имбирное печенье с новогодними пожеланиями, – вздохнула Тина, – каждую печенюшку я расписала глазурью. Понимаешь, сначала я хотела поставить корзинку на кухне у нас в офисе, чтобы каждому досталось персональное новогоднее пожелание, а потом поняла, что это никому не нужно. Удивительные люди наши коллеги, правда? Даром, что работают в агентстве чудес, а в чудеса не верят… А тебе, Кир, выпало чудо?! Это здорово! Значит, в новом году тебя непременно ждет чудо!

Кирилл по-доброму усмехнулся: странная она, эта рыжая чудаковатая Тина – искренне верит, что реальность можно изменить даже без волшебной поттеровской палочки – просто силой любви и добра. Эх, если бы это действительно было так! И если бы мир переполняли такие веселые рыжие девушки и рыжие коты, похожие на Лиса – это была бы его лучшая версия. Да. Прекрасный, гармоничный, оранжевый мир! Что до него самого, то он, разумеется, не столь наивен, как Тина, и понимает, что без всемогущей волшебной палочки – карающей или исполняющей желания, в этот мир нечего соваться с идеями его переустройства.

За чаем Тина спросила Кирилла, как он собирается провести новогодние каникулы. Кирилл пожал плечами – особенных планов у него не было, скорее всего, все дни он проведет в ЦУПЕ, не выходя из своего бункера. Разве что навестит мать… Если, конечно, та не уйдет в запой.

– Ну а ты как проведешь праздники? – Кирилл поспешил перевести разговор на другую тему.

– После Нового года мы с нашим танцевальным шоу толстушек даем концерт, кроме того, в каникулы я иду на две лекции по трансерфингу реальности, ой, ну что ты морщишься? Поверь, это отличные лекции! А еще я хочу навестить Варину сестру Зою в больнице. Да, к Зое съезжу несколько раз. Она там скучает, бедная…

– А что с ней? – осторожно спросил Кирилл. – Я правильно понял, что ее держат в психбольнице?

– Я сама толком не знаю, но чувствую (помнишь, я и раньше тебе говорила, что умею чувствовать некоторые вещи), что в ее прошлом случилась какая-то страшная трагедия, и Зою словно опалило бедой. И от этого Зоя такая… сломанная. Но я верю, что ей можно помочь. Я стараюсь – разговариваю с ней, танцую для нее. Она понимает, отзывается, радуется, когда я прихожу. И все-таки, мне кажется, она скучает по Варе. В прошлый раз она спросила меня, когда вернется Варя, а я не знала, что ей ответить. Кстати, ты не знаешь, когда Варя с Иваном вернутся в Москву?

Кирилл пожал плечами – он знал только, что путешествие Ивана и Вари, сопровождающих подопечную агентства Агату Смолину, продолжается.

Тина вздохнула – она скучала по Варе. Прошло уже много времени с тех пор, как Варя, Иван и Агата, согласно придуманному криэйторами агентства, сценарию, отправились в путешествие. «Как они там?» – с грустью подумала Тина.

* * *

Ноябрь

Мехико

По улице, помахивая тростью, идет скелет в шляпе, из окна выглядывает скелет в красном платье, мимо проносится стайка подростков, одетых в облегающие костюмы «мертвецов». Мертвые заполонили улицы, весь Мехико в эти дни стал городом мертвых. Мертвые, мертвые, всюду мертвые… Дети предлагают купить прохожим маленькие фигурки скелетов в свадебных костюмах, вечерних платьях, скелеты младенцев, солдат, – скелеты всех полов, профессий и возрастов. На улицах продают сахарные черепа и «маски смерти». Иван кривится, морщится: да что они тут все с ума своротили?! и ведет своих спутниц к отелю.

Неподалеку от входа в отель колоритный старик-мексиканец поет под гитару: разбитое сердце, любовь до гроба – красиво, печально, с надрывом. Варя – химичка прямо застыла глядя на него – лицо у нее такое, что кажется, услышит еще пару аккордов, и разрыдается. А Агата уже плачет. Она часто плачет. «Ну, это и понятно», – вздыхает Иван.

– Как все странно, – шепчет ему на ухо Варя.

Иван пожимает плечами: да, чего – чего, а странностей в жизни хватает. К примеру, он столько «странного» увидел за последний месяц – с тех пор, как начал работать в агентстве «Четверг», что уже перестал чему-либо удивляться. Сначала его отправили в Париж – присматривать за девушкой Мартой, а теперь он на пару с Варей сопровождает в поездке другую героиню агентства – Агату Смолину. И в первом, и во втором случае Иван воспринял указания криэйторов агентства спокойно (Париж так Париж, морское путешествие на яхте – пусть, не все ли равно?!); в сущности, он так и остался солдатом – ему дали приказ, и он его выполняет, не вдаваясь в детали. Иван не возражал и тогда, когда криэйторы агентства Егор и Ая сообщили ему о том, что путешествие его «группы» начнется в Мексике, а морская часть поездки состоится уже потом. Иван не стал задавать коллегам лишних вопросов, рассудив, что раз психолог Кайгородская сочла, что Агате в ее состоянии будет полезно побывать на мексиканском «празднике мертвых» и увидеть «карнавал смерти» – значит, это зачем-то нужно. А зачем – его не касается. Его дело оберегать Агату в путешествии, и он, не сомневайтесь, будет ее охранять.

Разумеется, Иван и раньше слышал об этой экзотической традиции празднования «дня мертвых», видел по ТВ репортажи из Мексики, посвященные празднику мертвецов, но, конечно, он и представить не мог, что когда-нибудь увидит все собственными глазами. Однако же – довелось; вот уже два часа он и его спутницы ходят по Мехико в обществе гида, рассказывающего им про местные обычаи.

Пожилой экскурсовод (съехавшая на бок шляпа, бисерины пота на смуглом, почти коричневом лице), очевидно, изрядно устал, а потому заученно и без эмоций – настоящий «автомат для любопытных туристов» выдает обычный набор информации, скомпилированной из различных источников.

– В День «маленьких ангелов» мексиканцы почитают усопших детей, – бубнит экскурсовод, – а на следующий день – в День мертвых – взрослых…

На лице Вари-химички появляется тень сочувствия, ее явно интересует все, что говорит экскурсионный «автомат»; Агата же, напротив, слушает равнодушно, с каким-то странным выражением безучастности.

– Согласно верованиям ацтеков, после смерти умершие попадают в загробный мир Миктлан, – отрабатывает свой гонорар экскурсовод, – важно понимать, что для мексиканцев смерть – такой же праздник, как и рождение, в их культуре смерть и есть рождение, просто в ином обличье. В Мексике считается, что раз в год умершие возвращаются в свои дома, чтобы увидеть всех, кого они любили при жизни. В этот день родственники усопших, уставляют свечами путь к дому, чтобы умершим было легче найти дорогу домой.

Кто-то дергает Ивана за рукав рубашки. Обернувшись, он невольно морщится – перед ним стоит старуха в белом саване, сама похожая то ли на смерть, то ли на привидение. На ее покрытом морщинами лице, нарисована «маска смерти». В руках старуха держит длинную восковую свечу. Старуха протягивает ее Ивану и что-то быстро лопочет.

– Что ей нужно? – хрипло спрашивает гида Иван.

Экскурсовод пожимает плечами: – Ну, она говорит, что с помощью этой свечи сегодня ночью вы сможете вызвать дух умершего человека. Зажгите свечу, выставьте ее в окно, и просто ждите – он придет к вам…

Иван вздрагивает, как если бы через него пропустили электрический разряд. Он не хочет ничего брать, но старуха буквально всовывает свечу ему в руку. Иван прячет свечу в карман куртки, старуха исчезает в толпе.

Снова монотонное бормотание экскурсовода, рассказывающего о «цветах мертвых» – оранжевых бархатцах, которые на языке индейцев-сапотеков называются cempasuchil. Экскурсовод машет рукой по сторонам – смотрите, они теперь повсюду! Эти золотые и оранжевые цветы символизируют душу и солнце, и с их помощью можно устроить алтарь между миром живых и мертвых, нужно просто выложить цветами тропинку, по которой мертвые смогут вернуться в мир живых.

Иван зажмуривается – глаза слепит солнце и оранжевый цвет бархатцев. В воздухе стоит сладковатый цветочный запах, отчасти напоминающий запах тления. Варя куда-то исчезает и вскоре возвращается с огненным букетом. Она держит цветы со значением, как – будто понимает суть здешнего ритуала, потом неожиданно протягивает их Ивану: хочешь? Иван отшатывается – не нужно ни цветов, ни свечей для вызывания мертвых, ни этих ваших сказок! Он чувствует, что устал; все, чего он хочет – оказаться сейчас в номере отеле, где можно включить кондиционер, задвинуть шторы, и закрыться от этого палящего солнца и пестрого безумия.

– На кладбищах сегодня не протолкнуться – всюду пикники и танцы – настоящий праздник! – нарочито бодро сообщает экскурсовод и вдруг тяжело вздыхает, словно бы у него тоже враз иссякли силы.

Иван кивает: полагаю, экскурсию можно считать законченной – и расплачивается с гидом. Экскурсовод поправляет шляпу и плетется к следующей группе туристов; в эти дни в Мехико, как на мед слетелись тысячи охочих до сенсаций туристов со всего мира, и гиды пропускают через их уши местную мифологию, как на конвейере.

Первое, что видят в отеле Иван и его спутницы – пара гробов, которые стоят посреди холла так непринужденно, словно бы это обычная мебель вроде кресел или диванов. Враз побледневшая Агата взирает на них с неподдельным ужасом, Варя-химичка тоже изрядно удивлена. Вскоре выясняется, что гробы в качестве подарка преподнесли семейной чете, управляющей отелем, их друзья. Хозяева отеля с гордостью демонстрируют гробы постояльцам, – в этот день гроб в Мехико считается отличным подарком. Еще один экзотический знак внимания весьма популярный в Мексике в эти дни – сахарный череп из сахара «Calaveras», хозяйка отеля пытается вручить Агате; когда Агата наотрез отказывается взять подарок, огорченная хозяйка передает его Ивану.

Придя к себе в номер, Иван кладет сахарный череп и свечу на столик рядом с кроватью, устало опускается в кресло и включает телевизор. По всем мексиканским каналам показывают новости о том, где и как празднуют праздник мертвых. В некоторых районах кости усопших достают из могил, чистят их, в глазницы черепа вставляют цветы, а в городских клубах Мехико устраивают вечеринки в честь Дня мертвых. Иван качает головой – да, выглядит это довольно безумно… Впрочем, чего только не бывает в жизни! К примеру, однажды он где-то прочел о некоем ритуале «очищения трупов», принятом на богом забытых островах Тораджи, суть коего заключается в том, что аборигены выкапывают тела своих усопших родственников, переодевают их в чистую одежду и выставляют на обозрение. Такой вот милый местный обычай…

Иван смотрит в окно – на улице темнеет; однако, кажется, что с наступлением вечера веселье только разгорается, мертвецов на улицах становится все больше. Крики, музыка… Иван закрывает окно.

Он чувствует, как тело обволакивает липкая испарина, ему хочется смыть ее прохладной водой. Иван идет в душ и долго стоит под ледяной – до дрожи – водой. Вот так, теперь ему лучше. Сейчас принять снотворное и лечь спать.

Он возвращается в комнату и вздрагивает – на подоконнике стоит горящая свеча. Огонек пламени бьется в темноте и светит на улицу, в город.

Иван бросается к входной двери, открывает ее и видит, что от двери его номера по полу вглубь коридора тянется дорожка из цветов. Оранжевая змейка бархатцев – алтарь между миром живых и мертвых. Иван медленно закрывает дверь. Он обреченно смотрит на свечу и ждет того самого гостя.

* * *

Конец декабря

Урал

Прорезая декабрьскую ночь, самолет летел к Уральским горам, в сердце России – на далекий, синий Урал.

Милая стюардесса – хоть сейчас на обложку глянцевого журнала, приветливо улыбалась Даниле; при иных обстоятельствах Данила непременно отвесил бы девочке пригоршню комплиментов и завязал с ней знакомство, но сейчас ему было не до нее. После недавнего звонка матери (каким непривычно слабым и больным показался ему ее голос!), он не мог успокоиться и думал только о том, что с ней сейчас, насколько серьезна ее болезнь. В то время как остальные пассажиры, расправившись с бутербродами, безмятежно дремали, Данила не мог заснуть и не находил себе места. Ему даже казалось, что самолет летит недостаточно быстро. В конце концов, он надел наушники, включил альбом «Нирваны» и уставился в окно. Не можешь спать? Ну, значит, сиди и вспоминай все, что случилось с тобой за последние два месяца. Тем более, ему было что вспомнить и о чем подумать – на пару часов перелета до Урала точно хватит.

События последних месяцев прокручивались в голове, как кинофильм. Отматываем пленку в начало: роковое утро в Таиланде, когда проснувшись утром у себя в квартире, он обнаружил в своей кровати мертвую девушку; появление странных людей, предложивших ему сделку – спасение в обмен на их условия, последовавший за этим крутой вираж судьбы – перемещение в Москву, где ему предложили работу – ну не бред ли?! – в «агентстве чудес»! А дальше странности усиливались в геометрической прогрессии, работенка в агентстве оказалась весьма странноватой, – ему пришлось воплощать в жизнь сценарии перезагрузки сознания для совсем отчаявшихся бедолаг – добро пожаловать в клуб неудачников! При этом и его коллеги по агентству – все, без исключений, оказались довольно необычными персонажами. Порой Даниле казалось, что он попал в безумный фильм. Тем не менее, ему пришлось приспособиться к этим новым реалиям (тем более, что если исповедовать философию экзистенциального пофигизма – многое воспринимается значительно проще), в какой-то миг он даже стал привыкать к своей новой жизни, но сегодняшний звонок матери заставил его все бросить и в тот же вечер рвануть к ней на Урал. И вот – девять тысяч километров над землей, и уральские горы все ближе.

Выйдя из самолета, он тут же ощутил, как в лицо ему ударил крепкий мороз. Данила невольно поежился – отвык я от уральских холодов! и натянул на голову капюшон куртки.

Как странно – всего пара часов лета от Москвы, а получаешь совсем другую версию пространства – холодного, сурового, бескомпромиссного. И люди здесь суровые, вот как этот пожилой дядька-таксист, хмуро предложивший: поедем? Данила улыбнулся: «поедем, только ехать, отец, далеко – в область». Услышав название небольшого областного городка, таксист кивнул: не проблема, довезу.

Черная ночь, звенящий от мороза воздух, окрестные пейзажи: заводы, трубы, домны, казались марсианскими хрониками. Да, давно он здесь не был – лет тринадцать… С тех самых пор, как окончив школу, уехал в Москву. А мать, сколько он ее не видел? Она приезжала к нему в Москву, когда он учился на четвертом курсе, и после этого они больше не встречались. Значит, они не виделись девять лет. Данила вздохнул – его сложно назвать хорошим сыном.

Раздумья Данилы прервал таксист, спросивший, надолго ли его пассажир приехал на Урал. В ответ Данила пробурчал что-то невнятное – он и сам не знал, насколько здесь задержится. Он ничего не планировал, поскольку сейчас все зависело от матери. К тому же, как Данила сегодня понял – что-либо планировать в жизни в принципе бессмысленно. Судите сами – восемь часов назад, потягивая пиво в московской пивной, он и не предполагал, что этой ночью окажется на Урале, однако же он здесь – за бортом старенькой иномарки минус двадцать, а за окнами мелькают все те же марсианские индустриальные пейзажи. Вот и спрашивается: можно ли вообще что-то предполагать в этой жизни?

Заводские пейзажи, наконец, сменились видами провинциального маленького городка: неосвещенные улицы, сугробы, невысокие дома. «Все, приехали, спасибо, отец!» – кивнул Данила и щедро, по – столичному, вознаградил водителя.

Данила ринулся к дому своего детства, вошел в подъезд, взбежал на третий этаж, потянулся к кнопке звонка и… замер. Сердце кольнуло недобрым предчувствием. В воздухе стоял запах несчастья. Запах большой беды.

* * *

Конец декабря

Москва

С того самого дня, когда дожидавшегося в лесу верной смерти Семена Чеботарева спасли неизвестные люди и предложили ему работу в агентстве, специализирующемся ни много – ни мало на чудесах, Семен чувствовал себя игроком, вступившим в игру со слишком мудрёными правилами, и с передёргивающими карты партнёрами. За два месяца работы в агентстве он так и не понял ни против кого он играет, ни каковы ставки в этой игре. Не сказать, что Семену нравилось такое положение дел, но поскольку выбора у него не было, ему приходилось играть дальше. В одной команде с другими сотрудниками агентства.

Вот уже несколько дней Семен Чеботарев, согласно придуманному криэйторами агентства сценарию «Принц и нищий», вел наблюдение за неким Сергеем Рубановым – простым русским миллионером, заскучавшим от своей обеспеченной, предсказуемой жизни до степени готовности поменяться ею с последним нищим. Собственно, именно такого рода метаморфозу «из принца в нищие» криэйторы агентства и сочли спасительной для Сергея. Роль же Семена в предстоящем сценарии перезагрузки сознания Рубанова заключалась в подготовке предстоящей «операции».

…Семен наблюдал за «объектом», фиксируя его привычки, распорядок дня, круг общения; ни малейшей симпатии к своему подопечному Семен при этом не испытывал и про себя называл пресыщенного жизнью скучающего миллионера едким словом «зажравшийся». «Ну зажрался товарищ, бывает, надо просто немного его поучить, показать, что за пределами Садового кольца бывает и другая жизнь, – рассуждал Семен, дожидаясь Рубанова у его офиса, – глядишь, мужик раскроет глаза на реальность и перестанет дурить».

Рубанов, наконец, вышел из офисного здания и пошел к дорогой машине. Кашемировое пальто, кейс, и на лице особенное выражение – вселенской скуки.

«Ну-ну, – хмыкнул Семен, провожая «объект» глазами, – поскучай еще немного, скоро тебе будет не до скуки».

* * *

Конец декабря

Москва

А в это время в странном «космическом доме», глядя на множество включенных мониторов, человек, называвший себя Четвергом, наблюдал за своими героями. На одном из экранов красавица Ая старательно морщила лобик, пытаясь разгадать придуманный им квест; следующий экран показывал задумчивого писателя Осипова, склонившегося над печатной машинкой, на экране другого монитора безмятежно болтали в ЦУПЕ рыжая девушка и худой подросток в очках. Мистер Четверг видел Кирилла и Тину, застывшего от предчувствия страшной беды перед дверью материнской квартиры Данилу Сумарокова, и страдающего от невыносимого чувства вины и призраков прошлого Ивана Шевелева.

«Что же – спектакль продолжается, – усмехнулся Четверг, – до финального занавеса далеко, в этой истории еще многое произойдет: кому-то предстоит выйти на сцену и сыграть главную роль, а кому-то суждено ее покинуть. Все только начинается, мы сыграли первый акт нашего спектакля, начинаем второй».

Глава 2

Конец декабря

Москва

Вдохновенно, забыв обо всем на свете, Тина вместе со своим виртуальным двойником сражалась в придуманную Кириллом игру – ускользала от врагов, рисковала, зависала над пропастью, сражалась со злом, но вдруг… На этот раз девушка на экране не смогла избежать опасности – она и ее верный спутник – огненный кот Лис попали в смертельную ловушку. Увидев, как герои умирают, Тина обмерла: неужели это конец? и в ту же секунду поняла, что экранные Тина и Лис погибли. Девушка сжалась от боли, по ее лицу покатились крупные слезы.

Кирилл поспешил утешить подругу: – Ну что ты, это всего лишь игра! Да и наша версия мира – всего лишь одна из тысяч возможных!

Тина глотала слезы – в этой версии мира ее горе было беспредельно.

– Тина, – вздохнул Кирилл, – просто представь, что здесь и сейчас разворачивается только один из возможных вариантов событий, а на самом деле их тьма тьмущая. Где-то в одной из мульти вселенных рыжая Тина сейчас танцует, радуется жизни, и ее судьба складывается не так, как здесь. А в другой версии вселенной – все иначе, может, та Тина вообще не любит танцевать, у нее не рыжие, а малиновые волосы, и она обо мне знать не знает. И этих вселенных, как тропок в дремучем саду – офигенное множество, Тина, выбирай любую!

Тина перестала реветь и с недоверием посмотрела на Кирилла: скажешь тоже?!

– Точняк, – кивнул Кирилл, – так и есть. К тому же из квантового опыта мы знаем, что именно разум может создавать реальность, и в этом смысле вселенная – ментальная конструкция. Знаешь, один умный дядька-физик сказал, что вселенная больше похожа на великую мысль, нежели на гигантский супер механизм, и что-то становится реальным, лишь становясь объектом нашего внимания. Короче говоря, это мы сами объективируем реальность, секешь?

– Ну видишь, я же говорила, что реальностью можно управлять! – вскинулась Тина.

Кирилл огорчился, потому что Тина «усекла» его мысль неправильно, сведя все к своему излюбленному трансерфингу, и с досадой помотал головой: – Нет, не управлять, я имел в виду другое…

Тина махнула рукой – разве ей разобраться в этой сложной физике?! Переведя взгляд на экран монитора, она всхлипнула: все-таки ей было жаль свою экранную сестру и Лиса.

– Не расстраивайся! – взмолился Кирилл. Отчаявшись утешить Тину, он решил сегодня же переписать версию игры с тем, чтобы сделать ее проще.

Увы, – он не мог переустроить вселенную так, чтобы исключить из нее боль и страдания, но он мог хотя бы переделать эту конкретную игру, сделать так, чтобы в самом опасном месте компьютерной Тине стало чуть легче – дать ей больше шансов на выигрыш.

– А смерть? – вдруг тихо спросила Тина. – Что ты думаешь о смерти?

Кирилл растерялся – вопрос застал его врасплох. В конце концов, кто знает о смерти что-то определенное? Лично он предпочитал верить в то, что сознание в нашей бесконечной мультивселенной не умирает вместе с физической оболочкой – телом, а переходит после смерти в параллельный мир – на новый этап развития.

– Я думаю, что смерти вообще нет, – улыбнулся Кирилл, – на самом деле мы верим в смерть, потому что нас заставили в нее поверить, внушили нам эту мысль. Вот мы и считаем, что с отмиранием нашей физической оболочки для нас все заканчивается, но это не так – умерев, мы просто перейдем в параллельный мир.

Тина покачала головой: красивые теории, параллельные миры, и все-таки жизнь – одна, и… смерть – одна.

* * *

Ноябрь

Мехико

Впервые Агата задумалась о смерти в пять лет, когда умерла ее бабушка. Бабушкина смерть была внезапной, по крайней мере, для Агаты: вот только что она гостила у бабушки на выходных (пироги с капустой, подарки, сказки на ночь для любимой внучки) и вдруг «бабушки больше нет». Агата даже сначала не поверила, что так вообще бывает – что кого-то родного, близкого вдруг может не стать; внезапно не стать – так быстро, что ты к этому не успеешь подготовиться. Не стать папы. И мамы. И кота Буси. И целого мира. И ее самой. Нет, поверить в это невозможно. Ей казалось, что это какая-то злая сказка, в которой с ее бабушкой случилось что-то недоброе, но при этом бабушку, конечно же, можно спасти, как и делают в сказках – окропить ее мертвой водой, а потом живой, и смерть отступит, потому что в сказках смерть всегда отступает перед сильными и умными героями.

Чтобы узнать, где же взять эту живую и мертвую воду, Агата стала лихорадочно (нужно успеть!) изучать толстенный, подаренный бабушкой, сборник сказок – там – то должны рассказать, где можно добыть волшебной воды?! Она листала страницу за страницей – всю ночь накануне похорон, потом продолжила искать «оживляющую воду» днем, когда родители уехали на кладбище (на похороны бабушки Агату не взяли – родители сочли, что лучше избавить ребенка от стресса). Сказка за сказкой – где же рецепт спасения?! К вечеру, так и не найдя рецепта и не поняв, как отменить бабушкину смерть, Агата расплакалась; впрочем, она и тогда не поверила в то, что бабушка умерла.

На следующий день Агата сбежала из детского сада и понеслась в любимый бабушкин двор. Старый дом, заросли сирени, обшарпанная парадная, второй этаж – изо всех сил молотить кулаками в дверь! Сейчас бабушка откроет! Так было всегда – сначала за дверью раздавались шаги, потом распахивалась дверь, и радостная бабушка бросалась навстречу Агате, бормоча: давай же быстрее, пирог остывает! и вот уже позвякивали чашки, и по квартире тянулся вкуснейший сдобный запах.

Теперь за этой дверью была тишина. И пустота. Агата долго стучала, потом стала кричать – в квартире было тихо и пусто. Смерть – это когда тихо и пусто, – поняла Агата и отчаянно разревелась под бабушкиной дверью. В тот день она поняла, что в любой миг может стать «тихо и пусто» и для нее, и для мамы с папой, и для кота Буси, и никакая волшебная вода от этого не поможет. Все могут умереть. И она может. И когда Агата это поняла, она испытала такой ужас, словно бы провалилась в черную яму – без дна. Да, у охватившего ее ужаса не было дна – падай и падай – бесконечная бездна.

Родители, узнав о ее переживаниях, постарались утешить дочь, как могли: надарили подарков, повезли к морю, а главное, заверили, что они никогда ее не оставят. «Клянетесь?» – уточнила Агата. Родители обещали, что всегда будут с ней. Такое же обещание Агата взяла с кота Буси: «котя, ты ведь никогда не умрешь?» Кот заурчал, свернулся клубком у нее на коленях – нет, умирать он не собирался.

И постепенно Агата успокоилась – смерть отступила. А потом стал умирать Буся. Он умирал долго – полгода старый кот угасал, проваливаясь в смерть: перестал есть, исхудал, его шерстка поблекла, а в глазах застыла такая тоска, что Агата боялась в них заглядывать. Кота возили к ветеринарам, пытались лечить – не помогало, Буся попросту был стар – кончался его звериный век. Двенадцатилетняя Агата садилась рядом с ним, обнимала его и шептала – просила, чтобы кот выздоровел. «Не уходи, Буся, не бросай меня, помнишь, ты обещал». Кот смотрел на нее, тоска из глаз сочилась слезами (Агата точно их видела) – он просил у нее прощения за невыполненное обещание, и прощался. В день, когда умер Буся, Агата перестала разговаривать – замолчала. Ее снова обступили тишина и пустота.

Взволнованным родителям врачи говорили, что молчание девочки – «реакция на сильный стресс», и что со временем это пройдет. И точно – через месяц Агата заговорила, постепенно возвращаясь к обычной жизни. В юности ведь жизнь такая полнокровная, что о смерти некогда думать – в ненасытной жажде юность стремится высосать из жизни «весь ее спинной мозг». Юная Агата жила, влюблялась, спешила совершать ошибки, опьянялась, разочаровывалась – надо спешить жить! При этом за спиной она всегда чувствовала надежный тыл – родительскую поддержку. Родители – великая сила родительской любви – позволяли ей оставаться ребенком, даже когда она уже стала взрослой женщиной.

Все изменилось после их смерти, – она вмиг осиротела и повзрослела. Из этой пустоты и оглушающей мертвой тишины было очень сложно – практически невозможно выбраться. Кто – то верно сказал, что наши родители, пока они живы, словно бы стоят на краю бездны и защищают нас от смерти, а когда они умирают, мы оказываемся беззащитны. Похоронив родителей, Агата долго жила с ощущением вот этой открытой, распахнутой бездны. Но жизнь вновь постепенно взяла свое: замужество, рождение сына, карьера – пустота заполнялась. Агата надолго – на годы – забыла о смерти. Но месяц назад, когда Агата узнала свой диагноз, смерть вышла откуда-то из темноты и предъявила на нее права: «ты – то обо мне не вспоминала, а я всегда была рядом!» Что-то черное, злое тянуло к Агате руки, стараясь утащить ее за собой – в абсолютную пустоту.

Отчаяние, страх боли и смерти были настолько сильны, что Агата, скорее всего, покончила бы с собой, не дожидаясь мига, когда ее убьет болезнь, если бы вдруг, невесть откуда не появились странные люди из странного агентства, предложившие ей исполнить ее заветную мечту о настоящем морском путешествии. Отчаявшаяся Агата приняла их предложение, решилась на безумную авантюру и отправилась в путешествие со своими попутчиками Иваном и Варей, однако вместо моря ее зачем-то привезли сюда, в Мексику, на праздник мертвых.

…С самого начала все происходящее здесь шокировало Агату и казалось ей омерзительным. Наблюдая повсеместный нелепый маскарад, Агата чувствовала сильнейшее раздражение: «ну что эти люди знают о смерти?! Устроили пляски на костях, играют дурной, пошлый спектакль!». Ее, считавшую смерть чем-то сакральным, исполненным ужаса и трагизма, оскорбляла такая опереточная игра в смерть. Ей не хотелось покидать отель и выходить на улицу – она не желала вливаться в этот безумный карнавал, не желала не то, что разделять, а и просто видеть всеобщее ликование и радость. Но даже в отеле было невыносимо, безумие просачивалось и сюда; посреди гостиничного холла стояли два гроба, подаренные хозяевам их друзьями, а стены «украшали» плакаты с объявлениями об экскурсионных турах на кладбища.

К вечеру первого дня в Мехико Агата почувствовала такую усталость и растерянность, что заперлась в своем номере и твердо решила не выходить в город вплоть до самого отъезда из Мексики. Она лежала на кровати и давилась слезами, когда в дверь постучали.

На пороге стояла Варя. Улыбаясь, Варя предложила Агате поехать на кладбище вместе с хозяевами отеля. «Нас приглашают на большой праздник, едем?»

Агата вздрогнула, но почему-то сказала: да.

* * *

Ноябрь

Мехико

Зажженная неизвестно кем свеча мерцала на подоконнике; на вечерний Мехико наступали сумерки. Иван подошел к окну и увидел, как прямо под окнами отеля танцуют два скелета – он и она; страстно прижимаются друг к другу, целуются, изображая этакое «танго смерти». «Вот ведь – другая культура и совсем другое отношение к смерти, – усмехнулся Иван, – своеобразная местная экзотика. Но разве меня можно удивить, а тем более, напугать экзотикой?!» Уж он – то с лихвой навидался и экзотических стран, и странных ритуалов в своих военных командировках. Кстати, может, именно из-за военных командировок все южные страны у него теперь ассоциируются с войной и опасностью? И даже сейчас, здесь, в фешенебельном отеле в центре Мехико, он чувствует себя как на войне. Правда, он пока не понял, за что воюет, и за кем будет победа, но то, что это война – дело ясное; именно война, но не та – внешняя, в которой все предельно понятно, где есть враги, цели для поражения, рубежи Родины, которую нужно защищать, а внутренняя – борьба с самим собой и своими страхами, неуверенностью, слабостью – война, где ты и есть свой главный страшный враг.

В этой поездке Ивана не покидало чувство, что судьба сейчас испытывает его на прочность, и что это самое главное испытание в его жизни. Признаться, ему было объективно тяжело со своими спутницами – Агатой и Варей. Мало того, что женщины, так ещё и с какими странностями! С ними ему было тяжелее, чем со своими самыми невыносимыми сослуживцами из предыдущей жизни – а таких там было немало. Особенно нелегко ему приходилось с Агатой. Поначалу он совершенно не понимал, как ему к ней относиться, и как себя с ней вести. Ну как себя вести с человеком, который обречен, которому жить осталось месяц-два?! Он боялся сказать не то, посмотреть не так, а потом махнул рукой: как будет – так будет.

Бывало, кстати – по – всякому. Иногда Агата плакала, порой жаловалась на физическую боль, временами срывалась на истерики, задавала гневные вопросы. Сегодня, к примеру, Агата спросила его «зачем мы здесь?!», имея в виду, что на ее мечту о морском путешествии эта мексиканская экзотика никак не похожа. Иван вздохнул: что он ей мог ответить? Что поездка в Мексику – часть сценария, придуманного для нее криэйторами агентства, а он – всего лишь солдат, выполняющий их приказы?!

…Простодушный солдат Иван Шевелев не знал, что криэйторы агентства «Четверг» придумали сценарий не только для Агаты, но и для него самого.

* * *

Незадолго до описываемых в Мексике событий

Москва. Офис агентства «Четверг»

Несмотря на то, что сценарий помощи Агате Смолиной был продуман и выверен, включая все организационные моменты ее будущего путешествия, Ае казалось, что в нем не хватает чего-то важного. В очередной раз, просматривая вместе с Егором, составленную и согласованную маршрутную карту путешествия Агаты, Ая не выдержала и обратилась к напарнику:

– Давай немного изменим наш план? Пусть перед морским путешествием по Карибам наши герои посетят Мексику?!

Лицо Егора вытянулось: это называется «немного изменить план?» А с чего вдруг? И почему Мексика?!

– В ноябре в Мехико пройдет праздник мертвых, и Агата должна его увидеть! – заявила Ая.

Егор недоуменно пожал плечами, не понимая логики Аи. Разумеется, он знал про экзотические традиции празднования «дня мертвых» в Мексике, – вот и в недавнем фильме про Джеймса Бонда его герои оживлённо перестреливались под пляски маскарадных скелетов, но во всём этом был явный перебор в латиноамериканском вкусе, и Егор не мог взять в толк, зачем их героине нужна такая театральщина.

Понимая, что ей нужно убедительно обосновать новую идею, поскольку без согласия Егора – второго криэйтора агентства, она не могла внести в сценарий изменения, Ая попробовала объяснить Егору свое видение ситуации.

– Понимаешь, главная проблема нашей героини заключается даже не столько в болезни, сколько в самом отношении Агаты к смерти. Для Агаты мысль о предстоящей смерти невыносима, что соответствует психологии человека европейской культуры, ведь в западной традиции смерть воспринимается как нечто глубоко трагическое и страшное, в определенном смысле ее считают неким наказанием или приговором. При этом в других культурах существует и иное отношение к ней. Ну вот в большинстве восточных традиций смерть понимается, как некий неизбежный переход в другое состояние, но – чтобы под этим состоянием ни подразумевалось – она не является конечной точкой человеческого пути. Смерть – лишь промежуточная станция в нашем бесконечном путешествии, и мексиканский культ праздника мертвых построен на этой интуиции… – Ая замолчала и взглянула на Егора.

– И к чему ты ведешь? – насмешливо спросил Егор.

– Я считаю, что мы должны показать Агате совершенно иное восприятие смерти, возможно, то, что она увидит в Мехико, поможет ей изменить ее отношение к смерти и к своей болезни. Кстати, речь в этой истории, собственно, идет не только о ней. Вот, взгляни… – Ая протянула Егору бумажную папку.

Увидев на обложке имя Ивана Шевелева, Егор удивился:

– Это касается нашего Ивана?

– Да. Три дня назад Четверг прислал мне материалы на Шевелева, – Ая помахала увесистой папкой, – здесь история Ивана. Видишь ли, Ивану самому нужна помощь, в определенном смысле это путешествие ему тоже необходимо, как некая перезагрузка сознания. Да и с Варварой Воеводиной не все так просто, в ее случае, увы, нам тоже есть с чем работать.

– Я слышал от Тины, что у Варвары есть сестра и она больна?

– Да, с ее сестрой случилось несчастье, – по лицу Аи пробежала тень, – это давняя семейная трагедия, повлиявшая и на жизнь Варвары. Наша бедная Варя тоже могла бы стать одной из героинь агентства «Четверг», нуждающейся в «переформатировании» сознания и судьбы. Суммируя все вышесказанное, я считаю, что всем нашим путешественникам пребывание в Мехико пойдет на пользу.

Егор пожал плечами: – Ладно, давай обсудим возможные варианты сценария.

* * *

Ноябрь

Мехико

Не зная о планах криэйторов агентства, Иван Шевелев так и не смог ответить Агате на ее вопрос, зачем они здесь. Зачем?! Как – будто он знает, зачем это раскаленное синее небо, нестерпимое солнце – зачем все как в той стране? Вспомнив ту страну, Иван зябко, как от холода, что было довольно странно в этот жаркий день, поежился.

Проклятая свеча на столе, выложенный из цветов «алтарь между миром живых и мертвых» в коридоре отеля, предательская дрожь в руках, полезшие из всех щелей памяти, как призраки, страшные воспоминания, и вновь возникшее – удавкой на шее – чувство вины.

Однажды гадалка сказала Ивану, что его внутреннее состояние на данный момент олицетворяет карта «повешенный»: «вы есть, но вас как бы нет…»; и ему, в самом деле, кажется, что это правда – он действительно словно бы кем-то проклят, навсегда приговорен к своей петле.

…Услышав стук, Иван вздрогнул – нервы были напряжены. Дверь открылась, на пороге возникла Варя; улыбаясь, девушка сказала, что они с Агатой и другими туристами собрались на вечернюю экскурсию на кладбище.

Иван кивнул и спустя паузу спросил, не Варя ли выложила дорожку из бархатцев в коридоре, ведущую к его двери.

Варя покачала головой:

– Нет, но я видела, как горничная сооружала цветочный алтарь на первом этаже, наверное, она принесла цветы и на наш этаж.

Иван усмехнулся: – Может, эту дурацкую свечу тоже зажгла горничная?

Варя ответила ему недоуменным взглядом.

Иван махнул рукой: ладно, все нормально. Глядя вслед уходящей Варе, он вдруг почувствовал, как к горлу подступила тошнота – этот удушливый, сладковатый запах в коридоре, сводил его с ума. Ему показалось, что здесь пахнет смертью. «Так пахнут эти чертовые цветы», – сказал себе Иван, возвращаясь в номер.

Иван не знал, сколько прошло времени – он просто смотрел на свечу и ждал.

Его приближение Иван не то, что услышал, а почувствовал. Интуиция не подвела старого воина, и вскоре Иван увидел, как тихо, практически бесшумно повернулась дверная ручка.

Дверь медленно приоткрылась.

* * *

Ноябрь

Мехико

Уже на подходе к кладбищу, оглядывая многочисленные торговые ряды, уставленные сахарными черепами и «хлебами смерти», Агата подумала, что происходящее напоминает ей, если сравнивать с Россией – какое-нибудь массовое гуляние – что-то очень разношерстное и многолюдное, масленицу, к примеру, или первомайское шествие, а если вспомнить другие страны, то бразильский или венецианский карнавал. В этот день кладбище Мехико превращается в шумный, пестрый город, куда приезжают целыми семьями. Люди украшают могилы свечами и бархатцами, раскладывают на могилах еду, здесь же устраивают пикники. Взрослые едят, пьют, дети веселятся, резвятся среди могил – и, похоже, никто не боится смерти. Всюду звучит бравурная национальная музыка, и разные мелодии, доносящиеся со всех концов кладбища, сливаются в общий своеобразный гимн смерти.

Бредя среди могил и наблюдая эти песни-пляски на костях, Агата чувствовала себя на этом празднике то ли жизни, то ли смерти инородным телом. Тем не менее, она отметила, что приподнятое, праздничное настроение людей не казалось натужным или искусственным, напротив – было очевидно, что люди на самом деле воспринимали происходящее, как праздник. И это как раз поражало ее больше всего.

Вернувшись в город, Агата с Варей остановились на одной из центральных улиц, чтобы посмотреть, как за бродячими оркестрами в карнавальном шествии идут толпы людей в масках, олицетворяющих смерть. В какой-то миг совсем рядом с Агатой и Варей прошла толпа ряженых под предводительством «смерти», облаченной в белую простыню и маску со страшным оскалом. Неожиданно «смерть» повернулась и пошла прямо к Агате. От ужаса Агата вскрикнула и закрыла лицо руками; «смерть» обняла ее и жестами позвала за собой, – пригласила присоединиться к карнавальной толпе.

Встревоженная Варя бросилась на помощь, но Агата остановила ее: – Ничего… Все хорошо.

Выдохнув – как перед отчаянным прыжком – Агата пошла за «смертью» и влилась в шествие.

Сопротивляться этой силе, пульсирующей радости и всеобщему ликованию было невозможно. Энергия толпы подхватила Агату и увлекла ее за собой. Растворившись в карнавальном шествии, Агата ощущала, что в нее словно вливается радость этих людей, их безмятежность и уверенность в том, что в смерти нет ничего страшного, что она есть лишь переход в новую жизнь. И улыбки на лицах горожан, и музыка уличного оркестра, и звезды над Мехико говорили о том, что смертью ничто не кончается, что жизнь бесконечна, что смерти нет, что все мы созданы для вечности, и надо радоваться этому и благодарить Того, Кто все придумал таким чудесным образом.

Сотни «мертвецов» шли по городу, музыка звучала так громко, что ею можно было пробудить мертвых. И в этой музыке и гомоне толпы Агата слышала: «Эй, бейте в барабаны – смерти нет! Ликуйте и славьте радость жизни! Пусть все слышат наш гимн бессмертию и вечности. Мы пляшем и поем, потому что знаем – смерти нет».

Агата шла в толпе, плакала и смеялась, переживая боль, восторг, страх, изумление, радость – все эмоции и чувства, какие только может испытывать живой человек. Как тысячи живых людей в этом радостном шествии.

* * *

Ноябрь

Мехико

Мертвый мальчик входит в комнату: огромные черные глаза жгут огнем, в уголках губ запеклась кровь. Мальчик останавливается против Ивана и прожигает его взглядом беспощадных глаз.

Иван цепенеет, но его сердце колотится так, что, кажется, сейчас разворотит грудную клетку. Съежившись, он умоляет мальчика о прощении, говорит, что не хотел его смерти, что он лишь исполнял свой долг солдата.

Но лицо мальчика не смягчается.

– Я не знал, что в твоей деревне жили мирные жители, – шепчет Иван, – если бы я мог что-то изменить, поверь, я бы это сделал.

Лицо мальчика по-прежнему бесстрастно. Горят нестерпимым огнем глаза. Глаза палача.

– Я и сам не живу, – оправдывается Иван, – в моей жизни нет ни радости, ни смысла…

И снова не то. Иван сникает – нет таких слов, чтобы вымолить прощение.

– Чего ты хочешь от меня? – кричит Иван. – Зачем пришел? Зачем ты всегда ко мне приходишь?

Мальчик смотрит – выдержать этот взгляд невозможно. Иван закрывает глаза руками. Когда он снова их открывает – в комнате никого нет.

«Наваждение, порожденное жарой, расстроенные нервы?» – вздыхает Иван, и тут же видит, что дверь в номер приоткрыта, а по полу стелется чуть смятая дорожка из бархатцев.

Глава 3

Конец декабря

Урал

Инстинктивно, по-звериному почуяв беду, Данила замолотил кулаками в дверь материнской квартиры. Ему тут же, словно бы его ждали, открыли, но это была не мать. Дверь открыла соседка Сумароковых – тетя Аня.

Милая, тихая тетя Аня – подруга матери Данилы, принадлежала к тому редкому типу людей, которые чувствуют вину за все на свете: за глобальное потепление вселенной, инфляцию и даже просто за то, что они есть; такие люди всегда словно бы извиняются – голос у них тихий, плечи опущены, в глазах покаянное «простите»… А сейчас у тети Ани был особенно виноватый вид. И очень несчастный.

– Что? – крикнул Данила вместо приветствия.

Пригвожденная чувством вины из-за того, что ей приходится сообщать Даниле страшную весть, тетя Аня горько вздохнула: – Даня, твоя мама… умерла.

В голове у Данилы что-то взрывается. Кровь пульсирует в висках, злая наковальня – молотом, молотом, черт, как больно. Данила медленно сползает по стене.

Вселенная раскалывается, и ты понимаешь, что ничто и никогда уже не будет, так как прежде. Ты сам не будешь прежним.

– Ты бы поплакал, Данилушка, – растерянно уговаривала окаменевшего Данилу, тетя Аня, – глядишь, станет легче.

Но Данила не хотел, чтобы стало «легче». Он яростно хотел, чтобы обрушившееся на него горе разорвало его пополам. Как же так – умерла? Как же так – ничего не успел, не сказал ей главного, и теперь уже никогда не успеет?! Отныне навсегда это страшное чувство вины, боль, и дикая – зверем бы выл – тоска.

– Леночка много болела в последний год, но не жалела себя, работала на износ, – бормотала тетя Аня, – ты же знаешь ее – такой человек…

Да, он знал: бесконечные дежурства, операции, больные, Елена Сумарокова – человек долга и «врач от Бога».

– Первый инфаркт у нее случился четыре года назад, – тетя Аня смахнула слезу.

Данила вскинулся – первый инфаркт? Он не знал. Мать ему не говорила.

– Второй приступ она перенесла год назад. Тут бы Леночке пожалеть себя, поберечься, но какое там – Лена продолжала работать. Думаю, она еще за тебя переживала, – осторожно добавила тетя Аня, – расстраивалась, что у вас… разлад вышел. Любила она тебя очень.

– Когда она умерла? – выдохнул Данила.

– Три часа назад. В больнице. Сердечный приступ.

«Значит, мать умерла, когда я летел в самолете», – кольнуло Данилу. И еще одна мысль больно уколола. «Болела, но не звонила мне до последнего. Позвонила только, когда поняла, что серьезно больна. Если бы раньше, если бы вчера… Я бы успел…» Что такое смерть? Это необратимость. Невозможность что-то изменить. Приговор. Не для мертвого, для живых.

Данила уронил голову в руки и разрыдался. Мама, где ты сейчас? Ты видишь меня? Я приехал, мама…

Здесь, в этом ледяном пространстве уральских марсианских хроник (заводы, мартены – даешь стране металл!) разворачивалась практически античная трагедия – герой не успел появиться вовремя. Ничего не исправить.

Тетя Аня кивнула: – А ты поплачь, Данилушка, поплачь. Это правильно.

* * *

Застыв перед монитором, Кирилл придумывал для героини своей новой компьютерной игры, очередные препятствия. Темноволосую, похожую на мальчика героиню, звали Ая, и она, как две капли воды походила на психолога агентства Аю Кайгородскую. Таково было пожелание Четверга, заказавшего Кириллу игру. Вторым условием владельца агентства, выдвинутым Кириллу, как разработчику программы, было создание для героини предельно сложных уровней квеста. Согласно сценарию игры Ая должна была добраться до башни в черном лесу и встретиться с ее обитателем, чтобы узнать его тайну. Но на пути к черному лесу девушке предстояло преодолеть множество препятствий: она воевала со злом в разных его обличьях, переплывала моря, пересекала пустыню и даже бороздила космические пространства. Кириллу пришлось изрядно напрячь воображение, чтобы создать этот виртуальный, полный опасностей мир. И вот, наконец, он приступил к финалу истории. Экранной Ае оставалось рукой подать до черного леса, но коварный Кирилл придумал для нее цепь хитрых ловушек; выбираясь из одной ловушки, девушка тут же попадала в другую, и каждая могла стать для нее смертельной.

Наблюдая за драматической борьбой экранной Аи за свою жизнь, Кирилл вдруг подумал, что даже если ей удастся добраться до башни и выиграть битву с ее обитателем, то все равно в каком-то предельном, метафизическом смысле из последней ловушки героине не выбраться; в сущности, как и любому из нас. Эта последняя ловушка – время.

* * *

Середина декабря

Карибское море

Иван подумал, что время – странная штука; если верить календарю – они не так давно покинули Мехико, а между тем ему кажется, что с тех пор прошла целая вечность. Вспомнив Мехико – праздник мертвых, визит ночного гостя, Иван почувствовал, как по его спине пробежал ледяной холодок; и это несмотря на то, что на залитой солнцем палубе было жарко, и даже несмотря на то, что с той ночи прошла вечность.

За эту самую вечность он и его спутницы успели сесть на зафрахтованную яхту и уже проплыли тьму морских миль под парусом. По ощущениям, событиям, эмоциям, этот период оказался невероятно насыщенным – впечатлений хватило бы на целую жизнь.

А началось все на Антигуа.

…Антигуа – слава открывшему его Колумбу! казался тропическим раем: живописный остров утопал в изумрудах зелени, а его берега омывало лазурное море. Пение птиц, запахи диковинных тропических растений, белоснежные яхты – для счастья здесь было все, пожалуй, даже с избытком. В самом деле, в этой невозможной местной красоте было что-то декоративное, остров напоминал виды глянцевой туристической открытки или ожившие кадры рекламного ролика, где знойная красотка приглашает вас отведать шоколадный батончик с кокосом, с придыханием шепча что-то о «райском наслаждении». Да, эти два моря – море лазури и зелени действительно сулили «райские наслаждения» тем, кто таковых искал, но команда наших героев: хмурый Иван, печальная Варя – выражение лица, как перед отпеванием, и бледная, болезненная Агата, явились сюда за другим, а зачем именно, они и сами пока не знали.

Увидев старинные колониальные постройки и форты крепости, помнившей еще тех самых легендарных карибских пиратов, Иван поймал себя на мысли, что в этом есть что-то нереальное, киношное, настолько, что оказавшись здесь, ты так и ждешь, что сейчас навстречу тебе выплывет корабль Джека Воробья или Френсиса Дрейка – нечто из мальчишеских грез – голливудское, про пиратов.

На причалах гавани Антигуа качались яхты любых размеров и классов, и среди прочих – белоснежная красавица, зафрахтованная для наших героев. Увидев на ее борту название «Liberte», Иван хмыкнул: свобода?! Что же – символично!

На борту яхты их встретил капитан – маленький француз с забавной жестикуляцией, которого звали Поль. Театрально раскинув руки, Поль радушно приветствовал своих пассажиров: «Приветствую вас, друзья! Путешествие начинается!»

Путешествие началось. И никто не знал, сколько оно продлится.

Каймановые острова, Пуэрто-Рико, Антигуа, Бонэйру, Барбадос, Тринидад, Тобаго, Сен-Мартен, Гренада, Кюрасао, Сен-Бартелеми, Сен-Китс, Мартиника, Невис – маршрут их путешествия не то, что выглядел – звучал ожившей легендой про корсаров Карибских морей.

Белоснежная «Liberte» рассекала волны, солнце уходило за горизонт. Иван сидел на палубе в компании Вари и капитана Поля, наблюдал, как на море опускается прекрасный закат и слушал истории капитана о пиратах в Варином переводе. (К счастью, Варя вполне сносно знала французский язык, так что еще в Москве путешественники отказались от мысли брать с собой переводчика, – учитывая специфику их путешествия, никому не хотелось иметь на борту посторонних).

Старательно и с выражением Варя повторяла слова капитана, и вот в сгущающемся вечере проступил тонкий лик знаменитой морской пиратки Чжэн.

– Гибкая, как змея, китаянка Чжэн – женщина со змеиными опасными глазами цвета самой темной ночи, и с черными, как смоль, волосами, командовала пиратской армадой из шести флотилий, – летел над морем Варин голос. – Долгие годы корсары капитанши Чжэн грабили другие корабли, не зная жалости. Армада Чжэн была ужасом карибских морей. Но однажды Сын Неба – китайский император Киа-Кинг решил вернуть Карибам покой, и послал несметное количество своих кораблей, чтобы разгромить пиратов. Увидев корабли императора, корсарша Чжэн приготовилась к битве, понимая, что это, скорее всего, будет ее последний бой. Однако, к удивлению капитанши, битва никак не начиналась, с императорских судов в небо взмывали сооружения из бумаги – этакие стаи драконов, напоминавшие воздушных змеев. Вдова Чжэн поняла, что Сын Неба посылает ей некое послание, которое она должна расшифровать. Она вдруг вспомнила притчу о драконе, который всегда опекает лису, невзирая на ее вину и прегрешения, и задумалась над смыслом послания императора. Когда в море опустилась полная луна, Чжэн бросила свои мечи, опустилась на колени и приказала вести себя на судно Сына Неба со словами «Лисица идет под крыло дракона». Лиса Чжэн получила прощение Императора и покончила с пиратством. А в здешних морях с того дня воцарился покой, правда, в двадцать первом веке его иногда нарушают голливудские съемочные группы, снимающие фильмы о пиратах карибских морей.

Капитан Поль закончил рассказ и победно посмотрел на притихших слушателей: – А неплохая история, друзья? Правда, честно признаюсь, что я позаимствовал ее у одного известного писателя.

Иван кивнул: история и в самом деле, оказалась любопытной, да и сам Поль – весьма занятным персонажем.

То ли в детстве будущий капитан Поль перечитал книг о пиратах и морских путешествиях, то ли так встали звезды в момент его рождения, но Поль буквально бредил морем. В свои сорок пять лет он не имел ни семьи, ни жилья, ни постоянной работы, ни сбережений; четыре года назад Поль вложил все имеющиеся у него деньги в покупку этой яхты. С тех пор Поль сдает свою «Liberte» и себя вместе с ней, в аренду таким путешественникам, как Иван с Варей.

С первого дня знакомства Иван проникся к Полю симпатией, сочтя, что у них много общего; они оба были «солдатами удачи» – ни семьи, ни постоянной работы, никакой уверенности в завтрашнем дне, правда, у Поля была мечта, которую к тому же он осуществил, а у Ивана ее не было.

Помимо любви к морю у Поля имелось три страсти – он обожал кулинарию и дайвинг, и страстно любил истории о пиратах. Страсть Поля к кулинарии, пиратским байкам и дайвингу являлась столь всеобъемлющей и искренней, что он непременно хотел поделиться ею с окружающими. Как только у него выдавалось свободное время, Поль либо колдовал на камбузе над очередным гастрономическим шедевром, либо ловил кого-то из путешественников и рассказывал ему новую пиратскую историю.

Если прежде Варя представляла мир, как сугубо рациональное, разумное пространство, в котором все обусловлено и все имеет свои причинно-следственные связи (мир, как таблица химических элементов – четкая структура, понятная схема), то теперь она столкнулась с иррациональной стороной этого мира, к примеру, с таким непостижимым явлением, как красота. Да, в этой избыточной красоте взрывающего море заката таилось что-то иррациональное, потому что такая невероятная красота не имела прагматического, рационального смысла, и она не была чем-то обусловлена. Красота подпадала под принципиально новую для Вари категорию «прекрасного», у которой был только один смысл – высший смысл красоты, явления, выходящего за пределы знаний любой науки, хотя бы даже и физики с химией; той самой красоты, что спасает этот мир.

Поняв, что ее привычная картина упорядоченного детерминированного мира рушится, Варя несколько растерялась: оказывается, вселенную пронизывают принципиально иные «атомы», волны, идеи, и смыслы. Мир на ее глазах преображался – он заиграл сотней новых красок и звуков, и в нем – теперь она это знала – есть много волнующего, чудесного, пока еще ею непознанного. И Варя хотела открыться этому новому миру.

В отличие от расцветающей Вари Агата была закрыта – запечатана в раковину своей печали. То удивительное чувство, которое она испытала в Мехико на празднике мертвых, идя в карнавальной толпе – чувство согласия с жизнью, смертью и законами вселенной, больше ее не посещало. Фантастической красоты закаты-рассветы, дивные пейзажи экзотических островов, чуткое внимание со стороны других путешественников не примиряли Агату с ее внутренней болью и не отменяли для нее собственное тягостное одиночество и мысли о скорой смерти. Ей казалось, что солнце светит излишне ярко, а ее спутники выглядят слишком… здоровыми; и даже окружающая природа, чересчур пестрая и навязчивая, вызывала у нее раздражение. Агата чувствовала себя больной и одинокой.

Она теперь часто плакала, иногда запершись в каюте, иногда на палубе, глядя на море. Море было огромным, но даже оно не могло поглотить ее боль.

Когда-то давно жила на свете девочка Агата. Она была счастлива, потому что ее все любили, и потому что она ничего не знала о смерти. Девочке нравилась сказка про цветик-семицветик, и подобно героине любимой сказки она часто кричала куда-то или кому-то – в небо:

«Лети-лети лепесток, через запад на восток,

Через север, через юг,

Возвращайся, сделав круг.

Лишь коснёшься ты земли —

Быть по-моему вели».

Спустя годы повзрослевшая несчастная девочка стоит на палубе чужой бутафорской яхты и плачет: будь по-моему вели!

…Ее кто-то обнимает за плечи. Обернувшись, Агата видит Варю. Почти неприязненно – она не хочет ни с кем сейчас говорить, Агата спрашивает: – Что?!

– Поль приготовил чудесный ужин, – улыбается Варя, – свежие морепродукты, думаю, это очень вкусно. Идем?

– Я не голодна, – отказывается Агата. В голове зло пульсирует: оставьте меня, пожалуйста, оставьте меня, я не хочу ни морепродуктов, ни историй про пиратов, ни ваших, черт бы вас драл, участия и жалости. Впрочем, эта белобрысая нелепая девушка, конечно, не заслуживает такого отношения – Агата понимает это, и, увидев, как сникла Варя, тут же смягчается: – Прости, я не хотела быть резкой.

Варя кивает: – Ничего, я понимаю.

А вот эта фраза заставляет Агату взорваться: – Понимаешь? А разве ты можешь меня понять? Ты… такая молодая, цветущая и здоровая?!

– Но ты же ничего обо мне не знаешь! – вздыхает Варя. – Думаешь, я счастливая?

Агата видит, как на некрасивое Варино лицо набегают тени. Она уже сожалеет о том, что причинила Варе боль.

– Меня никто никогда не любил, – тихо признается Варя, – во мне никто никогда не нуждался, кроме моих суккулентов.

Агата обнимает Варю за плечи. Они стоят, обнявшись – грустные, притихшие. Такими их и застает капитан Поль.

* * *

Конец декабря

Урал

Пустота подступала со всех сторон и затягивала в воронку отчаяния, тишина давила и сводила с ума. Данила сидел на кухне перед давно остывшим чаем, который он налил себе утром, да так и забыл выпить, и совершенно не знал, чем ему заняться в ближайшие часы-дни-жизнь.

Вчера, на похоронах матери, он отстраненно воспринимал происходящее: церемония прощания в ритуальном зале, поездка на кладбище в старом автобусе… Данила механически кивал, когда знакомые матери говорили ему слова сочувствия, слушал эпитафии ее коллег, чуть подрагивая от мороза, смотрел, как могилу засыпают землей.

На кладбище было холодно. Очень холодно. Это был обычный день суровой уральской зимы – слепящий глаза снег, сводящий нутро холод, солнце, не способное никого согреть. Данила ничего не чувствовал, кроме холода, заморозившего, казалось, даже душу.

После похорон все поехали в кафе, где коллеги усопшей организовали поминки. Данила пил, слушал речи сослуживцев матери о том, каким чудесным человеком и врачом от Бога была Елена Сумарокова, согревался и хмелел. Потом он неожиданно расплакался, и ему стало неловко. А потом все начали расходиться, и он тоже пошел домой, хотя идти туда ему совсем не хотелось.

В квартире было пусто, тихо, страшно. Всю ночь Данила сидел в комнате, глядя в пустоту. К утру он немного успокоился, но вдруг увидел под кроватью материнские тапки и разрыдался.

Не зная, что делать и чем себя занять, он пошел на кладбище – к матери. По пути Данила купил букет гвоздик, ему хотелось, чтобы на могиле были не вчерашние, подмерзшие на морозе, а свежие цветы.

…Темно-красное пятно на ее могиле он приметил еще издали, но не сразу понял, что это. Подойдя ближе и разглядев, Данила вздрогнул, – материнская могила утопала в цветах. Ее покрывали сотни роз. В этом было что-то даже театральное – обилие кровавых роз на белом снегу. Эта картина и испугала Данилу и вызвала у него неприятие; ему показалось, что кто-то таким странным образом выразил свои права на его мать. Но кто? Данила подумал было пойти поискать кладбищенского сторожа и узнать у него, кто принес цветы на могилу, но не нашел в себе сил. Боль, огромная – до неба, застилала сейчас весь горизонт, и ему было не до семейных тайн. Сейчас вообще ничто не имело смысла.

Данила положил свои скромные гвоздики на соседнюю могилу и пошел домой.

Дома он поставил материнский несовременный чайник на плиту, сел и уставился в окно. За окном шел снег, чайник давно кипел – Данила сидел, словно в оцепенении. Он очнулся лишь, когда в дверной звонок позвонили.

Открыв дверь, Данила увидел на пороге незнакомого мужчину.

Глава 4

Конец декабря

Карибское море

Во время их последнего интернет-сеанса связи, Ая посоветовала Варе чем-то занять Агату. Зная о том, что в детстве Агата хотела стать фотографом, Ая попросила Варю вручить Агате фотокамеру, и под предлогом того, что руководству агентства для составления фотоотчета для спонсоров поездки нужны фотографии, предложить Агате заняться фотосьемкой.

Выслушав просьбу Вари, Агата удивилась:

– Фотоаппарат? Мне?! Какой из меня фотограф?

– Ты же говорила, что в детстве мечтала стать фотографом? – напомнила Варя.

– Мало ли о чем я мечтала в детстве?! Да я и не умею фотографировать.

– Можно научиться, – мягко сказала Варя, – в интернете полно роликов и учебников по фото мастерству!

– Ты думаешь, у меня на это есть время? – изумилась Агата. – Может, мне еще начать учить языки или учиться танцевать танго? Вообще – то в моей ситуации это было бы довольно странно, особенно если учесть, что языки мне уже никогда не понадобятся, а танго с трупами отплясывают исключительно в Мексике и то лишь в определенный день. Вы издеваетесь надо мной?

Стоявший рядом с женщинами и ничего не понимавший в их разговоре, капитан Поль вдруг произнес что-то на французском.

– Что он говорит? – усмехнулась Агата.

– «Ничего не потеряно, пока не потеряно все», – перевела Варя, – слова Гете – жизненный девиз нашего капитана.

Агата покачала головой: – Ну вы даете, ребята…

– Да, и на счет танго, – добавила Варя, – Поль говорит, что он будет с тобой танцевать.

Агата молчала, не зная, что ответить, но когда Варя протянула ей фотокамеру, взяла подарок.

«Еще есть время, есть, – сказала себе Варя, – нужно попробовать».

Агата не умела фотографировать, но как человек ответственный – раз уж взялась за дело! – она решила научиться снимать приличные фотографии. Часами она просматривала обучающие ролики, разглядывала работы лучших фотографов, училась выстраивать свет.

У каждого кадра своя драматургия – ищем сюжет, добиваемся полного раскрытия темы, и своя философия: каждый кадр – остановленное время. Время, которого у нее теперь так мало, но зато эти запечатленные ею мгновения, останутся и тогда, когда ее уже не будет. Стая птиц над морем, прочерненное скорой бурей небо, растревоженное штормом море – ей все хотелось сохранить не только на фотокадрах, но и на пленке своей памяти.

Постепенно у нее стали получаться хорошие фотографии. Агата почувствовала вкус к фотосъемке, стала снимать увлеченно, с азартом.

Разноцветные закаты, чудо протянувшейся над морем радуги – у нее получались особенные кадры. Так фотографировать и смотреть на мир с такой любовью, мог только человек, который с ним прощался.

Примерно в это же время Агата, по предложению Вари, завела блог в социальной сети. Ее первой записью стало признание в собственной слабости и в своих страхах. «Когда я узнала свой диагноз, мне показалось, что я полетела в бездну, в пустоту, и я летела в нее каждый день, каждую минуту своей оставшейся жизни». В следующих записях она предельно откровенно рассказывала о собственных попытках договориться со смертью, принять неизбежность скорого ухода. Она публиковала в блоге фотографии и честно повествовала о своем последнем путешествии подписчикам, которых вдруг оказалось неожиданно много. Да, вот что странно – она завела этот блог ради сына и внука, в расчете на то, что они однажды прочтут эти записи, а оказалось, что ее виртуальный дневник нужен многим людям.

* * *

Конец декабря

Карибское море

Когда отвязный дайвер Поль впервые предложил Ивану попробовать погружение с аквалангом, Иван отмахнулся: да ну, это не мое. Но Поль не отступал – он так настойчиво уговаривал Ивана, что тот был вынужден согласиться (иногда легче согласиться, чем объяснить, почему ты не хочешь что-то делать). А дальше случилось невероятное – после первого же погружения Иван страстно увлекся дайвингом.

Это был особенный мир – красивый и гармоничный. Подводные пещеры, гроты, тоннели, отвесные стены, затонувшие корабли, пастбища скатов, волшебные коралловые сады и башни, синие дыры, мириады рыб. Здесь Иван забывал о своей боли. Теперь он понимал Поля, считавшего погружение в подводный мир возвращением к естественной природе человека. Водная стихия и впрямь была когда-то нашей естественной средой, ведь первые девять месяцев своей жизни – внутриутробной, мы проводим в воде. Вода успокаивала Ивана, залечивала его раны, и, если бы можно было вовсе не возвращаться – он бы не вернулся на сушу.

Глядя на новообращенного дайвера, Поль довольно улыбался: «мистер Иван стал русалочкой?!»

Новое ли увлечение дайвингом, или само путешествие так благоприятно сказались на его психологическом состоянии, но Иван чувствовал, что выздоравливает, ему стало легче дышать. И вот когда он почти поверил в то, что его ночные кошмары закончились, и веревка на шее ослабла, прошлое вдруг вернулось и снова туго затянуло петлю.

В ту ночь ему приснился один из самых страшных за последний год, кошмаров. Нет, ничего такого – никакой мистики, странных фантазий, просто в этом сне полностью, вплоть до мелочей повторялись события того дня. Вот группа Ивана получает задание от командования, вот он отдает приказ открыть огонь по деревне, вот наводят расчеты… Стоп. Иван кричит об отмене приказа: «не стрелять, там люди!», но поздно – рев снарядов уже разрывает небо. Он опоздал, не смог отменить трагедию – ужас повторяется. Дальше в его сне все происходит так, как было в реальности – он заходит в разрушенный дом, видит умирающего мальчика, слышит его проклятие.

Проснувшись, Иван понимает, что никогда не получит прощения.

Он чувствует себя больным и разбитым. Тем не менее, сразу после завтрака Иван говорит Полю, что хочет сегодня «поплавать», и попробовать, наконец, пещерный дайвинг. Поль предостерегает Ивана – здешние гроты опасны, их называют «место конца света», от дайвера здесь требуется предельная осторожность.

Иван странно улыбается: да, я буду осторожен.

Перед самым погружением к нему вдруг кидается Варя: – Иван, может, не надо?

Иван молча погружается в море.

Всего несколько десятков метров в минус, и ты действительно возвращаешься в привычную, такую комфортную – добытийную – среду; вода обволакивает тебя, стирает память, кошмары прошлого, боль и чувство вины.

Растворяясь в водной стихии, Иван неожиданно подумал, что возможно, решение его проблем в том, чтобы остаться сейчас в этом «месте конца света», навсегда раствориться в море. Тем более, что никто не узнает о его слабости, со стороны все будет выглядеть как несчастный случай. Это будет быстрая и по-своему гуманная смерть.

Иван потянулся к трубке акваланга.

Первым, кого он увидел, вынырнув, была Варя. Она стояла на залитой солнцем палубе и смотрела вдаль. Увидев его, Варя просияла и простодушно призналась, что волновалась за него и ждала, когда он вернется. Иван улыбнулся: «все хорошо, я в порядке», прислонился к борту яхты, отдышался. Иван чувствовал себя так, словно недавно выиграл свой главный бой. Он сделал выбор – выбрал жизнь и вернулся.

Солнце в зените – гигантская звезда – миллионами лучей пронзало море, по небу летели сотни таких же белых, как яхта ««Liberte», облаков. Варя щурилась от солнца и прикрывала глаза рукой. Иван вдруг заметил, как Варя изменилась за последнее время – ее волосы выгорели и зазолотились, лицо покрылось загаром, а главное, она теперь часто улыбалась, что ей, безусловно, шло. Во время путешествия они мало общались, поскольку почти все время Варя проводила с Агатой, но Иван привык к тому, что когда они с Полем погружались, Варя всегда была где-то рядом – ждала их на палубе, переводила ему реплики Поля.

Вот и теперь она что-то рассказывала ему, но он, погруженный в раздумья, ее почти не слышал. Однако в какой-то миг Иван очнулся и переспросил, о чем она говорит.

– Сегодня видела прогноз погоды на Москву, – сказала Варя, – представляешь, там холодно и метели!

Иван вздрогнул – Москва?! Среди здешнего тропического рая образ Москвы казался нереальным. «Хотя в Москве, наверное, сейчас хорошо, – подумал Иван, – конец декабря: мороз, снег, и люди готовятся к новому году».

* * *

Конец декабря

Урал

– Нам нужно поговорить, – сказал незнакомец, – есть разговор. Я – Володин.

– Ладно, – кивнул Данила, соглашаясь и на Володина (хотя он знать не знал, кто это), и на его приход, – входите.

Данила с гостем прошли на кухню, сели за стол друг против друга. Данила оглядел незнакомца – на вид около шестидесяти, крепкое сложение, немного грубоватое лицо, ежик седых волос, проницательный взгляд не глупого человека. Одет Володин был скромно, без затей – в стиле «нормальный мужик без понтов из толпы», растиражированном в миллионах мужиков по всему земному шару. «Он может быть кем угодно», – машинально подумал Данила.

– Я – врач – реаниматолог, – в этот момент сказал Володин, словно бы услышал Данилу.

«И реаниматологом – тоже», – закончил мысль Данила. Он предложил незваному Володину чай, но тот вдруг вынул из кармана пиджака бутылку водки и поставил на стол: выпьем?

– Выпьем, – легко согласился Данила, – у меня, кстати, тоже есть. – Он махнул рукой в сторону шкафа, где стояла пара бутылок водки, которые ему зачем-то вчера в кафе всучили женщины, устраивавшие поминки: «ну не пропадать же добру, Даня, возьми…»

Так что спиртного у них на двоих было много – хватило бы на какой угодно длинный и откровенный разговор. Данила плеснул Володину водки в стакан; нашлась и кое-какая закуска – заботливо собранная теми же сердобольными женщинами нарезка: хлеб, колбаса, сыр.

После второго стакана реаниматолог Володин рассказал Даниле, что он много лет работал с его матерью в одной больнице; а после третьего заговорил о том, какой прекрасной женщиной была Елена Сумарокова. Необыкновенной. Лучшей. При этом у Володина были глаза влюбленного человека. Данила, сначала не понимавший, зачем пришел Володин, постепенно что-то такое стал понимать. А потом Володин признался сам – сказал, что просто хотел поговорить с кем-то «кто тоже любит Лену…» Услышав эти искренние, от самого сердца слова, Данила вздохнул и понял (так мужчина может понять мужчину), что реаниматолог Володин любил его мать, любит до сих пор, и будет – такие мужики, как правило, однолюбы – любить всегда.

И завязался мужской разговор «по душам». Володин рассказал, как много лет назад он встретил Елену в больнице.

– Увидел ее и влюбился, понимаешь, в ней было что-то особенное, – Володин сделал неловкий жест, в котором, однако, таилось много нежности. – Но я сразу подумал, что к этой женщине без серьезных намерений не подступиться! Правда, у меня и с серьезными не получилось… Три года я за ней ухаживал, предлагал выйти за меня.

– Она вас любила? – прямо спросил Данила.

Володин вздохнул: – Не знаю. Иногда мне казалось, что я ей не безразличен, но с самого начала она говорила, что у нас ничего не получится. Думаю, она отказала мне из-за тебя.

– Из-за меня? – удивился Данила.

– Ну да. Тебе тогда двенадцать исполнилось. Лена сказала: сложный возраст, не стоит травмировать подростка; она считала, что ты наш брак не одобришь, боялась тебе сделать хуже. А потом она просто все разорвала, и через год я женился, – Володин махнул рукой, – ну так, чтобы пустоту заполнить. Но как показало время – не получилось. Не сложилось у нас с женой, год назад мы развелись. Дочка у меня уже взрослая, догадайся, как зовут… Да – Лена. Вот такие дела, парень. А твою мать я до сих пор люблю, оказывается, так бывает.

Данила не мог не заметить, что когда Володин говорил о Елене, его лицо как-то вспыхивало, словно внутри загоралась особенная лампочка, и голос теплел, и даже морщины на лице разглаживались, а когда речь зашла о вчерашнем дне и похоронах, глаза Володина потухли, и лицо будто окаменело. И потом, когда Володин признался, что не может поверить в то, что Лены больше нет, его лицо так потемнело, словно свет разом вырубили. Как в театре. Только настоящий мужик Володин не был театральным актером, и любая светотень в его глазах рождалась искренним и выстраданным движением души.

Посидели в тишине (может, Елена видела их и тихо радовалась, что вот так хорошо сидят вместе два ее любимых человека), а потом Володин неловко сказал:

– Вот ведь какая штука, а я бы мог быть твоим отцом, если бы тогда все устроилось…

Данила кивнул, не зная, что сказать. Ну не скажешь ведь, что лично он не возражал бы против такого отца, потому что Володин вызывал у него симпатию, да и вообще неплохо, если бы рядом с матерью был такой настоящий мужик. Но что теперь гадать, сложилось, как сложилось.

– Да, я понимаю, сложилось, как сложилось, – мотнул седой головой Володин, повторяя мысль Данилы, – не перепишешь, не исправишь. Может, стоило проявить настойчивость – не знаю. Понимаешь, мне всегда казалось, что у Лены что-то такое случилось в прошлом, отчего она, ну что ли, закрылась для счастья. Ладно я (то же мне – счастье! не про меня речь), но такая женщина, как Лена, могла сто раз свою жизнь устроить, а она для себя «личное» закрыла; работа, ребенок – все. Я не понимал – почему так. А она не объясняла, вообще отказывалась об этом говорить. – Помолчав, Володин спросил: – А ты не знаешь?

Данила вздохнул, так что и без слов все стало понятно; нет, он не знает, и, похоже, правды никто ему теперь уже не расскажет.

– А я думал, может, ты знаешь… Ну а что у нее было редкое сердечное заболевание, с которым нельзя работать на износ, тоже не знаешь? Не говорила она тебе? Что же, понятно – берегла тебя. Себя вот не сберегла – умерла в пятьдесят пять лет, это что – возраст? – Володин махом осушил рюмку и поднялся: – Ладно, пойду, мне пора, спасибо за разговор.

Прощаясь, Данила пожал Володину руку и, не сдержавшись, вдруг спросил: – Вы принесли этот «миллион роз» на ее могилу?

Володин ответил Даниле удивленным взглядом: – Не понял?

Данила смутился: – Да нет, ничего, извините.

В самом деле – какая глупость, как он мог подумать, что эту театральщину с розами развел Володин?! Быть не может! Но тогда выходит, что в этой истории есть кто-то еще.

Данила выглянул в окно и увидел, как по двору идет Володин. Снег, переходящий уже кажется в густую метель, метет Володину в лицо, оседает на седых волосах. Отметив, что на Володине нет шапки, Данила с тоской подумал, что тот простудится. Володин пересек двор и скрылся в метели.

Данила вошел в комнату, которая когда-то была его детской. Здесь все так и осталось, как во времена его детства. На стене висели его детские фотографии, а над столом – рисунок, на котором восьмилетний Данила нарисовал космический корабль, бороздящий просторы вселенной; из корабля, как из вертолета выглядывал космонавт, рядом с ним от руки было приписано «Даня», то есть в роли космонавта Данила воображал не кого-нибудь, а себя. Да, в детстве он действительно мечтал стать командиром звездолета и перемещаться на звездолете во времени и пространстве, рассекать вселенную, постигать тайны космоса.

Данила открыл ящик стола и увидел папку и с другими своими детскими рисунками, заботливо сохраненными матерью. Данил взял в руки первый попавшийся и, увидев надпись, сделанную корявым детским почерком «милой мамочке с восьмым марта!», заплакал. «Мама, мой звездолет разбился о землю, не долетев до цели. Я оказался никудышным пилотом».

Тишину квартиры взорвал дверной звонок. «Никого не хочу видеть, – подумал Данила, – хватит с меня на сегодня разговоров и откровений». Но в дверь звонили и звонили. Смирившись и открыв, Данила увидел на пороге встревоженную тетю Аню с кастрюлей в руках.

– Ну и напугал ты меня! Я же знаю, что ты дома, вижу – свет горит, а не открываешь! Я уже хотела своими ключами открыть, думала, вдруг что случилось! – объяснила соседка. – А я тебе борщ сварила, ты ведь голодный.

На кухне тетя Аня растерянно посмотрела на пустую водочную бутылку, но ничего не сказала. Она зачерпнула половником горячий наваристый борщ, наполнила тарелку и поставила ее перед Данилой.

Данила вяло запротестовал: – Я не хочу.

Но тут тихая тетя Аня проявила несвойственную для себя жесткость и решительно отрезала: – Надо.

Данила послушно склонился над тарелкой.

– И давай сметаны побольше! – приказала тетя Аня.

Расправившись с борщом и отхлебнув горячего чая, Данила спросил соседку:

– Теть Ань, вы же с матерью дружили?! Она вам что-нибудь рассказывала о моем отце?

Тетя Аня вздрогнула, забормотала: – Нет, Даня, я ничего не знаю, даже не спрашивай.

Данила вздохнул: – Да спросить-то, получается больше не у кого. Понимаете, есть ощущение, что мать всю жизнь от меня что-то скрывала. Мне кажется, я имею право знать то, что так или иначе, касается и меня тоже?!

Тетя Аня кивнула: – Я понимаю. Только вряд ли я смогу тебе чем-то помочь, сама знаю не больше твоего. Лена ведь была очень скрытная, в особенности в том, что касалось ее прошлого. Когда я сюда переехала и с ней познакомилась, ты уже в первый класс ходил. Мы с ней как-то быстро сдружились, стали, как сестры, ну ты знаешь… И все-таки были темы, на которые она никогда не говорила, и я понимала, что не надо ни о чем спрашивать – ей это не понравится. Так что про твоего отца я ничего не знаю. Знаю только, что Лена родом была не с Урала…

– Как это? – вскинулся Данила.

– Ты разве не знал? – удивилась тетя Аня. – Лена родилась в Белоруссии. После школы она поехала в Москву, поступила в медицинский институт, закончила его. Ты, как я поняла, родился как раз в Москве. А на Урал она переехала, когда тебе было два или три года.

– А почему именно Урал? Чего ее сюда занесло?

– Не знаю, – пожала плечами тетя Аня, – я как-то спросила, но она ушла от ответа, отшутилась: мол, озера у вас красивые. Кстати, приехав сюда, она ведь и фамилию сменила. На Урале Лена взяла девичью фамилию матери и стала Сумароковой.

Данила покачал головой – ну и ну, он и этого не знал.

– Лена словно хотела начать новую жизнь – с другой фамилией, в другом месте. Знаешь, Даня, она будто чего-то или кого-то боялась. Я думаю, что там, в Москве, у нее что-то случилось, отчего она решила сбежать. А что именно – не знаю. – Тетя Аня задумалась и вдруг спохватилась: – Да, кстати! У Леночки на антресолях есть альбомы со старыми фотографиями, посмотри, может, найдешь ответы на свои вопросы.

Проводив тетю Аню, Данила принялся искать старые фотоальбомы.

* * *

Конец декабря

Москва

Этим вечером Ае предстояло не только узнать тайну Четверга, но и выяснить можно ли победить или отменить смерть (других объяснений тому, как может умерший пять лет назад человек играть с ней в кошки-мышки, она не находила, – он либо инсценировал свою смерть, либо действительно вернулся из мира мертвых).

Выйдя из дома в назначенный час, она увидела у подъезда дожидавшийся ее черный мерседес, присланный Четвергом. Водитель – мужчина в темном пальто с непроницаемым выражением лица, каковым, видимо, отличались все охранники Четверга, открыл ей дверь автомобиля: прошу вас…

Сев в салон машины и захлопнув дверцу, Ая вдруг подумала, что чувствует себя неким мифическим героем, Орфеем, к примеру, коему вскоре предстоит нисхождение в царство мертвых. Ну, путешествие начинается.

Дорога в «царство мертвых» оказалась не близкой, как и три месяца назад Аю доставили на аэродром и посадили в вертолет. Наконец, ей все же удалось «переплыть Стикс» и оказаться перед воротами поместья Четверга. Все тот же охранник, сопровождавший ее с самого начала (Ая назвала его своим персональным Хароном), провел ее за ворота.

Проходя через очередной пункт охраны к дому Четверга, Ая отметила, что происходящее напоминает ей тот осенний день, когда Четверг собрал будущих сотрудников агентства в своем доме, только теперь была зима, и огромный «космический» дом в снежных декорациях казался еще более странным. «Подходящий дом для покойника», – попыталась пошутить Ая, однако тут же осознала, что шутка вышла довольно зловещей; впрочем, и дом выглядел зловещим – не готический замок, конечно, но этакая футуристическая инопланетная тарелка, неизвестно чем начиненная. И охрана, охрана – поместье нашпиговано охранниками и камерами. «Покойник», видимо, беспокоится за свою жизнь, – усмехнулась Ая, и тут же одернула себя: – Так, еще одна неудачная шутка! А, между прочим, говорят, что много смеяться – не к добру!» На самом деле, за отчаянной бравадой и сарказмом она пыталась скрыть страх (и то сказать, что же приятного – встретиться лицом к лицу с мертвецом?)

Череда безлюдных комнат, лабиринты лестниц, и Ая вновь оказалась в том самом зале, где Четверг обращался к своим гостям с экрана. Только на сей раз она была здесь одна.

Глава 5

Конец декабря

Урал

Синий потертый бархат обложки старого фотоальбома, пожелтевшие от времени фотографии – застывшая хроника жизни. Серьезная девчонка с косичками – школьница Лена; на других снимках дед с бабушкой (эти фотографии Данила помнил – мать показывала их ему, объясняя: «это твои дедушка с бабушкой, они умерли, когда я была маленькой»). А вот целый раздел, посвященный ему: Даня в младенчестве, Даня идет в первый класс, Даня – нескладный подросток с надменным взглядом и волосами до плеч.

Свои детские снимки Данила тоже раньше видел, но только теперь он обратил внимание на кое-что странное, бросавшееся в глаза на нескольких фотографиях; нет, в самом младенце не было ничего необычного – ребенок, как ребенок – лысый, упитанный, но вот дом, в котором его фотографировали, очевидно, не являлся вполне обычным. На некоторых фотографиях лысый жизнерадостный Даня, красуясь на фоне антикварной мебели, изящного камина, уходящей вверх лестницы, предполагающей как минимум наличие в доме второго этажа, выглядел совершенным барчуком. Этот дом мало походил на скромную квартирку, где Данила с матерью провели большую часть жизни. «Интересно, кому он принадлежит, – подумал Данила, – может, каким-то московским знакомым матери?»

А вот эти материнские фотографии, очевидно из ее «столичного периода» жизни, Данила не видел – мать никогда их не показывала. Данила напрягся – может, здесь он что-то найдет? Вот красивая тоненькая Елена – юная студентка медицинского института: открытый взгляд, милое цветастое платьице; здесь она в компании сокурсников, наверное, где-то в больнице, на практике: строгое лицо, белый врачебный халат; вот она в парке ест мороженое, на этом развороте «зимние фотографии»: Лена на катке, на лыжах в парке. А следом в альбоме почему-то идут две пустые страницы, словно бы отсюда убрали фотографии. Данила нетерпеливо перелистнул их: неужели это все?! и тут же увидел, что следующая пара фотографий наполовину обрезана. На снимке осталась только Елена, при этом понятно, что рядом с ней кто-то был, но этого человека стерли, уничтожили, и сделала это, видимо, хозяйка альбома. Данила вздохнул: что же такого совершил тот человек, что мать обошлась с ним подобным образом, – постаралась убить любую память о нем?! Сопоставив некоторые даты, Данила предположил, что изрезанные фотографии снимали или незадолго до его рождения или немного позже. Больше ничего интересного в альбоме найти не удалось – следующие страницы были посвящены королю-солнцу – «обожаемому Дане»: детсад, школа, юность – вплоть до лета, когда он уехал из родного городка учиться в Москву.

Данила закрыл старый альбом: нет, разгадать семейную тайну не получилось, напротив, тайн, кажется, стало еще больше. Он взглянул на часы: не поздно ли? и набрал телефонный номер соседки.

– Теть Ань, а были у матери еще какие-то альбомы, может быть, старые письма?

– Знаю, что Лена кое-что хранила на даче в Федоровке, – вздохнула тетя Аня, – можешь съездить туда, проверить. Заодно посмотришь материнское наследство. Кстати, о наследстве. Забыла сказать: там у тебя в коридоре лежат ключи от старенькой Лениной машины, машина в гараже, ну ты знаешь.

Данила знал, что мать ездила на видавшей виды отечественной «ладе», и теперь его больно кольнуло: не мог купить матери нормальную машину, скотина…

– Можешь на машине в Федоровку съездить, только не вздумай ехать на дачу сейчас, на ночь глядя! Там страшная метель, а ехать далеко – завязнешь в лесу, никто не спасет, – предупредила тетя Аня. – Подожди до утра. К тому же дом наверняка выстуженный – надо целый день протапливать.

Данила промычал что-то утвердительное – да, дескать, подожду до завтра. И, конечно, он ее не послушал; рассудив, что еще одной бессонной ночи в пустой квартире он просто не вынесет, Данила решил ехать на дачу немедленно. Не выветрившийся от недавних посиделок с Володиным хмель, лишь придавал Даниле бесшабашной смелости: в метель, в ночь – что с того?!

Данила открыл гараж, сел за руль старенькой «девятки» и рванул за город.

Метель разбушевалась, зло ощерился ветер; свернув с трассы на проселочную дорогу, Данила почувствовал, как тяжело идет машина. Дорога мало того, что была труднопроходимой, так еще и безлюдной – других водителей на этом свертке Данила не встретил. Над густым лесом висела луна, и этот пейзаж никто не назвал бы добрым. «В такую скотскую погоду с героями непременно случаются всякие напасти, – с иронией подумал Данила, – они сбиваются с пути, попадают в лапы драконов, и гибнут пачками. По всем канонам драматургии со мной сейчас тоже бы приключилась какая-нибудь дрянь. К примеру, что-то могло случиться с машиной…»

А думать, вообще говоря, надо было осторожнее, дабы не накликать беду, потому что не прошло и десяти минут, как машину вдруг закрутило на скользкой дороге. Данила пережил не самые приятные секунды в своей жизни – покрутив, машину вынесло за пределы дороги прямиком в исполинские сугробы. Данила охнул, вмиг утратив недавние иронические интонации. Кое-как выбравшись из салона наружу и оценив масштаб проблемы (да тут до утра не откопаешься), он застонал: «ну все, приехали!» Материнская «лада» плотно увязла в снегу, к тому же после очередной попытки Данилы вывезти машину из снежного плена, ее двигатель перестал заводиться.

Данила огляделся – его окружал густой, простирающийся на много верст, лес. Надеяться на то, что в этой глухомани, да еще ночью ему кто-то поможет, увы, не приходилось. «Какой-нибудь киношный герой, оказавшись в такой ситуации, жег бы покрышки или ночевал в шкуре убитого медведя, – мрачно усмехнулся Данила, – а у меня какие варианты? Раскрыть капот коченеющими на морозе руками, а потом с отчаянием захлопнуть крышку, потому что один черт – я ничего – вообще ничего не понимаю в этих автомобильных внутренностях?! Что еще? Как волк повыть на луну? Попытаться вызвать в эту тьму – таракань эвакуатор, если такое диво дивное вообще водится в местных краях?!» Надо было что-то делать, но что именно – Данила не знал, а холод уже сковывал руки и предательски просачивался внутрь.

«Что же ты так?» – словно услышал голос матери Данила, и виновато, неловко ответил ей: – Ну вот так… Ты же знаешь, что я у тебя дурак.

И в самом деле, дурак! Это ли не глупо – умереть, замерзнув в старой машине! Впрочем, теперь уже все равно.

* * *

Конец декабря

Москва

Всем прочим источникам освещения хозяин космического дома или скорее космического замка, предпочитал лунный свет. Огромную гостиную освещала лишь луна, заглядывавшая в широкие панорамные окна, да мягкий рассеянный свет, лившийся с третьего этажа. Стоя посреди зала и ожидая встречи с хозяином дома, Ая – лучница, привыкшая стрелять по мишеням, чувствовала сейчас себя мишенью для прицела, в которую кто-то целится, а затянувшееся ожидание лишь усиливало ее нервное напряжение.

Наконец, большой экран в центре гостиной загорелся; как и три месяца назад на нем появилось изображение Четверга.

Ая не смогла скрыть разочарования (значит, он опять решил спрятаться за экраном?) и воскликнула: – Нет, это нечестно!

– Да, я тоже так подумал, – раздался мужской голос у нее за спиной.

От неожиданности Ая вздрогнула и обернувшись, увидела в полумраке гостиной сидящего в кресле человека.

– Это запись, розыгрыш, – усмехнулся незнакомец, кивнув на экран, который тут же, словно подтверждая слова хозяина дома, погас. – На этот раз я решил предстать перед вами в реальности.

Четверг указал на свободное кресло рядом с собой, приглашая Аю сесть: – Прошу вас…

Ая села рядом с ним. Теперь их разделял лишь небольшой стол, на котором стояли два бокала. Из-за полумрака Ая не могла четко рассмотреть своего собеседника, но она смогла предположить, что ему около сорока, и у него приятная внешность. Темные волосы, спортивная фигура, хороший, очевидно выше среднего рост, сдержанный выбор одежды – белая рубашка, черные брюки; «фирменный» голос мистера Четверга (приятный, чувственный баритон с нотами легкой надменности и затаенной усмешкой) – хозяин дома позволил ей узнать о нем ровно столько, сколько захотел. Очевидно, у него были свои причины не выходить из тени, и Ае оставалось лишь играть по его правилам.

– Ну так с чего начнем – с ужина или выяснения отношений? Я вас все-таки пригласил на ужин. И, кстати, подготовился – вы ведь предпочитаете тосканское? – Четверг махнул рукой в сторону стоящей на столе бутылки вина.

Услышав про тосканское, Ая вздрогнула: – Вы провидец?

– Я? Ну что вы, – усмехнулся Четверг, – просто я, как хозяин дома потрудился узнать предпочтения гостьи. С вином как раз было не сложно, сложнее с едой. Вы, как я понял, к гастрономии равнодушны? Моему повару пришлось постараться и придумать блюда на самый взыскательный вкус.

– Я не голодна, – отрезала Ая, – давайте перейдем, как вы выразились: к выяснению отношений – к вопросам и ответам.

– Я так и думал, что мой повар старался зря, – насмешливо заметил Четверг, – ладно, как скажете. Но свести нашу встречу исключительно к вопросам-ответам, согласитесь, было бы скучно. Что если облачить наш диалог в игровую форму? О! Предлагаю вам сыграть в своеобразные шахматы, хотя вы, кажется, предпочитаете нарды. Что вы вздрогнули? Опять гадаете, откуда я узнал про тосканское и нарды? Да бросьте, тоже мне секрет! Так что на счет шахмат? Не беспокойтесь, я не предлагаю вам сражаться за шахматной доской, вполне достаточно будет разыграть символическую шахматную партию на словах. Ваш ход – мой ход, по принципу очередности. Согласны? Вот и славно. Итак, первый ход ваш. Рассказывайте, как вы меня вычислили.

Ая бросила на него внимательный взгляд – можно ли ему доверять? Хотя разве у нее есть какой-то выбор? Она вздохнула:

– Хорошо, пусть будут шахматы. Но потом вы ответите на мои вопросы?!

– Постараюсь, – пожал плечами Четверг.

Ая на минуту задумалась: с чего начать? – и решила играть «в открытую»: – Полагаю, вы знаете, что с самого начала меня интересовал вопрос, что же объединяет таких разных людей, как сотрудники вашего агентства? Я понимала, что если найду на него ответ – доберусь до вас.

– Разумно, – одобрительно кивнул Четверг. – Ну и?

– И я его нашла.

* * *

Ноябрь

Москва

С того самого дня, как мистер Четверг предложил ей работать на него, Ая задалась целью узнать, кто скрывается под его маской. Понимая, что самой ей не справиться, она обратилась за помощью в сыскное агентство – к лучшему детективу, которого ей удалось отыскать – Сергею Говорову. И этому лучшему детективу Ая поручила собрать сведения о своих шестерых коллегах: Даниле Сумарокове, Егоре Осипове, Варваре Воеводиной, Кирилле Лиснянском, Тине Скворцовой и Семене Чеботареве. Через неделю, получив всю интересующую ее информацию, она взялась изучать их досье: возраст, образование, круг интересов, сетевые профайлы, адреса – все, что их как-то характеризовало.

Ая завела на каждого своеобразную карточку и многократно раскладывала эти карточки, как колоду карт, словно выкладывая пасьянс. «Итак, что у нас общего? Явно не образование, не возраст, и не круг интересов, ибо какие общие интересы могут быть у кадрового военного Ивана Шевелева и мальчика, помешанного на компьютерах, или химички Варвары? Адрес проживания? Тоже мимо – мы все живем в разных уголках Москвы. Но что тогда?» Вдруг, в какой-то миг ее будто озарило – как она раньше не обратила на это внимание?! – одно совпадение все-таки есть. Все ее коллеги, за исключением Ивана Шевелева, были зарегистрированы в некой популярной в интернете социальной сети. Ая и сама имела в этой сети учетную запись и страницу, хотя и пользовалась ими весьма редко. Итак, социальная сеть, как универсальный ресурс для отбора людей? А если пойти дальше и предположить, что именно сеть стала пространством, откуда некто мог черпать конфиденциальную информацию пользователей? Пасьянс стал складываться.

Ая начала следить за Кириллом Лиснянским, понимая, что именно Кирилл, отвечающий за поиск отчаявшихся неудачников – будущих «героев», имеет больше информации и о специфике агентства, и о его странном владельце, нежели другие сотрудники. Ая решила проникнуть в святая святых – ЦУП агентства, чтобы заполучить данные из компьютера Кирилла. В какой-то момент ей это удалось, и в его компьютере она нашла подтверждение своей догадки – будущих «героев» Кирилл находил именно в интернете – посредством той самой социальной сети. При этом Кирилл имел доступ к личным сведениям пользователей сети, в том числе к их переписке и к содержимому их компьютеров.

«Итак, все мы – пользователи одной социальной сети, – в итоге заключила Ая, – однако это не объясняет того примечательного факта, что наши тайны утекают через сеть. Или кто-то имеет возможность следить за нами через интернет? Но кто?»

* * *

Начало декабря

Москва

Ая затратила множество усилий, чтобы собрать досье теперь уже на владельца сети. Однако в итоге ее постигло разочарование – олигарх Н. владевший сетью и наряду с ней крупной телекоммуникационной компанией, оказался скучным прагматичным бизнесменом, ориентированным исключительно на бизнес. Весь жизненный путь Н, его биография, и стиль его жизни говорили о принадлежности Н. к типу людей, которым в принципе не свойственна эксцентрика; такому как он, вряд ли пришло бы в голову шпионить за людьми, посылать незнакомым девушкам изящные полубезумные письма с цитатами давно умерших поэтов и устраивать трюки с «чудесами». Разочарованная Ая уже думала отказаться от идеи связать образ Четверга с личностью владельца сети, и переключиться на другие версии, но тут случилось нечто неожиданное.

Ая хорошо помнит тот день в начале декабря. Завершив тренировку в стрелковом зале, она зашла выпить кофе в кофейню рядом с клубом, когда ей позвонил детектив Говоров. Сыщик сказал, что у него есть информация, которая возможно ее заинтересует и предложил встретиться. Несмотря на сильную усталость после долгой и изматывающей тренировки, Ая предложила ему поговорить сейчас же.

…У детектива Говорова была неприметная внешность, огромный опыт работы в «органах» (прежде чем стать частным сыщиком он много лет проработал в полиции), и отличные профессиональные качества, включая одно, казавшееся Ае особо ценным – привычка не задавать своим клиентам лишних вопросов. Отношения с клиентами Говоров строил по строгой схеме: он выполняет заказ, заказчик платит деньги; все – ничего личного.

Аю такое положение дел более чем устраивало, она считала Говорова настоящим профессионалом. (Он и был настоящим профессионалом, поэтому Ая так никогда и не узнает, что еще совсем недавно этот человек копался в тайнах ее собственного прошлого, собирая информацию о смерти ее матери по заданию другого своего клиента – Егора Осипова; в подобном совпадении, вероятно, нет ничего удивительного – на белом свете много нераскрытых тайн, а хороших сыщиков – мало).

Увидев Говорова, Ая сразу перешла к делу:

– Ну так что у вас? Вы что-то нашли?

Детектив протянул ей несколько фотографий.

Ая быстро взглянула на фото – этого мужчину она не знала – и перевела на Говорова удивленный взгляд.

– Это основатель социальной сети, которая вас интересует, – сыщик положил на стол бумажную папку. – Дело в том, что еще пять лет назад сеть принадлежала не Н. а другому человеку, собственно, создавшему ее – Максиму Александровичу Четверкову.

Ая вновь взяла фотографии и на сей раз рассмотрела их, куда с большим вниманием. На всех снимках был изображен один и тот же темноволосый мужчина средних лет. Карие, очень выразительные глаза, нос с горбинкой, чувственные, очерченные губы – его можно было назвать привлекательным, даже красивым, но при этом в чертах его лица была какая-то легкая диспропорция, едва уловимая асимметрия, в его лице словно проступало что-то хищное, животное. Ая внутренне напряглась: «А вот этот человек определенно способен устроить нечто в стиле агентства «Четверг», есть в его лице, и особенно в глазах, что-то такое…»

Все, что она дальше услышала от Говорова, лишь подтверждало ее версию. Со слов Говорова, Максим Александрович Четверков являлся весьма любопытным персонажем. Когда-то молодой студент Четверков с нуля создал и раскрутил крупный проект – придумал социальную сеть, довольно быстро ставшую популярной. Миллионы пользователей, миллионы на счетах бизнесмена – сказочная история успеха. Такое могло случиться только с неординарным человеком. Четверкова называли гениальным программистом и предпринимателем, и считали человеком авантюрного склада, известным своей склонностью к эксцентричным поступкам.

Ая слушала Говорова с необычайным волнением – словно бы она теперь целилась из лука в невидимую мишень.

– Говорят, что в юности Четверков был беден, – продолжил сыщик, – заносчив, и замкнут. По крайней мере, так о Максе Четверге вспоминают его однокурсники по физмату.

Ая подалась вперед: – Как вы сказали?!

– В молодости его звали Четвергом. Прозвище – Макс Четверг – вероятно, по созвучию с фамилией Четверков.

Стрела сорвалась и полетела. «Я нашла его, – поняла Ая, – это он. Мишень выбита в десятку».

– Рассказывайте все, что о нем известно, – потребовала Ая.

Сыщик вздохнул: несмотря на масштаб личности создателя известной социальной сети, как таковой доступной информации о нем было не много – Четверков слыл закрытым человеком, не давал интервью, не вел светской жизни, не имел семьи, всегда избегал публичности и тщательно оберегал свое личное пространство. Известно что, не имея постоянного места жительства, большую часть времени Четверков проводил где-то за границей.

– Как я могу его найти? – не выдержав, Ая перебила Говорова.

– Боюсь, что никак, – спокойно сказал Говоров. – Максим Александрович Четверков умер пять лет назад.

Ая изучала найденные Говоровым материалы. Итак, – Максим Четверков трагически погиб пять лет назад в Альпах, попав под снежную лавину, катаясь в горах на горных лыжах. Его смерть была засвидетельствована и подтверждена местными полицейскими. Кстати, за пару месяцев до смерти Четверков продал большую часть принадлежащих ему бизнес-проектов, и в том числе популярную социальную сеть, своим компаньонам.

Фактом своей смерти Максим Четверков опровергал версию Аи, предполагавшую, что за маской таинственного владельца агентства «Четверг» скрывается основатель сети Макс Четверг. Как ни крути, но мертвому человеку все же сложно руководить агентством, хотя бы даже агентством чудес. Ая поняла, что зашла в логический тупик; получалось, что эта история либо замешана на чистой мистике, либо она имеет детективные корни: смерть Четверкова была кем-то подстроена, или…? Ая попросила Говорова узнать, где похоронен Четверков, и вскоре узнала от детектива, что согласно официальным данным – Максима Четверкова, имеющего гражданство острова Барбуда, похоронили на одном из карибских островов, но где находится его могила – неизвестно.

Два вопроса не давали Ае покоя: как может мертвый человек вторгаться в жизнь живых и придумывать «чудесные» проекты, и, собственно, какое отношение имеет Четверков к ней самой? Откуда ему известны подробности страшной ночи, когда убили ее мать, и зачем он играет с ней в странные игры? Не означает ли его непонятный интерес к ее персоне, то, что между ними есть некая связь, о которой она не знает?

* * *

Середина декабря

Москва

Сыщик Говоров невольно взглянул на Аю с интересом: все-таки она выделялась из сотен других его клиентов. Ничего личного – да, но в этой женщине было нечто особенное. Мало того, что судьба сводит его с ней не в первый раз (Говоров знал, что его клиентка – дочь манекенщицы Кайгородской, обстоятельства убийства которой он недавно расследовал по заказу одного из своих клиентов), так еще и интересующее ее дело весьма незаурядно. Вот он начал «копать» под господина Четверкова, и посыпались вдруг такие скелеты, словно это были шкафы преисподней.

Говоров задумался, выбирая слова, чтобы сообщить клиентке очередную порцию новой информации; это оказалось непросто, поскольку информация сама по себе была довольно странной. Подобрать слова, впрочем, не получилось, и фраза прозвучала нелепо:

– Вы просили узнать о детстве Четверкова, так вот… Получается, что такого человека… не было.

– Что, значит, не было? – не поняла Ая.

– Я понимаю, как бредово это звучит, но, извините, и ситуация абсурдная. Видите ли, сколько я ни пытался, но мне не удалось ничего узнать о его детстве. Ни о его родителях, ни о месте рождения – ничего. Все сведения, касающиеся Максима Четверкова относятся только к нему – взрослому, и охватывают период его жизни примерно с совершеннолетия до смерти. Интересная штука – как – будто до восемнадцати лет его вовсе не существовало, а потом этот человек-невидимка возник из ниоткуда, – Говоров развел руками, – вот, собственно, и все. Боюсь, что на данном этапе я больше ничем не могу вам помочь.

Ая заплатила сыщику за проделанную работу. Теперь она должна была действовать сама. При этом Ая интуитивно чувствовала, что Четверг – кто бы он ни был, – наблюдает и за ней и за ее расследованием. Более того, она догадывалась о том, что он не препятствует ей, словно бы хочет, чтобы она его нашла.

В свете того, что она о нем узнала, Макс Четверг был не человеком, а призраком – никто не знает, где и когда он родился, никто не знает, где он похоронен, у него нет родных, дома, и даже могилы.

«Возник из пустоты, и растворился в пустоте – исчез… Ну так я достану тебя хоть на том, хоть на этом свете», – решила Ая. В тот же вечер она отправила Четвергу письмо, в котором прямо спросила его: «Вы – Макс Четверков?»

Вскоре Четверг прислал ей приглашение отужинать с ним в его доме.

И вот теперь он сидит рядом с ней – так близко, что можно протянуть руку и дотронуться до него, чтобы понять, исходит ли от него могильный холод или живое тепло.

Часть 2

В центре циклона

Глава 6

Конец декабря

Урал

Над лесом висела безразличная луна, старенькую машину засыпал снег. «А подохнешь ты, Данилушка, в этом уральском лесу, никто о тебе и не вспомнит, – вздохнул Данила, – да и кто ты такой, чтобы о тебе вспоминать? Московский пижон, неудачник, несостоявшийся музыкант, недоучившийся философ – приверженец гнилой философии с базовым принципом «никогда не париться»?!

На морозе Данила быстро протрезвел, но даже на трезвую голову он не знал, как выбраться из той безнадежной ситуации, в которую угодил спьяну. К тому же он замерз, и холод уже начал подавлять волю, рождая желание лечь в машине и уснуть. Что же делать: пойти искать помощь, или остаться в машине и чего-то ждать? Но чего? Пока к нему с небес не спустится Снежная Дева, которая обдаст его холодным дыханием, поцелует и заберет с собой в ледяную вечность?! «А лицо у нее будет как у психологини Кайгородской, – застывшее и надменное». Непонятно с чего вспомнив Аю, Данила словно бы увидел сейчас ее холодные серые глаза, и услышал насмешливый голос: «эх, ты, слабак, что, сдался?» «Ничего не сдался, – огрызнулся Данила и замахал руками, прогоняя образ Снежной Девы Кайгородской, – кышь ты! Ну нет, пропасть так бездарно, все равно что подтвердить, что ты и есть московский пижон. Не дождетесь, мы еще поборемся!» Он вылез из машины и побрел к трассе.

Данила вышел на дорогу – никого, только луна и метель. Вдруг он будто бы услышал ободряющий голос матери, а потом увидел впереди свет фар. Рядом с ним остановилась «газель». Из машины высунулся мужик в лохматой шапке и коротко спросил:

– Проблемы?

Данила – сам не веря в чудесную возможность спасения – торопливо подтвердил, что так и есть – проблемы. Да еще какие! Узнав про застрявшую машину и отказавший двигатель, мужик молча вылез из своей газели, при этом почему-то с монтировкой в руках. Вид у незнакомца был как у разбойника с большой дороги, и во взгляде таилось что-то лихое и опасное. Данила невольно попятился: а ну, как и впрямь сейчас саданет монтировкой по голове?!

Однако суровый мужик, видимо, угадав его мысли, убрал монтировку и брякнул: – Извини, брат, времена такие, да и леса тут темные. Ладно, веди к своей тачке.

Подойдя к сломавшейся «ладе», мужик откинул капот и начал шаманить над двигателем. Возможно, немногословный товарищ в лохматой шапке был слесарем автосервиса, а может, нет, но факт остается фактом – через пять минут его энергетических пассов руками, двигатель завелся. Разобравшись с первой проблемой, мужик молча взялся за вторую – подогнал свою газель, подцепил трос к «ладе», и на раз-два вытащил ее из снега.

Данила смотрел на своего спасителя с разбойничьей физиономией как на ангела: из какого агентства чудес он мне послан?!

– Ну, бывай, – угрюмый «ангел» поправил шапку и подмигнул Даниле.

Данила попытался всучить «ангелу» денежную купюру покрупнее, но тот сморщился и строго сказал: не парься!

Ирония судьбы – «ангел» произнес то самое слово, которое еще недавно определяло мировоззрение философа-раздолбая Сумарокова. Данила послушно кивнул: ладно, раз у вас – ангелов, так принято – так тому и быть, и пожал своему спасителю руку: как я люблю Урал!

Ангел с разбойничьей физиономией умчался в метельную ночь на своей «газели», а Данила поехал искать деревню Федоровку.

Да там деревня-то и в лучшие времена была – с десяток домов, а сейчас, видимо, их стало еще меньше. Во всяком случае, тьма в деревне стояла такая, хоть глаз выколи; только все та же подружка-луна подсвечивала окрестное пространство молочным светом. «Повымерли они все здесь, что ли», – покачал головой Данила, и поехал к материнской даче – крайнему от леса дому, где он бывал в последний раз лет пятнадцать тому назад.

Утопая в снегу по колено, Данила пробрался к дому. Он долго не мог открыть дверной замок на морозе, но наконец, дверь поддалась. Скромный материнский дом из-за его размеров Даниле всегда хотелось назвать домиком: кухня, две крошечные комнатки; интерьер самый что ни на есть простецкий: печка, занимающий половину комнаты книжный шкаф, стол, пара кроватей, стульев – все. И за пятнадцать лет здесь ничего не изменилось.

Войдя внутрь и оглядевшись, Данила понял, что тетя Аня оказалась права – дом действительно выстудился; тут было не многим теплее, чем в лесу. Данила растерялся: провести здесь ночь вряд ли возможно – ясно, что к утру закоченеешь. На миг им овладело отчаяние, но он взял себя в руки: так, спокойно, не для того я выбрался из леса, чтобы околеть от холода в родном доме, тем более, дрова и спички есть, сейчас разведем огонь, вскипятим чай, не дрейфь, мажор, справишься! Странное дело – в нем словно бы звучал насмешливый материнский голос (мать часто подтрунивала над ним, особенно над его привычкой избегать трудностей). Сама-то она трудностей не боялась, относилась к бытовым сложностям даже с презрением: подумаешь, какие мы неженки!

Через час в доме стало относительно сносно, через два – Данила уже мог представить, что до утра он как-то дотянет, а через два с половиной дом наполнился теплом.

Данила налил себе чай и сел за кухонный стол против окна, за которым белым пологом укрывая лес, бесновалась метель. «Вот тебе и перезагрузка сознания, этакий финт судьбы. Таиланд, море, солнце, беззаботная жизнь – все это было в какой-то другой жизни. А здесь и сейчас – мороз за двадцать, суровый Урал, и боль горчайшей потери». Ему казалось, что за эти несколько дней он враз повзрослел и пережил столько, что потянет на опыт десятилетий.

На дворе стояла глухая ночь; пора было сделать то, ради чего он, собственно, сюда приехал. Данила прошел в материнскую спальню, мысленно попросил у матери прощения и открыл ящик ее стола. Первым, что он увидел, была толстая тетрадь, исписанная аккуратным материнским почерком. Дневник Елены Сумароковой.

* * *

Конец декабря

Москва

Гостиную освещала луна. Явившийся с того света призрак сидел рядом с Аей. Ая старалась говорить спокойно, чтобы не выдать волнения:

– Я поняла, что всех нас объединяет принадлежность к одной социальной сети. Именно там вы нас нашли, и именно там вы находили будущих клиентов агентства.

– Я знал, что об этом вы рано или поздно догадаетесь, – невозмутимо сказал Четверг. – Подозреваю, что сложнее для вас было понять, откуда у меня доступ к конфиденциальной информации пользователей? Вы предположили, что эта сеть могла принадлежать мне, и не ошиблись. Что ж, позвольте представиться – Максим Александрович Четверков, или, как меня звали в юности – Макс Четверг. Кстати, вы тоже можете меня так называть. Ну что – стоит признать, что вы неплохо справились с задачей и почти разгадали мой ребус. Как видите, все иррациональное имеет свое рациональное объяснение.

– Да, кроме одного, – усмехнулась Ая. – Вы ведь умерли? Как быть с тем, что Максим Четверков погиб пять лет назад? Кстати, позвольте заметить, что для мертвеца вы неплохо выглядите!

Четверг вдруг перегнулся через разделяющий их стол и сжал ее руку. От боли Ая едва не вскрикнула.

– Ну, убедились? Я не фантом и не призрак! – Макс резко отпустил ее, и довольно рассмеялся: – А признайтесь, моя смерть спутала ваши карты? Что, сели в лужу со своим расследованием, госпожа сыщик?

– Да, признаться, я несколько озадачилась, узнав, что пять лет назад вы погибли в Альпах, попав под снежную лавину. Но потом я подумала, что ваше необъяснимое воскрешение из мертвых выглядит чертовщиной, если предположить, что вы действительно умерли, а если… нет? В итоге я пришла к выводу, что в этой истории замешана либо мистика, либо криминал.

Четверг пожал плечами – разумно…

– Ну что ж, я открыла вам свои карты – рассказала все, как было. Вы видите, что у меня в рукавах нет припрятанных козырей. Теперь я вправе потребовать искренности и от вас.

– Дело в том, что я не играю в карты, – хмыкнул Четверг, – я предпочитаю шахматы, а в шахматах в чести интеллект, холодный ум, самообладание, и хитрость. Но раз вы ждете от меня откровений, и коли уж я обещал вам рассказать о себе, так тому и быть. Кстати, хотите вина? – Четверг указал на стоявшую перед ним бутылку. – Не буду пугать вас годом урожая, но думаю, что это вино вам понравится. Не хотите? Ну, дело ваше. А я, пожалуй, выпью. – Он наполнил бокал и сделал глоток. – В самом деле, неплохое вино. Что же, Ая, давайте условимся: я расскажу вам о второй половине своей жизни, но моей юности мы касаться не будем, разве что отчасти… Видите ли, все, что имеет отношение к моему детству и юности произошло так давно, что было уже, кажется, не со мной. Просто поверьте в то, что я всегда был богат, красив и удачлив, – Макс покатился со смеху, – поверили? А теперь забудьте, потому что это, конечно, неправда. В моей жизни было все, включая абсолютное разочарование в ней, а в моем прошлом было много потерь и боли, – Макс осушил бокал махом, уже не смакуя напиток, – может, все-таки налить вам вина?

С минуту подумав, Ая согласилась – возможно, глоток вина немного успокоит ее взвинченные до предела нервы?

Протягивая Ае бокал, Четверг произнес фразу на незнакомом языке.

Древнегреческий, – догадалась Ая, и машинально повторила: – «В воде ты лишь свое лицо увидишь, в вине узришь и сердце ты чужое». Да, Софокл прав. Кстати, говорят, вы знаете семь языков? – Ая пригубила вино – оно и в самом деле оказалось превосходным.

– Я владею английским, французским, немецким, итальянским, чуть хуже – латынью, персидским и древнегреческим. Видите, я уже начал рассказывать о себе, как и обещал. Ну, продолжу. Расскажу вам сказку. Итак, когда-то давно жил-был на свете мальчик…

Парень-то, надо сказать, был странный, с неким вывертом; «выверт» или странность заключались в том, что мир, или его существующая версия (наш герой уже в юном возрасте занялся программированием и мыслил «компьютерными» образами), казались мальчику не совершенными. Больше того – он считал реальность уродливой, и объяснял ее искаженность неким вирусом, внедрившимся в программу (по его мнению именно этот вирус «отвечал» за все мировое зло: смерть, болезни, войны, нужду, одиночество). Мальчик считал, что существующая версия реальности нуждается в доработке – ее надо подправить, починить, очистить от вирусов; и в итоге он – ни больше – ни меньше – захотел ее переписать. Должно быть, в этом его желании как раз не было ничего странного – в юности людям вообще свойственно подобное самомнение – мы хотим переиначить этот мир (а наш герой к тому же был тщеславным и амбициозным, правда, мечтал он не о богатстве и не о любви принцессы, а о власти – власть казалась ему самой притягательной вещью на свете); странным было другое – в отличие от других амбициозных мальчиков, желающих поиграть в демиургов, этот действительно знал, как изменить мир.

Мальчик придумал свою альтернативу реальности – социальную Сеть – этакую виртуальную матрицу, пронизывающую мир своими лучами, обладающую возможностью соединять людей, невзирая на пространство и время (в каком-то смысле вообще их отменив). В основе придуманной им идеи лежал простейший принцип понимания человеческой природы. Чего мы все хотим? Внимания, славы, любви, чуда – от примитивного к более сложному. Стало быть, нужно создать этакое виртуальное пространство, где каждый обладатель подключенного к интернету компьютера, сможет получить все, чего ему недостает в реальности. Хотите внимания к своей персоне? Пожалуйста, нет ничего легче: в сети каждый может выйти на «сцену» и получить, как говорил Энди Уорхолл, свои пятнадцать минут славы. Общения? И это возможно: в социальной сети ты мгновенно отыщешь единомышленников, оппонентов, друзей, врагов. Тебя не устраивает твоя внешность и социальный статус в реальной жизни? Но в сети ты можешь измениться – придумать себе другое имя, другую внешность, и иную судьбу. Но самое главное, с помощью сети ты можешь заклясть небытие. Твой профайл – волшебная мантра – с ее помощью ты подтверждаешь собственную идентичность, доказываешь себе, а главное, всем прочим, – реальность своего существования. Если ты есть в сети – ты вписан в матрицу. Все ради этого.

Одержимый идеей «форматирования мира» мальчик, к тому времени ставший юношей, решил, что для воплощения его идеи пока достаточно «сплести» идеальную с технической точки зрения паутину – максимально функциональную сеть, дабы в ней было удобно не только выкладывать фотографии, но и в целом – проживать жизнь.

Вскоре восемнадцатилетний студент Максим Четверков придумал и реализовал проект русскоязычной социальной сети, которая быстро стала популярной. В том, что ему удалось осуществить эту идею первым, конечно, был элемент случайности и везения, особенно с точки зрения тех, кто верит в эти категории; справедливости ради стоит сказать, что подобная идея пришла в голову еще нескольким мальчикам в разных частях земного шара (идея уже «носилась в воздухе», и не окажись наш герой в нужном месте в нужный момент, другой парень через месяц-год придумал бы что-то подобное); впрочем, это уже не имеет отношения к делу, потому что история не знает сослагательных наклонений. Возможно, в час рождения этого мальчика так встали звезды, или ему просто благоволила фортуна, но именно он стал человеком, придумавшем Сеть.

И с этого момента начинается история Макса Четверга.

Четверг откинулся на спинку кресла, вздохнул и продолжил:

– Мое детище быстро разрослось до размеров гигантской паучьей сети, а потом, как это случилось в истории с големом – творение перестало подчиняться создателю и зажило своей жизнью. Однако, если говорить не о мифологии, а о вещах сугубо практических, то этот проект принес мне большие деньги. С тех пор как я придумал его, прошло без малого двадцать лет. Сейчас мне тридцать восемь, и я владею недвижимостью в разных частях света. Одним из своих самых удачных приобретений я считаю гражданство одного декоративного государства – некого экзотического острова. Поверьте, Ая, моя вторая «родина» по-своему прекрасна: птички, мулатки, белоснежные пляжи и море – настоящий магнит для туристов! Правда, лично я там быстро начинаю скучать, птички и мулатки меня расслабляют, а мне нельзя долго пребывать в расслабленном состоянии. В последние годы я там почти не бываю, но при этом не исключаю, что однажды мне придется бросить там якорь; главное, что гражданство этого карибского государства вкупе со знанием языков дает мне возможность абсолютной свободы, а именно свобода – моя главная ценность. При этом свободу я понимаю, как свободу для избранных, для тех, кто готов к ней – для трех процентов человечества, что составляют его золотой фонд. По моему глубокому убеждению, прочая масса, на которую приходятся оставшиеся девяносто семь процентов, нуждается в сильной руке (да, мой личный «великий инквизитор» считает, что свобода, для того, кто не умеет ею распорядиться – страшное бремя). Ну, что еще вы хотите обо мне знать?

Ая пожала плечами – она хотела знать о нем все.

Макс усмехнулся, словно прочитав ее мысли:

– Скажем иначе: что еще я могу рассказать о себе такого, чего вы не узнаете из интернета или от детективов? Хорошо, вот вам еще одна сказка на ночь – о заскучавшем герое.

Итак, в мои восемнадцать-девятнадцать лет на меня обрушились успех и деньги (не могу сказать, что эти категории были мне совсем безразличны, но все же и к первому и ко второму я всегда, даже в юности, относился довольно спокойно), и лет до тридцати, находясь на гребне волны богатства и успеха, я был, если не счастлив, то вполне доволен своей жизнью. Но потом что-то изменилось. Волна ушла, или я повзрослел и захотел чего-то другого, не берусь судить. Как бы там ни было, мной «овладело беспокойство, охота к перемене мест». Весьма болезненная охота, я бы сказал… На долгие годы я стал кочевником – путешествовал из страны в страну, нигде не задерживаясь больше чем на неделю, словно бы меня что-то заставляло бежать. Лишь постоянная смена декораций помогала мне хоть немного унять ту странную душевную тоску, которую я с некоторых пор стал испытывать. Скука – страшная вещь, гнала меня по свету. Я намеренно чередовал версии пространства в самом причудливом порядке: сегодня я сжигал себя среди пустыни, а завтра летел куда-нибудь на север; кстати, из всех моих безумных странствий наибольшее впечатление на меня произвел именно север – на земле Франца Иосифа, среди этой ледяной снежной вечности, я впервые ощутил покой. В итоге безумная чехарда из стран и впечатлений, на долгие годы стала моим привычным образом жизни.

– Но такой образ жизни предполагает полное отсутствие привязанностей, – не выдержала Ая, – неужели вы совсем их лишены?

– Привязанности – петля на шее, – усмехнулся Макс. – Я отказался от родины и стал гражданином мира, у меня нет ни друзей, ни близких, и все мое окружение составляет лишь штат моих сотрудников. Видите ли, все, к кому я был привязан – покинули этот мир, а от любых новых привязанностей я постарался себя оградить.

– А любовь?

– В моей жизни нет места любви. Я согласен с философом, сказавшим, что влюбленные «утрачивают самих себя». Я не хочу терять себя, и предпочитаю зависеть только от своей воли. Как я уже говорил – моя свобода для меня священна.

– Говорят, что жизнь без любви есть ад, – тихо сказала Ая, – может, вы на самом деле мертвы и пребываете в ледяном, бескрайнем аду, похожем на ваш любимый крайний север?

– Может быть, – легко согласился Четверг, – но вы-то сами, дорогая Ая, разве не с того же севера? В вашей жизни тоже нет любви, не так ли? Мы похожи, правда? Хотя, справедливости ради стоит сказать, что между нами все же есть разница: вы мечтаете о любви, зовете ее, а я – нет, отсутствие привязанностей – мой сознательный выбор. Что вы нахмурились? Не гневайтесь, лучше пригубите еще вина. Итак, долгие годы я пытался развеять свою скуку. Я наблюдал жизнь туземцев племени папуа Новой Гвинеи, общался с белыми медведями на острове Врангеля, ужинал с особами королевских кровей, спал с моделями (хватило бы на годовую подписку журнала Вог), но вот мне все наскучило. Меня больше не интересовали ни деньги, ни слава, ни власть, ни женщины, ни путешествия. Я пресытился жизнью и удовольствиями. Видите ли, в какой-то миг я вдруг вспомнил того мальчика, мечтавшего о переустройстве мира, и понял, что в сравнении с той мечтой, все мои достижения – ничтожны. Да, у меня были деньги, но (тут я, пожалуй, соглашусь с нашим подопечным миллионером) деньги имеют свое значение лишь до известного предела, за определенной чертой они и впрямь становятся абстракцией; да и деньги как таковые никогда не являлись главным объектом моих желаний, я, скорее, мечтал о власти. Но что мне удалось осуществить в реальности? Я обладал лишь весьма условной властью над несколькими миллионами пользователей, я не мог управлять этими людьми, не мог вмешиваться в их судьбы. Одним словом, все, чего я достиг, казалось мне мелким, и я… заскучал. А потом скука сменилась тоской. Помните, письмо, что я вам послал?

«Да, Меланхолии горят лампады

Пред алтарем во храме наслаждений, —

Увидеть их способен только тот,

Чей несравненно утонченный гений

Могучей радости вкусит услады:

И во владенья скорби перейдет».

Так вот, можно сказать, что в каком-то смысле я перешел во владенья скорби.

– Вы говорите о депрессии? – прямо спросила Ая.

– Вас интересует, подвержен ли я депрессии? – рассмеялся Макс. – А что это такое, расскажите мне, психолог Кайгородская? Проблема в том, что хотя депрессия была известна еще древним (она упоминается в Эберовском папирусе времен древнего Египта, а во времена античности Гиппократ описывал ее как «меланхолию»), природа ее загадочна. Признаться, я и сам, впервые погрузившись в меланхолию, изрядно растерялся. Это состояние засасывает, как трясина – попал – уже не выбраться. Думаю, вы поймете меня как никто другой, ибо сами больны тем же недугом. Меланхолия съедает и вашу душу. Недаром мы с вами любим «Меланхолию» Дюрера?! Признаюсь по секрету, бывали дни, когда я разглядывал эту гравюру часами.

– Но может быть, вашему состоянию предшествовали серьезные потери, какие-то драматические переживания? – спросила Ая.

Четверг хмыкнул: – Пытаетесь поставить мне диагноз, госпожа психолог? Хотите понять, является ли моя депрессия реактивной, то бишь обусловленной внешними факторами? Что ж, как я уже говорил, мне знакомы весьма «драматические» – Шекспир был бы доволен – страсти и переживания. Кстати, я на минуту отвлекусь от темы… Знаете, в свое время меня заинтересовали научные исследования, согласно которым, ступор, порожденный утратой, можно соотнести с моделью «выученной беспомощности у животных». Оказывается, животное может научиться избегать неприятного воздействия; однако в том случае, если его с самого начала невозможно избежать, у животного формируется беспомощность, и в итоге оно так и не сможет научиться избегать насилия, поскольку что-то в нем окажется уже сломанным. Интересные выводы, да? Согласитесь, сильно похоже на правду? Предположу, что вы-то должны знать это, как никто другой.

Ая пристально на него посмотрела – она поняла, о чем он сейчас говорит, но меньше всего она хотела бы касаться этой темы. Как и всегда, когда она вспоминала ту ужасную ночь из своего прошлого, она теперь почувствовала нестерпимую боль – будто бы ей в сердце воткнули нож и начали медленно вращать.

Четверг, однако, проявил снисходительность – не стал касаться ее болезненных воспоминаний, и вернулся к своему рассказу:

– Думаю, что в моем случае речь все-таки идет об эндогенной депрессии – «происходящей изнутри» моей природы. Да и депрессия ли это в известном понимании? На медицинском языке мое состояние можно назвать, скорее дистимией – хроническим нарушением настроения, однако сам я склонен называть его экзистенциальной тоской или ощущением «специфической недостаточности человеческой жизни». Как бы там ни было, моя любимая поговорка гласит, что жизнь переменчива – плохие дни чередуются с ужасными. Ничего не поделаешь – порой у меня случаются ужасные дни, когда я проваливаюсь в самую тяжелую, мрачную ипохондрию. Вам ведь это тоже знакомо, не так ли? Вас терзают те же демоны? Как вы печально вздохнули… Увы, меланхолию нельзя развеять принудительно, от нее нельзя излечиться. Во всяком случае, у меня не получилось. Да, долгие годы мне удавалось справляться со своей проблемой, отвлекаясь на путешествия, запуская новые бизнес-проекты, придумывая себе все новые смыслы, но в какой-то миг я не справился и погрузился в густую, абсолютную меланхолию. Моя публичность, мой бизнес – все вдруг стало вызывать у меня сильнейшее раздражение. Я не хотел никого видеть и желал лишь, чтобы обо мне забыли и навсегда оставили меня в покое. Я больше не хотел быть Максимом Четверковым. Но поскольку я никогда не проявлял суицидальной активности (видите ли, я считаю самоубийство уделом глупцов и слабаков – специально повторю это сейчас для вас, девушка с интересным шрамом на запястье), мне, для того чтобы уйти из мира живых», нужно было придумать что-то особенное. И тогда я решил, что Максим Четверков умрет для всех. Останется мистер Икс – человек без имени и судьбы – Макс Четверг. Я придумал свою смерть.

* * *

Зимняя снежная ночь не кончалась. Ая чувствовала себя героиней сказки: заколдованный замок, странный хозяин, его фантастическая история, и – полное ощущение нереальности.

– Итак, я решил умереть, и придумал сценарий своей смерти, – спокойно, как о чем-то обыденном, сказал Четверг. – Для начала я продал принадлежащие мне бизнес-проекты, в том числе, известную вам сеть, а деньги перевел на счета в надежном банке. Я подготовился к «загробной жизни» – хотел, чтобы она была комфортной. Затем я приступил к осуществлению своего плана. Раз уж вы собирали досье на меня, то вероятно, вам известно, что я страстный горнолыжник?! В горнолыжном спорте прекрасным образом соединилось все, что я люблю: горы, снег, скорость, риск, одиночество. Так вот выбирая для себя «смерть», я решил выбрать смерть в горах – смерть от лавины. В этом было что-то эстетское, а я всегда был эстетом… Кроме того, огромное количество людей знало о том, что я сумасшедший фрирайдер – люблю риск и предпочитаю кататься за пределами трассы, а стало быть, моя смерть в результате несчастного случая ни у кого не вызвала бы подозрений. Да и технически обставить смерть в горах, казалось несложным.

И вот однажды – пять лет тому назад, я приехал на один из горнолыжных курортов в Альпах и снял шале на горном склоне.

* * *

Пять лет назад

Альпы

Белая смерть

Его единственной любовью были горы. Много лет назад он – добившийся в этой жизни всего, о чем только можно мечтать: славы, успеха, больших денег, любви женщин, впервые оказался в Альпах и пленился их ледяным великолепием. Он понял, что кроме этой абсолютной чистоты и белого безмолвия, ему ничего не нужно. Здешние пейзажи – ослепительные, безжалостные, совершенные – поражали; и отныне север стал для него пятой природной стихией. Затерявшись среди льдистых гор, взглянув в грозное, немое небо, увидев горние звезды так близко – дотянуться рукой, он, впервые за долгое время, ощутил покой.

Глыбы льда, пронзительный ветер, твердый снег – ничего лишнего, а, пожалуй, что и ничего человеческого, принципы этой стихии – твердость и жесткость. Здесь не было места мягкости, сентиментальности, сантиментам и эмоциям и, глядя на исполинские горы – он со всеми своими успехами и неудачами, обидами, разочарованиями, надеждами, самому себе казался лишь жалкой песчинкой. В первый свой вечер в Альпах, забравшись так высоко наверх, как только было возможно, он подумал, что стоит сейчас на самой крыше мира. На этой высоте все земное и человеческое уже теряло значение. И здесь естественным образом забывалось все, что он так хотел забыть: потери, боль, горечь предательства, муки совести, страшные воспоминания. У здешней белой вечности был другой счет времени; тысячелетия покрывали эти каменные хребты, как легкий снег – тихо, незаметно. И эта горняя точка обзора – «трон, достойный Бога», казалась ему теперь единственно верной. Он возвращался сюда каждый год, и именно сюда он приехал «умирать».

В шале на склоне поселился странный постоялец без роду – без племени – безупречный английский язык, лоск, и какой-то безумный блеск в глазах; только русская фамилия выдавала в нем – гражданине карибского государства, бывшего русского.

Каждое утро он уходил в горы и проводил там весь день. Никто и не догадывался, что этот лыжник идет в горы, чтобы подкараулить там свою лавину. В горах, прислушиваясь, вглядываясь, он пытался угадать приближение лавины по ее предвестникам: резким скачкам температуры, туману, сырому снегу. Вечерами он потягивал вино в местном ресторанчике и подолгу смотрел на вершины. Со стороны он выглядел, как обычный скучающий турист, и никто не знал, что внутри он спокоен и собран. Его спокойствие было спокойствием тигра перед прыжком. Он ждал свою лавину. И он ее дождался.

В то утро объявили третий уровень лавинной опасности – в таких условиях только сумасшедший мог отправиться в горы, однако странный постоялец, невзирая на предостережения, покинул шале и ушел навстречу лавине и смерти.

…Он готов был бросить вызов судьбе и сразиться с ней. Он загадал, что если выживет – получит возможность второй жизни под другим именем, а если судьба решит, что он должен погибнуть – что ж, пусть горы заберут его – он останется здесь. И это была последняя шутка Макса Четверкова – его последний раунд с судьбой.

Пройдя в свое время «лавинный курс» у опытного инструктора, он знал о лавинах все, кроме одного – когда придет «его лавина». В тот день, оценивая склон, он пытался представить, как пойдет лавинный поток, мысленно очерчивал его, определяя для себя пути отхода, выбирая место укрытия. Он понимал, что может ошибиться (никто не сможет точно определить дистанцию выката лавины), но не боялся любого исхода. Он чувствовал, что находится сейчас в самом центре циклона.

…Это была мощная, красивая лавина, охватившая большой фронт. Увидев ее, он понял, что всю жизнь ждал этого момента. Его белая смерть стремительно набирала скорость. Она была живая – дышала, волновалась, разгонялась, она звала его. Он принял вызов.

Зная, что единственный способ выжить в лавине – «плыть» в ней, он отчаянно работал руками и ногами, стараясь забирать к ее ближнему краю. Это была настоящая схватка, честный поединок со стихией, и он его выиграл. Он смог выбраться – белая смерть коснулась его своим дыханием, взяла в руки и… отпустила. Он получил вторую жизнь.

А потом все пошло по плану. Свидетели и служащие отеля, видевшие, как он уходил в горы, тем же вечером сообщили в полицию, что постоялец не вернулся. В шале русского лыжника обнаружили лишь «забытый» им в тот день лавинный датчик и документы. В итоге полиция пришла к выводу, что цепь трагических случайностей и опасные погодные условия, привели к гибели сумасшедшего русского олигарха. В принципе, такая смерть не казалась странной – ежегодно в Альпах таким образом гибнет много людей.

Дальше все было просто – в то время как полиция зафиксировала смерть Максима Александровича Четверкова, он начал жизнь по новым документам, с новым именем, и в другой стране.

Глава 7

Конец декабря

Урал

Данила бережно перелистывал пожелтевшие от времени страницы. Оказывается, Елена начала дневник, еще будучи подростком, и писала в него, с большими перерывами, на протяжении девяти лет. В сущности, это были обычные девические записи: романтические стихи, мечты, мысли о любви, но Данила читал эти страницы с нежностью, открывая для себя в образе матери что-то новое. К концу дневника Елена повзрослела и посерьезнела, в ее рассуждениях появилась некая зрелость, она рассуждала о медицине и своей профессии, строила планы на будущее, но ничего странного, ничего такого, что могло бы показаться необычным, загадочным, в ее дневнике Данила не находил. За исключением, пожалуй, одной записи…

Данила несколько раз перечел сбивчивые и эмоциональные строки матери: «Моя жизнь разделилась на ДО и ПОСЛЕ этой странной встречи. Я боюсь Его и в то же время чувствую, что меня к Нему тянет. Мне кажется, на меня надвигается что-то темное, стихийное, какая-то сила, которой я не могу противостоять…»

На этом дневник Елены обрывался. Данила обратил внимание на то, что несколько страниц, следующих за этим признанием, были вырваны. Посмотрев дату записи и сопоставив ее с годом рождения матери, Данила определил, что Елене тогда было двадцать четыре года, и примерно через год у нее родился он.

Перелистнув последнюю страницу дневника, Данила вдруг увидел выцветшую фотографию. На снимке была запечатлена его мать в белом платье, с букетом цветов в руках, в компании темноволосого мужчины средних лет. Незнакомец в щеголеватом светлом костюме уверенно обнимал Елену за плечи. Присмотревшись к мужчине, Данила охнул: тот был точной копией его самого; черты лица, и даже нечто в выражении лица незнакомца подтверждали их несомненное сходство. «Это мой отец», – понял Данила. Там же, в ящике стола, он нашел написанное от руки то ли письмо, то ли записку следующего содержания: «Елена, позволь мне позаботиться о Даниле. Если вам с ним понадобится помощь, ты всегда можешь обратиться ко мне». Далее шли цифры, очевидно телефонного номера, и стояла подпись: Макс.

«Кто такой Макс? Мужчина с фотографии, мой предполагаемый отец? Но по отчеству я – Владимирович, как и мать, – задумался Данила, – хотя, скорее всего, мать дала мне не только свою фамилию, но и свое отчество. Вероятно, она хотела, чтобы ничто не напоминало об отце ребенка. Но почему? Что же там случилось такого, что она постаралась стереть любые воспоминания о той истории? Что заставило ее сменить фамилию и переехать на Урал?» Данила вспомнил слова тети Ани: «Лена словно от кого-то скрывалась». Что же, следовало признать, что он запутался в загадках. Единственная зацепка, которая у него сейчас была – это телефон этого самого незнакомого Макса. Данила вложил найденную фотографию и записку в материнский дневник, и бережно убрал тетрадь в рюкзак, решив забрать ее потом с собой в Москву.

«Ночь, семейные тайны, полузаброшенная деревня, не хватает только призраков!» – с грустной иронией подумал Данила, и в ту же минуту услышал доносящиеся откуда-то сверху странные звуки. Шорох усилился. Данила взял фонарь, и по лестнице забрался на чердак. Посветив, он увидел метнувшуюся по полу тень. «Крысы, что ли?» – предположил Данила, но вдруг услышал мяуканье. Брошенное им в темноту «кыс-кыс» отозвалось доверчивым мяу, и тут же из темноты возникла худая, драная кошка невообразимого ржавого цвета.

– Ну, заходи на огонек, – пожал плечами Данила, оставляя дверь с чердака в дом приоткрытой, – гостьей будешь.

«Ржавая» кошка мгновенно шмыгнула в комнату и протяжно заорала, требуя еды и внимания. Данила порылся в шкафу, нашел там рыбные консервы и открыл банку для «ржавой»: угощайся. Кошка оказалась такой голодной, что едва не сожрала содержимое консервы вместе с банкой; наевшись, она свернулась клубком на стуле рядом с печкой и заснула.

Данила глянул в окно – снег все так же мел, засыпая домишко, деревню, лес. Вьюга завывала по-звериному зло. Данила подбросил еще дров в печь, лег на диван и укрылся одеялом. Спать, спать, как говорила мать: «утро вечера мудренее, утром со всем разберемся…»

Однако уснуть не удавалось, сон не шел. Вместо сна к Даниле пришла рыжая нахалка: раз – и прыгнула ему на грудь. «А я здесь буду спать, не возражаете?» Данила возражал, и попробовал спихнуть кошку, но та через минуту снова пристроилась ему на грудь и замурлыкала.

– Ладно, – смирился Данила, – вместе, так вместе.

Как ни странно, но именно кошачье мурлыканье его успокоило, и вскоре он задремал.

* * *

Конец декабря

Москва

Четверг рассказывал так, что Ая сейчас словно бы видела снежные пики, уходящего в горы человека, его борьбу со стихией… Что-то в этом было завораживающее – в самом тембре голоса Макса, его умении подбирать образы и слова. Когда он замолчал, Ая очнулась от своего невольного гипноза.

Полумрак огромного зала, шахматная доска на столе, снег за окнами. В тишине слышно, как потрескивают в камине поленья.

– Что же было дальше? – не выдержала Ая.

Четверг пожал плечами:

– Новая жизнь, разумеется. Три года я колесил по миру, а когда странствия мне окончательно надоели, вернулся в Россию, и отгородился от мира за стенами этого дома. Пару лет я прожил отшельником, проводя время за книгами и изучая языки, а потом отчаянно заскучал. Меланхолия вновь напомнила о себе. Перепробовав множество способов борьбы с ней, приносивших лишь кратковременное облегчение, я решил придумать какое-то дело, которое бы увлекло меня, захватило, развеяло мою скуку. И вот тогда я вспомнил свое детское желание исправить, переписать программу версии этого мира. Правда, теперь, повзрослев, я уже не был идеалистом, считавшим, что мир можно изменить, но я знал, что могу переписать программу, или иначе говоря, судьбу отдельного человека. Вмешаться в его жизнь, переформатировать ее, убрать «вирусы» из его сознания, загрузить ему «новую программу». Так и родилась идея агентства «Четверг». Изначально я задумывал некий благотворительный проект в помощь отчаявшимся неудачникам, но поразмыслив, решил сделать его необычным. Мне захотелось устроить нечто оригинальное, непредсказуемое, создать этакий живой театр, в котором я смогу быть отчасти и режиссером, и зрителем, и автором пьесы. Может быть, это звучит цинично, но я замыслил побыть демиургом, поиграть в творца – сотворить свой мир. Я решил, что буду находить отчаявшихся неудачников в когда-то придуманной мной социальной сети. Технически это было совсем несложно – я по-прежнему был немного совладельцем сети, наряду с ее нынешним хозяином Н. Видите ли, Н. кое-чем мне обязан, когда-то я оказал ему одну услугу… И он с пониманием отнёсся к моей “кончине”. В общем, я сохранил за собой право подключаться к сети по нашему техническому интерфейсу, чтобы узнавать о своих будущих подопечных их небольшие секреты.

– А что значит технический интерфейс? – спросила Ая.

– Это значит видеть сеть не как простые юзеры, а изнутри – читать все базы данных – наши и даже сотовых компаний в холдинге у Н. Вы бы удивились, узнав, какую подноготную можно узнать о людях всего за пару минут – это полное досье с психологическим профилем в придачу, всеми явками и паролями. Мечта шпионов, ну и торгашей…

– Но ведь это же неправильно! Так нельзя! – воскликнула Ая. – Вы от скуки решили немного поразвлечься, наблюдая за живыми куклами? А как же право на неприкосновенность личной жизни? Или вы примерили на себя образ скучающего всемогущего принца Флоризеля?

– Вы правы, мне нравится этот герой, – улыбнулся Четверг. – Вы правы и на счет остального – я даже не буду опровергать ваши слова. Но, знаете, я решительно не вижу в своих мотивах ничего плохого, ведь так или иначе – агентство «Четверг» ориентировано на помощь людям. Разве нет?

– Но возможно, эти люди не согласились бы участвовать в проекте, если бы знали, какие методы вы используете?!

– Возможно, так и есть, но это сложная философская дилемма. К примеру, имеет ли государство право следить за своим гражданами, оправдывая тотальный контроль над ними, угрозой терроризма? Единого мнения на этот счет нет. Что до меня, то я считаю, что, когда речь идет о спасении человеческой жизни – любые методы приемлемы.

Ая пожала плечами, не соглашаясь с ним, и задала Максу закономерный вопрос:

– Значит ли это, что вы с помощью ваших штук можете следить за нами? Включать камеру или микрофон на ноутбуке, определять, где кто находится?

– Поверьте, у меня не часто возникает желание следить за кем-либо, и этические соображения здесь ни при чем, – усмехнулся Четверг. – Просто редко кто из людей бывает мне настолько интересен, чтобы мне вообще захотелось что-либо о нем знать. Но если вас интересует этот вопрос, то отвечу – я получаю то, что мне необходимо знать в общем. А дотошно следить – это скучное ведомственное занятие.

– Вы имеете в виду спецслужбы?

– Ну да. Хотя и не только их. Сети в каждой стране сливают информацию о юзерах всем, кто умеет настойчиво попросить. И слежка тут даже не самое страшное. Только об этом в другой раз… А что касается камеры и микрофона – технически можно исхитриться включить и посмотреть на чью-то унылую физиономию. Это только наши юзеры счастливо живут иллюзиями какой-то своей особой юзерной неприкосновенности. Впрочем, самые ушлые из них уже начали понимать, что не всё так безоблачно и совсем уже откровенный криминал выводят из сетей в даркнет.

– Господи, а это что ещё такое? – едва не застонала от осознания своей беззащитности перед ликом всемогущих и злобных сил, Ая.

Четверг терпеливо вздохнул: – Ну… Это как обычный Интернет, только, так сказать, в теневой зоне. Такие же сайты, но всё зашифровано, доступ анонимный и оплата за товары и услуги – биткоинами. Не отследить. Заходят туда через специальные программы. Всё медленно и неудобно, но, с другой стороны, и товар специфический – стоит некоторых неудобств: наркотики, извращения всех сортов, рабы, оружие.

– Я такое только в кино видела. Неужели всё это на самом деле есть? – недоверчиво спросила Ая.

– Не только есть, но и процветает. Все эти упыри даже уверовали в собственную неуязвимость и вовсю развернулись. Но напрасно… В последние годы даже в моей сети научились выуживать кое-что из теневого интернета. Это ведь можно хорошо продавать. Вот поэтому время от времени в даркнете особо зарвавшихся вполне спокойно вылавливают. Но вы, Ая, даже из любопытства не пытайтесь туда ходить.

«Наш шахматный поединок зашел в тупик, – поняла Ая, – просто мы играем в разные игры – разными фигурами и на разных полях». Она пристально посмотрела на своего противника:

– Ладно, тогда скажите, по какому принципу вы отбирали своих будущих сотрудников? Я хочу знать, почему вы выбрали именно нас?

* * *

Это была странная шахматная партия. По шахматному полю двигались фигуры; у каждой – своя функция в игре, и каждая подчинялась выверенным правилам – ходила только по полю и строго определенным образом. На поле фигуры выстраивались в следующем порядке…

* * *

Октябрь

Москва

Агентству нужна была слаженная команда, и Четверг лично занялся отбором сотрудников. Первым нашли Кирилла Лиснянского. Четверг целенаправленно искал талантливого программиста – себя в юности. Увидев в интернете программы Кирилла, выложенные автором в сеть, и оценив масштаб его дарования, Макс выбрал Кирилла среди многих и предложил парню встретиться (причем он сделал это предложение в довольно своеобразной манере, не изменяя своей излюбленной привычке устраивать из обыденности театр).

Следующим стал Егор Осипов. Прежде чем познакомиться с писателем Осиповым, Четверг познакомился с его романом. Дело в том, что на своей странице в сети Егор время от времени публиковал избранные отрывки из романа «Час волка», и иные рассуждения писателя о превратностях судьбы вызвали у Макса желание прочесть роман целиком. Внедрить в компьютер Егора программу-троян и с ее помощью получить дистанционный доступ ко всему содержимому компьютера – письмам, документам, файлам, для Четверга не составило труда. После прочтения романа Макс решил пригласить талантливого писателя в свое агентство – предоставить в его распоряжение творческую лабораторию для дальнейшего исследования темы судьбы и рока, погрузив его в атмосферу «живого театра» с острыми конфликтами и яркими персонажами.

Затем настал черед Варвары Воеводиной. О существовании Вареньки-молекулы Четверг узнал благодаря ее научным исследованиям – Варвара работала над созданием нового поколения антидепрессантов, а Макса давно интересовала эта тема. С самого начала Четверг сразу понял, что Варя – действительно незаурядный химик, который может спасти множество людей от разрушающего их яда депрессии. Скорее по привычке он запросил отчёт из своей сети по Варваре. В целом, это оказался обычный профиль правильной девушки: целеустремлённая, умница, порочащих связей не имела, но (и это изумило Макса!) – упоминания о Варе встречались не только в академических кругах, но и в самых закрытых от посторонних глаз токсических глубинах даркнета. Оказывается, что антидепрессантами Вареньки всерьёз заинтересовались столичные наркоторговцы. Они полагали, что эти научные изыскания вместе со знанием и опытом Вари можно будет легко превратить в сверхприбыльное производство синтетических наркотиков – здравствуй, Колумбия! Достаточно лишь применить средства убеждения опять же в колумбийском стиле, и Варя станет работать на них.

Четверг понял, что Варе грозит смертельная опасность и распорядился установить за ней наблюдение. Вскоре он уже начал понимать замысел наркоторговцев, а когда события стали развиваться стремительно, и Варя решила покончить с собой, Четверг мгновенно придумал план по её спасению. По его распоряжению, в день, когда Варенька в своей институтской лаборатории приготовила для себя смертельный яд, в этой же лаборатории поработали «добрые ангелы». Они заменили её состав на сильное снотворное. После того как Варя в отчаянии выпила «яд», она провалилась в беспробудный сон. Ее бесчувственное тело вынесли из квартиры и отвезли туда, где она так мечтала оказаться – в морг. Ну а после своего феерического пробуждения на разделочном столе, в голом виде, с биркой на пальце, и в окружении вполне настоящих покойников, Варя выказала редкое благоразумие и готовность согласиться на что угодно, лишь бы задержаться на этом свете еще немного.

Что же, в рассказе Макса была логика, и лишь в одном выстроенная им логическая цепочка провисала.

– А Иван Шевелев? Как быть с ним? – спросила Ая. – Он – единственный, кто вообще никак не засвечен в интернете?! Иван никогда не имел аккаунтов в социальных сетях?!

Четверг кивнул:

– Вы правы. Наш бравый вояка не имеет привычки зависать в социальных сетях. Согласитесь, человека такого типа вообще сложно представить прожигающим жизнь в виртуальной реальности. Такие, как Иван, все больше существуют в собственной реальности, хотя и в ее несколько суровой версии, регламентированной воинским уставом. Да, Иван никогда не был зарегистрирован в моей сети, а вот его врач-психотерапевт – был. Как вы знаете, Иван до сих пор не может простить себе смерть одного мальчика с востока, ну и сотен его соотечественников. Чувство вины так одолевало Ивана, что в результате бедняга буквально заболел от расстройства, и тронулся. Ну вы, как психолог, понимаете – посттравматический синдром, расшатанная психика, комплекс вины. Когда по ночам ему стали мерещиться кровавые мальчики, его невеста потащила Ивана к гадалкам и психотерапевтам. Те, конечно, ничем ему не помогли, но дело не в этом… Суть в том, что клинический случай «Ивана Ш», как в своем роде и типичный, и в то же время интересный, описал в своей научной статье о посттравматических расстройствах один из тех психотерапевтов, к кому Иван обращался за помощью. Статья была опубликована в известной вам социальной сети, в сообществе практикующих психологов, и случайно попалась мне на глаза. Узнав историю горемычного «Ивана Ш». я понял, что если тому не предложить какой-то красиво упакованный «смысл» прямо сейчас, бедняга загнется – вышибет себе мозги, как это происходило с сотнями травмированных эхом войны, или просто сгниет в психушке. Мне стало жаль его – он по-своему благородный, сильный человек, еще сможет на что-то сгодиться. К тому же мне в агентстве нужен был человек, отвечающий за службу безопасности. Подумав, я послал ему письмо с предложением встретиться. Причем это было «живое» письмо – мою записку Ивану доставил мальчик-актер восточной национальности – яркое напоминание о том мальчике. Жестоко? Отчасти – да, но в данном случае мне нужен был «шоковый эффект», иначе Шевелев просто не пришел бы ко мне на встречу. Его надо было удивить, испугать, заставить ко мне прийти… И как видите, я своего добился.

– А Семен Чеботарев?

Четверг махнул рукой:

– Признаться, этот не очень – то мне был нужен. Я просто его пожалел. Вы удивлены? Поверьте, порой я тоже испытываю естественные человеческие чувства, впрочем, не слишком часто, – Четверг расплылся в своей фирменной усмешке. – Так вот – из того же даркнета я узнал, что некий криминальный авторитет отдал своим людям приказ избавиться от одного лузера. Лузером больше, лузером меньше – никому, кроме меня не было дела до пропащей души Чеботарева. Я решил спасти его и сделал это. Так что, я удовлетворил ваше любопытство?

– А что с Данилой Сумароковым?

Четверг задумался. Ая заметила, что говоря о Даниле, он в первый раз замешкался с ответом. Помолчав, Четверг сказал:

– Ну, с Данилой особый случай… Скажем так, с этим персонажем меня связывают некие личные мотивы, о которых я не хотел бы распространяться, тем более, что к нашему делу они не относятся. Как вы знаете, еще недавно он жил в Таиланде и вел настолько беспечную жизнь, что, сам не зная того, умудрился встрять в неприятную историю. Признаюсь, в последнее время я издалека присматривал за Данилой, так как подозревал, что с подобным образом жизни он рано или поздно заработает себе много неприятностей. В конечном счете, интуиция меня не обманула, – однажды из Таиланда мне сообщили, что местные бандиты хотят «подставить» зарвавшегося русского, повесив на него убийство проститутки. Парня надо было срочно спасать, и я вернул его на родину. Так Данила попал в агентство.

– А наши героини? Марта и Агата? Как вы нашли их?

– Собственно, поиском героев для «перезагрузки судьбы», как вы знаете, занимается Кирилл. Это не так сложно. Помните, я говорил, что наша сеть для каждого юзера автоматически составляет психологический портрет? В этом нет никакой магии – просто учитывается частота употребления тех или иных слов-маркеров в постах, по запросам и лайкам определяется сфера интересов человека, по общению – степень его одиночества. Ну а далее, можно легко навесить на юзера ярлыки – моднее сказать хэштэги – «взрослый» или «подросток», «образованный» или «простофиля». Для тех, кто плотно сидит в сети, точность идентификации почти идеальная – провести нас невозможно. Да и тэги для внутреннего использования у нас куда как изощрённее и полнее. Навскидку, самые забавные: «лом» – лидер общественного мнения, «лох», «дурёха», «оппозиционер», «государственник». В общем, на любой вкус и запрос. А есть ещё особый ярлык – нечасто выпадает – «обречённый». Вот на таких и смотрит Кирилл и собирает из них наших кандидатов. Так он нашел Марту – девушку с синдромом интернет-зависимости. Что касается Агаты Смолиной… Узнав о своем смертельном диагнозе, Агата опубликовала в сети у себя на странице «пост отчаяния», прощаясь с родными и знакомыми. Этот пост провисел совсем недолго – позже Агата стерла его и даже удалила свою страницу, однако в сети ничего никогда не удаляется. Агата засветилась как «жертва», нуждающаяся в помощи, и мы попробовали ей помочь. На этом принципе, собственно, и строится работа агентства «Четверг».

– О, да, вы постоянно говорите о своих благих намерениях, но благими намерениями вымощена дорога, ведущая известно куда, – покачала головой Ая. – Даже благие намерения не могут оправдать такие методы!

Четверг, однако, ничуть не смутился, лишь невозмутимо пожал плечами:

– Мы опять возвращаемся к тому же. Я могу привести вам те же аргументы, и вы по-прежнему не сможете мне вразумительно возразить. Так что мы ходим по кругу. Взгляните лучше на шахматную доску – вы в опасном положении…

Ая оценила ситуацию на своем поле – да, за разговорами она упустила ход игры. Четверг, игравший черными фигурами, разыграл хитрую комбинацию и поставил ее в весьма затруднительную ситуацию. Белая королева Аи оказалась под угрозой.

– Мне нравятся ваши духи, – вдруг заметил Четверг без всякого перехода, – они идут вам.

– Спасибо, – Ая не скрыла иронии, – это же ваш подарок. Кстати, зачем вы мне их подарили? Вы же знали, что это любимые духи моей матери? Хотели загадать очередную загадку? Признаться, с первого дня встречи с вами меня не покидает чувство, что я брожу впотьмах по лабиринту Минотавра – распутываю клубок тайн и ищу выход.

– Какое у вас образное мифологическое мышление, – рассмеялся Четверг, – сказки, мифы: лабиринт, минотавр. А может, все проще? И это другая история? Помните сказку про красавицу и чудовище? Ну, вы, бесспорно, – красавица, а я, так и быть, согласен выступить в роли чудовища.

– И какова моя роль в этой сказке? Что я должна делать?

– Поцеловать чудовище и полюбить его; тем самым расколдовать – снять с него злые чары.

– А вас кто-то заколдовал?

– В определенном смысле, это можно назвать злыми чарами. Боюсь только, сказки у нас с вами не получится. Не думаю, что кто-то может полюбить такое чудовище, как я. Хотя вроде достаточно и просто поцелуя?! Но вы – то, моя дорогая гостья, ведь тоже неправильная принцесса? Не какая-то Герда с горячим сердцем? Вы – Ледяная Дева. Вас бы саму кто расколдовал, или обогрел?

– Я прошу вас не говорить со мной в подобном тоне! – вспыхнула Ая.

– Ладно, оставим сказочные сюжеты незадачливым клиентам нашего агентства. Будут у нас еще и золушки, и спящие красавицы, и правильные каи, и исключительно правильные герды, и даже гуси-лебеди.

Где-то наверху пробили часы.

– Однако время позднее, – заметил Четверг, – мы засиделись. Так что, Ая, вы удовлетворены нашим разговором? Вы получили ответы на свои вопросы?

– Нет, самый важный я приберегла напоследок, – с вызовом сказала Ая, но голос ее дрогнул. – Откуда вы узнали подробности той ночи из моего прошлого?

Четверг долго молчал, нагнетая напряжение, а потом тихо, почти шепотом спросил:

– В том букете было десять роз, да?

– Замолчите! – крикнула Ая. Страшное воспоминание – тигром – выпрыгнуло из темноты и схватило ее за горло.

…Ночь, завывания ветра, лай Найды во дворе, шаги на лестнице, розы в руках убийцы. Убийца проходит мимо застывшей на лестнице Аи, улыбается ей и шепчет: «Тихо-тихо, не надо кричать, я принес Дине розы, десять красивых роз, тссс… молчи». Потом он идет в комнату Дины. Ая покорно молчит, скованная животным страхом. Вскоре Ая слышит крик Дины. В ушах у нее звенит так, что рвет перепонки. Дикий ужас заполняет ее всю, раздувает как шар. Это невозможно выдержать. Она слышит крик Дины уже двадцать лет.

Ая глубоко, как перед обмороком вздохнула: все прошло, все было давно. Сейчас она здесь – в странном замке, с человеком, любящим загадывать загадки, среди которых самая страшная и неразрешимая та, что прозвучала сейчас.

– Вижу, вам и теперь нелегко вспоминать о тех событиях, – сказал Четверг. – Ладно, не буду вас мучить. Кстати, время нашей встречи подходит к концу. У вас есть еще пять минут.

Усилием воли Ая подавила рвущуюся с губ гневную тираду, и почти спокойно спросила:

– Ну раз вы не ответили на предыдущий вопрос, задам другой. Почему именно я? Почему на роль криэйтора агентства вы выбрали меня?

Четверг не спешил отвечать, и Ая не выдержала:

– Нас что-то связывает в прошлом? Есть какая-то связь помимо социальной сети, да?

– А вот на этот вопрос я пока не готов ответить. Не все можно рассказать в первый же вечер, – Четверг издал короткий смешок, – будем считать, что эту шахматную игру выиграл я. Вам – мат, я съел вашу Белую королеву. Вы проиграли, Ая.

Ая молчала. Это было красноречивое молчание.

– Не огорчайтесь, это всего лишь игра, сегодня выиграл я, завтра, возможно, выиграете вы. Главное, не останавливаться и продолжать играть. Ну что ж, полагаю, для первой встречи достаточно. Простите, меня ждут дела. Вас отвезут в город.

– Мы еще встретимся? – спросила Ая, поднимаясь.

– Возможно, – усмехнулся Четверг, – ну и в любом случае, нас объединяет общее дело, так что мы будем поддерживать связь.

Ая уязвленно заметила, что, когда она выходила, он не встал из кресла.

* * *

Время – относительное понятие; пока остальные герои нашей истории пересекали пространство на Урале, в Карибском море, в виртуальном мире и в своих воспоминаниях, заточенный в плен своей болезненной любви Егор Осипов наматывал круги возле дома Аи Кайгородской. Его личное время сейчас замкнулось в этот лунный круг. Часы, что он провел у дома Аи, дожидаясь ее, стали для Егора настоящей снежной вечностью. И находясь в центре циклона этой снежной вечности, Егор вдруг вспомнил слова одного философа о будущем, незримо вызревающем в «порах жизни», и подумал, что его собственное будущее «вызревает» сейчас, и оно полностью зависит от женщины по имени Ая.

Накрутив бесчисленное количество кругов, и окончательно заледенев, Егор ушел греться в машину. Он готов был дожидаться Аю, сколько придется. Ждать пришлось долго; Ая появилась уже после полуночи.

У ворот дома остановился черный мерседес. Ая вынырнула из машины и быстро пошла к подъезду. Егор бросился за ней, выкрикнул ее имя.

Ая резко обернулась и отпрянула от подлетевшего Егора:

– Ты?! Что ты здесь делаешь?

– Я жду тебя целую вечность! Схожу с ума – не знаю, где ты и что с тобой! Я звонил тебе тысячу раз, а ты не отвечаешь! – Егор даже не считал нужным скрывать свое волнение, гнев, любовь.

Ая молчала и смотрела на снег, кружащийся в свете фонарей. Снежинки опускались ей на пальто и на темные непокрытые волосы, делая ее еще больше похожей на Снежную Деву. Свет от фонаря освещал ее лицо, и Егор пытался прочесть по нему хоть что-нибудь. В ее лице теперь было что-то очень странное, а что – Егор и сам не понимал. И без того всегда большие зрачки Аи теперь были просто огромными, отчего ее серые глаза казались черными и бездонными.

Егор чувствовал повисший в морозном воздухе запах ее необычных духов.

– Ты видела его? – не выдержал Егор. – Что он тебе сказал?

– Прости, я не могу сейчас говорить, мне надо побыть одной, – Ая решительно повернулась и открыла дверь подъезда.

Егор с обидой крикнул: – Я все-таки переживаю за тебя!

Ая на мгновение задержалась и повернулась к нему: – Не надо переживать, все в порядке. Ты же видишь – я жива, наш таинственный хозяин не причинил мне никакого вреда. Просто я устала, Егор, извини.

Ненавидя себя, Егор попытался воззвать хотя бы к ее жалости, рассчитывая, что, может, она пригласит его к себе: – Я замерз, как собака…

Нет, не сработало.

– Думаю, тебе лучше поехать домой, – твердо сказала Ая. – Если хочешь – встретимся завтра.

– Обещаешь? – вскинулся Егор. – Ладно, до завтра.

Он смотрел ей вслед. Он бы сейчас полжизни отдал за то, чтобы она его окликнула, позвала с собой. Но она этого не сделала. Егор постоял еще под ее окнами, и вскоре увидел, как в них зажегся свет.

Он вдруг понял, что было не так с ее лицом. На лице Аи в этот вечер застыло выражение растерянности, прежде ей совершенно не свойственное.

* * *

Ая была растеряна, больше того – смятена. Она ехала на встречу с Четвергом с твердым намерением закрыть все тайные темы, докопаться до ларца с главной тайной, а оказалось, что она и близко к нему не приблизилась. Так, можно сказать – взглянула издали на этот ларец, постояв на пороге комнаты, где он хранится. А что в нем – так и осталось для нее загадкой.

Кроме всего прочего, Ая была растеряна еще и потому, что во время разговора с Максом Четвергом она неожиданно почувствовала, что этот человек имеет над ней необъяснимую власть. Никто и никогда, кроме отца, не вызывал у нее похожего чувства, а Макс Четверг – да. В их игре, безусловно, кошкой был он. Опасной, ловкой кошкой, подбирающейся к мышке. Ая посмотрела на свое запястье, примерно в том месте, где его рассекал тонкий шрам – память о ее прошлой постыдной слабости, теперь был синяк – след пальцев Макса Четверга.

Она достала фотографии Четверкова, переданные ей Говоровым, и те немногие, что ей самой удалось найти в интернете. Атлетическая фигура, хороший рост, стильная стрижка (виски чуть тронуты сединой), широкая – обнажающая великолепные зубы, улыбка; и на всех фотографиях в темных глазах Макса, даже когда он казался серьезным, таилось что-то лукавое, в них словно застыла усмешка. Ая снова отметила, что в его лице есть что-то хищное. При этом фотографии, конечно, не могли передать исходящей от Макса силы и некого темного обаяния, которым он, безусловно, обладал.

Она вновь и вновь прокручивала в голове, как пленку, их сегодняшний разговор: его слова, интонации голоса, жесты. Она не могла избавиться от мысли, что в поведении Макса было что-то противоестественное. Но что?

Стоп. Еще раз отмотать пленку назад. Так и есть. Он сидел не просто в кресле, это было необычное кресло, похожее на инвалидное.

Макс Четверков – инвалид?! Но если это так, возможно, его непонятная увлеченность «благотворительным» проектом агентства «Четверг» объясняется не просто скукой эксцентричного, пресыщенного жизнью миллионера с неограниченными деньгами, но тоской лишенного радостей жизни человека с «ограниченными физическими возможностями»?

И все-таки что-то по-прежнему казалось ей странным. Она интуитивно чувствовала, что объяснения Четверга относительно других сотрудников агентства правдивы, но в отношении нее самой он что-то не договаривает. Между ними есть какая-то связь, нечто связующее в прошлом, о чем она пока не знает. Удивительно – она разгадала одну загадку, но перед ней тут же возникла новая. И что-то ей подсказывало, что впереди еще будет много загадок. К тому же, если принять на веру рассказ Макса о том, что в Альпах он инсценировал свою смерть, то как быть с одной неувязкой? В отчете сыщика Говорова говорится о том, что полицейские нашли тело Максима Четверкова и… опознали его. Но кого тогда похоронили вместо него? И главное – что же такого было в первой половине жизни Макса Четверга, о которой он умалчивает?

* * *

Конец декабря

Москва

Луна освещала черный лес. Ая брела в темноте среди деревьев, не зная, что за ней по пятам идет некто в длинном плаще с накинутым на голову капюшоном. Наконец Ая вышла из чащи и оказалась у ручья. Ей нужно было перейти на другой берег, где находилась башня, в которую она так давно стремилась попасть. Ая наклонилась над ручьем – в воде отразилась луна, звезды и… сталь занесенного над ее головой меча. Тишину черного леса прорезал пронзительный женский крик.

…Кирилл оторвался от экрана и на минуту задумался: что произойдет в его игре дальше? Какие еще испытания послать экранной Ае, ведь она все ближе к заветной башне, и силы зла, понимая это, хотят ее остановить.

Большой экран на стене зажегся – Четверг выходил на связь.

– Что с игрой, Кир? – спросил Четверг. – Как там наша девушка?

Кирилл махнул в сторону монитора:

– Ну, ей приходится трудно!

Четверг усмехнулся:

– А кто обещал, что будет легко? В нашей игре все по – честному, это не игра в поддавки. Увеличь ей уровень опасности, посмотрим, как наша красавица станет выпутываться.

– Еще увеличить? – хмыкнул Кирилл. – А если она погибнет?

Четверг невозмутимо пожал плечами:

– Значит, так тому и быть. Что же – такова судьба.

Глава 8

Конец декабря

Урал

Данила проснулся утром от светившего в окно яркого солнца. За ночь метель улеглась, день обещал быть ясным и морозным. Данила выглянул в окно и залюбовался, – сказочно красивый лес классически серебрился «под голубыми небесами».

На подоконник прыгнула его подопечная кошка и, примостившись рядом с Данилой, тоже заинтересованно глянула в окно: дескать, что там, что там? Данила присмотрелся к ночной знакомой при солнечном свете – кошка оказалась такой же пестрой, как разнолоскутное деревенское одеяло, которым он давеча укрывался; словно бы эту кошку сшили из разных лоскутов – чудно. Вид у нее, впрочем, был довольно потрепанный – тощая, шерсть повисла клочками, а одно ухо, очевидно, отморожено. Данила открыл гостье еще одну банку консервных запасов, вскипятил для себя чай. Выпив крепкого чая, Данила подумал, что ему пора возвращаться – сначала в город, в материнскую квартиру, а завтра-послезавтра в Москву.

Он прибрал в доме, собрал рюкзак, и вышел на крыльцо. Кошка шла за ним следом, как преданная собака. Она внимательно смотрела на Данилу, явно собираясь сопровождать его в город. Данила закрыл двери дома: так, ключи надо будет отдать тете Ане на хранение, и, кстати, сказать ей, что она может распоряжаться дачей по своему усмотрению.

Кошка мяукнула, от холода поджимая лапы.

– Ну не могу я тебя взять, – виновато развел руками Данила, и поспешил сесть в машину.

Отъезжая, он бросил взгляд на материнский дом: покосившаяся калитка, сгорбившаяся на крылечке кошка. Сердце защемило. Данила вздохнул и остановил машину.

Разместив кошку на заднем сиденье, он поехал в город.

На лестничной площадке Данила столкнулся с тетей Аней. Встревоженная соседка кинулась к нему: – Ты где был? Ой, что это у тебя?!

– Кошка, – улыбнулся Данила, расстегивая куртку, – я, теть Ань, был в Федоровке, вот нашел там приблудную кошку, которую мне совершенно некуда девать.

Тетя Аня понимающе кивнула: – Мать твоя тоже животных любила, всех подкармливала. Да и я люблю – божьи твари. Ладно, возьму твою кошку к себе, пусть живет.

– Спасибо, надеюсь, она у вас приживется! – Данила вытащил кошку из-за пазухи.

– Трехцветка, – одобрительно заметила тетя Аня, – такие кошки приносят удачу. Вот увидишь, Даня, тебя ждет удача.

Данила пожал плечами – что ж, удача никому не помешает.

Собираясь в дорогу, он взял фотоальбом, дневник матери, и старую шкатулку с ее скромными украшениями (крестик, бусы и перстни из уральских камней) – такое вот материнское наследство.

…Прощаясь с тетей Аней, он отдал соседке ключи от материнской квартиры и от деревенского дома и попытался вручить ей денег «кошке на содержание».

Увидев сколько денег сует ей Данила, тетя Аня возмутилась: – Это ж кошка, Даня, а не слон! Деньги оставь себе – пригодятся!

Данила сделал вид, что убрал деньги, а потом украдкой положил их тете Ане на трюмо, когда та побежала собирать ему в дорогу пирожки.

На прощание обнялись. Тетя Аня перекрестила Данилу:

– Ну с Богом, Данилушка, не забывай…

Самолет летел в Москву. На протяжении всего полета Данилу не покидало чувство нереальности происходящего. По – сути, он не очень-то и понимал, куда и зачем летит. После пребывания на Урале, дней наполненных болью и душевными потрясениями, его недавняя жизнь – шумная Москва, работа в странном агентстве казались теперь бесконечно далекими – чьей-то безумной фантазией, не иначе. Однако же ему предстояло вернуться в ту жизнь.

* * *

Конец декабря

Москва

В последнее время ожидание стало его привычным состоянием, можно сказать – своеобразным персональным адом, потому что в этом томительном ожидании наряду с любовью и нежностью вызревали и ревность и обида и гнев на ту, которая приговорила его к любви. Егор вздохнул: день перевалил за половину, а от нее нет никаких вестей. Сегодня ночью Ая сказала, что они встретятся, но сдержит ли она обещание – как знать…

После часов, проведенных у дома Аи на морозе, Егор сейчас чувствовал себя разбитым и больным – горло саднило, ломило виски, и, кажется, поднималась температура. Стопки ненужных книг стояли рядом с диваном, выключенный компьютер пылился на столе, в печатной машинке застрял лист неоконченного романа – все теперь казалось пустым и ненужным. На излете декабря зима подарила прекрасный, необычайно солнечный день, но и он казался Егору пустым и ненужным.

Егор сидел за столом, пил горчайший кофе, и смотрел в окно. Во дворе, вопя от радости и заваливаясь в сугробы, дети лепили из снега снеговика. Тут же во дворе, ошалевшие от счастья общения и возможности поноситься вот так по снегу, бегали две собаки. Егор наблюдал эту снежную собачье-детскую идиллию, и неожиданно заметил Тину. Тина – пятнистая синтетическая шуба, красная шапка с игривым помпоном, рыжие, рассыпавшиеся по плечам волосы – яркая, привлекающая внимание, нелепая Тина пересекала двор. Егор отпрянул от окна, испугавшись, что Тина может его заметить, и не ровен час – заявится в гости. Поняв, что она его не видит, он продолжил украдкой наблюдать за ней.

Тина помогла детям нахлобучить на снеговика снежную «голову», которая никак не хотела насаживаться на его туловище. Причем, делала это Тина с неподдельным азартом – притопывала, хохотала; ей самой сейчас было не больше пяти лет. «Вот в чем секрет Тины, в ней так и живет ребенок», – понял Егор, и тут же вспомнил Аю: вот в ком нет ничего детского. Никогда – ни в поступках, ни в реакциях, ни в словах – ничего детского, нет какой-то ребячливой способности отозваться на радость, удивиться миру. Словно бы в Ае убили ребенка в ту ночь, когда убили ее мать.

Егор снова посмотрел в окно – Тина наградила снеговика глазами в виде шишек и пошла домой. «Сейчас придет домой – заведет пироги, а потом с дюжиной своих пестрых кошек будет изменять вселенную силой мысли», – не без иронии, но совершенно беззлобно подумал Егор.

Дети, лепившие снеговика, разбежались. Снеговик остался стоять на снежном посту.

Егор вдруг увидел, как во двор вошла женщина, которую он ждал. Женщина, которую он готов был ждать всю жизнь. Высокая и поразительно хрупкая – гордая поступь, надменный взгляд, высоченные каблуки, черное длинное пальто, элегантный палантин на плечах, короткие непокрытые волосы… Ая пришла, как и обещала. Она пересекла двор и нырнула в его подъезд. Егор помчался в прихожую открывать дверь, и за эти несколько мгновений успел подумать, какие Ая с Тиной все же разные. Как юг и север, белое и черное.

Ая скинула пальто в прихожей, прошла в комнату, забралась с ногами в кресло, и запахнулась в свой огромный палантин, как в серый кашемировый кокон. Егор пытливо посмотрел на нее, пытаясь по виду и выражению лица угадать ее настроение, но это была обычная замкнутая Ая, разве что еще более бледная и сосредоточенная, чем всегда.

– Я немного устала – сегодня вообще не спала, – сказала Ая.

Он предложил сварить для нее кофе.

…Ая взяла чашку и болезненно зажмурилась: – Пожалуйста, зашторь шторы, солнце светит прямо в глаза.

Егор с готовностью закрыл шторы, ограждая и себя и сумрачную гостью от солнечного дня. Комната погрузилась в полумрак.

Ая выпила кофе, но так и застыла с чашкой в руке, словно была сейчас не здесь, а где-то в своих грезах. Егор разволновался уже не на шутку: да что, черт возьми, случилось этой ночью? Он сел в кресло напротив и уставился на застывшую девушку. Наконец, она очнулась – поставила пустую чашку на столик, потянулась, как кошка, и вновь поджала длинные ноги.

Егор вздохнул: сложно быть по уши влюбленным в женщину, и при этом стараться скрывать чувства, стремиться выглядеть независимым, таить нежность под маской иронии и легкой грубости. Несмотря на то, что он теперь полжизни отдал бы за то, чтобы узнать, о чем Ая говорила с Четвергом, он позволил себе лишь сухо поинтересоваться подробностями их встречи.

– Наша встреча? – усмехнулась Ая. – О, это было любопытно. Мне кажется, что я спустилась в царство мертвых и встретилась там с весьма интересным персонажем. Ну, так слушай…

Егор обхватил голову руками – неужели все это правда? Но бледная, печальная Ая всем видом подтверждала – да, в это невозможно поверить, однако все так и есть. В истории, пересказанной Аей, было что-то мистическое и невероятное. Слишком невероятное, чтобы оказаться правдой.

«Успокоиться, сосредоточиться, разложить все по полочкам, найти логическое объяснение», – повторил себе Егор, и тут же взревел от возмущения:

– Значит, Четверг следит за нами? У него есть доступ к моему компьютеру и к его содержимому? – В порыве ярости Егор разбил чашку о стену. – Но это черт знает что такое! Форменный криминал! Давай заявим в полицию!

Ая рассмеялась: – В полицию, ты серьезно? Ну, во-первых, мы ничего не сможем доказать. Четверков умен и хитер! Во-вторых, у него гражданство карибского острова, и он летуч, как ветер. Сегодня он здесь, завтра – в любой точке мира. В – третьих… Он как бы мёртв, а разве «мертвого» человека можно напугать полицией? Смешно! Ну и, наконец, главное. Понимаешь, все не так просто. Моя первая реакция на его признания была такой же, как у тебя: негодование, возмущение, однако позже, когда он сказал, что благодаря этим методам ему удается спасать людей, я не смогла ему возразить. Да, его методы отвратительны, я согласна, и все же у него есть какая-то своя правда.

– Своя правда, да неужели?! – взбеленился Егор, но вдруг остановился, как пораженный громом. Его пронзила мысль о том, что и сейчас за ними могут наблюдать. Он оглянулся по сторонам и невольно съежился.

– Думаешь, он сейчас наблюдает за нами? – В голосе Аи слышались иронические нотки. – Что ж, не исключено.

– Но это просто скотство, – пробубнил Егор и метнулся к компьютеру.

– Меняешь пароль? – расхохоталась Ая. – Боюсь, что это совершенно бессмысленное действие. Притом – запоздалое.

– И все-таки я это сделаю! И уж конечно – удалю аккаунт в его сети. Видишь ли, я не эксбиционист, и мне невыносимо знать, что на меня кто-то пялится, читает мои записи и вообще вмешивается в мою жизнь, словно я не живой человек, а герой компьютерной игры. У меня есть личная тайная зона, в которую никто не имеет права вторгаться. И знаешь, если бы я оказался в паршивой жизненной ситуации, как наши подопечные, то между неприкосновенностью своей жизни и спасением, я бы выбрал свою независимость.

Ая пожала плечами:

– Справедливости ради стоит заметить, что еще недавно ты не был столь щепетилен. Ты с удовольствием рассматривал наших «подопечных» как любопытный материал для романа. Разве нет?

Егор промолчал.

– Ладно, не злись, – примиряюще сказала Ая, – просто, когда речь идет о нас самих, все немного меняется, да?

Егор удивленно смотрел на нее – он не понимал ее странного спокойствия. В то время, как его переполняло возмущение, да что там – ярость на зарвавшегося миллионера, решившего от скуки немного развлечься, Ая, кажется, пытается его оправдать?

– Может, ты вообще его оправдываешь? – не сдержавшись и уже не скрывая раздражения, спросил Егор.

Однако Ая тут же утихомирила его, заметив с некоторой иронией, что ему не стоит так волноваться – в конце концов, он, если пожелает, может уйти из агентства.

Егор замер – лучница Кайгородская выбила центр мишени, молодец, знает, куда бить! и вздохнул: – А ты тоже уйдешь?

– Я останусь. Пока я чувствую, что нужна здесь. И потом у меня еще осталось много вопросов к Максу Четверкову. Его главную тайну я пока не разгадала. На самом деле ничего не изменилось. Просто раньше я хотела узнать тайну безымянного мистера Четверга, а теперь тайну конкретного человека, имя которого я знаю. При этом, по – сути, кроме его имени я ничего о нем не знаю. Я догадываюсь, что между нами есть какая-то связь, и подозреваю, что в отношении меня у него есть особенные планы. Звучит нескромно, но это так.

Егор хмыкнул: – Возможно, он в тебя влюблен?

– Не думаю, что Макс Четверг, в принципе, способен испытывать к кому-то романтические чувства. Кстати, я только что поймала себя на мысли, что в этом мы схожи.

Егор изменился в лице – вот сейчас она сделала ему больно. Снова выпустила стрелу из своего беспощадного лука – а стрелять без промаха она умеет! – и опять бьет на поражение. Раз – и его сердце разбито. Он попытался скрыть боль за иронией: – А может вы, как в индийском фильме, брат и сестра, разлученные в детстве?

– Очень смешно! – Ая наградила его испепеляющим взглядом.

Егор вздохнул: ну раз она останется в агентстве, у него и выбора нет, – он остается вместе с ней. Ему по-прежнему казалось, что над ней нависла опасность, и значит – он должен быть рядом. Егор вдруг почувствовал сильную эмоциональную усталость, голова разболелась еще сильнее, внутри жаром разгоралось что-то болезненное, лихорадочное. Он опустился на диван рядом с креслом, в котором сидела Ая.

Какое-то время они просто сидели в тишине и смотрели, как за окном идет снег. Наконец Ая нарушила молчание:

– Знаешь, мне определенно нравится у тебя. В твоей квартире есть шарм. Печатная машинка, книги – настоящая писательская берлога.

– Нравится – оставайся навсегда! – Егор пристально посмотрел на нее.

Она, однако, сделала вид, что не услышала его слова, прозвучавшие столь недвусмысленно; вновь по-кошачьи потянулась в кресле – изящная, тоненькая, лениво зевнула, и – перевела разговор.

– Кстати, как продвигается твой новый роман?

Егор усмехнулся:

– Роман не идет. Я застрял в начале, где-то между второй и третьей главой.

– Почему? – Ая вскинула на него серые сонные глаза.

– Видишь ли, он не может состояться, пока я не узнаю одну историю из прошлого своей главной героини.

Ая вздрогнула, лицо ее омрачилось.

– Ты обещала мне рассказать ту историю из своего детства, после встречи с Четвергом?!

– Пожалуйста, Егор, только не сегодня, – взмолилась Ая, – не в этот вечер.

– Ладно, – вздохнул Егор, – я подожду.

Он сел на колени рядом с ее креслом. Хрупкая, как у ребенка, рука Аи свешивалась с подлокотника; Егор взял ее руку и провел по ней губами.

– Мне кажется, или это уже было? – улыбнулась Ая.

Егор застыл.

– Помнится, в Праге мы остановились как раз на этом моменте, – ее хрипловатый голос звучал насмешливо. – Мы тогда решили, что нам лучше остаться друзьями. И я, представь, по-прежнему так считаю.

Егор выпустил ее руку, но не ушел, так и остался сидеть на коленях подле нее.

Ая коснулась его волос: – Ну-ну, Егор, это не стоит твоей печали.

В жесте, которым она взъерошила его волосы, было неожиданно много нежности.

– Не забрасывай свой роман, – попросила она. – Ты должен его написать.

– Ты так считаешь? – вскинулся Егор.

– Я так считаю. Ты напишешь его и посвятишь мне. Да?

Егор изумился: как она догадалась о посвящении, что уже стоит на первой странице? и кивнул: – Да, посвящу тебе.

– Мне кажется, в твоем романе будет какая-то новая правда о нас, которую мы пока не знаем, – тихо сказала Ая.

Солнце давно скрылось, на Москву опускался вечер, комнату заполняла темнота. Егор поднялся, выглянул в окно – на улице все так же шел снег, во дворе те же самые дети весело разламывали своего снеговика.

Ая подошла, встала у него за спиной, и на секунду – но этого было достаточно! – он почувствовал, как она прижалась к нему, словно обнимая.

Он резко обернулся, посмотрел ей в глаза.

– Я пойду, мне пора, – увернулась Ая и направилась к дверям.

Егор бросился за ней: – Я провожу тебя домой.

– Не надо, у тебя больной вид. Тебе лучше отлежаться, не выходить, иначе совсем разболеешься.

Егор упрямо заявил, что пойдет с ней: «к тому же мне нужно сейчас остудить голову!»

Они шли по ночной снежной Москве. К ночи изрядно похолодало, Егор заметил, что Ая замерзла и слегка подрагивает от холода. В какой-то миг он решительно взял ее заледеневшую руку и, поместив в свои ладони, стал отогревать.

– Ого, – удивилась Ая, – да от тебя жар, как от печки, наверное, и впрямь температура зашкаливает. – Она не сразу отняла руку, дала ему себя согреть, потом осторожно высвободилась: – Спасибо, я действительно согрелась, иди домой, Егор, выпей лекарства, отлежись.

В этот вечер, прощаясь с Аей, Егор подумал, что у него есть шанс, все-таки есть шанс растопить ее сердце.

Через весь замерзающий город он нес в себе ее слова: «Ты должен написать этот роман». По снежным площадям, улицам, сквозь последние дни декабря он нес ее слова, и они согревали его, как еще недавно он согревал руки Аи.

Вернувшись домой, он почувствовал, как его захлестывают волнение, эмоции, и тот самый жар (а может, это была поднявшаяся из-за простуды температура) разрастается в нем. В горячечном сознании Егора неожиданно промелькнуло видение: в окне появилось лицо Ледяной Девы Аи Кайгородской. Ая шепнула: «Ты посвятишь свою книгу – мне».

Егор придвинул печатную машинку и лихорадочно, словно в бреду, стал писать.

* * *

После встречи с Максом Четвергом Ая ждала, что он вскоре даст о себе знать – назначит свидание, или хотя бы выйдет с ней на связь в офисе агентства, однако прошло три дня, но Четверг молчал. Его молчание и безразличие уязвляли Аю. Странное дело – Четверг вызывал у нее весь спектр эмоций, кроме равнодушия – гнев, раздражение, страх, любопытство, и даже некое … притяжение. Впервые поняв, что Четверг притягивает ее как интереснейший персонаж и неординарная личность, Ая изумилась и даже разозлилась на себя, однако это необъяснимое влечение к нему подавить не смогла. Макс что-то скрывал от нее, с ним была связана тайна, интрига, и это притягивало Аю, как магнитом. При этом, чем больше проходило времени с их встречи, тем большую растерянность она ощущала – ей начинало казаться, что их разговор приснился ей, пригрезился в страшных снах или фантазиях, и что на самом деле его не было.

С того вечера внешне в ее жизни ничего не изменилось: работа в агентстве, тренировки в клубе, прогулки на Патриарших прудах, но при этом Ае казалось, что она так и осталась в замке Четверга и продолжает вести с ним диалог.

Между тем, декабрь грозил обернуться скорым Новым годом. За несколько дней до Нового года Ая встретилась с отцом.

Согласно раз и навсегда установленному правилу Борис приехал к ней домой. Увидев отца, Ая встревожилась – он выглядел больным и изможденным. Однако на ее вопрос все ли у него в порядке, Борис лаконично пожал плечами – в полном… Впрочем, она и не ждала другого ответа – в жизни Бориса Гойсмана всегда все было в полном – образцовом порядке.

Не выдержав, она все же решилась обратиться к нему: «Послушай, если у тебя есть какие-то проблемы, я могла бы попытаться помочь тебе?! Все-таки твоя дочь – психолог…»

Отец жестко – сталь в голосе и глазах – отрезал: «У меня нет никаких проблем, тем более психологических. У меня есть только нервы и принципы. Это все».

На этом действительно все – им предстоял сеанс игры в нарды, сопровождаемый распитием зеленого чая и полным молчанием, словно бы регламент их встреч был утвержден раз и навсегда – никакой импровизации. Впрочем, Ая решилась на одну импровизацию – спросила, будет ли отец отмечать грядущий Новый год.

– Я не отмечаю праздники, ты же знаешь, – усмехнулся Борис.

– Знаю, – кивнула Ая, – представь – я тоже. У нас много общего, да?

Борис промолчал, сконцентрировавшись на том, чтобы сделать верный ход в партии.

– Но может, мне пора познакомиться с твоей женой и сыном? – выдохнула Ая. – Все-таки этот мальчик – мой брат…

Отец невозмутимо показал ей расстановку на поле – не в ее пользу, и закончил разговор сухой репликой: – Не думаю, что это знакомство будет для тебя интересным.

После его слов в душе Аи еще больше что-то заледенело. Ну, разумеется, – ее предложение сочли неуместным, она не должна лезть в его жизнь. Отец ясно дал ей это понять. И так было всегда.

Проводив отца, она вернулась в гостиную и рывком опрокинула столик, за которым они только что сидели. Звон разбитых чашек и заварочного чайника, рассыпанные нарды… Разбитая жизнь.

Ее время разбилось в ночь смерти Дины. До смерти матери время, наполненное переживаниями, надеждами, маленькими детскими горестями и радостями, воспринималось Аей, как простой линейный процесс – и понималось как естественный переход из детства во взрослую жизнь. Ая знала, что вот сейчас она – девочка, а потом когда-нибудь она станет взрослой, скорее всего, выйдет замуж и у нее появятся дети. Ей все казалось понятным и логичным. Но после убийства Дины – время будто сломалось. Настоящего больше не было, будущего – тем более. Осталось только прошлое. И ничто больше не казалось понятным и логичным.

В состоянии разбитого, сломавшегося времени было трудно – невозможно жить, осколки больно царапали, впивались в душу. В тринадцать лет Ая впервые задумалась о самоубийстве. Она больше не могла выносить ледяную атмосферу дома своей тетки, которой ее отдали на воспитание.

Ая с детства знала, что у отца есть родная сестра, и что Дина ее терпеть не может, но до смерти матери она с тетей Эллой даже не была знакома. История «про злую тетю и сиротку» для Аи началась после смерти Дины. Прежде Ая читала о таком только в романах – какой-нибудь бедный смышленый сиротка попадает в дом богатых, черствых родственников и терпеливо, как и положено ангелу, сносит их дурное отношение и прочие невзгоды судьбы. Но оказалось, что такое случается и в реальной жизни. Тетя Элла вполне могла бы стать героиней какого-нибудь готического, вдребезги мрачного романа о том, как жестокосердная «старая дева» вынуждена принять на воспитание племянницу – сироту, мать которой она всю жизнь ненавидела. Борис фактически заставил сестру взять Аю к себе: «девочка будет жить с тобой, и это не обсуждается». Элла не могла отказать брату (в конце концов, Борис ее полностью обеспечивал), но и полюбить эту странную молчаливую девочку, так похожую внешне на свою взбалмошную мать, – уж увольте, – она тоже не могла.

Десятилетняя Ая физически ощущала, как ей холодно в огромной мрачной квартире Эллы. Тетя Элла была сдвинута на образцовом порядке дома и на воспитании племянницы, – ей всегда казалось, что в доме не достаточно чисто, и что Ая не достаточно хорошо воспитана. За первое Элла распекала штат прислуги, за второе – гувернанток, сменяющих друг друга в какой-то дурной карусели. И никакой теплоты, – тетку волновало лишь то, что ее племянница одета, здорова, и получает надлежащее образование.

Если тетка была недовольна Аей, что случалось часто, она поджимала губы и многозначительно, с осуждением восклицала: – Ну конечно, чего еще от тебя ждать?! Дурная кровь!

Ая знала, что тетя Элла имеет в виду Дину, и чувствовала себя виноватой за то, что в ней течет «дурная» материнская кровь. В подростковом возрасте опека тети Эллы, тяготы их совместного проживания и комплекс вины за свою дурную кровь довели Аю до полного отчаяния.

Она долго искала выход из создавшейся невыносимой ситуации, и в тринадцать лет его нашла. Выход показался простым – собрать все имеющиеся в доме лекарства, выпить их, и сказать всем «до свидания». Последнее, что Ая запомнила перед тем, как провалиться в пустоту, было перекошенное лицо тети Эллы, кричавшей: «что ты наделала, идиотка?!»

Очнувшись в реанимации, Ая подверглась пытке мучительного объяснения с теткой, сказавшей ей: «Ты эти свои штучки брось… Или хочешь кончить, как твоя сумасбродная мать?!» Ая попросила тетку не рассказывать о случившемся отцу, находящемуся в это время за границей. Тетя Элла пообещала, однако обещания не сдержала. Когда Борис вернулся из своей затянувшейся поездки, тетка ему все рассказала. Отец пришел в ярость и пригрозил определить Аю в психушку на принудительное лечение.

Следующую попытку покончить с собой Ая осуществила уже в сознательном возрасте, когда ее бросил любовник. После их разрыва ей казалось, что мир перевернулся. Это теперь тридцатилетняя психолог Кайгородская понимает, что в тот период она переживала так называемую «сепарационную» тревогу – тревогу приближения и отдаления в отношениях, которая регулирует наши отношения с другими людьми и вызывает страх утратить их расположение. Как правило, у взрослого человека нет острого страха, связанного с одиночеством, или страха, что его бросят, но в ее собственном случае, как сейчас понимает взрослая Ая, ее «идентичность взрослого человека» не сформировалась – в каком-то смысле она так и осталась той маленькой, смертельно напуганной девочкой, на глазах которой убили ее мать. Да, ее время разбилось в ту ночь, и девочка не повзрослела.

Когда Аю бросил любовник, и она вновь осталась одна – ее психологические проблемы обострились, и она предпочла решить их, как отчаявшийся, потерянный подросток – ножом по венам, чтобы заглушить боль. Аю спас тот самый любовник – он вернулся, чтобы забрать свои вещи, увидел ее, истекающую кровью, и вызвал «скорую помощь». Девушку спасли, но любовника она так и не вернула (ее эксцентричность и неуравновешенность, вероятно, лишь сильнее укрепили его во мнении, что им лучше расстаться). Ей же на память о той истории остался тонкий шрам, рассекающий запястье. Ну и третья неудавшаяся попытка, предпринятая три месяца назад, в октябре, осуществлению которой помешал звонок Макса Четверкова. Да-да, как ни крути, Макс тогда спас ей жизнь.

Три попытки – это уже явные суицидальные наклонности, однако теперь все изменилось. Ая перестала искать решение своих проблем в смерти, и поняла, что самоубийство в ее случае было бы капитуляцией; собственно, самоубийство – это всегда капитуляция и проявление слабости. А у нее другая задача – стать стойкой, научиться жить, тем более, что с некоторых пор она должна помогать учиться жить и другим, и в этом смысле работа в агентстве давала ей силы.

В этот период времени своей главной задачей в агентстве Ая считала помощь больной Агате.

* * *

Ая собрала осколки стекла и рассыпанные нарды, включила ноутбук и попросила Агату связаться с ней. Когда у путешественников появлялась связь, Ая по мессенджеру разговаривала с Иваном, Варей или самой Агатой, чтобы узнать о том, как проходит путешествие. Иногда во время этих сеансов связи Агата была чуть более открыта, иногда общение с ней складывалось не просто.

Сегодня же Агата была изрядно раздражена и воспринимала реплики Аи с нескрываемой иронией. Ая начала с того, что предложила отправить Агате электронную книгу врача Ле Шана, которую она сама сегодня закончила читать.

Услышав название книги, Агата усмехнулась:

– «Рак – поворотный момент в жизни»? Надо же… А поворот к чему? К смерти?

– Нет, скорее к другой жизни, – мягко сказала Ая, – осмысленной жизни. Видите ли, автор считает, что рак напрямую связан с внутренним состоянием человека. Если однажды человек перестаёт видеть в своей жизни смысл, то его организм может ответить на это сбоем «системы» – серьезным заболеванием. Потеря интереса к жизни, отсутствие смысла, отчаяние, ощущение безнадежности воздействуют на нашу иммунную систему, изменяют гормональное равновесие, и могут привести к росту атипичных клеток. В каком-то смысле это логично – когда что-то мешает тебе жить, – к тебе подбирается смерть…

– И что вы хотите этим сказать? Что я заболела, потому что в моей жизни не было смысла? – возмутилась Агата.

– Скорее то, что сейчас для вас открываются новые смыслы, и новые возможности. Знаете, я согласна с доктором Ле Шаном: любая серьезная болезнь может стать судьбоносным моментом в жизни. Серьезно заболев, человек осознает ограниченность своего физического бытия, но вместе с тем приходит понимание, что больше нельзя откладывать жизнь на потом, что нужно жить сегодня, сейчас, используя то ограниченное время, что нам отпущено. По сути, это – новый уровень сознания, на котором человек может осуществить то, о чём он всегда только мечтал. Зачастую за этим прозрением наступает исцеление, если не физическое, то – психологическое, духовное.

Агата раздраженно повела плечами:

– Я, видимо, должна быть вам благодарна за ваши бесценные советы и наставления? Но как раз благодарности я не испытываю. И, знаете, почему? Потому что я вам не верю. Вы говорите другим, какими они должны быть, бойко рассуждаете о смысле жизни, но при этом вы сами, извините за прямоту, не кажетесь мне счастливым человеком. Да, наверное, окружающие видят в вас успешного психолога, знающего ответы на все вопросы, но лично мне сдается, что это лишь ваш внешний образ – сродни удачному, хорошо подогнанному костюмчику, а под костюмчиком, очевидно, немало проблем. Мне кажется, что на самом деле, вы сами порядком запутались в жизни.

Ая выдержала пристальный, насмешливый взгляд Агаты: – Да, не буду скрывать – вы правы.

– Значит, я не ошиблась, – кивнула Агата. – Тогда, может, вам для начала разобраться с собственными проблемами?! – После этих слов она отключилась.

Агата ушла в свою жизнь и в свою скорую смерть. Ая растерянно смотрела на погасший экран. Никакой обиды на Агату из-за ее резкости, она, разумеется, не испытывала. Ее переполняли другие эмоции, из которых доминирующей был страх. Старые демоны вдруг высунулись из темноты, и злобно ощерились. Чтобы справиться с ними, Ая решила подвергнуть собственный страх анализу, обозначить самые болезненные «точки» – заговорить его, и обратилась к проверенному методу. Она открыла свой электронный дневник и стала писать.

Из дневника Аи Кайгородской

«Помню, как в наш первый рабочий день в агентстве Данила спросил нас, чего мы боимся больше всего (а Даня – то не так прост, как кажется – ведь и впрямь: скажи, чего ты боишься, и ты расскажешь о себе все). Разумеется, каждый ответил на этот вопрос по-своему: душку Тину страшила неразделенная любовь, Кирилл боялся оказаться ненужным, Иван – совершить что-то непоправимое. Понятно, что у каждого из нас своя «точка страха», обусловленная характером и судьбой. Что касается меня, то мои страхи – история моей жизни. На самом деле, после убийства Дины мой главный страх – не суметь спасти того, кто гибнет на твоих глазах.

Сейчас на моих глазах погибает – задыхается в смертельном отчаянии Агата, и если я не смогу хоть что-то для нее сделать, моя собственная жизнь окажется бессмысленной. Надо честно признать, что пока у меня ничего не получается, и мне, как психологу и криэйтору агентства – грош цена; правда, в данном случае речь идет о специфической помощи, к тому же Агата отнюдь не расположена ее принять. Агата замкнута в своем одиночестве и боли – естественная реакция человека на смертельный диагноз. Все мы, так или иначе, верим в собственное бессмертие, и закономерно испытываем экзистенциальный страх, узнав о «конечности» нашего пребывания в мире. Думаю, что и я сама в случае неизлечимой болезни, тоже впала бы в отчаяние и цеплялась за жизнь, несмотря на недавние мысли о самоубийстве.

Люди, узнавшие о своей смертельной болезни, переживают пять стадий психологической реакции: стадию шока и отрицания, гнева на весь мир (восприятие болезни, как наказания или приговора), стадию «торговли» с попытками выторговать у судьбы отмену «наказания», стадию депрессии и, наконец, их последняя психологическая реакция – смирение. Но проблема в том, что до последней – доходят далеко не все. Очевидно, что когда Агату впервые привезли в агентство, она отчаянно переживала первые две стадии, чем и объяснялась ее раздражительность и даже агрессия в наш адрес. А теперь Агата остро проживает четвертую – она запечатана в собственном горе. Наша задача – помочь ей прийти к смирению и принятию своего состояния. Да, мы не можем отменить ее смерть (чудес не бывает даже в агентстве, специализирующемся на них), но мы хотя бы должны помочь ей увидеть свет в конце тоннеля и помочь понять, что этим тоннелем ничто не кончается.

Думаю, что в случае Агаты, ее подавленное состояние усугубляется еще и тем, что она – абсолютный интроверт и переживает беду внутри себя. Известно, что рак зачастую поражает «хороших людей», которые стремятся производить на окружающих положительное впечатление; да и опухоли у таких пациентов растут быстрее (такие люди просто не позволяют себе «эмоциональной разрядки» и выплесков, и тратят на соответствие своему положительному образу в глазах окружающих, слишком много жизненной энергии). Агате необходимо выговориться, излить душу, ее нужно «разговорить». Мы должны поговорить начистоту, мне надо пробиться, продраться к ней, при этом не допустив ни одной фальшивой интонации, ни одного неверного слова. Мне кажется, что в каком-то смысле я сейчас стою на берегу и вижу, как на моих глазах тонет человек. Мне нужно любой ценой помочь Агате выбраться – подать руку, вытащить ее на сушу. Просто мы либо выберемся на берег, либо пойдем на дно вместе».

* * *

Это был долгий и сложный разговор. Как – будто они на самом деле стояли на разных берегах широкой бурной реки (услышать друг друга так непросто!), и Ая, пытаясь перекричать ветер и шум волн, рассказывала Агате о себе. О детстве, смерти матери, годах, проведенных в доме тетки, отчуждении отца, неспособности любить, о своем синдроме «отложенной жизни». И главное признание – в том, что под ее «ладным костюмчиком» живет больная, измотанная, уставшая душа.

Инъекция искренности в вены – мощное средство. Эффект всегда шоковый. Что-то особенное мелькнуло в глазах Агаты, и в ее голосе появились совсем другие интонации – теплеет, теплеет, мы возвращаемся с полюса.

Оказалось, что у них много общего: две женщины разного возраста, разной судьбы болели одной и той же болезнью – неврозом отложенной жизни, страхом перед жизнью.

– Я думала над вашими словами, – вздохнула Агата, – помните, вы говорили, что если человек теряет смысл, радость жизни, ее вкус, его организм может ответить на это серьезными проблемами, к примеру, болезнью? Наверное, в моем случае так и произошло. Еще до болезни я перестала радоваться. Меня ничто не радовало, я, можно сказать, жила по инерции. Заведенный круг: работа, кредиты, в выходные поговорить с сыном и его семьей, вечером – сериал – лучший друг одиноких девушек, одним словом – привычное монотонное существование. Испытывать радость или даже просто удовольствие я давно перестала, словно бы у меня этот орган, отвечающий за радость, ампутировали. А может, вообще когда-то не встроили в мою программу.

Ая кивнула – уж ей – то это состояние было знакомо не в теории; на собственной шкуре – до отчаяния, до содранных в кровь фибр души, она знала, что значит жить без радости, задыхаться без нее, как без кислорода. Она объяснила Агате, что у психологов подобное состояние называется ангедонией – утратой способности получать удовольствие.

– Понимаете, Агата, такая странная штука: у здоровых людей отделы мозга, связанные с удовольствием, больше напрягаются, чтобы создать негативные эмоции, а у больных ангедонией, напротив, реакция на неприятные воспоминания возникает проще, словно в их мозге есть странная установка на негатив.

– Как – будто в наш организм проник какой-то поганючий вирус, и отравляет нам жизнь? – усмехнулась Агата.

– Ну, можно сказать и так, – согласилась Ая. – При социальной и физической ангедонии человек теряет интерес к общению, сексу, еде, музыке – да к чему угодно, в том числе даже к тому, что когда-то являлось для него источником удовольствия. Такие, как мы, живут в разреженном пространстве, да? Знаете, я тоже не помню, чтобы в последние годы меня что-то радовало. Я равнодушна к еде, музыке и прочим человеческим радостям. Подозреваю, что окружающие считают меня «замороженной» и бесчувственной, и в каком-то смысле, так оно и есть.

В глазах Агаты отразилось сочувствие: – В вашем возрасте – это особенно печально. Что касается меня, то я как-нибудь дотяну до своего финала, не отвлекаясь на такие пустяки, как радость и удовольствия, тем более, что для меня скоро вообще все закончится.

– Нет, Агата, вы не должны так думать. Отныне у вас нет времени на то, чтобы откладывать жизнь, вам пора начать жить. Именно сейчас вы должны учиться получать радость.

Агата пожала плечами: – Разве этому можно научиться?

– Можно. Если встречать каждый день, представляя, что это, как сказала психолог Элизабет Лукас, «первый день твоей оставшейся жизни». И проживать его так… Нужно попробовать найти источники радости в чем угодно, используя зрение, вкус, осязание, обоняние. Я предлагаю вам эксперимент: заведите тетрадь – пусть это будет ваш дневник радости, и записывайте в него приятные события каждого дня. Просто перечисляйте все хорошее, что с вами случилось: впечатления, ощущения, запахи-звуки-пестрые красивые картинки жизни. Пожалуйста, дайте себе шанс!

Агата нахмурилась:

– Я вам что, подопытная крыска? Значит, я буду судорожно искать, чему бы мне порадоваться, высасывать какие-то жалкие крохи радости из моей скомканной жизни, а вы будете за мной наблюдать?! Так?

Ая покачала головой:

– Нет, Агата. Я хочу пройти этот путь вместе с вами. Я тоже вступаю в эксперимент и буду, как вы говорите, «высасывать жалкие крохи радости» из своей жизни. Я постараюсь вернуть себе способность испытывать чистую бытийную радость. Не знаю, что из этого получится, но я, как говорил герой одного хорошего фильма «хотя бы попробую». Давайте попробуем вместе?

Агата молчала. Нет, это не интернет – связь подвисла, просто Агата была так удивлена, что не знала, что сказать этой странной женщине-психологу. Наконец она выдавила:

– Ну, вместе так вместе!

Ая улыбнулась.

В этот вечер две женщины в разных частях земного шара завели тетради с одинаковым названием «Дневник моей радости».

Глава 9

Конец декабря

Москва

В Москве Даниле стало еще хуже. Казалось бы, что как раз здесь ему могло полегчать – все-таки он уехал с Урала, покинул материнскую квартиру, где все напоминало ему о матери и взывало к чувству вины, но именно в Москве боль Данилы разрослась до размеров вселенной и не давала ему дышать.

Данила слонялся по квартире, изнемогая от тоски. О том, чтобы поехать на работу в агентство у него и мыслей не возникало, сейчас он не мог вмешиваться в чьи-то судьбы, придумывать сценарии «перезагрузки сознания» для других людей, поскольку его собственная жизнь катилась под откос. Пустоту – такую, что хоть застрелиться, засасывающую в воронку отчаяния, ничто бы не заполнило – не помогла ни выпитая бутылка коньяка, ни концерт любимой группы, запущенный на СD – ничто. Давясь отчаянием и пустотой, Данила вдруг вспомнил о подружке Лизе: грудастая, миленькая, и все время смеется, будто наелась смешинок из кулька, – может, она сможет заполнить собой эту ужасную пустоту? Он потянулся за телефоном, чтобы позвонить Лизе и… набрал номер Кайгородской.

– Привет, Кайгородская, – выдохнул в трубку Данила.

– Привет, – ответила Ая в своей обычной замороженной манере.

Будь Данила трезвым он, вероятно, постарался бы как-то правильно выстроить диалог (тем более, что Кайгородская – дамочка с претензиями, это не милашка Лиза – к ней нужен особый подход), но поскольку он был пьян и несчастен, особого подхода он искать не стал, и простодушно ляпнул:

– Кайгородская, помоги, а? Долг платежом красен. Помнишь, тебе было плохо, и ты ко мне пришла? А теперь мне так хреново, что просто убить себя головой об стену.

– Чем я могу тебе помочь? – спросила женщина-эскимо Кайгородская.

– Ты можешь ко мне приехать?

– Если честно, у меня на этот вечер были другие планы.

– Ая, пожалуйста, – промычал Данила, – очень нужна помощь, хэлп. Я буквально тону.

– В алкоголе? – усмехнулась Ая. – Что у тебя случилось?

– У меня умерла мать, – выдавил Данила и почувствовал, что его трясет.

– Я сейчас приеду, – быстро сказала Ая.

* * *

Когда пьяный Данила открыл ей дверь, Ая едва не отшатнулась. Бородатого красавчика было не узнать: осунулся, волосы взъерошены, футболка не свежая, под глазами темные тени, взгляд больной.

– Сколько ты выпил, от тебя же несет за версту? – ужаснулась Ая.

Данила только горестно пожал плечами.

Ая прошла в комнату и застыла – всюду был дикий бардак, буквально некуда сесть. Данила подскочил к дивану, расчистил от мусора квадратик места для Аи, и насильно ее усадил. Ая коснулась руки Данилы: «соболезную твоему горю…»

Данила сел рядом с ней и тихо сказал: – Мне очень плохо. Очень.

Ая вздохнула – грустно видеть взрослого сильного мужчину в состоянии крайней растерянности; к тому же она понимала, что он теперь чувствует.

– Ну и что мне посоветует психолог? – спросил Данила.

– Давай забудем о том, что я психолог… Расскажи мне, как другу, о чем хочешь.

Это был словесный поток, перемежаемый матом и криками – Данилу будто прорвало, а потом он вдруг разом замолчал, словно его вырубили, и Ая увидела, что его плечи трясутся. Она обняла его, и они просто сидели так в тишине.

– Понимаешь, теперь я не смогу сказать ей, как много она для меня значила, – выдохнул Данила, – я – чертов сукин сын, так ничего и не успел.

– Понимаю… Знаешь, я тоже не успела сказать своей матери, как сильно я ее люблю. И теперь ничего не исправишь. Но может быть, они нас слышат сейчас?

– Думаешь? – в глазах Данилы отразилась надежда. Помолчав, он вскинулся: – Хочешь выпить?

Ая улыбнулась: – Я не пью.

– Да ну? – усмехнулся Данила. – А раньше, бывало, надиралась. Помню, как однажды тащил тебя из ночного клуба!

– Ладно, давай, – сдалась Ая. В конце концов, может, это тоже своеобразная помощь – выпить с человеком, когда ему паршиво?!

Данила достал вторую рюмку и налил Ае коньяка. Выпив, она сморщилась: какой крепкий коньяк, все внутри обожгло.

– Прикинь, а ты ведь меня там, в уральском лесу, спасла! – неожиданно выпалил Данила.

Ая застыла с рюмкой в руке: – В каком смысле?

– Я замерзал, а ты прилетела ко мне в образе ледяной девы, хотела меня поцеловать и забрать в вечность! – Данила пьяно икнул. – А я так разозлился на тебя (если честно – ты всегда меня раздражаешь), что эта злость дала мне силы сопротивляться. Я вылез из машины и пошел за помощью. Вот и выходит, что ты меня спасла!

Ая взглянула на Данилу с некоторым испугом и уж точно – неподдельным сочувствием, и выдавила: – Ну, видишь, как хорошо получилось. Еще чем-нибудь я могу тебе помочь?

– Можешь. Думаю, секс мне сейчас бы пошел на пользу.

– Обойдешься, – отрезала Ая.

– Ну нет, так нет, – кивнул Данила, – можно в другой раз. Тогда давай поговорим?

– Вот это – пожалуйста.

А что она ему могла такого сказать, кроме того, что в жизни бывают ситуации, когда ты становишься «непоправимо несчастен»? И ничего с этим не поделать, можно лишь переживать горе – честно, на разрыв, распластавшись под поездом, обрушившейся на тебя, пустившей жизнь под откос, трагедии.

– Возможно, единственное условие твоего возвращения в жизнь – вытеснение горя путем переключения, в психологическом плане – на чужие проблемы, а в христианском смысле – это забота о ближнем, Данила. Все просто – если тебе плохо, помоги кому-то… Тебе сейчас нужно, как можно скорее вернуться на работу, заняться делом. Чтобы завтра пришел в офис, понял? В конце концов, сценарий, за который ты отвечаешь в агентстве, так и остался нереализованным.

– Какой сценарий? – захлопал глазами Данила.

– Дело «Принц и нищий», помнишь? – терпеливо подсказала Ая. – Твой подопечный миллионер нуждается в помощи. Нужно возвращаться в агентство, господин директор! И вообще, чем раньше встанешь – тем лучше. В жизни, как на ринге – когда боксер падает, рефери начинает считать, и нужно встать любой ценой, пока он не досчитал до десяти. Такова жизнь, дружок. Пора вставать.

– Ладно, – согласился Данила и потянулся за бутылкой. Опрокинув рюмку, оказавшуюся для него фатальной, он вдруг повалился на диван, опустил голову Ае на колени и заснул.

У него была тяжелая голова, темные вьющиеся кудри, длинные ресницы. Ая коснулась рукой его волос, улыбнулась: красавчик!

Она гладила Данилу по голове, и шептала, словно бы он сейчас не спал, а слышал ее: «ничего, ничего, все образуется». Так когда-то, в ее детстве, делала Дина; Ая клала голову матери на колени, а Дина гладила ее по голове и повторяла: ничего, все образуется.

У Аи затекли колени, но она продолжала сидеть. Данила всхлипнул во сне совершенно по-детски; Ая усмехнулась: вот ведь, такой большой и такой… дурак. Но она подумала об этом совершенно беззлобно, с какой-то даже странной нежностью. А потом она осторожно высвободилась, укрыла Данилу одеялом и ушла.

История повторялась.

* * *

Проснувшись утром и вспомнив события вчерашнего вечера: визит снежной королевы Кайгородской, их разговор, а главное, то, как он весь вечер плакался ей в жилетку – буквально омыл ее слезами! Данила смутился и почувствовал глухое раздражение. Разозлился он, разумеется, не столько на Аю, сколько на самого себя: «тоже мне – мужик, а разнюнился, как барышня!» Как бы там ни было, но Кайгородская действительно вызывала в нем сильные эмоции (в чем он, кстати, вчера ей спьяну признался – недаром говорят: «что у трезвого на уме, то у пьяного на языке»); во – всяком случае, вспомнив ее вчерашние слова о том, что ему нужно вернуться на работу, Данила занервничал. Припомнилась ему и ее метафора про боксерский ринг, и про отстукиваемый рефери-жизнью контрольный счет. А между тем, все так и есть – вот он сейчас валяется на ринге поверженный и слабый, а счет идет. Рефери стоит над ним и считает: один, три, пять… И нужно найти в себе силы, чтобы встать. Девять… Данила встал с дивана – в конце концов, у него еще осталось много дел в этой жизни: горемыки из агентства, нуждающиеся в помощи, и неразгаданные семейные тайны (он должен отыскать некого Макса, писавшего его матери).

Данила побрился, надел костюм и поехал в агентство.

В коридоре офиса, он столкнулся с Кайгородской. Ая – строгое отрешенное лицо, элегантный жакет, и огромные – зырк-зырк-глазища, увидев его, остановилась.

– Здрасьте, – сказал Данила.

– Привет, – кивнула Ая. Причем в ее бездонных «зырк-зырк» отразилось сочувствие.

«Ну нет, только не жалость, еще чего!» – вспыхнул Данила. Подумав, что пусть лучше она разозлится, чем будет его жалеть, он нарочито развязно брякнул: – Слышь, Кайгородская, а у нас вчера что-нибудь было?

– Ты о чем? – не поняла Ая.

– Ну секс, любовь, разговор по душам? – усмехнулся Данила.

«Зырк-зырк» зажглись гневом. – Какой же ты клоун! Смотри, больше не буду тебя спасать.

– Ладно, не злись, – попросил Данила, – на самом деле я, конечно, благодарен тебе за вчерашнее.

Легкое быстрое движение – на мгновение она сжала его руку: – Держись, Даня, держись… – И – отвернулась, возвращаясь в привычный образ непроницаемой Аи. Тем более, что навстречу им уже шли Егор с Тиной.

Рабочий день начался с совещания в общем зале. Услышав Аю, призывающую всех обсудить сценарий перезагрузки сознания для нового героя агентства Сергея Рубанова, Данила сморщился – происходящее казалось ему теперь нереальным и далеким; агентство, чудеса, необходимость вытаскивать тараканов из голов клиентов… Да гори оно все синим пламенем!

– Ты меня вообще слышишь, Сумароков? – ласково спросила Данилу Ая. – Пожалуйста, соберись!

Данила вздохнул: – Ладно, ладно, сейчас соберусь. Ну, так что там с нашим миллионером?

– Кризис среднего возраста, ценностей и смыслов, – улыбнулась Ая, – Сергей говорит, что у него столько денег, что они стали для него чистой абстракцией, и жалуется, что его больше нечем удивить – «в сухом остатке лишь пресыщенность и усталость».

– С жиру бесится, сволочь! – подал голос Чеботарев.

Ая наградила Чеботарева строгим взглядом и продолжила:

– Рубанов уверяет, что он готов поменять свою жизнь даже на жизнь бродяги. Его дословное признание: «Уж лучше жизнь на какой-нибудь помойке, но чтобы с эмоциями, чувствами и желаниями».

* * *

Агентство чудес «Четверг»

Дело «Принц и нищий»

Обведя свой статусный кабинет глазами, сорокадвухлетний директор преуспевающей компании «ЛМ Интернешл» Сергей Рубанов почувствовал, как к горлу подступает привычная тошнота. Переговоры с бизнес-партнером, совещание с акционерами, и вдобавок бесконечные звонки любовницы Лели – как же его все, вообще все достало!

В кабинет заглянула секретарша – возрастная, грамотная, услужливая. «Сделать вам кофе, Сергей Петрович?»

– Лучше сразу яду, – усмехнулся Сергей Петрович и, прихватив с собой бутылку коньяка, ушел из офиса посреди рабочего дня.

Опять помпезный ресторан и ставшие привычными – что-то вроде застольной песни – стенания Сергея: «Эх, мне бы новую жизнь, как все осточертело, уж лучше любая помойка, хочу тургеневскую женщину».

Приятель Рубанова Костя, давно привыкший к моноспектаклям Сергея, молча кивал и подливал приятелю коньяк.

…Жалуясь товарищу, Сергей еще не знал, что не пройдет и недели, как после такой же попойки с Костей в ресторане, набравшись коньяка «под дичь» и причитания о неудавшейся жизни, простившись с другом, он выйдет из ресторана, сядет в свою машину и… отключится. Проснется он уже в новой жизни и в новом статусе.

Костя, Леля, и сотрудники компании «ЛМ Интернешл» получат от Сергея Рубанова лишь краткое смс «уехал на две недели, потому что все достало».

Памятуя о психологическом состоянии Сергея в последнее время, ни содержание смс, ни сам поступок Рубанова никого не удивит. Костя лишь пожмет плечами: «чудак ты, Серега!», сотрудники вздохнут с облегчением, а Леля недовольно зашевелит «накачанными рыбьими губами»: «да ты сам всех достал, Рубанов!»

– Подведем черту, что нам нужно? Нам нужно поместить Рубанова в непривычные условия, устроить ему этакий жизненный кульбит «из принцев» в нищие, вывезти за пределы Садового кольца и бросить на произвол судьбы в мусорном баке какого-нибудь провинциального городка – подытожил Данила, – пусть выбирается, как может. Заодно и почувствует, что деньги – отнюдь не абстракция, особенно когда их у тебя нет вообще. Итак, мы забираем у клиента его документы, бумажник и память о прошлой жизни. Иными словами, для чистоты эксперимента нам нужно обеспечить ему гарантированную амнезию. Предлагаю взболтать ему такой милый коктейль, чтобы от него наш капризный Рубанов вырубился на пару суток, а главное, чтобы он недели на две потерял память, – чтобы башка у него была пустая, как бильярдный шар.

– Но это же криминал! – Тина в ужасе всплеснула руками.

– Ну так для пользы дела! – невозмутимо уточнил Чеботарев, поддерживая Данилу.

Сотрудники агентства смотрели на Аю – окончательное решение было за ней. Ая колебалась.

Увидев сомнение на ее лице, Семен внес предложение: – Можно обойтись и без коктейля, и вообще без химии! Предлагаю старинный дедовский способ.

– Какой? – заинтересовалась Тина.

– Шарахнуть Рубанова по башке чем-то тяжелым – долго не придет в себя, – усмехнулся Семен, – и уж точно не вспомнит, как его звать и чьих он будет.

– Так, ладно, остановимся на… – Ая запнулась и, сделав над собой видимое усилие, закончила фразу, – э… лекарственном составе. Разумеется, с гарантией того, что состав не причинит вред здоровью нашего героя. А вы, Семен, будете присматривать за Рубановым во время проведения эксперимента, чтобы обеспечить его безопасность.

Семен кивнул: – Уж я присмотрю, можете не сомневаться.

– Теперь нужно найти правильную помойку, – вскинулся Данила, – все, как клиент заказывал. А вторым желанием Рубанова была «правильная тургеневская женщина»! Нам нужна женщина!

– Данила, пока тебя не было – женщину мы нашли, – сказал Кирилл. – Ксения Полякова, тридцать шесть лет, музейный работник, специалист по древнерусской письменности.

* * *

Шерше ля фам. Ищите женщину

Ксения Полякова

Когда Ксюша была маленькой, за прочитанную книгу мама давала ей конфету; и если бы уже взрослой Ксении Поляковой продолжали давать по конфете за каждую прочитанную книгу – не хватило бы и целой кондитерской фабрики.

«И первым было слово…» В случае Ксении первым, с чего для нее начался мир, действительно было слово. Впервые сумев сложить из разрозненных букв целое слово, пятилетняя Ксения испытала дикий восторг – вот сейчас, на ее глазах рождалась целая вселенная идей, смыслов и новых возможностей. Вскоре за новыми словами, смыслами и идеями Ксения потянулась в огромный, занимавший половину материнской комнаты книжный шкаф, забитый ее мамой под завязку «библиотекой всемирной литературы». Надо сказать, что Ксюшина мама – интеллигентная учительница русского языка и литературы с не сложившейся личной жизнью, всячески приветствовала любовь дочери к чтению (она и своим ученикам пыталась привить любовь к литературе, но это удавалось ей не так хорошо, как в случае с Ксенией).

– Ксюша, читай, читай! Книги – это целый мир! Человек с богатым внутренним миром должен прочесть много книг! – говорила мама, подкладывая дочери книги и конфеты.

И Ксюша – маленький книжный червячок – читала запойно, с упоением, можно сказать, поселившись в книжном шкафу, ставшем ее любимой комнатой.

Страница за страницей, книга за книгой, от нижних полок шкафа к верхним – Ксюша взрослела, но по-прежнему ее главным увлечением оставались книги, а со временем они стали для нее неким заменителем реальности. В то время как ее ровесники бестолково слонялись по дворам, пинали мяч или бегали на дискотеки, Ксения странствовала вместе с Одиссеем, пересекала океаны с героями Жюль Верна, переживала за героинь романов Джейн Остин и сестер Бронте, зачитывалась стихами великих поэтов, и даже сама пробовала писать стихи. При этом общения как такового, в реальной жизни у нее не было; но одиночество ее не тяготило, – разве заскучаешь, когда еще не прочитано столько книг?

Годам к семнадцати она превратилась в тихую интеллигентную девушку – мечтательный взгляд серо-голубых глаз за толстыми стеклами очков (близорукость, как неизбежная плата за любовь к чтению), в руках – книга. Подруг у нее не завелось (кто знает, отчего и зачем они заводятся или не заводятся); с парнями тоже не сложилось. При этом Ксения была не бесчувственной барышней, а очень даже эмоциональной и влюбчивой. Другое дело, что влюблялась она преимущественно в литературных героев – принца датского Гамлета, к примеру, князя Льва Мышкина, или Андрея Болконского (каждый был по-своему прекрасен и заставлял трепетать Ксюшино сердце).

Конечно, временами, отрываясь от очередной книги, юная Ксения поглядывала в сторону сверстников, но эти парни сильно уступали в благородстве, и проигрывали в прочих душевных качествах князю Мышкину. У них был не тот масштаб личности, а главное, никто из них не разделял ее увлечения, да что там – пламенной любви к литературе. Ее ровесники в массе своей читали только хэштеги к фоткам в социальных сетях, и магазинные вывески.

Так и получалось, что все свои нерастраченные чувства Ксения отдавала героям любимых книг, и лишь однажды – когда она училась на третьем курсе института (намереваясь в будущем стать специалистом по древнерусской письменности), ее сердцем завладел не литературный персонаж, а реальный мужчина (точнее, девятнадцатилетний юноша).

В тот день Ксения ехала в вагоне метро, и перечитывала в сотый, уже кажется раз, любимого «Евгения Онегина». Где-то на прочтении третьей главы она неожиданно поймала на себе внимательный взгляд стоявшего над ней светловолосого парня. Ксения украдкой посмотрела на незнакомца и углубилась в чтение. А на четвертой главе парень вдруг склонился над ней и сказал:

– Девушка, вы мне очень нравитесь. Давайте познакомимся?

Ксения замерла, мгновенно загадав, что если незнакомца зовут Евгений, как героя книги, которую она держит в руках – это знак судьбы!

– Меня зовут Евгений! – представился парень.

Молодые люди стали встречаться. И все у Ксении с Евгением было хорошо, за исключением того досадного, с точки зрения Ксении, обстоятельства, что Евгений не разбирался в литературе. При этом он отнюдь не был темным необразованным человеком – нет, он учился на юридическом факультете университета, и знал, как подозревала Ксения, УК Российской Федерации наизусть. Однако умея без запинки перечислить статьи уголовного кодекса, Евгений, увы, не отличал Пушкина от Лермонтова, и даже – какой ужас! – Толстого от Достоевского. В день, когда Ксения поняла это, ее объяла великая скорбь. Хотя день поначалу казался прекрасным: прогулка с любимым мужчиной в солнечном парке, цветущая сирень, вкуснейший пломбир в стаканчиках, одним словом – полная идиллия, и вдруг все оказалось испорчено. А Ксения всего-то спросила у возлюбленного, кого из писателей он предпочитает – Толстого или Достоевского.

Услышав ее вопрос, Евгений пожал плечами: – Ксюш, да некогда мне читать беллетристику. Я читаю книги по праву и криминологии.

У Ксении закололо сердце – ну как же так?! Тем не менее, она решила простить Евгению эту зияющую дыру в его внутреннем мире, и помочь ему восполнить пробелы в его образовании. На следующее свидание она пришла с Достоевским – не с самим Федором Михайловичем, разумеется, а с его романом «Идиот», и торжественно протянула «Идиота» в дар Евгению. Без энтузиазма, но все же, Евгений его принял.

Когда Ксения через неделю спросила, понравился ли ему роман, Евгений неосмотрительно кивнул. Ксения обрадовалась и решила укрепить результат двухтомником «Войны и мира».

Увидев увесистые «кирпичи» классика, Евгений попробовал отшутиться: – Ксюш, ты серьезно? Да кто сейчас читает длинные романы? – Но увидев погрустневшее лицо Ксении, пожал плечами: – Ладно, давай свои кирпичи.

Толстого Евгений еще как-то выдержал (читать, конечно, не стал, но хотя бы сделал вид, что прочел – зачем же расстраивать девушку?), а вот почему-то на Тургеневе сломался, вспылил: «Может, хватит грузить? У тебя что, комплекс учительницы?»

А через неделю они расстались. Евгений, как говорят – без объяснения причин, сообщил о том, что им лучше расстаться. И все – точка. Через две недели Ксения увидела его в обществе другой девушки; спутница Евгения была красива, и с виду немного легкомысленна (Ксения даже предположила, что эта девушка тоже не читала Тургенева). Легкомысленная девушка и Евгений шли, держась за руки, Евгений что-то нашептывал подруге на ухо (явно не уголовный кодекс, потому что девушка прямо заливалась смехом от этих его нашептываний).

Сердце Ксении было разбито. Прибежав домой, она проревела целый вечер – как несправедлив мир, и как коварны мужчины! а потом взяла с полки роман «Гордость и предубеждение» и попробовала заглушить боль с помощью любимой книги.

Три месяца после разрыва с Евгением Ксения страдала, но вскоре, вышедший новый роман любимой писательницы немного смягчил ее горе, а потом подоспела новинка от другого, не менее интересного автора, да и в заветной «библиотеке всемирной литературы», любовно собранной ее мамой, было много книг, которые хотелось перечитывать. И Ксения рассудила, что, может, и к лучшему, что они с Евгением расстались? Тем более, Евгений никогда не читал Бродского, а фамилию Борхес считал названием заразной болезни. А разве можно построить семейное счастье с таким человеком?

С тех пор минули годы. Ксения стала взрослой женщиной и специалистом по древнерусской письменности в одном из музеев. Ее квартира все так же, как при покойной маме, забита книгами, и Ксения все так же проводит вечера и выходные за чтением. Лампа, плед, печеньки и чай с лимоном – что еще нужно женщине для счастья? Нет, конечно, для счастья женщине нужно еще много чего – много других разнообразных смыслов, но это если думать о них и проживать жизнь в этой реальности, а если уйти в придуманные книжные миры (тем более, их так много – хоть всю жизнь по ним гуляй, не заскучаешь), то больше ничего и не надо. Ксения доказала это своей жизнью.

– Немного гротескный образ сложился, – присвистнул Данила, выслушав рассказ Аи, – неужели такие тетеньки еще встречаются?

– Представь себе – в изобилии, – усмехнулась Ая, – в каждом городе, и боюсь, на каждой улице живет такая… специалист по древнерусской письменности, которая сама немного… древность. Она заядлая книжница, сочиняет стихи, любит театр, посещает оперу и балет («Щелкунчик» – зэ бест всех времен и народов), и не умеет контактировать с внешним миром. Как психолог, я бы посоветовала ее матушке в свое время обращать куда больше внимания на развитие у дочери навыков коммуникации с реальным миром, но теперь уже поздно – девочка выросла и потерялась в книжном зазеркалье. Ну так что, как она вам? Что скажете, Семен?

Чеботарев долго всматривался в лицо женщины, появившейся на экране; про таких говорят: звезд с неба не хватает, да, не красавица, но миловидная – застенчивая улыбка, длинные волосы, серые глаза за толстыми стеклами очков. И вообще не всем же звезды хватать – их и не хватит на всех. Короче, она подойдет… Хотя не факт, что «недоделанному принцу» она понравится, но попробовать можно.

– Ничего, потянет, – пожал плечами Семен, – чудная, правда, по всему видно.

– Ну что, тогда запускаем наш сценарий? – усмехнулся Данила.

* * *

Конец декабря

Маленький городок в Подмосковье

Проснувшись по обыкновению рано, Ксения Полякова отправилась на кухню варить кофе. Сегодня был понедельник – выходной в ее музее, и Ксения радовалась возможности побыть дома. «Весь день буду читать, а вечером, может, удастся закончить новые стихи…» – на лице Ксении мелькнула блаженная улыбка.

Ксения устроилась у окна с чашкой кофе и томиком поэзии Гумилева. Глоток кофе и несколько прекрасных поэтических строк, снова глоток и строки. Ах, что это были за стихи! Любовь на разрыв, сражения, рыцари плаща и шпаги (и в первую очередь сам Гумилев – благороднейший рыцарь!), экзотические острова.

Переполнившись эмоциями, Ксения отложила томик и выглянула в окно, повторяя, словно перекатывая во рту дивные строки: далеко, далеко на озере Чад изысканный бродит жираф…

Вместо изысканного жирафа по двору бродили местные дворняги – Шарик с Тузиком. Шарик – белый с черными пятнами, а Тузик – черный с белыми. Оба кудлатые и обиженные судьбой – ничейные. Жизнью бело-черного и черно-белого пса никто особо не интересовался. Кроме Ксении. Она взялась их опекать и регулярно носила им еду. Обычно после завтрака Ксения шла их кормить.

Вот и в этот раз, взяв мешок с едой для своих подопечных, Ксения вышла из дома и пошла к «помойке» – стоявшим во дворе мусорным бакам.

– Тузик! – позвала Ксения. – Шарик!

Но вместо Шарика из помойного бака вдруг высунулась багровая физиономия и протяжно замычала. Ксения в ужасе отшатнулась от бака, и ринулась прочь. Отбежав от помойки на пару метров, она остановилась: все-таки это неопознанное «нечто» было также несчастно, как Шарик с Тузиком (наверняка такое же замерзшее и голодное). И, содрогнувшись, Ксения заставила себя вернуться к помойке.

– Извините, – робко сказала она, – вы – бомж?

«Нечто» задумалось, потом затрясло багровой рожей: – Вроде нет. Не знаю.

– Как вас зовут? – спросила Ксения.

Багроволицый мужик вылез из бака и застонал. Одет он был не очень – поношенная, рваная куртка, треники.

– Меня зовут… – медленно, по складам сказал он, как-то нелепо шевеля губами, отчего его нижняя челюсть задрожала, – зовут меня… Не помню, забыл… – Челюсть дернулась особенно сильно. Мужик огляделся по сторонам и вдруг по-детски растерянно сказал: – Я потерялся.

– Вы память, что ли, потеряли? – предположила Ксения. – Вас, наверное, шарахнули по голове тяжелым предметом какие-нибудь хулиганы?

Мужик-потеряшка бессмысленно посмотрел на нее и заплакал.

«Ну и что с ним делать? – опечалилась Ксения. – Вызвать полицию? «Скорую помощь?» МЧС? Но ни один из вариантов не казался ей правильным. Между тем, уйти, вернуться в теплую квартиру и бросить его здесь, на морозе, тоже не казалось ей правильным.

Ксения вздохнула: – Слушайте, как вас там… Идемте, что ли со мной, я тут рядом живу.

Глава 10

Конец декабря

Подмосковье

Со всех точек зрения, кроме христианской, привести в дом незнакомого человека, было, разумеется, неправильно (как говорят в рекламе и инструкциях безопасности по выживанию в больших городах: не пытайтесь повторить этот опыт в домашних условиях!). Но Ксения подумала, вернее, уговорила себя так подумать, что она просто даст незнакомцу согреться, собраться с мыслями, короче говоря, предоставит ему кров на пару часов. Можно же напоить человека чаем, накормить супом, дать ему адрес социальной службы – то есть позаботиться о ближнем в меру своих возможностей, и это будет вполне нормальным, а не героическим поступком, в особенности, если забыть о том, что мы живем в двадцать первом веке, когда человек человеку – волк?! Тем более, что Ксения Полякова жила как – будто бы и не в России двадцать первого века, а в мире великой гуманистической литературы, где человек не мог быть человеку волком, но мог и зачастую становился братом, другом, или на худой конец, просто «добрым самаритянином».

И добрая самаритянка Ксения распахнула перед незнакомцем дверь своей квартиры: «Входите, сейчас будем пить чай! Перво-наперво вам надо согреться!»

Пока незнакомый мужчина жадно, взахлеб пил чай, Ксения его украдкой рассматривала. Выглядел незнакомец довольно плачевно – вид такой помятый, словно по нему проехал мощный каток несчастливой судьбы; лицо багровое, распухшее, волосы всклокоченные, взгляд безумный, а запах… Ну запах такой, какой, вероятно, и должен быть у обитателя помойного бака (Ксения даже старалась дышать пореже, немного отстраняясь от незнакомца, но деликатно, чтобы тот этого не заметил). Впрочем, он, похоже, вообще ничего не замечал. Его интересовало только одно: кто он такой и, собственно, откуда? Но как раз с выяснением этих вопросов Ксения ему помочь никак не могла.

Напившись чая, незнакомец обхватил голову руками и застонал: – Кто я, ну кто я?!

Ксения взирала на него с жалостью; на десятой минуте его причитаний ее жалость сменилась сильной тревогой. Так, ладно – чаем она его напоила, от супа он отказался, теперь самое время – препоручить его заботам специальных служб. Тут надо заметить, что Ксения, воспитанная в детстве мамой-учительницей в духе советского воспитания и на идеалах Советского Союза, твердо усвоила, что людям надо помогать, что быть равнодушным – недопустимо, и что государство не может бросить человека умирать на улице. Наивная Ксения полагала, что и в нынешние времена, как и в СССР, есть службы, которые занимаются помощью бездомным. Ну потому, что так должно быть!

– Должна быть служба, где вам помогут! – обнадежила незнакомца Ксения, и схватилась за телефон.

Для начала она позвонила в МЧС, и объяснила оператору суть проблемы: беспризорный человек на улице, не помнит, откуда он, куда ему идти – не знает. Однако ее сообщение на оператора не произвело ни малейшего впечатления, женщина – сотрудник МЧС механически поинтересовалась, где «потерявший память» находится сейчас. Ксения честно ответила, что сейчас он у нее дома – пьет чай. В ответ ей вежливо, но холодно сказали, что такими делами они не занимаются – не их профиль. Пейте чай дальше. «А куда же мне звонить?!» – крикнула Ксения уже в пустоту.

В «Скорой помощи», после недолгих расспросов, ее тоже вежливо «послали». Ксения пригорюнилась, опечаленная циничным «волчьим законом», получалось, что в этом жестоком мире никому нет ни до кого дела. Тем временем, незнакомец взвыл с утроенной силой: кто я?!

– Сейчас обратимся в какую-нибудь социальную службу, – заверила Ксения, все еще веря в гуманистические идеалы, – вот только найду в интернете телефон.

Она потянулась к компьютеру, но вдруг услышала сильный храп. Обернувшись, Ксения увидела, что незнакомец спит мертвецким сном на ее диване, явно не собираясь никуда уходить. Ксения растерялась – похоже, он задержится в ее доме больше, чем на пару часов. И что ей делать – разбудить его и прогнать на улицу? Но у доброго самаритянина так заведено, – если уж им назвался (в русских пословицах это звучит иначе: назвался груздем – полезай сам, знаешь куда), придется быть им до конца. Добро не может быть, вернее, не должно быть, половинчатым. И тяжело вздохнув, Ксения укрыла свою «находку» верблюжьим одеялом. Сама же она расположилась в соседней смежной комнате, откуда хорошо был виден диван, на котором спал незнакомец. Ксения читала книгу любимого писателя, иногда отрываясь от чтения и отмечая, как утро сменяется днем, а день наливается вечерними сумерками; страницы в книге таяли, а незнакомец все спал и спал. Наконец он зашевелился и рывком, с громким стоном, поднялся.

* * *

Резко проснувшись, Рубанов ничего не понял. Теперь он не помнил не только то, кто он, но и даже, как он попал в это помещение. Сергей огляделся – всюду книги, книги, как – будто он оказался в библиотеке. «Меня заперли в библиотеке?!» – замычал Рубанов и скатился с дивана.

В комнату заглянула какая-то женщина и спросила его: – Вы очнулись?

– Где я? – застонал Рубанов. Он не знал этой женщины и не понимал, зачем его замуровали в библиотеке.

…Рубанов пытался осмыслить слова незнакомки. Та долго и терпеливо объясняла ему про то, как она отправилась кормить собак, а нашла на помойке незнакомого мужчину. «Про меня, что ли речь? Меня нашла?» – попытался сопоставить Рубанов; в голове у него ухало, как – будто били молотом по наковальне: ухххх, ухххх.

– А как я оказался в помойке? – растерянно поинтересовался Сергей.

– Вот этого я не знаю, – ответила женщина.

Рубанов напряг мозги – молот по наковальне ударил особенно сильно, так что наковальня чуть не раскололась ко всем чертям.

– И я не знаю, – признался Сергей.

– Вы так и не вспомнили, кто вы? – с неподдельным сочувствием спросила незнакомка.

Рубанов помотал головой. Он вскочил с дивана и подошел к висевшему на стене зеркалу. Сергей долго изучал собственное отражение, словно бы знакомился с собой (в сущности, в его ситуации это и было знакомством, потому что про этого человека он ничего не знал). Итак, что мы имеем? Рост выше среднего, сухощавое телосложение, брюнет, лицо… Да вряд ли «это» можно назвать лицом – скорее, рожа; одежда, как у бомжа. Не обращая внимания на наблюдавшую за ним незнакомку, Сергей поднял футболку и увидел татуировку на своей груди – две буквы: Л – С. «Вот что они означают?» – задумался Сергей, понимая, что, если он вспомнит, что значат эти буквы, – он вспомнит все. Однако – не вспоминалось. Перебрав в уме всевозможные варианты и комбинации, Рубанов отчаялся и махнул рукой.

Странное дело, при том, что про себя Сергей ничего не помнил, на его умственные способности в целом, потеря памяти не повлияла. Он все сознавал, мог оценивать, анализировать, только ему это – один пес – не помогало. И что делать в сложившейся ситуации Рубанов не знал.

Осмотревшись по сторонам – всюду книги, книги, Сергей поинтересовался у незнакомой женщины, жилая ли это квартира.

Женщина кивнула: – Ну да. Я здесь живу. Меня зовут Ксения.

Проигнорировав ее имя (ему, в сущности, было все равно, как ее зовут), Сергей уточнил с некой едва ли не осуждающей интонацией:

– Значит, вы меня подобрали на помойке и привели к себе в квартиру? А вы всех бездомных мужиков к себе приводите?

– А почему вы спрашиваете? – растерялась Ксения.

Рубанов пожал плечами:

– Ну потому, что притаскивать домой черт знает кого, как минимум, небезопасно. Вот так притащите, а вас того… ножичком по горлу, или просто банально обчистят? Не боитесь?

– А как же притча о добром самаритянине? Иногда просто нельзя пройти мимо, – грустно сказала Ксения. – А потом, сейчас ведь особенные дни, скоро Новый год, недавно было католическое Рождество, а у меня, между прочим, бабушка была католичкой, и она мне всегда говорила, что в Рождество нужно совершать хорошие поступки.

– Ну да, – задумчиво пробормотал Сергей, – ладно, не обижайтесь. Понимаете, такая дурацкая ситуация: я вообще не помню, кто я. Со мной что-то случилось, ну не с луны же я свалился, но что именно – не знаю. В голове – полный провал.

– Нужно пойти в полицию, – осторожно посоветовала Ксения, – они вам помогут.

Рубанов задумался: идти – не идти в полицию? Полиция представлялась ему и спасением, и альтернативной опасностью: а ну как выяснится что-то такое, после чего его упекут в каталажку, как говорится, до «выяснения обстоятельств»? Может, лучше ему пока самому выяснить эти самые обстоятельства? Тем более, хозяюшка его не прогоняет – можно еще посидеть у нее в гостях час-другой, а там, глядишь, память к нему вернется.

Его раздумья прервала Ксения; видимо, отчаянно желая ему помочь, она стала задавать «наводящие вопросы».

– Попробуйте вспомнить, чем вы занимаетесь, какая у вас профессия? Может, вы строитель? Художник? Электрик? – Ксения терпеливо перебирала все возможные профессии. – Сантехник?

– Может быть, – на все соглашался Рубанов, тем не менее, не останавливаясь на каком-то конкретном варианте. А мысль о том, что он управляет компанией с многомиллионным оборотом, как-то не пришла ему в голову. В итоге, не сумев заполнить лакуны своей памяти, Сергей совсем сник. О подобных случаях он раньше только слышал, или видел истории о людях-потеряшках в кино: очухается такой потеряшка однажды в незнакомой местности и не сможет вспомнить, какого он роду-племени, так и мыкается горемычный – ни свету божьему, ни себе ни рад.

– А я вот слышала, что некоторых людей забирают для опытов, – поделилась Ксения, – проводят над ними какие-то исследования, а потом отпускают. Но память у них стерта, они ничего о себе не помнят.

Рубанов вздохнул – его совсем не обрадовало, что над ним, возможно, проводили какие-то опыты.

– Не расстраивайтесь, – попыталась утешить его Ксения, – может, ваша память вернется.

– Да уж хотелось бы, – пробурчал Сергей.

– Знаете, я недавно прочла книгу, – Ксения махнула в сторону стола, заставленного стопками книг, – там вот там, представляете, один преступник, совершил преступление – убил несколько человек, а потом он потерял память, и потеря памяти явилась для него в определенном смысле избавлением от мук совести. А затем память к нему вернулась, он все вспомнил, и это стало для него настоящим кошмаром!

Рубанов посмотрел на Ксению с укоризной – ну, спасибо! Она смутилась. Повисла неловкая пауза.

Сергей опять обвел глазами ее комнату – одни книги, а где шкафы с платьями, где туфли, косметика, все эти штуки, которыми женщины забивают квартиру?!

– А я выбрала книги, – ответила на его вопрос Ксения.

«Очень мило, очень», – хотел хмыкнуть Рубанов, но сдержался – ему почему-то стало жаль эту бедолагу. Мать честная, сидит тут как в книжной пещере! Она вообще в курсе, что на дворе двадцать первый век и можно пользоваться электронной книгой?

– Я предпочитаю бумажные книги, – улыбнулась Ксения, – электронные – ведь совсем не то. Я люблю запах новой книги, шуршание страничек, люблю гладить корешок, люблю пить кофе с книгой в руках и брать ее с собой в город, чтобы читать в метро и в электричке. Бумажная книга – живая, понимаете?

Рубанов промолчал – до книг ли ему сейчас было?

– Значит, вы не помните, как вас зовут? – вздохнула Ксения. – Но мне ведь надо к вам как-то обращаться?! – Подумав, она просияла: – А можно я буду называть вас Николаем?

Рубанов удивился – почему Николаем?! но возражать не стал: человеку, который утром проснулся в мусорном баке, и который не помнит, какого он роду – племени, в сущности, все равно как его называют.

– Понимаете, вы чем-то похожи на Гумилева, – сказала Ксения. – Николай Гумилев был прекрасным поэтом, рыцарем плаща и отваги.

Сергей кивнул – ладно (хотя в глубине души он и сознавал, что до рыцаря – кем бы он ни был в прошлой жизни, все же не дотягивает). Рубанов вдруг почувствовал, как его веки опять наливаются тяжестью, и смачно зевнул – ему нестерпимо хотелось спать. Ксения, ее пещера, наполненная книгами, все поплыло у него перед глазами, и он опять провалился в сон.

* * *

Незнакомец, которого она назвала Николаем, беспробудно спал целые сутки. Ксения даже встревожилась – не заболел ли он? Она подходила к нему, прислушивалась к его дыханию, прикладывала руку ко лбу – нет ли жара. Нет, жара не было. Ну, может просто так устал, горемычный, что никак не может прийти в себя, – вздыхала Ксения, и не тревожила незваного гостя.

В понедельник утром ей нужно было уехать на работу в Москву. Пропустить рабочий день в своем музее Ксения не могла, но и оставлять незнакомого человека в квартире ей не хотелось. Она растерялась, не зная, как поступить.

Стрелки на циферблате бежали; понимая, что она опаздывает на электричку, Ксения то надевала шапку и сапоги, то снова снимала. Когда она в очередной раз стянула пальто и начала снимать сапоги, в коридор выглянул хмурый заспанный незнакомец.

– Доброе утро, Николай, – улыбнулась Ксения, – вы проснулись?

Вместо ответного приветствия незнакомец хрипло – Ксения невольно вздрогнула – поинтересовался, какой сегодня день.

Ксения вежливо назвала число и – на всякий случай – год.

«Николай» раздраженно хмыкнул: – Век, надеюсь, двадцатый первый?

Ксения кивнула – да.

– Ну, хоть за это спасибо, – тяжело вздохнул мужчина.

– Вы так ничего и не вспомнили? – спросила Ксения, теребя в руках шарф.

Мужчина покачал головой.

Ксения снова посмотрела на часы – до электрички остается пятнадцать минут, а у них в музее, как назло, сегодня важный день – она непременно должна быть на работе…

– А вы чего по квартире мечетесь в одном сапоге и шапке? – буркнул мужчина, видимо, о чем-то догадавшись.

Ксения призналась, что ей очень – ну просто очень нужно уйти на работу.

Незнакомец, кем бы он ни был в прошлой жизни, отличался прямотой и особенностью задавать вопросы «в лоб»:

– Вам нужно уйти, а вы боитесь, что я обчищу вашу квартиру? Так?

Ксения постаралась скрыть смущение за неловкой шуткой: – Не совсем так… А потом у меня и брать нечего, разве что книги.

– Я ничего не возьму, можете не бояться, – сказал «Николай», – одно про себя я знаю точно: я – не вор!

Ксения посмотрела в его глаза – глаза несчастного честного человека, и этого ей оказалось достаточно.

– Хорошо, Николай, я пойду, вернусь вечером. Я, может быть, позвоню вам днем с работы, кстати, телефон там, в углу. Вы пока отдыхайте.

Весь день Ксения провела как на иголках: все гадала, как там ее постоялец. Не выдержав, она даже позвонила на свой домашний телефонный номер. Когда «Николай» поднял трубку, она осторожно поинтересовалась, все ли у него в порядке.

Он сухо ответил, что настолько, насколько человек «появившийся на свет из мусорного бака» в принципе может быть в порядке – да.

– А чем вы занимаетесь? – спросила Ксения, чтобы как-то поддержать разговор, потому что Николая нельзя было назвать разговорчивым собеседником. – У меня много книг, можете почитать.

– Я уже заметил, что здесь много книг, – сказал Николай, – но я лучше посмотрю телевизор, я бы сейчас глянул какой-нибудь фильм про попаданцев – как кто-то попадает в другое время, или в другую жизнь, или вообще на другую планету, короче, триллер про таких потеряшек, как я.

– Ой, – расстроилась Ксения, – а у меня нет телеантенны. Видите ли, я телевизор уже давно не смотрю.

И хотя Николай не спросил ее, почему она не смотрит телевизор, Ксения сочла нужным добавить: – По ТВ же нет ничего интересного – только скандалы и бессмысленные сериалы.

– А вы, значит, интеллектуалка? – усмехнулся Николай.

Ксения ушла от ответа и сделала вид, что не заметила его иронии.

– А знаете, у меня в тумбочке много видеокассет с фильмами. Я специально их записывала и собрала практически весь арт-хаус: Висконти, Антониони, Бертолуч…

– Спасибо, я понял, – прервал ее Николай. – Кстати, хотел спросить – а где вы работаете?

Ксения обрадовалась возможности поговорить на любимую тему: – Ой, я работаю в интереснейшем музее! Я – специалист по древностям, разбираю древнерусские тексты, письмена. У нас прекрасный музей, вы обязательно должны в нем побывать!

– Угу, ладно, вечером поговорим! – отрезал Николай и отсоединился.

После разговора с Николаем Ксения отчасти успокоилась: ну что, голос у него был вполне жизнеутверждающий, несчастным он ей не показался.

Между тем, если бы Ксения говорила с «Николаем» не по обычному телефону, а с помощью видео связи, возможно у нее сложилось бы другое мнение о состоянии своего подопечного, – не столь оптимистичное.

* * *

Как только за малахольной хозяюшкой закрылась дверь, и Рубанов остался в одиночестве, он заметался по этой книжной пещере, как загнанный в ловушку, зверь. Странный морок не кончался – Сергей так и не мог вспомнить, кто он такой. В припадке махрового отчаяния Рубанов пил литры чая, бегал по комнатам, и даже с чувством ударил головой о стену, в виду осознания полной бесполезности этой самой головы. В конце концов, его припадок буйного отчаяния сменился сильнейшей усталостью и апатией.

Рубанов просто сидел на кухне и смотрел в окно на заметенный снегом двор и носившихся по двору дураковатых псов неопознанной породы – черно-белого и бело-черного.

Когда на домашний телефон позвонила Ксения, Рубанов уже был в каком-то оцепенении. Он слушал Ксению, но при этом мыслями был где-то далеко-далеко. Поговорив с ней, он снова огляделся по сторонам – книги, книги, на стене портреты бородатых мужиков (а, это же Толстой с Достоевским!), пара картинных репродукций. Какая тоска, господи… Он вдруг понял – надо валить отсюда, а то скоро придет эта сердобольная «специалист по древностям», и замучает его своей невыносимой добротой. Рубанов натянул куртку и ринулся в прихожую.

* * *

Ксения ушла с работы на два часа раньше, и поспешила на электричку. Пока стылая электричка неслась через заснеженные станции, Ксения размышляла над тем, как же помочь Николаю.

Когда теряют или находят животных – развешивают объявления по округе, а когда теряют или находят людей – как быть? Развесить объявления по району? Ну и что она напишет: в мусорном баке найден мужчина, лет средних, симпатичный, верну его в семью? Да ну бред какой. Да, может, и нет у него семьи, и никто его не ищет?! Но не бывает ведь так, чтобы человек возник из ниоткуда, где – то же он жил, что-то с ним случилось. Ксении почему-то казалось, что с Николаем непременно случилось что-то трагическое, и в образе трагического героя он казался ей персонажем какого-то романа.

По пути от вокзала домой, подумав, что надо бы хорошо накормить гостя, Ксения забежала в магазин и купила продуктов. Подходя к дому с полной сумкой еды, она вдруг почувствовала сильное волнение: а если в квартире никого нет?!

Она не стала открывать дверь своим ключом, чтобы не смущать незнакомца, и постучала, однако ей никто не открыл. Она постояла еще, потом позвонила – никого. Сердце дрогнуло – ушел? Сбежал? Ограбил? Ксения вставила ключ в замок – руки дрожали.

Николай сидел на кухне и пил чай.

– Что же вы не открываете? – крикнула Ксения.

Николай невозмутимо пожал плечами:

– Ну а откуда я знаю, кто это звонит?! Вдруг это пришел какой-нибудь твой сердечный друг, и он совсем не обрадуется, увидев чужого мужика в майке и трениках?!

– Нет у меня сердечного друга, – улыбнулась Ксения. Она почувствовала, как тревога отступает, и что-то внутри проясняется, теплеет.

– Нет? Ну, не огорчайся, – хмыкнул Николай, – может, еще появится. Кстати, я заварил чай. Будешь?

– А я принесла пирог к чаю, – торопливо и радостно сказала Ксения. – И… мы перешли на «ты»?

– Да, – ответил Николай, наливая ей чай.

Горячий чай в кружках («а правильно, Николай, что вы добавили в чай чабрец, с чабрецом гораздо вкуснее!), румяный красавец пирог с брусникой («а я всегда беру пироги в соседней пекарне – у них пироги такие славные, что сам лучше, право, и не испечешь), земляничное варенье в блюдцах («меня мама научила варить варенье, вам нравится? Пахнет летом, да?»), снег за окнами.

Поскольку вид у Николая все-таки был больной и потерянный, Ксения, чтобы отвлечь его от грустных мыслей, много говорила; получалось эмоционально и сразу про все: и про пироги, и про древности, и про любимых писателей, архитектуру – культуру – театры – собак.

На собаках Николай заерзал – видимо, устал.

Ксения вдруг заметила, что перед Николаем, рядом с тарелкой с брусничным пирогом, лежит книга.

– Ой, это же мой Кафка! Вы его читали, пока меня не было?

– Да, – кивнул Николай, – рассказ «Превращение». Прямо про меня написано, в смысле, мне сейчас так же хреново.

– А знаете, именно эта книга мне очень дорога, представляете, пару лет назад я отправила своего Кафку буккроссингом в Петербург, а через год, благодаря буккроссингу, ко мне вернулось другое издание Кафки! Это же знак, правда?

Николай посмотрел на нее с изумлением: – Какой еще буккроссинг?

– Я отправляю книги в путешествия, – призналась Ксения.

Несколько лет назад, узнав о существовании букроссинга – увлекательной игры, в которой ты можешь рассылать книги по свету и давать им вторую жизнь, Ксения отдалась ей со всем азартом. Посылать книги путешествовать, казалось ей столь же прекрасным, как рассеивать в мир энергию добра. При этом у нее было правило – делиться с другими людьми только своими любимыми книгами. Отправляя любимую книгу неизвестному адресату, Ксения словно посылала письмо незнакомому человеку и рассказывала ему о себе. Она выпускала книги, как птиц на волю, и иногда они подавали ей весточки; так, с помощью специального форума в интернете, Ксения узнала, что ее любимый Ремарк, оставленный ею в зале ожидания на вокзале в особенно печальный осенний вечер, «уехал» на Урал и попал в «правильные руки» – к одной юной художнице, так похожей на всех героинь Ремарка. А восхитительно долгий и тягучий, как струя меда, роман «Волшебная гора» уехал в Петербург. У каждой книги была своя судьба, и Ксения знала, что книги, выпущенные ею на свободу из плена ее шкафа, попадая в руки новых владельцев, меняют и судьбы этих людей.

Кроме других причин, побудивших Ксению заняться «книжным круговоротом» было и желание спасать бумажные книги от исчезновения.

Ксения страдала, сознавая, что книги в современном мире почти не читают, что читатель превращается в редкий, исчезающий вид, а книги становятся чем-то вроде дрневнерусских рукописей, которые она изучает в своем музее. Да – бумажные книги уходят из нашей жизни, их больше не нужно сжигать на площадях, как во времена тиранов, они тихо умирают, исчезают, растворяясь в пространстве. И ничего с этим Ксения поделать не могла, кроме одного: каждый месяц на свою скромную музейную зарплату она покупала несколько лучших с ее точки зрения, душеполезных книг и – выпускала их в мир. Ксения верила, что хотя бы одна из них попадет в те самые руки – прямо в сердце своему новому читателю.

– Понимаете, Николай, – призналась Ксения, – я оставляю книги в кофейне, в магазинчике, на вокзале, или на скамейке в скверике – специально, чтобы их кто-то нашел и прочел. Вот недавно я оставила Пушкина на почте, Лермонтова в поликлинике, а для моего любимого Гумилева я хочу придумать что-то особенное! Между прочим, несколько раз я и сама находила книги, оставленные людьми, которые тоже занимаются буккроссингом.

– А зачем вы это делаете? В чем смысл? – озадачился Николай. – Разве нельзя пойти в магазин и купить книгу?

Ксения замотала головой: – Нет, вы, наверное, не понимаете! Купить совсем не то! Книга – это же… судьба. Книга может изменить жизнь человека, вот она попадет к нему в руки и, возможно, его судьба переменится. Скажите, а вы любите литературу? – Несмотря на то, что Николай обращался к ней на «ты», Ксения продолжала держать дистанцию строгого «вы» – ей было неловко вот так сразу перескочить на «ты». – Лично мне кажется, что литература – это самое прекрасное, что есть на свете! Правда?

«Николай» (в конце концов, должен же он был как-то отплатить ей за брусничный пирог), выдавил: – Да, пожалуй.

Ксения напряглась (но ведь ей нужно проверить!) и спросила – Николай, а кто вам больше нравится: Толстой или Достоевский?

– Не знаю, – развел руками «Николай» и осторожно, словно в оправдание добавил: – Да ведь я и не помню ничего.

Ксения обрадовалась: – Ну конечно, Николай, вы просто не помните! Если вы даже не помните, как вас зовут, то уж не помнить писателей, вам вполне простительно!

Она вдруг почувствовала к нему безотчетную нежность. Николай был несчастен – потерянный, страдающий, как мистер Ротчистер из романа Бронте или Гэтсби из романа Фитцжеральда, а главное, он был непрочитанной книгой, полной чистых белых страниц – про него ничего не известно даже ему самому, значит, на эти белые страницы можно вписывать, что угодно. И Ксения поспешила заполнить их всем, чем хотела. Она наделила Николая лучшими человеческими качествами; придуманный ею Николай был квинтэссенцией идеального мужского образа из мировой литературы – ироничным и чувственным, как Рэт Батлер, благородным и умным, как Андрей Болконский, тонким и возвышенным, как князь Мышкин. Ксения придумала себе Николая, как некого литературного героя, и сама поверила в его реальность.

На следующий день, после работы, в стылой электричке, представив, что дома ее кто-то ждет, Ксения вдруг почувствовала такую радость, словно бы в этой электричке врубили сейчас тысячу солнц, отчего стало так тепло, как самым знойным летом.

От вокзала домой она буквально летела и притормозила лишь у стенда с афишей балета «Щелкунчик». «Щелкунчик! Значит, через два дня Новый год», – счастливыми вспышками мелькнуло в голове Ксении.

Ходить на «Щелкунчика» в предновогодние дни было ее давней традицией. В первый раз Ксения пошла на «Щелкунчика» с мамой без малого тридцать лет назад, и с тех пор каждый Новый год у них так и повелось. Кто-то на Новый год ходит в баню, кто-то в гости, а Ксения с мамой неизменно ходили на новогоднего «Щелкунчика» в местный дом культуры (руководство дома культуры тоже не изменяло сложившейся традиции и тридцать лет подряд кормило жителей городка неизменным «Щелкунчиком»). А потом ее мама умерла, и год, когда Ксении пришлось идти на «Щелкунчика» одной, стал для Ксении самым грустным.

Но вот – послезавтра тридцать первое декабря, и снова «Щелкунчик» – здравствуй, мамочка… И вдруг откуда-то, как птица на плечо, к Ксении спустилась мысль: а может, предложить Николаю сходить на спектакль вместе?

* * *

Рубанов делал вид, что слушает Ксению, а на самом деле, половину из того, что она рассказывала, он пропускал мимо ушей. Ему сейчас было не до литературы, музеев, и пирогов.

Он провел в квартире Ксении уже три дня, а в голове, между тем, не просветлилось – его прошлое так и оставалось туманным, и как выбираться из этого кошмарного тумана Рубанов не знал. Главное, что идти ему было некуда. Позавчера вечером, перед возвращением Ксении с работы, он решил сбежать из ее квартиры, куда глаза глядят, да только открыв входную дверь, сразу вернулся обратно. Ну не топать же ему обратно на помойку? В итоге он так и остался при Ксении в статусе какого-то приблудного кота или пса (понимая это, Рубанов невольно злился на свою спасительницу, хотя она, конечно, того не заслуживала). Несмотря на очевидные странности, она, надо признать, была довольно милой.

Итак, монологи о литературе, живописи, древнерусской письменности, пирогах и собаках – увлекательно, что и говорить… Рубанов бросил на «специалиста по древностям» оценивающий взгляд, пытаясь понять, симпатичная она или нет. Так, что у барышни в активе? Длинные русые волосы, ладная фигурка, длинная шея, тонкие пальцы. Конечно, она сама такая … отчасти архаическая, но в целом, симпатичная. Вот глаз не видно за толстыми стеклами очков, и это сильно портит внешность.

– А вы можете снять очки? – Рубанов прервал монолог Ксении неожиданным вопросом.

Ксения сильно смутилась, но поколебавшись, сняла очки.

Рубанов отметил, что у нее красивые глаза, и спросил: – Слушайте, а вы не пробовали носить линзы?

– Нет, – совсем растерялась Ксения.

– А может, стоит попробовать? У вас красивые глаза. Когда вы без очков – совсем другой человек, я хотел сказать – другая женщина.

– Вы так считаете? – зарделась Ксения.

Увидев, что она густо покраснела, Рубанов дико удивился: «ну дела! На дворе двадцать первый век, и люди давно потеряли всякий стыд, а эта – надо же! – краснеет, как свекла».

– А вы не хотите послезавтра сходить со мной в театр? – вдруг выпалила Ксения.

– Куда?! – вздрогнул Рубанов.

– На балет «Щелкунчик». Понимаете, у меня такая традиция – под Новый год ходить на «Щелкунчика».

Рубанов озадачился – ни щелкунчиков, ни новых годов ему сейчас ну никак не хотелось, но он вроде как обязан этой гражданке – она его подобрала, пригрела…

– Это детский спектакль, – пояснила Ксения, – там будут играть дети – ученики балетной студии, и на спектакль придут в основном их родители, дедушки и бабушки.

Рубанов вздохнул – он не был ни бабушкой, ни дедушкой, внуки, которых участвовали в спектакле, однако же, его зачем-то просят туда идти. Он вопросительно посмотрел на Ксению – может, обойдемся без спектаклей?! но у нее был такой вид, словно от этого «щелкунчика» зависела вся ее жизнь. «А, ладно, – сдался Рубанов, – пару часов балета как-нибудь перетерплю».

– Что ж… Щелкунчик так Щелкунчик! – Легко, как недавно на Николая, согласился Рубанов.

Ксения просияла, как – будто выиграла миллион в лото, но тут же замялась, словно ее что-то смущало. Наконец она выдавила:

– Николай, вы только не обижайтесь, но вам надо подобрать что-то из одежды. Ну, не можете же вы идти в театр в… спортивных брюках.

Рубанов поглядел на свои треники: да, пожалуй, для театра прикид не годится, ну так другого у него нет.

– Мы можем купить для вас что-то подходящее, – предложила Ксения. – У нас тут недалеко есть торговый центр.

Рубанов сморщился – мало того, что она его подобрала и кормит действительно, как приблудного кота или помоечного пса, так еще и будет покупать ему одежду?!

– Вы потом сможете вернуть мне деньги, – сказала деликатная Ксения. – Пожалуйста, соглашайтесь! И к тому же ведь это я вас прошу пойти со мной в театр!

Они шли по заснеженным улочкам маленького провинциального городка. Рубанов приглядывался к домам, вывескам, пытаясь увидеть что-то знакомое – а ну как увидит «свой» дом и что-то вспомнит? Но ничего не вспоминалось, да и городок был уж очень типичный – похожий на тысячи других провинциальных городков, разбросанных по России (с непременной улицей Ленина в центре, незамысловатым фонтаном, разлитой в воздухе дремотой и густым провинциальным духом) – вряд ли здесь можно было увидеть что-то особенное, индивидуальное, чтобы сознание враз прояснилось.

– А может, я вообще не из этого села? – вслух предположил Рубанов.

Ксения как – будто даже обиделась:

– Николай, это вовсе не село, а пусть и небольшой, но город. У нашего города древняя, славная история, в нем есть церкви, красивый пруд, и отличный книжный магазин! А что касается вашего предположения, что вы не отсюда, то, вероятно, вы правы, – во всяком случае, я вас прежде в нашем городе никогда не видела.

Рубанов пожал плечами и промолчал.

Маленькими улочками они дошли до главной площади городка с новогодней елкой посредине; в паре метров от елки стоял гигантский – вровень с елкой – синтетический снеговик. Вместо глаз у него было что-то электрическое, светящееся.

– Он милый, правда? – улыбнулась Ксения и помахала снеговику рукой, как хорошему знакомому.

Рубанов угрюмо посмотрел на площадь, не отличавшуюся архитектурными изысками, елку, и этого идиотского снеговика, и тяжело вздохнул: пошли мне сил, Господи…

Всю дорогу до торгового центра Ксения рассказывала ему о своих любимых литературных героях. По обыкновению, Рубанов ее не особенно слушал, погрузившись в свои «думы окаянные». Когда они поравнялись с магазином «Молоко. Рыба» Ксения вдруг остановилась и очень серьезно, будто давно мучилась этим вопросом, сказала:

– Знаете, я все думаю: правильно она поступила, что ушла от него, или нет? Вот вы как считаете?

– Кто «она» и от кого ушла? – мотнул головой застигнутый врасплох Рубанов, прослушавший все, что Ксения говорила до этого.

– Ну, Джен Эйр от мистера Ротчистера?!

Рубанов пожал плечами – он не только не знал, правильно ли поступила эта самая Джен Эйр, он вообще не знал, кто эти люди. Но из вежливости он все же пожал плечами, дескать, как посмотреть, вопрос неоднозначный, и для поддержания беседы спросил: – А вы – то сами как думаете?

– Я думаю, что Джейн поступила правильно, – твердо сказала Ксения. – Иначе он первый не смог бы ее уважать.

– Кто? – вздохнул Рубанов.

– Мистер Ротчистер, разумеется!

Рубанов с тоской смотрел на пожилую тетю-продавца в отделе одежды – та сильно хотела ему помочь приодеться, и это ее навязчивое стремление вызывало у него острую зубную боль.

– Сейчас мы подберем вашему мужу костюм, ботинки и приличную куртку, – категорично пообещала Ксении тетя-продавец, и добавила со странной интонацией: – А то он у вас как-то пообносился.

– Еще шапку, пожалуйста! – попросила Ксения.

– И шапку, – кивнула тетя и тут же ловко напялила на Рубанова какую-то мохнатую шапку.

– Вам, кстати, идет этот головной убор! – сказала Рубанову Ксения, изо всех сил стараясь быть деликатной.

Рубанов сморщился – ситуация, когда женщина покупает что-то мужчине, казалась ему унизительной. Ему нестерпимо хотелось запустить в тетку-продавца шапкой и сбежать, но он сдержался. В итоге тетка подобрала ему немудрящий, но вполне пристойный – теперь хоть на люди можно выйти – комплект одежды.

Когда Рубанов вышел из примерочной «во всем новом», Ксения всплеснула руками: – Ну, Николай, это же совсем другое дело! У вас теперь такой импозантный вид!

– Спасибо! – буркнул Рубанов и надвинул шапку на самые брови.

На обратном пути Ксения предложила пройти до ее дома через парк: «так длиннее, но интереснее! Тем более, вечер такой хороший! Прогуляемся?!»

…Сугробы, белая поземка, фонари. Они шли через заснеженный парк. Ксения опять что-то рассказывала, Рубанов то слушал ее, то «отключался». Парк выглядел пустынным и безлюдным, и Рубанову с Ксенией казалось, что больше тут никого нет. Они не знали, что кроме них, здесь есть еще один человек, и он наблюдает за ними.

* * *

Семен Чеботарев шел за парочкой по следу, чувствуя себя персонажем фильма про шпионов. На самом деле, он присматривал за Рубановым с самого начала «эксперимента». Семен снял квартиру в соседнем с Ксенией доме, запасся мощной оптикой, в которую прекрасно просматривалась квартира Ксении, и стал наблюдать за развитием событий. Согласно служебной инструкции в определенное время Семен должен был связываться с криэйторами агентства для отчета.

Собственно, пока ему и рассказывать Ае с Егором было нечего. С точки зрения Чеботарева события развивались вяло: ну, забрала эта женщина помоечного миллионера к себе, ну разговаривают они по вечерам, ну пьют чай с пирогами, но ничего такого пока не случилось. Вот приодели нашего олигарха (небось, раньше костюмчики себе шил на заказ у лучших портных?!), вот решила эта парочка прогуляться по парку – скучища…

От нечего делать Семен стал присматриваться к Ксении – а она забавная… «Платочек, сапожки, коса – симпатичная! Похожа на снегурочку!» – отметил Чеботарев. Причем сначала он отметил это бесстрастно, как некий факт (в конце концов, ему поручили фиксировать и отмечать все факты), а потом вдумываясь, как бы удивленно вслушиваясь: на снегурочку? Надо же!»

Семен перевел взгляд на мрачного отрешенного Рубанова, идущего рядом с Ксенией, и с неожиданной досадой и неприязнью подумал: «А этот хлыщ, небось, и не замечает, что она похожа на снегурочку!»

Часть 3

Первый день твоей оставшейся жизни

Глава 11

Ая решила, что у нее теперь будет два дневника: прежний, который она с горькой иронией называла «Дневником моих печалей», и – новый, названный ею «Дневник моей радости». «Пусть один будет, как кувшин с мертвой водой, а другой – с живой; в первый я, как и раньше, буду изливать свою боль, а во второй, как в гербарий собирать цветы своей радости».

Однако, как вскоре выяснилось, в выжженном пространстве ее сада, цветы не росли; день прошел, но Ая так и не смогла «поймать» ни одной радости. Как научиться получать удовольствия, чувствовать радость, испытывать удивительное ощущение жизни «пчелы на горячем цветке», о котором писал поэт? Как вообще вернуться к естественной человеческой жизни, состоящей из больших печалей и маленьких радостей, когда ты – скукоженная, заледеневшая, и кажется, что простые человеческие чувства тебе недоступны?

Ая ощущала себя инвалидом, заново учившимся ходить, или марсианином, который спустился на Землю совсем с другой – безжизненной планеты, и пытается понять, что переживают и чему радуются земляне. В итоге, «осмотревшись» тут, на земле, Ая поняла, что здесь все, кроме таких, как она и Агата – застрявших в одномерном пространстве своей апатии и печали, живут в многомерном мире, и радоваться жизни у большинства людей получается естественно – само собой, «код удовольствия» у них по определению встроен в программу.

Вот ее мать, к примеру, постоянно чему-то радовалась – искренне, самозабвенно, как ребенок. Дина умела радоваться мелочам и считала, что мелочей вообще нет – Бог живет в деталях. Она радовалась осеннему кленовому листу в парке, взрывающему вечер закату, чуду распахнувшегося в ночном небе Млечного пути, шарманке дождя. Дина, как истинная женщина могла устроить не только истерику из ничего, но и праздник. Ая помнит, как ее мать ни с того ни с сего, посреди какого-нибудь особенно унылого дня могла «раскупорить» бутылку шампанского, включить любимый музыкальный концерт и уютно устроившись в кресле, раствориться в своей стихийной радости. Дина говорила, что человеку для счастья в принципе достаточно только музыки. Музыка являлась фоном ее жизни. Джаз, классика, рок – в отношении стилей Дина проявляла терпимость, в отношении масштаба – никогда. «Мне не важен жанр, мне важно, чтобы эта музыка была великой!» – объясняла Ае мать. Кроме музыки Дина получала удовольствие от танцев; она любила танцевать – просто так, для себя, при этом отличалась великолепной пластикой, и испытывала радость от осознания того, насколько красиво и гармонично ее тело. Дина радовалась красоте во всех ее проявлениях – в искусстве, в интерьерах, в моде. Она любила красивых женщин и мужчин, и улыбалась, встречая в компаниях или на улице привлекательного человека.

А как она любила наряжаться, но не так, чтобы просто быть красивой (ей это казалось скучным), а так, чтобы играть, устраивать каждый день маленький театр, и с помощью одежды экспериментировать с образами. Сегодня она дама в вечернем платье с таким рискованным, что обалдеть! – декольте, завтра – примерит образ денди: тренч, серые широченные брюки, кепка; послезавтра Дина захочет поиграть с винтажным образом и наденет платье от знаменитого французского модельера из коллекции пятидесятых годов. Дина была очень чувственной и сексапильной, и любила вещи, которые подчеркивали ее сексуальность. Однажды у нее начался «лиловый» период: лиловые палантины, лиловые платья, туфли в тон – что-то очень декадантское, утонченное, не из этого века. И к этому ее образу так шел сладострастный, загадочный аромат «Шалимар»! «Я знаю, – однажды сказала матери Ая, – это Блок про тебя написал: дыша духами и туманами…» Да, ее Дина шла по жизни, дыша духами и туманами.

По вечерам – свечи, ванна со всякими ароматическими штуками, казавшиеся маленькой Ае сказочным зельем, а еще кремы в волшебных баночках, сумочки, шелковое белье, и туфли, туфли. Дина знала толк в удовольствиях, хотя даже маленькие радости не спасли ее от большой беды.

И вот Дина – космос, театр, фейерверк, сама победительная женственность, и – Ая… Холодная, скучная – бледная тень своей матери.

«Да я просто замороженная селедка», – усмехнулась Ая, глядя на белый пустой лист своего незаполненного «дневника радости». Но делать нечего – она сама придумала эксперимент с погоней за удовольствиями и должна его честно отыграть. Хотя бы ради Агаты. Итак, поиграем со стимулами. Начнем, пожалуй, с запахов.

* * *

Тина зашла на офисную кухню и достала из холодильника любовно припасенный ею брикет мороженого. «Моя прелесть!» – Тина шмякнула на тарелку увесистый кусок и зарядила кофеварку: мороженое и кофе – идеальное сочетание! Пока кофе готовился, Тина решила заглянуть в соседний с кухней зал совещаний. Проходя по коридору и оглядывая приукрашенный офис агентства, Тина с радостью отметила, что благодаря ее стараниям офис преобразился: «теперь хоть видно, что до нового года остается два дня!»

Войдя в зал для совещаний и увидев Аю Кайгородскую, склонившуюся над букетом еловых веток, Тина остолбенела. В ответ на ее приветствие Кайгородская задумчиво кивнула, при этом лицо у нее было совершенно потустороннее.

– Ты чего? – пробормотала Тина.

– Определяю свою реакцию на еловый запах, – серьезно ответила Ая.

Тина уставилась на Аю: Кайгородская говорила так, словно речь шла не о милом новогоднем букете, а о какой-то химической реакции! Шутит она, что ли?

– Знаешь, благодаря этому запаху ко мне вдруг прилетело столько воспоминаний! – вздохнула Ая, – Я вспомнила, как на Новый год в нашем доме всегда ставили елку – большую, смолистую, и на все новогодние праздники она становилась центром нашей вселенной. Как странно, всего лишь запах – казалось бы, пустяк, а столько ассоциаций и эмоций неожиданно возвращается к тебе неизвестно откуда.

– Ну да, у меня так часто бывает, – обрадовалась Тина, – я вообще люблю запахи. К примеру, обожаю запах кофе. Я порой специально захожу в кофейню, чтобы его понюхать. А дома обжариваю кофейные зерна – такой кайф! Да я и печь люблю во многом из-за запаха. Знаешь, аромат выпечки ни с чем не сравнится. Кстати, хочешь кофе? Я как раз готовлю.

Разговор продолжили на кухне. Уловив пристальный взгляд Аи, Тина смутилась и перестала поглощать мороженое. – Со мной что-то не так? О, я заляпала кофту…

Ая махнула рукой: – Да все в порядке. Я просто смотрю, сейчас у тебя такое лицо, словно бы с тобой происходит что-то очень хорошее.

– Так и есть! Мороженое – отпад: кленовый сироп, карамель, грецкие орехи. Хочешь попробовать?

– Нет, спасибо. А вот скажи, как можно научиться испытывать радость, кайфовать от каких-то вещей?

Тина застыла с поднесенной ко рту ложкой: – Ты спрашиваешь меня? Ты – меня?!

Ая усмехнулась: – А, ну да, типа, психолог спрашивает у тебя, как можно научиться чувствовать радость? Понимаю, это странно, но поверь, я серьезно.

– А в чем твоя проблема? – в больших зеленых глазах Тины читалось недоверие.

– В том, что я скукоженная, – честно призналась Ая, – ледышка. Ничего не чувствую, не испытываю от жизни драйв. Меня ничто не радует. Я не нахожу поводов для радости, а вернее сказать – источников радости.

На сей раз кошачьи глазищи Тины отразили искреннее сочувствие:

– Как же так?! Ведь радость это – божье драже. Она рассыпана по всей вселенной – только собирай.

– Интересно, а ты всегда была такой восприимчивой и жизнерадостной, или выработала в себе эти качества сознательно?

– Я такой родилась, – пожала плечами Тина, – с чего бы я в себе вырабатывала жизнерадостность?! Я просто радуюсь и все: каждому дню, солнцу, небу, цветам, дождю, снегу. И вообще… Разве можно выработать радость сознательно?

– Не знаю. Я пытаюсь, – вздохнула Ая.

Тина хотела что-то сказать, но промолчала. Вместо этого она протянула Ае корзинку печенья:

– Попробуй, это имбирное, тоже здорово пахнет.

Ая взяла печенюшку, втянула запах и улыбнулась: – Надо же – пахнет Германией!

– Чем? – изумилась Тина.

– Германией, Рождеством, детством… Когда я была маленькой, мы с матерью однажды встречали Рождество в Германии. Там были рождественские ярмарки прямо на улице, и вот мы стояли и ели имбирное печенье. – Ая надолго замолчала, затем поднялась: – Ладно, пойду, пройдусь по городу.

Тина проводила ее задумчивым взглядом.

* * *

Ая шла по улице, неся в себе дорогое сердцу воспоминание: расписные кукольные домики, синий вечер, синие с чернотой глаза матери, хлопья снега (чудо для тех мест, а потому – настоящее счастье!). На черный бархатный берет Дины падали снежинки; белые снежинки на черном бархате – красиво.

Еловый и имбирный запах вызвали у Аи много ассоциаций и эмоций, правда, в итоге она не то, чтобы испытала радость, а скорее, ощутила грусть о давно утраченном, и с этой точки зрения, эксперимент с запахами, как с источниками радости, пока не удался. Что ж, продолжаем дальше… Что там у нас – еда?

Она остановилась напротив кондитерской, посмотрела через стекло: внутри сидели люди, ели пирожные, пили кофе, болтали, смеялись. Ая зашла внутрь, подошла к витрине. Витрина переливалась всеми цветами радуги, какой-нибудь сладкоежка, наверное, мечтал бы жить в ней, Ая же видела лишь тонны вредного сахара, раскрашенного в разные цвета.

Увы, она была равнодушна к еде, вернее даже – испытывала к ней странное отвращение. Возможно, это было связано с тем, что в подростковом возрасте она была полной, и это само по себе осложняло ее и без того непростую жизнь. Что же приятного в том, чтобы видеть презрение и отвращение в глазах собственного отца? К тому же она помнила, что Дина всегда сидела на диетах, не забывая о модельном прошлом, и стоило ей набрать пару видимых только ей самой килограммов, впадала в панику, твердя, что «разжираться нельзя, надо держать рот закрытым». В семнадцать лет Ая «закрыла рот» после того, как отец одной хлесткой – наотмашь фразой сказал, что ей нужно похудеть. Похудение далось ей нетрудно, не то, что она стала ограничивать себя в еде каким-то волевым усилием – нет, она просто потеряла вкус к еде. Удовольствие от еды как – будто оказалось заблокировано. В последние годы Ая вообще считает, что для поддержания жизни достаточно лишь немного овсянки и горстки грецких орехов в день (ну в ее случае еще кофе и чай), а без всего остального можно обойтись. Что касается, удовольствия… Ей казалось примитивным получать от еды удовольствие. Гастрономические радости, с ее точки зрения, предназначены для изнеженных и расслабленных людей.

Оглядевшись, Ая отметила, что кондитерская переполнена изнеженными и расслабленными людьми. Ая едва не усмехнулась – всеобщее помешательство на сладком, казалось ей очень странным; лично она в «сладком» видела лишь глюкозу, растиражированную в тысячах видах десертов. Тем не менее, для чистоты эксперимента она решила взять себе кусок торта.

Когда девушка-продавец спросила ее, какой десерт она желает, Ая пожала плечами: – Не знаю, все равно, на ваш выбор.

Ая сидела перед куском розово-малиновой сахарной массы. На вкус это было непереносимо приторно – она осилила только две ложки и отставила тарелку. А может, мужество – в том, чтобы просто быть тем, кто ты есть и не пытаться стать кем-то еще? Ну, вот она инопланетянка с Марса или с планеты Альфа-центавра, и землянкой ей никогда не стать. Но все-таки, почему ей так – до разрывающей тоски внутри – грустно?!

Она вышла на улицу и поехала домой. На сегодня, а возможно и вообще – экспериментов хватит.

* * *

Конец декабря

Карибское море

После последнего разговора со странным психологом Кайгородской, посоветовавшей ей завести дневник радости, Агата полночи простояла на палубе, глядя на море и звезды. Вся ее жизнь словно пронеслась перед ней в мельчайших воспоминаниях, от первого осознанного детского – короткого и яркого, как вспышка, до хмурого ноябрьского дня, когда усталый врач сообщил ей о ее диагнозе; прошлая жизнь прокрутилась как кинопленка и – осталась позади, как пенный след волн, которые оставляла за собой «Либерте». А затем боль, что Агата носила в себе два с лишним месяца, излилась мощным потоком слез, прорвав плотину отчаяния, после чего Агате стало легче. Вернувшись в свою каюту поздно ночью, она впервые за много ночей, спокойно уснула.

Утром, проснувшись от ослепительного солнечного света, Агата вспомнила вчерашние слова Аи о том, что мы должны каждый день встречать, как «первый день нашей оставшейся жизни», и посмотрела в окно; солнце сияло, море переливалось всеми оттенками синего, и этот солнечный день звал ее.

Выйдя на палубу, Агата увидела в своем шезлонге красивый блокнот, явно оставленный здесь Варей специально для нее. Агата открыла блокнот – страницы зашелестели, приглашая к размышлениям. В конце концов, чистая белая страница это – целый мир неоткрытых доселе возможностей, тем более, если речь идет о «дневнике радости».

Неуверенной, чуть дрожащей рукой Агата стала писать.

Из дневника Агаты Смолиной

«Странно, но именно на радости у меня никогда не было времени. Мне казалось, что счастье и тихие человеческие радости ждут меня впереди, они случатся когда-нибудь… потом, а пока есть более важные вещи: карьера, деньги, отношения с мужчинами. Я получала образование, пыталась устроить личную жизнь и проходила через жернова развода, меняла работы и квартиры, растила сына и пыталась «соответствовать» – быть как все и ещё успешнее. Моя жизнь представлялась мне целеустремлённой и правильной, я казалась себе – какое дурацкое слово – «эффективной». Ну а сейчас… сейчас понятно, что весь длинный список моих жизненных занятий можно свести к нескольким словам – я спускала свою жизнь в трубу, распылялась на ничего не значащую суету. Как оказалось, ничто, из того, на что я тратила время, не имело значения. Ничто, кроме сына.

Господи, на какую ерунду мы тратим свою жизнь! На бесконечную потребительскую гонку за товарами, просмотр телевизора, общение в социальных сетях с людьми, которым ты на фиг не нужен, и которые не особо нужны тебе, на сексуальных партнеров, которые потом предают тебя, на эту серую пыль будней, что рассеивается лишь – видимо, так устроен человек – перед лицом серьезной трагедии. Черным по белому – прописные истины, вроде такие банальные, но их понимание оплачено слезами и кровью».

Агата остановилась – первая страница блокнота была заполнена. И пусть она пока не поймала ни одной радости в этот только что родившийся дневник, ей удалось главное – выглянуть из раковины своего горя, и захотеть в этот «первый день ее оставшейся жизни» собрать его фрагменты в мозаику радости, сложить их в единый божественно прекрасный узор. Вопреки отчаянию и боли. Неуверенно, как ребенок, который учится читать, складывает буквы в слова, Агата училась слагать кусочки маленьких радостей в мозаику счастья.

«Счастье в том, чтобы просыпаться утром и видеть в окно огромное, безбрежное море, смотреть, как днем солнце пронизывает его тысячей лучей, а ночью в него погружаются огромные загадочные звезды. Счастье – каждый день всматриваться в небо, запрокинув голову до головокружения, наблюдать жизнь в ее переменчивости и многоцветии, различать цвета моря (сколько у него оттенков!), видеть красоту в обыденном… Радоваться каравану плывущих по небу рваных облаков (эти, может быть, идут сейчас в снежную новогоднюю Москву!), вкуснейшим морепродуктам, приготовленным Полем (свежайшие устрицы, креветки, мидии чуть сбрызнуть лимонным соком, запить прохладным белым вином, и наслаждаться!). Ощущать, как пахнет море, тропические цветы, фрукты…

Подумать только, сколько лет я сознательно лишала себя радости, хотя, что мне мешало радоваться жизни, раскручивать ее на полную катушку, опьяняться ею? Может, как раз уверенность в том, что смерти нет, и вся жизнь еще впереди – все успеется? Как странно: долгое время я словно была в тоннеле – глухом, замкнутом – не выбраться, а теперь мне вдруг кто-то посветил фонариком. И вот: рыбы, кораллы, море, чудесные острова, и все это происходит со мной, здесь и сейчас. И я понимаю, что все, что у нас есть – это только «здесь и сейчас».

* * *

Конец декабря

Офис агентства «Четверг»

– И что там у нас с Рубановым? – поинтересовалась Ая у коллег, собравшихся в зале для совещаний на последний в этом году брифинг.

Данила пожал плечами:

– Ну, пока все идет по плану, операция «спаси бедного миллионера» проходит вполне прогнозируемо: клиент проклинает судьбу, позабыв свои недавние чаяния помойки и тургеневской женщины, озирается, пытается что-то понять. Да вот, давайте послушаем товарища, он вам сейчас все расскажет.

Экран в центре зала загорелся, и на нем появился Семен Чеботарев – в дубленке и вязаной шапке, краснолицый и почему-то изрядно насупленный. За его спиной шел крупный, прямо-таки кинематографический постановочный снег – Семен вышел на связь с улицы. Вместо приветствия Чеботарев что-то пробурчал – разговаривать, особенно через мессенджеры, он в принципе не любил.

Когда Тина спросила его, откуда он говорит, Семен отрывисто пояснил, что говорит из парка рядом с домом Ксении.

– Что наш капризный принц? – спросил Чеботарева Егор.

Семен хмыкнул:

– Он, как и хотел, – попал в нищие. Теперь смотрит на все, как баран на новые ворота и сильно удивляется тому, как живет большая часть страны. Рубанов же не знал, что за пределами Садового кольца есть жизнь, а тут он попал прямо в гущу этой самой параллельной жизни.

– Так эта другая жизнь ему нравится или нет? – уточнила Тина.

– Пока сложно сказать, – буркнул Семен, – вот если бы человек из Африки вдруг попал на север, где живут только белые медведи, ему бы понравилось?

– Не знаю, – опешила Тина, сраженная странностью приведенного Чеботаревым сравнения.

– Вот и он не знает, – лаконично закрыл тему Семен. – Да не волнуйтесь вы за него, все будет… ну как будет. – И не любивший долгих разговоров Чеботарев, сурово сообщил, что сейчас отключится.

– С Новым годом, Семен! – выпалила Тина в уже погасший экран.

– Ну, видите – пока все нормально, – усмехнулся Данила, – а на счет будущего можете делать ставки: влюбится наш герой в эту самую тургеневскую Ксению или нет? Останется с ней – не останется? Может ведь случится тотальный хэппи-энд: тургеневская барышня из Подмосковья нашими стараниями получит отличный новогодний подарок под елку – готового миллионера, потом переедет с ним на Рублевку и будут они жить-поживать, наживать добра для списка Форбс. Как думаешь, Кайгородская?

Ая вздохнула:

– Если честно, я не верю в сказки про добрых миллионеров, которых дарят на Новый год хорошим женщинам, как плюшевых медведей.

– А если Ксения влюбится в Сергея? – вдруг спросила Тина. – А он потом уедет, вернется в свою жизнь, и разобьет ее сердце?

– Будем честны – такой вариант возможен, – невозмутимо заметил Егор, – но, в конце концов, наша задача «отформатировать» и привести в чувство Рубанова, а Ксения – не наша героиня.

– Звучит цинично, – недовольно заметила Ая. – А тебе не жаль бедную женщину?

– Жаль, – отрезал Егор, – но моя жалость ничего не изменит.

– Ладно, посмотрим, как будет развиваться история, – сказала Ая.

В зале для совещаний повисла тишина, – рабочие вопросы обсудили, а что еще связывало сотрудников агентства? Наверное, каждый из них сейчас задался этим вопросом и получил один и тот же ответ. Кирилл уткнулся в планшет, Ая смотрела в пространство – она уже придумывала сценарий для новой героини, Егор тоже о чем-то задумался. Своим вынужденным совместным существованием в агентстве «Четверг» наши герои доказывали теорему про параллельные, никогда не пересекающиеся прямые, и составляли некую фигуру из области очень сложной геометрии – хитро сочиненный многоугольник.

Сизые сумерки опускались на город. Год, ставший судьбоносным для каждого из героев, отлетал.

– Ну что, расходимся на новогодние праздники, дорогие коллеги? – усмехнулся Данила и посмотрел почему-то на Аю. – Теперь встречаемся уже в новом году?

Ая холодно улыбнулась.

– С Новым годом, ребята! Может, организуем общий праздник? – предложила Тина, но ее никто не поддержал, и кажется, вообще не услышал.

Только Данила сочувственно подмигнул Тине и развел руками:

– Такие люди – каждый сам за себя.

* * *

Конец декабря

Карибское море

Сегодня Агата чувствовала себя плохо: ужасно кружилась голова, а по всему телу разлилась дикая слабость; тем не менее, она собиралась выйти в столовую на праздничный новогодний ужин. Пригоршня разноцветных таблеток, инъекция обезболивающего – ваш выход…

В честь новогоднего праздника Агата надела платье из «прошлой жизни», правда, теперь оно оказалось ей велико – она сильно похудела за последний месяц, но это ничего, ничего. Из всех перемен, случившихся с ее внешностью, больше всего ей было жаль волос. Она всегда гордилась своими густыми кудрявыми волосами, считала их лучшим украшением, и вот от них остался лишь маленький нелепый ежик. Агата вздохнула: «Мама так любила заплетать мне косы… Она бы расстроилась, увидев меня сейчас».

Агата посмотрела в зеркало. Странно, но еще пару недель назад ей хотелось разбить все зеркала на свете, потому что она отвратительно выглядела и не желала с этим мириться, но вот теперь Агата пристально изучала себя, будто знакомилась с этой женщиной: запавшие щеки, бледная, под глазами темные тени, слишком худая. Похожа на привидение? Пожалуй. Однако она не могла не отметить, что в ее новом лице есть какое-то достоинство, а глаза, может из-за особенной бледности или худобы, кажутся огромными и словно сияют.

«Буду держаться до последнего!», – усмехнулась Агата. Алгоритм нехитрый: обвести губы карандашом, накрасить их красной помадой, нанести чуть туши на ресницы и тон под глаза, чтобы хоть немного сретушировать синяки, дополнить платье белым палантином, и заставить себя улыбаться. Сегодня праздник, и я не хочу его никому портить.

Когда она вышла в столовую, капитан Поль поцеловал ей руку, сопроводив поцелуй изящной французской фразой. Вариного перевода не понадобилось, Агата и так поняла, что сказал Поль. «Вы очень красивая, да…»

– Спасибо, Поль, вы сказали неправду, но мне все равно приятно. И к черту правду! – улыбнулась Агата. – Ммм, а что у нас сегодня на обед?

Стол уже был накрыт и ломился от еды, в честь праздника капитан особенно постарался: закуски, морепродукты, фрукты, вина, и даже…

– Да, да, оливье! – бронзовое лицо Поля озарилось широкой улыбкой. – В честь моих русских гостей! Я знаю, что русский Новый год без этого блюда немыслим. Правда, мне пришлось заменить один ингредиент – ваш солёный кьукумбер, просто потому что я не смог его здесь купить. Я заменил его каперсами.

– Огурец каперсами?! Звучит заманчиво! Но как вы научились готовить оливье? – удивилась Агата.

Поль пояснил, что рецепт ему подсказала Варя, и она же помогала ему готовить сегодняшний праздничный обед.

– Поль, вы превзошли сами себя! – воскликнула Агата. – И выглядит и пахнет все фантастически вкусно!

Капитан подливал всем вина и без устали травил свои любимые пиратские байки.

«Какой странный Новый год, – вздохнула Агата, – море, яхта, тропические фрукты, рассказы о пиратах… Еще год назад я и представить не могла, что следующий Новый год буду встречать вот так, с этими людьми». Она посмотрела на сидящих рядом с ней за столом Ивана и Варю, причем на Варю с особенной нежностью – за этот месяц девушка стала для нее все равно что сестрой (так бывает – иногда обстоятельства складываются так, что чужой человек в одночасье становится для тебя самым близким).

– Иван, а вы любите Новый год? – спросила Агата.

Иван пожал плечами:

– Не знаю. Кажется, когда-то любил, но это было давно, в прошлой жизни. В прошлой жизни вообще много чего осталось. Наверное – все.

Агата печально улыбнулась – вот тут она его понимает, и у нее в прошлой жизни осталось «наверное, все». Ей вдруг вспомнились те детские новогодние праздники из ее далекого прошлого. Новый год в их семье всегда любили. В зале ставили большую, под потолок елку, мама пекла торт, и все-все, даже кот Буся получали в этот день подарки. Чудесный свет тех новогодних дней долго-долго сиял ей сквозь годы. Став взрослой, она постаралась передать то волшебное ощущение праздника и чуда своему сыну Николаю. Как бы она ни была занята, но сценарий на Новый год всегда был неизменен: елка, подарки, торт, и на Колины каникулы отложить все дела, чтобы провести их с сыном. Агата вздохнула: стоило ей вспомнить про Колю – сердце кольнуло, как и всегда, когда она вспоминала о нем.

Предупредив, что скоро вернется, она ушла к себе в каюту. Агата включила ноутбук и позвонила сыну.

Коля ответил сразу, но по его сбивчивому тону и рассеянному взгляду Агата поняла, что она позвонила не вовремя. Так и оказалось – Коля с женой ждали в гости родителей Джейн, и им явно сейчас было не до нее. Словно оправдываясь, Агата сказала, что хотела поздравить его с Новым годом.

– Да, мама, – кивнул Коля, – и я тебя поздравляю. И Джейн.

Колина жена Джейн помахала рукой, выдала типичную американскую улыбку – ослепительные зубы и ни грана искренности, и куда-то умчалась.

Коля выглядел напряженным – его тоже ждали неотложные дела, но поскольку он был вежливым человеком, он не мог закончить разговор просто так.

– Мама, а я как раз сегодня рассказывал Майклу про русский Новый год! Вы пока с ним поговорите, а я скоро вернусь, – Коля вышел из комнаты.

Увидев на экране своего внука Майкла, Агата пригляделась к мальчику – светленький, сероглазый, на Колю ничуть не похож. А на кого? Агата внутренне охнула: «он похож на своего прадеда – моего отца. Те же глаза, черты лица, и даже привычка смешно морщить брови. Как же я раньше этого не замечала!»

– Можно я буду звать тебя Мишей? – спросила Агата внука. – На русский лад?

Мальчик кивнул.

– Что у тебя нового, Миша? – поинтересовалась Агата.

Мальчик вдруг метнулся куда-то в сторону и исчез. Агата заволновалась – ну вот, и внуку не до нее… Но через минуту Миша прибежал и показал ей худого нескладного котенка. Котенок смешно дрыгал лапами, пытаясь удрать из Мишиных рук.

– Кто это у тебя? – удивилась Агата.

– Мы завели кота, мама, – сказал вернувшийся к экрану Коля, – Отгадай, как мы его назвали?

Агата пожала плечами – откуда же мне знать?!

– Помнишь, ты рассказывала, что у тебя в детстве был кот Буся? – рассмеялся сын. – Мы назвали его…

– Буся! – с забавным американским акцентом прокричал в камеру мальчик.

– Это хорошо, – улыбнулась Агата сквозь слезы, – С Новым годом, Миша!

Внук, чуть запинаясь, на русском, ответил ей: – С Новым годом!

Агате захотелось погладить экран рукой и коснуться Миши. Теперь она знала, что маленький американец Майкл, так похожий на прадеда, став взрослым, сохранит свою русскую идентичность (в конце концов, нашу русскую природу ничем не перешибешь).

– Ма, а в Москве холодно? – спросил Коля.

Агата растерялась – не может же она сказать, что она на Карибах?! И про яхту она не может ему рассказать, и про свой диагноз, и про то, что этот Новый год последний в ее жизни. Нет, конечно, рано или поздно она расскажет ему обо всем, и попрощается с ним, но не сейчас… Не сейчас.

– Да, – твердо сказала Агата, – в Москве холодно, идет снег.

– А на Красной площади голубые ели, и скоро пробьют куранты, – вздохнул Коля. Что-то в нем вдруг промелькнуло такое детское – от того мальчика Коли. Может потому, что в Новый год все мы немного дети…

– Мама, я хотел сказать, – Коля замялся – он не привык говорить ей нежности, – я люблю тебя. Очень люблю.

Много ли надо матери? Однажды услышать слова, которые означают, что ее жизнь прожита не зря.

Захватив с собой фотоаппарат, Агата вышла на палубу – солнце уже опускалось в море, и она хотела успеть запечатлеть последний в этом году закат. Агата долго прицеливалась камерой, пытаясь поймать идеальный кадр. Куривший неподалеку Поль, с улыбкой наблюдал за ней.

Агата успела снять прекрасный багровый закат, навсегда сохранить его на снимке, и он тихо догорел. На море опустилась ночь. Огромные южные звезды освещали путь белоснежной «Liberte».

Капитан рассказывал Агате о звездах, читал ей карту звездного неба. В какой-то миг Агата махнула рукой в небо, и сказала: – Я скоро буду там…

Поль кивнул. Понял он ее, или нет, Агата не знала, но это было неважно.

Море земное и небесное – полное звезд, сливались в одно, год уходил.

«Мой последний Новый год», – подумала Агата.

Глава 12

Могла ли представить Варенька-молекула, что однажды ей придется встречать Новый год в Карибских морях?! Нет, конечно – она ведь не пиратка, и не какой-нибудь олигарх, она вообще прежде никуда дальше Москвы не выбиралась, ну разве что в детстве к дедушке с бабушкой на дачу полоть грядки, а тут на тебе – такие – то «грядки» в виде моря и экзотических островов! Вот и выходит, что все можно рассчитать, объяснить научно, спрогнозировать и предусмотреть, все, кроме полной непредсказуемости жизни и некой загадочной иррациональной силы, управляющей вселенной. И это открытие, пожалуй, было главным откровением Вареньки в этом странном путешествии.

Вообще сегодняшний праздник казался Варе отчасти нереальным – ну потому что у русского человека образ правильного Нового года крепко встроен в сознание, и Карибы в него не входят. А вот заснеженная Москва и елки на площадях, – да. Стоит только закрыть глаза, и ты увидишь старый московский дворик и снег, снег…

Проскочить по январям назад – в детство, вспомнить те чудесные новогодние праздники, какие для них с Зоей устраивали родители, и милые, дорогие сердцу, истории. Например, о том, как маленькая Зоя как-то под Новый год опрокинула елку и расплакалась, потому что боялась, что ее будут ругать из-за разбившихся елочных игрушек, а Варя тогда, чтобы ее успокоить, взяла вину на себя и сказала родителям, что это она уронила елку. Или вот еще: однажды на Новый год семилетняя Зоя подарила ей подарок – маленький кактус в горшочке. Чтобы его купить, Зоя долго копила деньги. Варя даже прослезилась, поняв, сколько нежности и любви в этом колючем кактусе; в тот новогодний вечер, рядом с младшей сестрой она была абсолютно счастлива.

Хорошее было время, и все – все тогда были живы.

Интересно – из каких элементов состоит счастье? Какова его формула? Варя знала все химические формулы и могла определить химический состав всего на свете, за исключением этой тончайшей материи.

Она смахнула слезу.

– Не реветь, – строго сказал Иван.

Варя вздрогнула – он подошел незаметно.

– Такое дело – по случаю Нового года истерики отменяются, – усмехнулся Иван.

Варя улыбнулась сквозь слезы: – Да я и не собиралась, просто подумала о Москве, о родителях… Вспомнила наше с сестрой детство.

* * *

Тина протянула Зое новогодние подарки: вкусности, милые женские безделушки, и свой главный подарок – картину, которую она вчера купила на рождественской ярмарке.

Вчера, только увидев эту необыкновенную картину, Тина загорелась желанием ее купить. Картина представлялась ей иллюстрацией к волшебным рассказам Грина: на берегу моря, всматриваясь вдаль, стояла девушка, ветер развевал ей волосы, море вздымалось, и где-то вдалеке плыл корабль. Среди зимней выстуженной Москвы картина казалась настоящим чудом – островком моря, солнца, счастья; она обладала тем невероятным эффектом, каким обладает морская раковина – поднесешь к уху и услышишь, почувствуешь море. Полотно стоило дорого, и все-таки Тина его купила, уже зная, кому его подарит.

Зоя долго смотрела на подарок, потом подняла на Тину изумленные глаза: – Море? Знаешь, я ведь никогда не была на море…

– А теперь море всегда будет с тобой, – улыбнулась Тина.

– Спасибо, – серьезно сказала Зоя и, поставив холст на больничный подоконник, попросила Тину что-нибудь ей рассказать.

Тина могла рассказывать, о чем угодно – об управлении вселенной силой мысли, о красивых физических теориях Кира, о своих кошках, о Егоре Осипове – Зоя была благодарным слушателем, она слушала Тину очень внимательно, не перебивая.

Когда Тина замолчала, Зоя достала из кармана деревянный гребешок и попросила: – Пожалуйста, расчеши мне волосы! Так всегда делала мама, а потом Варя.

Тина перебирала гребешком длинные тяжелые волосы Зои: – Ты красивая, Зоя!

В волнах золотых волос засияли голубые глаза Зои; настоящие голубые озера, но сколько в них было печали, а иногда на дне мелькал страх…

– Ты любишь Новый год, Зоя? – спросила Тина.

Зоя кивнула: о, да, люблю.

Тина обрадовалась, но тут же где-то в районе сердца ее кольнуло: Новый год, праздники, а эти бедняги здесь в больнице, словно выключены из жизни.

Зоя коснулась рукой подаренной Тиной картины и вздохнула: – Не знаю, разрешат ли мне повесить ее в палате?!

– А что, могут не разрешить?

– Да. Но тогда я буду прятать ее под подушкой. Так даже лучше – я буду слышать, как шумит море, и разговаривать с Варей. Варя ведь сейчас на море?

Тина сникла – слова Зои разрывали ей сердце.

– Как ты думаешь, я когда-нибудь выйду отсюда? – вдруг спросила Зоя.

На минуту, только на минуту Тина замешкалась, потом твердо сказала: – Да. Выйдешь.

– Вы с Варей меня заберете? – в Зоиных глазах загорелось что-то новое. Может быть, это была надежда.

Тина сжала ее руку.

– А что мы будем делать, когда я уйду из больницы?

– Ну как что?! – улыбнулась Тина. – Гулять по городу, есть мороженое, смотреть кино…

– Кино-мороженое-гулять, – как-то быстро, скороговоркой проговорила Зоя и закивала: – да-да, я все это люблю.

– И мы обязательно поедем к морю! – Тинины слова звучали, как клятва.

В комнату заглянула медсестра: – Зоя, пора прощаться с гостями.

Зоина улыбка сошла с лица.

– А теперь я должна идти? – то ли вопросительно, то ли утвердительно – самой себе сказала Зоя. Голубые озера погасли.

Тина обняла Зою – она бы очень хотела забрать ее прямо сейчас, но…

Тина вышла во двор больницы, снег сыпал как из ведра.

Все время пока Тина стояла на остановке и ждала автобуса, она думала о том, как помочь Зое. «Лечат ли ее здесь? Даже если лечат, очевидно, что лечение не помогает. Возможно, Зое помогло бы что-то нетрадиционное, вроде того, что мы используем в агентстве? Может, придумать для нее какой-то сценарий перезагрузки? Я выясню, что все-таки с ней случилось, и поговорю с Кайгородской – Ая должна нам помочь. В конце концов, я пообещала Зое вытащить ее отсюда».

Тина села в подошедший автобус, и поехала домой.

На самом деле все, чего Тина хотела в Новый год от вселенной – так это встретить Новый год вдвоем с Егором. При этом ни о чем особенном она и не мечтала – да хоть бы они с Егором просто сидели вместе, слушали музыку, или она бы смотрела, как Егор пишет свой роман, а потом бы тихонечко ушла… Тина просила у вселенной так немного, но даже это не исполнилось.

…Когда Егор открыл ей дверь, Тина, уже по выражению его усталого недовольного лица, сразу поняла, что их общий Новый год отменяется. В ту же минуту Егор подтвердил ее догадку – да, отменяется. Правда, он деликатно сказал, что вообще отменил для себя праздник, но Тине от его деликатной отговорки легче не стало. В довершении ко всему, зайдя в его комнату, она увидела на экране телевизора… застывшее лицо Аи. Поняв, что перед ее приходом Егор смотрел какие-то записи с участием Аи, Тина совсем сникла: «Да он просто помешан на ней!».

На душе у нее чуть просветлело только, когда на прощание Егор подарил ей новогодний подарок – красивый ежедневник и дорогую ручку; на самом деле она бы обрадовалась любой мелочи, подаренной Егором, хоть магниту на холодильник, лишь бы это был подарок Егора, лишь бы получить подтверждение того, что он думал о ней.

Тина вернулась к себе в квартиру и раскрыла ежедневник: дорогая кожа, желтоватые, как – будто состаренные страницы – красивый! Из ежедневника вдруг выпала маленькая открытка. Тина подняла ее, прочла и почувствовала такую боль, будто ее сейчас как бабочку прокололи острой иглой. «С Новым годом, Ая…» – было написано в открытке, и это означало, что подарок предназначался не ей, а другой – обожаемой Егором Ае. Тина разорвала открытку на мелкие кусочки – такие же, на какие разорвали ее сердце. Она легла на диван и заплакала.

Настенные часы тикали, новый год подбирался все ближе. В какой – то миг Тина приподнялась с дивана и посмотрела на часы – до Нового года оставалось всего ничего. И тут ее телефон запиликал – пришло смс от Кирилла.

«Моя дорогая сестренка, – писал Кир, – раз уж в этой версии вселенной идет снег, и люди отмечают Новый год – я поздравляю тебя с праздником! Хотя вполне возможно, что в других ее вариантах, Нового года в принципе не бывает. Как бы там ни было, знай, что в любых версиях вселенной без исключения – я всегда буду твоим другом».

* * *

Конец декабря

Подмосковье

Утром, выйдя на кухню и увидев на календаре сегодняшнюю дату, Рубанов вздохнул: стало быть, – тридцать первое… Про то, что тридцать первого декабря нормальные люди отмечают Новый год, Рубанов помнил, в этом случае логический ряд выстраивался сразу: елка, оливье, шампанское.

При этом настроения у него, конечно, не было никакого – и на елку с шампанским не хватит, а тут еще предстояла пытка «Щелкунчиком»!

Рубанов выглянул в окно – во дворе Ксения кормила собак. Сергей поставил чайник на плиту, сел за стол, пригорюнился.

На кухню вошла зарумянившаяся с мороза Ксения. Она улыбнулась Сергею, словно была несказанно рада его видеть.

– Здрасьте, здрасьте, – пробубнил Рубанов, не разделяя ее радости.

– Между прочим, сегодня Новый год! – со значением, как – будто она сообщала исключительно важную вещь, сказала Ксения, снимая с плиты попыхивающий чайник.

Рубанов, чтобы поддержать беседу, спросил, как она обычно отмечает Новый год.

– А я теперь его вообще не отмечаю, – призналась Ксения.

Сергей вскинул на нее удивленные глаза – почему?

– Я всегда ждала от этого праздника чего-то чудесного, невероятного, но мои ожидания никогда не сбывались, понимаете? И я отчаялась ждать, устала обманываться. Теперь ничего не жду – ложусь спать и все. Так легче. Просто все сразу встало на свои места.

Сергей пожал плечами – ну может и правильно.

– Мой Новый год – это «Щелкунчик», – грустно улыбнулась Ксения, – для меня этот спектакль – единственная составляющая праздника. Кстати, нам пора собираться в театр!

…Рубанов оценивающе разглядывал принаряженную Ксению: синее бархатное платье в стиле провинциальный шик, туфельки за пять копеек, не слишком подходящая для торжественного выхода, сумочка… Однако отсутствие внешнего лоска в Ксении с лихвой перекрывала какая-то произошедшая перемена в ее внешности. Ну конечно – глаза! Барышня сняла очки. В первый раз Сергей увидел ее без очков.

Ксения объяснила ему, что вчера купила себе линзы.

Рубанов одобрительно кивнул: – Да, без очков гораздо лучше. Вот еще волосы…

– А что волосы?

Сергей вытащил из ее волос заколку: – Вот так красиво!

Серо-голубые глаза Ксении сияли, волосы волнами покрывали точеные плечи. «Эх, ее бы приодеть, – вдруг подумал Рубанов, – и желательно не в том магазине, где мы покупали мне одежду. Ведь красивая женщина…»

Рубанов никогда не был особым поклонником балета, но в данном случае он благосклонно счел, что балет с детишками оказался довольно милым: симпатичные Маша, Щелкунчик, фея драже и даже мыши. И тем более детишки так стараются, а их бабушки с дедушками прямо ладоши отбили «бурными аплодисментами».

Ну ладно, с балетом все было понятно, но вот что изрядно удивило Сергея – так это реакция Ксении на происходящее. Ксения смотрела спектакль – замерев, не дыша, распахнув глаза и душу. «Чудная, – подумал Рубанов, уставившись на свою спутницу, – вроде не девочка, а вот надо же – умиляется, как ребенок. Интересно, она просто странная или больная на всю голову?»

В перерыве спектакля Ксения предложила ему сходить в буфет. Сергей было запротестовал, но Ксения проявила настойчивость: «пожалуйста, это же часть праздничной программы!», и буквально потащила его за собой. Кстати, когда в буфете Ксения заказала для них бутерброды с икрой и два бокала шампанского, Сергей рефлекторно – привычным движением хозяина жизни потянулся к внутреннему карману пиджака за бумажником, и – осекся. В карманах – тянись не тянись – ничего не было. Однако же жест – инстинктивный, устойчивый, говорил о том, что когда-то Рубанов знавал лучшие времена.

После спектакля снежными улочками возвращались домой. В новогодний вечер в этом маленьком дремотном городке было весьма оживленно – люди сновали туда-сюда в предпраздничной суете, толпились в магазинах.

Ксения остановилась у одного из магазинов, и попросила ее подождать: «Николай, я забегу купить мандарины и торт к Новому году».

В окно магазина Рубанов видел, как Ксения выбирает торт, кладет в корзинку мандарины. Он даже увидел, как она вдруг неизвестно чему улыбнулась, видимо, подумав о чем-то приятном. Сергею было почему-то жаль Ксению, особенно после ее признания в том, что она давно перестала отмечать Новый год и ждать от него чего-то необыкновенного. Конечно, Рубанов и сам не принадлежал к числу людей верящих в дедов морозов и в мешки с чудесами, но все-таки Ксения – молодая женщина, и ей положено радоваться праздникам и верить во всякие там новогодние сказки, и, кстати сказать, в любовь. «Что ж, неужели не нашлось нормального мужика для такой хорошей женщины? – вздохнул Сергей. – Чтобы он при ней был такой… Санта-Клаус, исполняющий все ее желания?»

Впрочем, Рубанов уже понял, что жизнь не особенно баловала Ксению – какая-то она явно была… не долюбленная. И может быть поэтому, Сергею захотелось сделать для нее что-то хорошее. Прямо сейчас. Ну хоть какое-нибудь маленькое чудо, или сюрприз. Но вот незадача – в настоящее время миллионер Сергей Петрович Рубанов, привыкший дарить любовницам королевские подарки – машины, бриллианты, меха, не мог купить Ксении даже эти самые чертовые мандарины. Он вообще ничего сейчас не мог. Рубанов угрюмо засопел, заерзал – ну хоть что-нибудь придумать?! Оглянувшись, он вдруг заприметил, что на другой стороне площади продают елки. Рубанов двинул к елочной ярмарке, рассудив, что сейчас, вечером тридцать первого декабря елки уже все равно никому не нужны, и можно попытаться разжиться деревом «за просто так».

«Елочный» продавец – приземистый мужик лет пятидесяти, совершенно не походил на доброго продавца рождественской ярмарки – вид у него был довольно зверский, и лицо исключительно неприветливое (на этом морозе мужик замерз, как собака, и эти елки видел уже в гробу). Притопывая от холода, мужик осатанело смотрел на прохожих: мало того, что елочный бизнес оказался убыточным, да еще за эти дни он все время промерзал до самых костей.

Рубанов подошел к продавцу: – Слышь, друг, такое дело… Подари мне дерево, а?!

– Ты чо? – вылупился продавец. – С каких щей я тебе должен что-то дарить?!

– А давай считать, что ты этот… Дед Мороз, и делаешь в Новый год добрые дела?! – не растерялся Рубанов.

– Я не Дед Мороз, – покачал головой хмурый мужик, – я – «ЧП Исакович».

– Ну ладно, пусть будет ЧП, – не стал спорить Рубанов, – но ведь человек из ЧП тоже может быть добрым человеком?! Слышь, Исакович, будь другом – подари мне елку? Ну хоть самую кривую и лысую. Понимаешь, у меня ни денег, ни счастья, ни дома, ни даже памяти, и все что будет хорошего в моей жизни – только эта елка.

Елочный мужик ошалело глядел на Рубанова минуту-другую, потом схватил здоровенную разлапистую ель и сунул ее Сергею: – А, ладно, держи, братан. Согласен быть твоим персональным Дедом Морозом.

Увидев Николая с елкой, Ксения сначала изумилась, а потом вдруг… заплакала.

– Что такое? – испугался Рубанов. Признаться, женских слез он на дух не выносил. – Я сделал что – то не то?

– Это я от радости, – улыбнулась Ксения сквозь слезы, – надо же – елка, просто чудо какое-то. Я ведь елку последний раз ставила еще, когда была жива моя мама.

…Рубанов тащил елку и пакет с мандаринами, Ксения чуть отставала от него на шаг (Сергей был гораздо выше ее и ходил быстрее, не имея привычки подстраивать шаг под кого-то). Неожиданно Ксения остановилась, как вкопанная, и Рубанов был вынужден притормозить.

– Николай, а я, знаете, что, подумала… – начала Ксения.

Рубанов придержал сползающую с плеча елку: – Ну откуда же мне знать?!

– Я подумала, что, может, наш встреча совсем не случайность? – застенчиво сказала Ксения. – Потом знаете, я в случайности вообще не верю.

Рубанов уставился на нее – в каком смысле?

– Может, кому-то было нужно, чтобы вы оказались… – она запнулась, – там, где оказались, и чтобы мы с вами встретились.

– Кому было нужно? – хмыкнул Рубанов.

– Судьбе. Некому небесному диспетчеру…

– Уж я бы этому небесному диспетчеру устроил бы такой разбор полетов! – в сердцах буркнул Рубанов и погрозил кому-то вверх елкой, как кулаком.

Дома Ксения взялась за праздничные приготовления: «Николай, у меня на антресолях есть старые, еще от мамы, елочные игрушки… Вы мне поможете их достать?» Рубанов с готовностью слазил на антресоли, достал ящик с игрушками, установил елку, и по просьбе Ксении нахлобучил на елочную макушку большую красную звезду.

Пока они наряжали елку, Рубанов спросил Ксению, что за фотографии висят у нее на стенах. Ну положим, Толстого с Достоевским он признал (и судя по довольной улыбке Ксении, заработал себе очко), а вот этот мужик? Наверное, отец? Или дед?

– Это же Архип Иванович! – рассмеялась Ксения.

– Твой прадед? – не понял Рубанов.

– Это Архип Иванович Куинджи! Мой любимый художник! – Ксения схватила Рубанова за руку и потянула к столу. – Вот видите, Николай, у меня над столом висят его репродукции? Вот моя любимая «Ночь на Днепре». Понимаете, когда я смотрю на эту картину, мне хочется уйти в эту ночь, раствориться в ней. Вы только посмотрите, какой здесь волшебный фантастический свет! Картина же светится! Сколько лет прошло, а Архипа Ивановича обвиняют в том, что он добавлял в свои краски фосфор. А это не фосфор, это – обычная магия, волшебство, обыкновенное чудо таланта!

Рубанов смотрел на Ксению, словно бы видел ее в первый раз – у нее самой лицо сейчас светилось. И какой-то особенный свет лился из глаз. Обычная магия?

– А еще, кроме своего несомненного таланта, Архип Иванович был прекрасным человеком, – вздохнула Ксения, – он многим помогал, и все свое состояние завещал братьям-художникам. Знаете, я часто хожу в Третьяковку – к Архипу Ивановичу в гости… Смешно?

– Нет, – серьезно сказал Рубанов. Теперь он действительно не находил странности Ксении смешными или нелепыми, а ее саму перестал считать малохольной.

Наряженная елка переливалась огнями (а спасибо тебе, добрый человек Исакович!), на столе стояло блюдо с мандаринами и салатами – все, как у людей! Рубанов сидел во главе стола, как хозяин дома, и не сказать, что он по-прежнему чувствовал себя потерянным.

Ксения завершала последние праздничные хлопоты, но вдруг вскинулась – спохватилась:

– Ой, Николай, у меня же есть для вас новогодний подарок!

С каким-то небывалым трепетом она протянула ему книгу: – Вот… раритетное издание стихов моего любимого Гумилева. Эта книга мне особенно дорога, можно сказать – от души отрываю…

– Может тогда не надо? – испугался Рубанов.

– Вам – мне не жалко. Я хочу, чтобы она была у вас… у тебя, – Ксения покраснела.

Рубанов держал в руках книгу – в жизни Сергея, давно не удивлявшегося самым дорогим и экзотическим подаркам, этот, наверное, был самым странным и трогательным.

– А у меня нет для тебя подарка, – Рубанов развел руками.

Ксения улыбнулась: – Да, пустяки. Вон ты мне какую чудесную елку подарил!

Тихий новогодний вечер, снег за окнами, свечи. Удивительно – Рубанов так и не помнил ни своего имени, ни своей прошлой жизни, но какое-то далекое, казалось, давно забытое воспоминание, может быть, из детства, вдруг шевельнулось в нем, и Сергей подумал, что да – он ничего про себя не знает, но, в конце концов, каким бы ни было его прошлое, и чтобы ни случилось в будущем, сейчас ему хорошо. В настоящем.

Он поделился своей мыслью с Ксенией, и она благодарно отозвалась – сказала, что, по – сути, мы и есть только сейчас – в настоящем.

Сергей кивнул – ему нравилось это настоящее.

* * *

Семен Чеботарев стоял во дворе дома Ксении. В ее освещенные окна на первом этаже было видно все, что происходит в квартире. Ксения в милом платье в горошек хлопотала на кухне; заварочный чайник в цветах, чашки, блюдца, пироги – живописная картина домашнего уюта. Семену было приятно наблюдать за Ксенией, – с некоторых пор она вызывала у него симпатию, но когда на кухню вошел «недоделанный принц» Рубанов, Семен чуть не крякнул с досады.

Чеботарев вдруг поймал себя на мысли, что хочет быть на месте этого… недоделанного; чтобы вот такая светловолосая женщина с лучистыми глазами и в платье в горошек, наливала ему чай из цветастого заварочного чайника по утрам, и чтобы впереди у них был целый день, и целая жизнь.

Увидев, что «недоделанный» подошел к Ксении и обнял ее, Семен неожиданно почувствовал необъяснимую ярость. А когда он увидел, что Ксения обвила руками шею Рубанова – задохнулся от какой-то боли. Боль вообще была такая, словно Семену со всей силы дали в поддых.

Чеботарев отошел от окон, присел на лавку у соседнего подъезда, огляделся по сторонам. Во дворе сидели два пса – в стиле домино: черно-белый и бело-черный. Дурные и очень несчастные. К ночи похолодало, а идти псам явно было некуда. Бело-черный даже завыл от тоски. «Как я тебя понимаю, брателла, – вздохнул Семен, – я бы и сам сейчас повыл на луну».

Чеботарев и впрямь сейчас ощущал себя неприкаянным и бездомным. На всем белом свете его никто нигде не ждал. В эти последние часы старого года он чувствовал запредельное одиночество и тоску.

В окнах Ксении вдруг погас свет. Семен достал пачку сигарет и нервно закурил. У него почему-то было недоброе предчувствие, и уверенность в том, что счастливого конца в истории Ксении и Рубанова не будет, что вскоре случится что-то непредвиденное, чего эти его коллеги – прости господи, криэйторы, предвидеть никак не могли.

Глава 13

Никакого празднования Нового года Кирилл сначала не планировал: «да ну глупость какая – устраивать из календарной даты праздник!», к тому же они с матерью вообще никогда не отмечали Новый год; но тридцать первого утром ему вдруг позвонила мать.

– Кир, ты можешь приехать?

– Что-то случилось? – удивился Кирилл.

– Сегодня же Новый год, – укоризненно сказала мать, – приходи домой, посидим, отметим. Семейный ведь праздник!

По пути домой Кирилл зашел в торговый центр, чтобы купить матери подарок; зная о ее желании иметь мультиварку, Кир выбрал для нее самую лучшую, дорогую мульмиварку и красивую книгу с рецептами блюд.

…Открыв ему дверь, пьяная мать расплылась в улыбке: – А, сынок, заходи!

Кирилл сразу все понял, но вошел, все-таки еще на что-то надеясь.

В комнате за «новогодним столом» (вареная картошка в кастрюле и бутылка водки), уже вовсю «отмечали» наступающий новый год трое пьяных «в дым» мужиков маргинальной внешности и женщина изрядно потрепанного вида.

Оглядев комнату, Кирилл отметил, что телевизора, который он подарил матери две недели назад, не было.

– В ремонт отнесли, сломался, – виновато сказала мать, проследив за его взглядом.

Кирилл усмехнулся: какая нелепая ситуация, хотя на что он, собственно, надеялся?! Тяжелая мультиварка неприятно оттягивала его руки.

– Ладно, я пойду, – Кирилл попятился к дверям.

Мать вскинулась: – Ты же только пришел? Посиди с нами?

– Ну нет, – вздрогнул Кирилл, – я тороплюсь, зашел на минуту. Это тебе, – он поставил мультиварку на стол и, не сдержавшись, добавил: – будешь своей компании каши варить!

– Я каши люблю, – захихикала сильно нетрезвая женщина, сидевшая за столом.

Кирилл устало вздохнул – пора уходить.

В прихожей мать попыталась его обнять, неловко прижалась к нему и попросила: – Дай хоть посмотрю на тебя?!

Вглядевшись в его лицо, она вскрикнула, и залилась слезами:

– Кир, у тебя что-то с лицом… что-то страшное. Береги себя!

Уже в подъезде Кирилл услышал, как мать, стараясь перекричать доносящиеся из квартиры вопли и смех, кричит ему вслед: – Прости меня, Кир!

Кирилл шел по улицам, колючий снег мел в лицо, раздражая кожу и глаза, так что даже хотелось плакать. Но Кирилл не плакал, стиснув зубы, он повторял себе, что все не так уж и плохо – ему, по крайней мере, есть куда идти. Сейчас он придет в ЦУП, заварит чай покрепче и займется делом, которое с некоторых пор казалось ему самым важным.

ЦУП был его пристанищем, его норой. Войдя в свое логово, Кирилл с чувством закрыл стальную дверь, словно отгораживаясь от внешнего мира – не надо мне ваших «семейных» праздников!

Он заварил чай, обнял Лиса, посидел, уткнувшись носом в теплую бархатистую шерстку кота, и постепенно успокоился. Теперь можно было работать. Кирилл включил компьютер, и настроился на погружение в ад. Ему предстояло нырнуть в сточные воды даркнета – «темного интернета». С тех пор, как с благословения Четверга, Кир вошёл в эти лабиринты, он стал выуживать оттуда информацию, касающуюся криминала во всех его самых отвратительных проявлениях.

Зло в даркнете было лишено любого налёта романтики. Менее всего то, что видел Кирилл, походило на истории о киношных киллерах, элегантных мафиози или борцов за независимость всех мастей. В действительности всё было страшнее, банальнее и деловитей – там попросту оптом и в розницу торговали людьми, органами, оружием, наркотиками. Всё шло в дело и находило своего покупателя и, в конечном итоге – смерть.

Так, день за днём Кирилл выполнял свою работу в агентстве, писал игру по заданию Четверга с Аей Кайгородской в главной роли, а по ночам исследовал самые отдалённые и скрытые от чужих глаз закоулки даркнета (вот когда пригодилось его странное свойство – бодрствовать ночами). Кирилл находил криминальную информацию и дальше, по цепочке, передавал ее своим коллегам – другим сотрудникам Четверга. Когда Кирилл понимал, что масштабы криминала таковы, что даже Четверг вряд ли сможет вмешаться в происходящее, он, вопреки всем инструкциям и запретам Четверга, организовывал утечки информации из даркнета – иногда для журналистов, иногда для заинтересованных игроков в преступном мире.

Кирилл сознавал, что это занятие не только смертельно опасно, но и что оно опустошает его. Каждое утро он чувствовал себя больным и разбитым, словно бы темная энергия глубинного интернета влияла на него, иссушала его силы. И все-таки он продолжал свое дело – спасал людей.

Кирилл работал, не глядя на часы; в сущности, наступил ли уже Новый год или еще нет, ему было все равно.

И вдруг… Праздник начался без предупреждения, когда в ЦУП ввалилась раскрасневшаяся с мороза Тина – в дурацком новогоднем колпаке, с шампанским и кучей пакетов с едой.

– Тина? – изумился Кирилл. – А… который час?

– Одиннадцать вечера! – улыбнулась Тина. – Самое время отмечать Новый год! И, знаешь, Кир, это будет хороший год, вот увидишь!

Открывая шампанское, Кирилл снова подумал, что в случае Тины он столкнулся с весьма странным физическим явлением: из ниоткуда, из холодной пустоты эта рыжая девушка, как волшебный генератор, черпает тепло и свет, и излучает волны света для окружающих.

– С новым годом, Кир! – Тина обняла Кирилла. – Как хорошо, что у меня есть ты.

Кирилл кивнул: да, хорошо, что мы есть друг у друга. Два человека это – один плюс один, и это – минус одиночество. Такая важная арифметика.

* * *

Поскольку отменить Новый год было не в ее власти, с этим календарным фактом Ае пришлось смириться. Тридцать первого днем она села в машину и просто поехала, куда глаза глядят. Ая бесцельно колесила по Москве несколько часов, наблюдая, как в калейдоскоп, яркие праздничные картинки: радостные люди, красивая иллюминация, елки на площадях, великолепно украшенные витрины магазинов. Наверное, у большинства людей эти непременные атрибуты праздника вызывали праздничное настроение, но только не у Аи; ничего, кроме усталости и пронзительного чувства одиночества она сейчас не ощущала – недаром говорят, что нигде нельзя почувствовать одиночество острее, чем в огромном городе, и особенно в праздник.

Тем не менее, она решила продолжить борьбу со своей ангедонией и поискать новые источники радости. И что же составляет радость большинства женщин? Новые платья и туфли?! Да почему бы и нет…

Ая заехала в модный бутик и выбрала длинное платье из темно-зеленого шелка. Примерив платье в примерочной, Ая увидела, что оно облегает ее как вторая кожа, подчеркивая изящество ее фигуры. Радость от осознания собственной красоты и сексуальности? Нет, ничего, кроме равнодушия она не испытывала.

Ая коснулась шелка рукой и почувствовала фактуру ткани, ее мягкость. Шелк изысканно драпировался, образуя тяжелые складки, как на картинах мастеров возрождения («о, боги деталей – как прорисованы складки платьев на их картинах, как сочны краски, посмотри, дурочка», – повторяла Дина, водя маленькую Аю по художественному музею), переливался изумрудными оттенками, и уговаривал купить его. Не снимая платья, Ая вышла из примерочной и направилась к полкам с обувью, чтобы подобрать туфли к новому наряду. Проходя мимо дивана, на котором мужчина средних лет в дорогом костюме, дожидался свою подружку – блондинку кукольной внешности, алчно перебиравшую вешалки с одеждой, Ая заметила, что стала объектом его внимания. Она повернулась к незнакомцу спиной (вырез на платье обнажал всю спину), а когда обернулась, то прочла в его глазах что-то такое, что поняла – ей достаточно только свистнуть ему, как собаке, и «костюм» пойдет за ней, забыв свою красавицу-подружку.

Радость от осознания того, что мужчины тебя хотят и тобой восхищаются? Ая задумалась, прислушалась к себе, – нет, ничуть. В сущности, ей вообще на это наплевать. Она забрала пакет с платьем, гордо прошла мимо мужчины с похотью в глазах, и оставила ему только аромат своих духов.

Она долго сидела в машине, наблюдая, как тихо шуршат, прогоняя снег со стекла, автомобильные дворники. «Еще один день без ощущения радости, без полнокровного, пульсирующего ощущения жизни… Видимо, простое человеческое счастье для меня и впрямь, недоступно. И что я теперь скажу Агате? Что у меня ничего не получается?» Ей вдруг очень захотелось заплакать, да что там – завыть с чувством, по – бабьи в голос – прореветься, излить свою боль в слезах. Ну? Нет, даже слезы она себе позволить не может. И это не для нее.

Начинало темнеть. Счастливые люди спешили домой, чтобы закончить последние приготовления к Новому году, кто-то торопился в гости. «И только мне спешить некуда», – усмехнулась Ая.

По пути домой, она заехала на Патриаршие, решив немного прогуляться.

Она мерила шагами заснеженные аллеи, в прохудившуюся дыру неба сыпал снег. Когда ее телефон вдруг зазвонил, Ая уже знала, кого сейчас услышит – так уж повелось, что Патриаршие теперь были связаны с Егором. Она вздохнула, догадываясь о том, что он ей скажет.

Так и оказалось – Егор предложил встретить Новый год вместе.

«Прости, Егор, но я вообще не отмечаю праздники. Никакие». Произнося эту фразу нарочито безразличным, «выработанным» за годы голосом, она подумала, что совсем недавно слышала ее от своего отца. Что ж – она достойная дочь Бориса Гойсмана.

Вернувшись домой, она надела купленное платье, потом вдруг – сама от себя не ожидала, накрасила губы красной помадой и подвела глаза – как любила Дина. Две капли духов из синего флакона «Шалимар» на шею и запястья – вот так.

Взглянув в зеркало, Ая вздрогнула – на нее смотрела Дина. Как они с матерью все-таки похожи… «С Новым годом, мама!» – прошептала Ая. Мертвая Дина из зазеркалья улыбалась ей.

Ая открыла бутылку тосканского вина и устроилась с ним на диване в гостиной. На самом деле Новый год она не празднует двадцать лет. С тех пор, как умерла Дина. Но в каждый новогодний вечер – и это уже тоже традиция – она вспоминает их с матерью последний Новый год.

…По распоряжению Дины в новогодний вечер сторож Николай поставил в гостиной их дома елку. Ель была такой огромной, что Дине с Аей пришлось наряжать ее несколько часов. Нарядив елку, Ая с матерью сели вырезать ангелов из бумаги. Дина смеялась, Ая немного злилась на мать, потому что Динины ангелы выходили дивно красивыми, как и сама Дина, а ее собственные не такими ладными. Потом они украсили «ангелами» весь дом, развели камин, зажгли лампочки на елке. Дина открыла шампанское и даже позволила Ае его попробовать. Они болтали, смотрели новогодний концерт по телевизору, а после полуночи вышли во двор запускать фейерверки.

Это был их последний с Диной Новый год. Через полтора месяца Дины не стало. С тех пор Ая этот праздник не отмечает. Она не отмечала его даже в те периоды жизни, когда у нее были любовники (новогоднюю ночь она всегда проводила одна). Ее установившийся за годы сценарий новогоднего вечера: бокал вина, одиночество (из гостей только все та же подружка «Меланхолия» с гравюры Дюрера), и тишина. Вот как теперь.

Однако тишину вдруг сотряс телефонный звонок. Ая напряглась: неужели ОН все-таки позвонил? Но это был не Макс Четверг. Ей позвонил Данила Сумароков.

– Привет, Кайгородкая, чем занимаешься?

– Чем занимаюсь?! Ловила удовольствия сачком, как бабочек, и вот, представляешь, ни одного не поймала, – усмехнулась Ая, – а сейчас отдыхаю после неудачной охоты.

– Может, поищем их вместе? – предложил Данила.

Ая промолчала, не став говорить, что вообще – то, извини, Даня, у нас с тобой разные сачки. И вообще все разное.

Но Данила не понял ее «вежливого отказа», и сделал еще один заход: – Такие дела, Кайгородская, Новый год, а настроения, понимаешь, нету. Давай встретим Новый год вместе? Замутим что-нибудь безумное?

– Нет, Данила, извини, – вздохнула Ая. – Я занята.

В трубке повисла пауза, потом Данила бодро сказал:

– Да нет проблем, тогда реализую другой сценарий – приглашу какую-нибудь девку, и под бой курантов предамся с ней разврату.

– Хорошая идея! Приятного грехопадения! – доброжелательно ответила Ая и отсоединилась.

Итак, сегодня она отказала Егору и Даниле… На самом деле, в этот вечер она не отказалась бы от встречи только с одним мужчиной, но как раз он ей не позвонил. Ее «чудовище» из сказки так и не подавало вестей. Удивительно, но в детстве история про красавицу и чудовище была ее любимой сказкой. Правда, Ае не нравилось, что чудовище в финале превращалось в принца (она даже как-то сказала Дине, что принцев много, а вот чудовище одно такое на всем свете).

С тех пор прошло много лет, но, похоже, ее предпочтения не изменились.

Ая подошла к окну. Ночная Москва – странное царство – переливалось огнями. В этом королевстве были свои красавицы, короли и принцы, свои шуты, придворные интриганы, и бедный люд… И здесь так редко случались «счастливые» сказочные финалы. Впрочем, что ей до этого королевства?! Ая равнодушно задернула штору; здесь, на шестнадцатом этаже она чувствовала себя, как в башне. Но только она успела подумать о том, как тихо и спокойно в ее башне, как тишину снова нарушили, на сей раз, позвонив в домофон.

Ая подошла к двери – видеокамера отразила площадку перед подъездом и… море цветов. Ая невольно отшатнулась – сколько лет прошло с той трагедии, но цветы все так же вызывают у нее ужас. Пересилив себя, она спросила, кто ей звонит. Незнакомый мужчина ответил, что он – посыльный службы доставки и принес ей букет. С минуту поколебавшись, Ая попросила курьера оставить цветы у консъержа. Когда посыльный ушел, Ая спустилась на первый этаж и оглядела букет. Изысканные орхидеи – дорогой подарок. Сопроводительной записки в букете не оказалось.

Кто из ее отвергнутых ухажеров послал ей цветы? Егор или Данила? Хотя Егору она как-то говорила, что не любит цветы. Так что это либо Данила, который не знает про ее цветофобию, либо… Очередная шутка Четверга? Да не все ли равно. Ая оставила цветы у консъержа и поднялась к себе.

Вернувшись домой, она взяла свой пустой «Дневник радости» и забросила его на самую дальнюю полку в гардеробной. «В моей жизни нет места для радости!» Затем она выпила снотворное – никаких новых годов! Стянула платье и легла спать.

Под самую полночь, на стыке старого и нового года ей приснилось, а может просто подумалось во сне, что этот год будет для нее сложным – ее ждут потрясения, испытания и… любовь.

* * *

За годы, проведенные в Таиланде, Данила успел забыть, какое значение в России придают Новому году – просто сходят с ума по этому празднику, растворяются в массовой эйфории. Это тотальный гипноз елкой и Дедушкой Морозом – с конца декабря до середины января страна впадает в новогодний коллапс. И вот сегодня – утро тридцать первого декабря, и этот день надо как-то прожить.

«Ну что там – елка, оливье, шампанское, кричим «ура» и загадываем желания?! – усмехнулся Данила, – ладно, коль скоро загадывать мне нечего – в виду полного отсутствия желаний, обойдемся без праздника и елки. Разве что позвонить кому, поздравить?» Но и звонить то ему, получалось, – некому, и поздравлять некого, хотя… все же на свете был один человек, которого он хотел поздравить.

Данила набрал телефонный номер тети Ани. Сигнал полетел через всю страну – к далеким уральским горам, как было всегда, когда он звонил матери, и дошел.

– Даня, – тепло, по-матерински сказала тетя Аня, – спасибо, что позвонил.

Он ясно представил все, о чем она ему, стараясь говорить быстро («ты же деньги потратишь за разговор, Урал – дорого!), рассказала: занесенный сугробами город, обрушившиеся на город морозы («нас накрыло – минус тридцать уже с неделю!») и даже свою подопечную «ржавую кошку» («прижилась твоя кошка, Даня, прижилась! Муркой ее назвала – хорошая кошка!»). Данила словно увидел родной город, старый двор, в котором прошло его детство, их с матерью дом.

Разговор с тетей Аней длился пять минут, но после этих пяти минут что-то внутри него стало плавиться, заливать горячим душу и глаза. «Ну, этого еще не хватало, – проворчал Данила, вытирая «скупую мужскую», – обойдемся без слез».

Без слез обошлось, без воспоминаний – нет. Ему вспомнились новогодние праздники его детства. В эти дни мать, обычно уделявшая домашнему хозяйству мало времени из-за предельной загруженности на работе, старалась устроить для него полноценный праздник: готовила кучу праздничной еды, пекла торт, приносила елку, и даже – за неимением в доме мужчины – наряжалась в Деда Мороза. Утром тридцать первого они вместе украшали елку, затем мать жарила-пекла на кухне, а он устраивался под елкой со своими машинками и солдатиками. На окнах мороз рисовал ледяные узоры, в комнате пахло лесом, наряженная ель сочилась смоляными каплями. Вечером телефон в квартире разрывался – матери звонили пациенты, коллеги – все хотели ее поздравить. Потом приходила тетя Аня, вдвоем с матерью они накрывали на стол, и вскоре начиналось время подарков. Мать говорила с многозначительным видом: «Даня, посмотри, там, кажется, зайчик пробежал». Данила лез под елку и видел, что большой жирный заяц принес ему подарки. Те подарки, которые могла позволить мать на свою врачебную зарплату.

…Данила почувствовал сильный жар, ему стало трудно дышать. Распахнув окно, он долго вдыхал морозный воздух.

Успокоившись, Данила достал из рюкзака материнский дневник, привезенный с Урала, и коснулся ладонью страницы с почерком матери, словно здороваясь с ней. Из тетради вдруг выпала та самая записка, в которой некто, назвавший себя Максом, оставил Елене свой телефон для связи. «Почему бы не позвонить ему прямо сейчас?» – подумал Данила и, решившись, набрал указанный в записке телефонный номер.

Странное ощущение – Даниле почему-то казалось, что он звонит в абсолютную пустоту, или на тот свет. Ответа не было. Наконец включился автоответчик. Металлический женский голос равнодушно проговорил, что после сигнала можно будет оставить сообщение.

Данила на мгновение замер, потом выдохнул:

– Макс, я хотел бы встретиться с вами. Это Данила Сумароков.

Данила проговорил это в пустоту, не особенно надеясь на то, что его кто-то услышит, а тем более, отзовется. «Да может, этого человека давно и на свете – то нет?!».

Убрав тетрадь и записку в ящик стола, Данила задумчиво повертел в руках телефон: «ну так что будешь делать, Даня? Дед Мороз на сегодня отменяется, и зайчик к тебе не придет, надо как-то самому о себе позаботиться?!» Внезапно ему в голову пришла одна идея, и он позвонил по знакомому номеру.

Позвонить Ае Кайгородской было не лучшей идеей. Предельно вежливо, но она его отшила. Да, пару дней назад она пришла к нему, чтобы его утешить, но сегодня – отказала. А он не стал ее просить, нельзя же второй раз бить на жалость – это не допустимо. Ну что ж, раз Кайгородская ему отказала, придется искать другие варианты. И поскольку оставаться в одиночестве ему сегодня не хотелось, он позвонил своей подружке Лизе.

Лиза на его призыв встретить Новый год вместе, отозвалась сразу, как будто сидела в кустах и ждала, когда он ей позвонит. Она тут же пригласила его к себе: «Даня, приезжай, будет весело». Весело? Данила представил Лизину прелестную головку, не обремененную лишним содержанием (в конце концов, красивой девушке вполне достаточно только очаровательных кудряшек), ее пышные формы и заливистый смех – да, с такой не заскучаешь! Он быстро оделся, взял такси, и поехал к Лизе.

Открыв дверь, красивая принаряженная Лиза тут же бросилась ему на шею – ураган эмоций! При этом она щебетала что-то бессмысленно-нежное, и пританцовывала, и напевала, и одновременно со всем этим стругала колбасу для салата оливье.

– Даня, ты не против, если ко мне на Новый год придут гости, ребята с моего курса? – Лиза попыталась засунуть ему в рот оливку. – Тем более, я давно хотела им тебя показать!

Данила отвел ее руку с оливкой и вздохнул – меньше всего он сейчас хотел оказаться в шумной компании Лизиных ровесников. Глядя на подружку, Данила вдруг почувствовал раздражение – Лиза была слишком веселая, слишком нарядная. В ней всего было «слишком» – излишне яркое платье, излишне приторный запах духов, а главное, что особенно раздражало Данилу – это какое-то собачье ожидание в ее глазах, словно она чего-то от него ждала: решительных действий, или как минимум, предложения руки и сердца. Данила невольно подумал, что предпочел бы сейчас общество женщины-эскимо Кайгородской – та хоть не разводит лишней суеты.

Ему захотелось сбежать прямо сейчас. И когда Лиза попросила его спуститься вниз и встретить у подъезда ее друзей «домофон не работает, Данечка», Данила с готовностью выскочил в подъезд.

Он спустился на первый этаж, открыл двери парадной, поздравил толпу студентов с Новым годом и… сбежал. «Ну, по крайней мере, Новый год Лиза не проведет в одиночестве, потому что среди этой толпы наверняка найдется парень, желающий ее утешить, – мрачно усмехнулся Данила, – так что избавь девушку от такой скотины, как ты».

По пути Данила зашел в первый попавшийся магазин и купил бутылку водки. Свернув в ближайший дворик, он сел на лавочку и отвинтил крышку беленькой. «А странный был год, – то ли от холода, то ли еще от чего, поежился Данила, – как – будто меня заставили полностью переменить судьбу – вынудили совершить этакий бешеный кульбит, цирковой трюк – слабонервным не смотреть – и в результате я приземлился с ног на голову». В самом деле, – еще недавно он находился в удобной и понятной системе координат, и вдруг оказалось, что в мире есть что-то принципиально непостижимое. Это открытие ошеломило Данилу, смело его прежнее мировоззрение и его жизнь в целом. «Год – кувырок, год – перелом, и каким-то еще будет наступающий?!» – Данила отхлебнул ледяной и одновременно с тем, обжигающей водки.

Тикали последние минуты декабря. Данила сидел в чужом дворе на заснеженной лавочке с бутылкой водки в руках и чувствовал себя теперь так, словно бы он находился на безлюдном острове в северном ледовитом океане.

Услышав, что его мобильный телефон зазвонил, Данила изрядно удивился: разве на остров в северном ледовитом океане доходят сигналы?

Нехотя он ответил на звонок, и услышал голос, который сразу узнал. Это был голос владельца агентства «Четверг».

– С наступающим, Дан, – в своей привычной ироничной манере сказал Четверг.

– Вы позвонили, чтобы поздравить меня с Новым годом? Что ж – спасибо, очень мило с вашей стороны, – иронично – в тон, ответил Данила.

– Я звоню по другому поводу, – усмехнулся Четверг. – Ты вроде хотел со мной встретиться?

– Не понял?! – растерялся Данила. – Вы о чем?

– Ну, ты сегодня звонил мне?

От неожиданности Данила едва не выпустил из рук бутылку. – Вы – Макс?!

– Предлагаю встретиться, – коротко сказал Четверг, – думаю, нам о многом нужно поговорить.

– Когда? – в горле у Данилы пересохло.

– Скоро. Я дам тебе знать, – пообещал Четверг и закончил разговор.

«Значит, таинственный мистер Четверг и есть тот самый Макс?! Вот это поворот, – почесал голову Данила и отхлебнул еще водки. – Ну, с Новым годом, Даня… Похоже, в наступающем году тебя ждут новые кульбиты».

* * *

Вполне ожидаемо, что и Егор принадлежал к той меньшей части человечества, что не отмечает новогодние праздники, считая смену годов лишь календарным фактом. Впрочем, Егор мог бы изменить свое отношение к Новому году и свои планы на него, если бы одна девушка проявила благосклонность и согласилась провести эту новогоднюю ночь вместе с ним, но на благосклонность этой девушки как раз рассчитывать было сложно. Тем не менее, днем тридцать первого Егор все-таки решил позвонить Ае и предложить ей встретить Новый год вместе.

Но перед этим он заехал в магазин, чтобы купить для нее подарок. С выбором подарка возникли затруднения; что дарить такой роскошной женщине как Ая, Егор не знал. Все-таки Ая была избалованной дочерью миллионера, к тому же выбирая подарок для нее, ему приходилось помнить о всяких ограничениях: сладкое, цветы, украшения – она категорически не приемлет. В конце концов, вспомнив, что когда-то они говорили о том, что она сменит электронный дневник на рукописный, он купил ей блокнот-ежедневник – изящный, в ретро стиле, с кожаной обложкой, стоивший столько, будто его сделали из человеческой кожи. Кроме того, Егор выбрал для Аи изысканную перьевую ручку легендарной фирмы.

Приехав домой, он позвонил Ае.

Что она ему не рада, стало ясно с первых же слов, вернее, ему хватило и интонации, с какой прозвучало ее приветствие, чтобы понять – не рада.

На его предложение встретиться сегодня и вместе провести новогоднюю ночь, Ая ответила, что на Новый год у нее другие планы.

Ревность – страшное чувство, и Егор буквально взбеленился: – Можно узнать – какие именно у тебя планы?

– А разве я обязана перед тобой отчитываться? – голос Аи звучал спокойно и безразлично.

Ее равнодушие действовало на него охлаждающе.

– Нет, – выдавил Егор, – но вроде мы друзья, и я хотел бы знать…

Повисло долгое молчание. Егор уже был готов к тому, что она бросит трубку, скажет, чтобы он катился ко всем чертям, да все что угодно, все что угодно; но Ая проявила снисходительность, и сказала, что Новый год она вообще никогда не отмечает. «А потом я просто никого не хочу сегодня видеть – нет настроения, да и чувствую себя паршиво. Встретимся после праздников. Извини, Егор».

Егор отшвырнул телефон. Глубокий вдох-выдох, чтобы еще немного пригасить яростную ревность. Ладно, вроде легче…

Ну раз Ая ему отказала – стало быть, Новый год для него отменяется.

Да и потом, ему есть чем заняться – теперь самое время осуществить то, что он давно собирался сделать.

Егор подсоединил к телевизору флешку с архивной, чудом найденной в интернете записью: начало девяностых, показ мод, на подиуме – Дина Кайгородская.

Егор видел много фотографий Дины, но теперь он увидел ее ожившее изображение, и в этом была какая-то магия. Дина Кайгородская – ослепительная красавица – шла по подиуму, покачиваясь на ошеломительно длинных ногах. Надменная, нездешняя, великолепная женщина, однако даже через экран Егор чувствовал, что в ней есть какой – то надлом. Дина была такая немного… сломанная королева. Видимо, оператор, снимавший дефиле, поддался очарованию Дины и, увлекшись, снимал ее лицо крупным планом. Лицо изящной лепки, огромные глаза, высокий лоб.

Дина была серьезна и сосредоточенна, но вдруг, на какой-то миг она улыбнулась легкой, мимолетной улыбкой. Егор вздрогнул – они с Диной словно встретились глазами, и она улыбнулась ему. Именно ему. Затем ее улыбка погасла, Дина отвернулась и продолжила дефиле. Она шла по подиуму, будто парила над землей, еще не зная о своем трагическом финале.

Раздался дверной звонок. Егор поставил запись на паузу, и Дина застыла на экране.

Открыв дверь, Егор увидел Тину. Тысяча слов в минуту, и все не о том, – усмехнулся Егор, почти не слушая ее болтовню.

– А что мы стоим на пороге? – выпалила непосредственная Тина. – Ты что, не пригласишь меня в комнату?!

Ну и что он должен был перегородить ей путь собственным телом? Да входи, пожалуйста, входи… Кроме чувства вины его сейчас преследовало и чувство «дежа вю» – все это, конечно, уже было, она уже предлагала ему встретить Новый год вместе, предлагала свою любовь – да не важно, что предлагала, а он – отказался. Раз и навсегда отказал ей во взаимности.

Тина быстро прошла в комнату, словно боялась, что он передумает, и остановит ее. Она, очевидно, собиралась залезть в свое любимое кресло и встретить Новый год прямо там, но увидев на экране телевизора застывшую картинку, Тина остановилась.

– Ая?! – На лице Тины появилось отчаяние. – Ты смотришь показ мод с ее участием? Я не знала, что Ая работала моделью…

– Тина, ты пришла с какой-то конкретной целью? – не выдержал Егор.

Тина растерялась: ну с какой конкретной целью? Хотя – да, да, я пришла предложить тебе встретить Новый год вместе. Мне кажется, это хорошая идея, да?

Егор отвел глаза – меньше всего сейчас он хотел огорчить ее, тем более, что он уже почувствовал на своей шкуре, как это больно, когда тебя не хотят.

– Извини, сегодня никак не получится. Я ведь говорил тебе, что у меня много работы, я хотел засесть за роман, на новогодние каникулы у меня большие планы – нужно закончить вторую часть книги.

Тина закусила губу.

«Черт, я все-таки обидел ее», – расстроился Егор.

– Я поняла, – Тина попятилась к дверям, – конечно, работай, не буду тебе мешать.

Вид у нее был совершенно потерянный.

Чтобы как-то исправить ситуацию, Егор решил сделать для нее что-то хорошее – смягчить свой отказ. Он достал из ящика стола подарочный пакет, приготовленный для Аи, и протянул его Тине. – Вот, это тебе.

Тина развернула пакет и засияла, как тысяча солнц сразу – просто ослепнуть можно. Егор даже глаза прикрыл на всякий случай (хотя, может, он сделал это просто от стыда).

– Это мне? – Бедняга Тина не могла поверить в свое счастье.

– Успехов тебе в Новом году, – пробормотал Егор, – в творчестве, и в личной жизни.

Тина прижимала пакет к груди – эмоции переполняли.

Егор ждал, когда она уйдет, чувствуя себя законченной скотиной.

На ее лице застыло какое-то напряжение – ей явно что-то пришло в голову. Егор замер – он боялся ее навязчивых идей.

– А я… я тебе письмо напишу этой ручкой, – пообещала Тина.

«О, боже!», – внутренне охнул Егор, но вслух терпеливо сказал: – Лучше новогоднюю открытку.

– Ладно, – кивнула Тина и ушла.

И только когда она ушла, Егор вспомнил, что еще в магазине вложил в ежедневник маленькую открытку-записку для Аи. «С новым годом, Ая…»

Он схватился за голову: Тина прочтет и все поймет. Какая непростительная оплошность! Как он мог об этом забыть?! Видимо, отказ Аи причинил ему такую сильную боль, что он забыл обо всем на свете, в том числе об этой дурацкой записке, и теперь уже он причинил боль другому человеку. Передача боли по цепочке – как жаль… Уж Тина точно не заслуживала стать одним из звеньев этой цепи. Егор тяжело вздохнул. Настроение было испорчено окончательно – от мыслей про Новый год просто с души воротило.

Он вновь включил запись на экране. Дина Кайгородская прошла по подиуму и скрылась – ушла в свою трагическую смерть. Что же все-таки случилось той страшной ночью?!

Егор раскрыл полученную им вчера папку с новым отчетом детектива Говорова: фотографии и адрес того самого дома, сведения о прислуге Кайгородских… Теперь он знал, где находится дом, в котором двадцать лет назад произошло убийство, и мог съездить туда, оглядеться на месте. И почему, собственно, не сделать это сейчас, раз уж Новый год он для себя все равно отменил?

Егор сел в машину и поехал за город.

Перед тем как отправиться в поселок, Егор решил зайти на уже знакомое ему кладбище.

Могила Дины Кайгородской была засыпана снегом. Красивая смеющаяся женщина улыбалась с фотографии.

– С новым годом, Дина, – сказал Егор и, помолчав, добавил: – Я помогу Ае. Обещаю.

Рядом с ним вдруг протяжно крикнула птица, и с дерева посыпался снег. Егор понял, что его услышали.

Он развернулся и пошел в поселок – искать тот дом.

Ему пришлось поплутать, – очевидно, за последние годы поселок разросся; а потом оказалось, что дом Аи стоит прямо у леса.

Это был большой, трехэтажный дом из красного кирпича, чем-то напоминавший замок: башенки, арки, этакий привет девяностым – в те годы такой замок, очевидно, казался верхом совершенства, и настоящим архитектурным изыском, да и стоил, вероятно, заоблачных денег. Но что-то в нем было мрачное, гнетущее… Дом казался безжизненным, хотя на первом этаже горело одно окно.

Егор подошел к воротам, и застыл перед кнопкой звонка. С минуту он колебался – позвонить? Имеет ли он право вмешиваться в эту историю?

Егор будто увидел сейчас перед собой лицо Аи – бледное, печальное, ее глаза, на дне которых застыла грусть, и вздохнул: «да, ей будет больно и страшно, но она должна пройти через это, чтобы исцелиться». Он уже придумал «сценарий перезагрузки» для Аи, но для этого ему нужно было осуществить свой план.

Он позвонил. Когда дверь открылась – Егор невольно вздрогнул и отпрянул, потому что он никак не ожидал увидеть того, кого увидел.

* * *

Макс отдал последние в этом году распоряжения – теперь с рабочими вопросами покончено до начала января. Впрочем, осталось еще кое-что, что он должен сделать до конца года.

Ая… «Надо бы напомнить девушке о себе, послать ей какой-то знак внимания, а то получается невежливо, – усмехнулся Четверг. – Пожалуй, отправлю ей цветы. И раз уж розы эта девушка не любит, пусть будут орхидеи».

Вот теперь все – отпустить помощников, отключить связь, остаться в одиночестве.

Сидя в кресле перед камином, Макс раскрыл книгу любимого поэта, и прочел строки, звучавшие в унисон его собственным мыслям:

«Я так один. Никто не понимает

молчанье: голос моих длинных дней

и ветра нет, который открывает

большие небеса моих очей…».

«Я так один…» – повторил Макс. Эту удивительно точную по сути, но грамматически неправильную фразу поэт Рильке, обжегшись пребыванием в России, написал на русском языке, едва его выучив.

Я так один… Он и есть один на всем свете. Один – в предельном своем одиночестве; один – минус ко всему человечеству.

В абсолютной тишине его огромного дома было слышно, как в камине потрескивает огонь. Еще один год в череде бесконечных годов заканчивался.

На свете не было ни одного человека, которого бы Макс теперь хотел видеть. И все-таки он вспомнил сейчас о ней… Всякий раз в новогодний вечер на протяжении многих лет он вспоминает о ней. И хотя она сейчас была еще дальше, чем даже в мире мертвых, и не могла его услышать, он обратился к ней: «что же, ты слышишь меня?»

Но лишь ветер ответил ему – донося ее голос с того света… Тихое: да…

Там где-то, в Москве, на главной башне страны, часы-метроном отсчитали ход нового времени, но в поместье Макса Четверга этого не было слышно. Только все то же ветер свистел в окна, разгоняя снег в злую метель.

Огонь зимы жег своим беспощадным пламенем, начиналось будущее. Пошли первые минуты нового года.

Глава 14

Январь

Подмосковье

Новогоднюю ночь они провели в постели.

– Ужасно безнравственно, – сказала Ксения, застенчиво прикрываясь простыней.

Рубанов обнял ее и откинул простыню: не надо, не смущайся, ты очень красивая. Очень.

Они лежали в темноте и слушали, как тикают часы, отстукивая время. «Наверное, уже и Новый год наступил», – подумал Рубанов. Хотя, может, и не наступил, какая разница?! Главное, что ему сейчас хорошо.

– А тебе хорошо? – обеспокоенно спросил Рубанов у Ксении.

Она кивнула.

Ну вот. И разве важно что-то еще?

А ей и впрямь было так хорошо, как, наверное, никогда и не бывало прежде. Она читала о женской страсти в книгах, примеряла какие-то сцены, образы к себе, представляла, как это могло быть, но в реальной жизни ничего подобного с нею не случалось. И, видимо, не случилось, если бы не этот нежданный новогодний подарок в виде посланного судьбой Николая. Ксения тыльной стороной ладони – жест подлинной нежности – провела по его груди.

Ксения не ожидала, что она окажется такой страстной, темпераментной, что она может отдаваться мужчине, забыв стеснение и приличия, и была и испугана этим и смущена. Главное, что ее беспокоило, так это опасение: не вызваны ли их вспыхнувшие, как костер, чувства с Николаем всего лишь вожделением, обычным зовом плоти? Но когда ее утоленную страсть сменила нежность, Ксения успокоилась – нет, это подлинная любовь.

Ее голова лежала на его груди, и Ксения слышала, как бьется сердце возлюбленного. Все, чего она хотела теперь – чтобы Николай никогда не вспомнил, кто он и откуда, потому что тогда он останется с ней навсегда. И их история продлится вечно – утром она будет уходить на работу, а он провожать ее и ждать дома. Они наполнят вечера самыми лучшим книгами, фильмами, и любовью. Так пройдут годы и вся жизнь, и это и есть счастье.

И когда он спросил ее, хорошо ли ей сейчас, Ксения выдохнула: да.

* * *

Часто бывает, что, когда тебе хорошо, кому-то плохо. Даже так – кому-то плохо от того, что тебе хорошо.

Семену Чеботареву сейчас было плохо. Очень плохо. Он смотрел в темные слепые окна Ксении. Их темень была красноречива – говорила сама за себя. Семен прекрасно понимал, чем эта парочка сейчас там занимается. Но он не понимал, почему его это так колышет. А между тем, колыхало – ого, будь здоров!

Иногда, обычно это случалось с ним в непростые периоды жизни, Семен словно бы слышал голос своего покойного старшего брата. И сейчас Петро с того света вдруг спросил его: «Сема, а что тебе до этой женщины?»

Семен пожал плечами и задумался. Будь брат живым, Семен соврал бы ему, без раздумий: «ничего, мне до нее – ничего!» Но мертвому врать? Нет, Сема, давай по чесноку.

Ну вот по чесноку Семен и ответил: «Я ее люблю. Такие дела, брат».

«А что в ней такого особенного?» – спросил Петро.

Семен замялся. Его в принципе невозможно было назвать сложносочиненной поэтической натурой, Семен не умел изъясняться красиво, он даже думать мог преимущественно короткими рублеными фразами, а посему он не знал, как объяснить брату, чем его так зацепила Ксения. В итоге Семен выдал в ответ что-то незамысловатое, дескать, люблю ее и все, а почему – сам не знаю. Петро кивнул с пониманием: мол, бывает, и растворился в ночи.

Все, что он не сказал брату вслух, Семен договорил сам себе. И звучало это так: «но вот я, наконец, встретил женщину, которая мне дорога, я люблю ее, а она сейчас с тем, кто ее вообще не достоин».

Чеботарев вздрогнул – из подъезда вышли Ксения с Рубановым. Вид у них был неприлично счастливый: смеются, держатся за руки, как влюбленные подростки. Семен аж застонал: ну как Ксении не стыдно связаться с таким, как этот Рубанов?!

Внутри Чеботарева белым пламенем закипали ярость и боль.

* * *

Ксения с Рубановым пересекли парк и вышли к пруду.

– Как здесь красиво, правда, Николай? – улыбнулась Ксения.

Рубанов промычал что-то утвердительное. На самом деле пруд был обычным – средних размеров, в обрамлении скромной набережной с типовой оградой и скамеечками. На другом берегу пруда виднелась церковь, видом которой можно было бы очароваться, если бы этот вид не портила уродливая заводская труба, так некстати воткнутая неподалеку от церкви. В общем, пейзаж, увы, был довольно заурядным; вот разве что снег его чудесно преображал. Снежинки кружились в свете фонарей и мягко опускались на белую гладь пруда и заснеженные скамейки.

«Первый в этом году снег!» – отметил Рубанов.

Ксения рассказала, что она с детства, с тех пор, сколько себя помнит, каждый день приходит на этот пруд. И мама ее ходила сюда в своем детстве, и, наверное, бабушка тоже.

– Это место и есть для меня Россия, – сказала Ксения. – Тихий пруд, утки, церковь. Летом я могу сидеть здесь часами и смотреть на эту картину.

– А ты бы хотела куда-нибудь уехать? – спросил Рубанов.

– Куда? – не поняла Ксения.

– Да хоть в Москву, например… В Нью-Йорк, Париж. Рим. Мало ли городов на свете?

Ксения пожала плечами:

– В юности, может, и хотела. Часто, особенно осенью, я приходила на вокзал, провожала электрички до Москвы, и думала, что настоящая жизнь – где-то там, далеко. И да – мне хотелось попасть, вскочить в эту жизнь, как в стремительно уносящийся вдаль вагон. Иногда в выходные я ездила в Москву – гуляла, ела мороженое, ходила в книжные магазины, а возвращаясь домой, всю неделю была взбудораженной. А потом, наверное, успокоилась. Сейчас и не представляю, как бы это я куда-то уехала. Вот я занимаюсь древнерусскими текстами, и знаешь, мне кажется, что язык – это дом! В нем можно жить, понимаешь? И великая литература – дом, храм. В каком-то смысле я живу в пространстве языка, а русский язык – это Россия. И этот пруд – Россия. Мой уголок, моя Родина.

Рубанова вдруг захлестнуло острой нежностью и жалостью к ней. Он поправил ей сползший на затылок платок.

– Ксюша, а есть что-то, чего бы ты хотела?

Ксения задумалась на минуту, и кивнула:

– Да. Мне бы хотелось организовать в нашем городе приют для бездомных животных. Определить туда Шарика с Тузиком, и других животных. Город то у нас замечательный, а вот приюта нет.

Ксения рассказала, как она с единомышленниками ходила в местную администрацию на счет организации приюта, но им отказали.

– Теперь вот деньги собираем, уже набрали двадцать тысяч. Но это мало, конечно. Говорят, бизнесменов каких-нибудь надо привлекать, но где ж их взять, бизнесменов этих? – рассмеялась Ксения.

Рубанов обнял ее.

Они долго смотрели, как снег укрывает пруд белым покровом.

И каждый день был похож на предыдущий, и проживали они его в счастливом упоении. Утром вместе пили кофе или чай из красных цветастых чашек, днем гуляли в парке, вечером смотрели какой-нибудь фильм из коллекции Ксении, или же Ксения читала Рубанову что-нибудь вслух, а потом они долго любили друг друга.

Рубанов потерял счет времени, как Одиссей в сладком плену у нимфы Калипсо. Ему было не важно, какой сегодня день недели, и какой это город, и не так уже и важно, кто он такой и откуда. Он – мужчина, рядом с ним его любимая женщина, а все остальное… Да Бог с ним. И эта зима пусть будет тягуче долгой, бесконечной даже.

Может быть, так бы и произошло – время сломалось, зима никогда бы не кончилась, и он навсегда остался в объятиях Ксении, если бы однажды вечером, во время очередной прогулки в парке, не случилось то, что случилось.

* * *

Белое пламя разгоралось все жарче, и выносить этот огонь Семен уже не мог. Пламя ревности испепеляло его изнутри, выжигало в нем все человеческое. В какой-то миг Семен даже подумал, что этому пламени он предпочел бы смерть в лесу в тот день, когда бандиты оставили его там умирать (все лучше, чем медленно поджариваться на чертовом огне!)

Возникшая в воспламененном сознании Чебатерева мысль убить Рубанова, была лишь вспышкой – порождением адской жаровни. Да, убить соперника, и погасить пламя ревности. А его коллеги – эти идиоты из агентства, пусть катятся ко всем чертям, он докажет им, что не желает принимать участие в их экспериментах над чувствами других людей, докажет, что Семен Чеботарев – человек с волей и разумом, а не марионетка, которой можно управлять. И сам мистер Четверг пусть катится в преисподнюю! «Хренов благодетель – дал мне, видите ли, новую жизнь! – недобро усмехнулся Чеботарев. – Да на таких условиях я от этой новой жизни отказываюсь!»

В этот метельный вечер Семен шел за Рубановым по следу, выбирая место убийства. Когда Рубанов свернул в парк, Семен догадался, что тот спешит к выходу из парка, рядом с которым располагался железнодорожный вокзал, чтобы встретить Ксению, возвращавшуюся после работы из Москвы. Из-за метели в парке никого не было. Семен решил, что убьет Рубанова здесь.

* * *

Январь

Карибское море

После Нового года ее время стало раскручиваться стремительно, словно бы где-то в мироздании что-то сломалось – лопнула некая важная пружина. Агата понимала, что жизнь ее истончается, сжимается с каждым не то, что днем – с каждым часом. И времени, и жизненных сил у нее оставалось мало, и оставшимся надо было правильно распорядиться. Она должна была еще многое успеть сделать. Для тех, кто оставался.

Агата очень беспокоилась о Варе. Она хотела видеть Варю счастливой, хотела, чтобы рядом с ней был надежный и сильный мужчина. В последнее время Агата стала замечать, что Варя посматривает на Ивана влюбленными глазами, при этом было очевидно, что Иван, увы, не обращает на девушку внимания. Агата давно поняла, что с Иваном что-то не так. Даже странно – мужественный, умный, великодушный мужчина, но его будто что-то съедает изнутри, подтачивает. На его лице никогда нет ни тени улыбки, ни проблеска радости – он всегда угрюм и молчалив. Его словно бы и нет здесь, мыслями он где-то далеко.

После некоторых раздумий, Агата решилась вызвать его на разговор.

– О чем вы хотели со мной поговорить?

По бесстрастному лицу Ивана было понятно, что этот человек запечатан, как сосуд, и что вызвать его на откровенность, невозможно.

– О жизни, о смерти, – вздохнула Агата. – Вы же знаете – мне остается несколько дней. Но не подумайте, что я говорю это, напрашиваясь на жалость. Тут другое. Я хочу просить вас позаботиться о Варе. Вы не можете не видеть, как она к вам… привязана.

Иван помолчал, потом мягко сказал, что он может опекать Варю, как отец, как старший брат, или, если угодно, как товарищ по работе.

– Ну вы же поняли, о чем идет речь, – усмехнулась Агата.

– Понял, – невозмутимо сказал Иван, – но я не могу связать себя ни с одной женщиной. Даже такой прекрасной, как Варя.

– Почему? – изумилась Агата.

И опять что-то в его лице ее поразило, какая-то невероятная горечь и боль.

– Пожалуйста, расскажите мне о том, что вас мучит, – попросила Агата, – мне можно рассказать все секреты, я в буквальном смысле унесу их с собой в могилу.

Иван кивнул – что ж, ладно…

«Liberte» летела, рассекая море, и южные звезды освещали ей путь. А в кают-компании яхты сидели мужчина и женщина, у которых были свои счеты с жизнью и смертью, и мужчина рассказывал свою историю боли, бесчестия, разочарования.

– Все, чего я хочу сейчас – это, чтобы меня простили, – признался Иван, закончив рассказ. – Я мечтаю только о прощении.

– Вот что, – тихо сказала Агата, – я увижу его там… И попрошу, чтобы он больше к тебе не приходил. Я попрошу о прощении.

Иван сжал ее руку – спасибо, и вышел из каюты.

* * *

Агата с Варей стояли на палубе, когда к ним подошел капитан Поль. Заметив, что Агата провожает взглядом улетающих птиц, Поль спросил, о чем она думает, когда смотрит на них.

Агата пожала плечами:

– Возможно, вы удивитесь, но я думаю о турбулентности… Знаете, я сейчас будто попала в зону турбулентности, где больше нет ничего устоявшегося, понятного, логичного, закономерного, где нарушены все законы и связи. Я улетаю. С каждым днем все дальше и дальше. В зоне турбулентности мы закономерно становимся слабыми и легкими.

Капитан покачал головой:

– Вовсе нет. Посмотри на этих птиц. Знаешь ли ты, что животные умеют пользоваться турбулентностью? Они управляют ею, извлекая энергию из набегающего потока. Птицы и насекомые используют машущий полет – создают вихри и за счет этого достигают большей подъёмной силы. Так что турбулентность может быть состоянием силы. Особенно если верить в то, что в любом состоянии – даже кажущегося полного хаоса, у каждого из нас есть, как минимум, два поддерживающих крыла за плечами.

– Вы об ангеле? – улыбнулась Агата, – о Боге?

Поль приложил к губам палец – тссс – об этом нельзя говорить.

Агата кивнула – она его понимала.

Поль вдруг спросил ее, кто она по профессии, и чем зарабатывала на жизнь. Агата махнула рукой и отделалась коротким ответом, что когда-то она занималась рекламой ненужных товаров и созданием новых потребностей для покупателей.

Заметив недоуменный взгляд капитана, Агата усмехнулась:

– Да, я знаю, что занималась ерундой. Мне понадобилось много времени, чтобы понять, что единственная вещь, которую нужно рекламировать, это – сама жизнь. И если бы я могла – я бы теперь развесила гигантские растяжки на улицах всех городов: люди, цените жизнь, каждый миг – сегодня, сейчас, потому что каждое мгновение это – дар, и это – песок, утекающий сквозь пальцы. Мы должны, как пчелы собирают нектар, собирать радости – копить их и приумножать. И кроме этого, ничто не имеет значения.

Агата говорила, не надеясь быть понятой, но странное дело, Поль склонил голову, словно понимал, о чем она говорит. А потом он сказал, что согласен с ней. Настолько что, думая так же, он когда-то решился исполнить свою мечту. Давнюю мечту детства.

– Когда я понял, что жизнь одна, – Поль сопроводил эту сакраментальную фразу одним из своих фирменных жестов, – я продал все, что имел и купил яхту. И с этого дня моя жизнь изменилась. Я – ветер. Я в разных морях. Я счастлив.

Агата внутренне просияла – перед ней стоял человек, разрешивший себе мечту. Большинство из нас никогда не отваживается на свою мечту, боится ее себе разрешить – перевернуть жизнь, пойти против здравого смысла и тысячи других таких убедительных, черт бы их драл, доводов. А Поль смог. И вот – счастливый человек, свободен как ветер. Кто-то скажет: какой кошмар – бездомный бродяга, практически бомж, некому будет воды в старости подать и все в том же духе, а она его понимает. Может именно потому, что ей осталось всего ничего, и она все теперь про жизнь и про счастье знает.

Агата хотела что-то сказать ему, но вместо этого просто улыбнулась – хорошо, когда у кого-то исполняется мечта. Великая радость – встретить счастливого человека и за него порадоваться.

– Да, вот еще что… – начал Поль, – завтра мы будем проплывать один город. Там есть священник. Он ваш – русский. Про него говорят, что он немного сумасшедший, или нет… одержимый своей верой. Он основал здесь православный приход. В каком-то смысле, он тоже человек, мечта которого сбылась. Я подумал, что может быть, ты захочешь его увидеть?! – Поль смутился.

Агата ободряюще коснулась его руки – все в порядке.

– Ну, значит, его мне послал Бог. Да, я хочу увидеть его.

…На следующий день «Liberte» остановилась на набережной города N.

* * *

Январь

Подмосковье

В этот первый рабочий после новогодних праздников день, Рубанов почему-то не хотел отпускать Ксению на работу. Утром, провожая ее, шутливо, но на самом деле говорил он это серьезно, он признался ей, что будет скучать и ждать вечера. Ближе к вечеру, увидев, что поднимается метель, он отправился к железнодорожному вокалу – встречать Ксению.

Дорога через парк была самой короткой.

Рубанов шел по безлюдному парку. Метель яростно вихрилась, вздымая снег. Рубанов уже почти пересек полутемный, освещаемый лишь редкими фонарями, парк, когда сзади на него кто-то набросился.

Семен бросился на Рубанова с ножом и в тот же миг откуда-то издалека, он услышал крик Ксении, которая только вошла в аллею, но уже успела увидеть, что на ее любимого Николая напали. Ее крик подействовал на Чеботарева отрезвляюще, и на какую-то долю секунды Семен застыл.

Нам никогда не дают времени на принятие самых важных решений. Ты можешь полчаса раздумывать над меню в ресторане, прикидывая вариант ужина, или вдумчиво выбирать модель своего нового ноутбука, но на принятие самых важных решений – трус ты или герой, предатель или верный товарищ, нам всегда дают только несколько секунд. И это всегда самый честный выбор, потому что времени на раздумья у тебя нет. В эти секунды ты и есть тот, кто ты есть на самом деле.

На самом деле Семен Чеботарев не был убийцей. При всей своей ненависти к Рубанову убить он его не мог. И даже не из-за Ксении. Просто не мог и все. И поняв это, Семен с яростной силой оттолкнул Сергея – отшвырнул его от себя. Увидев, что от его удара Рубанов упал, Семен побежал прочь.

* * *

Январь

Офис агентства чудес «Четверг»

Ая с Данилой сидели в кабинете, обсуждая последний разговор с Иваном Шевелевым, когда туда ворвался Семен Чеботарев. У Чеботарева был такой вид, что Ая застыла на полуслове и уставилась на Семена.

– Здорово, Чеботарев! За тобой что, по следу несется свора бешеных псов?! – усмехнулся Данила.

Чеботарев молчал и тяжело дышал.

– Але, – присвистнул Данила, – да что с тобой такое? У тебя, Сема, лицо каторжанина или висельника!

– Скажи лучше – убийцы! – застонал Семен.

– Чтоо? – Ая привстала с места.

– Я пытался его убить, и готов за это ответить, – Чеботарев устало осел в кресле.

– Рассказывай! – потребовал Данила.

Не сказать, что сбивчивый, перемежаемый охами-междометиями и бранными словами рассказ Семена, как-то прояснил общую картину. Для коллег Семена очевидно было лишь то, что Чеботарев повредился в рассудке, но причины этого помешательства, а также степень тяжести его безумия, ничуть не прояснились. И наконец, не выясненным оставался главный вопрос…

– Ты его убил? – озвучила этот главный вопрос Ая.

– Нет – нет, слава Богу, нет, – забормотал Семен.

Чеботарев рассказал коллегам о том, как поддавшись эмоциям, набросился на Рубанова, но потом оттолкнул его от себя и убежал. О том, как он затем быстро вернулся на «место преступления», чтобы проследить за Рубановым с Ксенией, Чеботарев упоминать не стал.

Между тем, он на самом деле почти сразу вернулся к тому месту, где чуть не произошла трагедия. Увидев, что Рубанов поднимается с земли, и убедившись, что серьезных травм тот не получил, Семен отправился на вокзал, взял такси и рванул в Москву.

Ая взглянула на Данилу – ну и как все это прикажете понимать?

Данила красноречиво пожал плечами – он и сам не особо что-либо понял.

– А почему ты хотел его убить? – спросила у Чеботарева Ая.

Семен замялся, потом выпалил: – Ну… он мне не нравится.

– Нормально, – хмыкнул Данила. – Сема, ты считаешь это достаточным поводом для убийства? Мне вот вообще никто не нравится, за исключением красивых грудастых девушек, однако, заметь, я пока никого не лишил жизни. Так что же произошло на самом деле, Семен?

– Я не буду отвечать на этот вопрос, – отрезал Чеботарев, – можете меня уволить, вернуть в прежнюю жизнь – мне наплевать.

– Ну так и есть, тут другая причина, – усмехнулся Данила. – Сам обо всем расскажешь, или мне помочь?

Семен угрюмо молчал. Ну а что он должен был рассказывать этим клоунам про свои чувства к Ксении? Да закопайте его снова в самом темном лесу – он не скажет об этом вслух. Почему? Во-первых, он в принципе не хочет трепать ее имя, а во-вторых… Он ведь и сам не понимает, как так произошло, что он втрескался в нее по уши, и как из-за скромной книжницы разыгрались такие страсти. Да, меньше всего бледненькая тихая Ксения была похожа на роковую женщину, а вот глядишь ты – она оказалась роковой пиковой дамой.

– Ну раз не хочешь говорить, я тебе помогу, – сказал Данила. – Семен, у тебя не лицо убийцы. У тебя лицо влюбленного человека. Хотя это сентиментальное определение, извини, не очень соотносится с твоей бандитской рожей. Уж не приревновал ли ты нашу тихоню Ксению?

Семен вздрогнул, словно его застукали с поличным, и с вызовом зыркнул на Данилу, однако, не выдержав его внимательный взгляд, Чеботарев стушевался и опустил глаза.

– Если так, то все понятно, – понимающе кивнул Данила. – Ревность, то-се, и ты захотел убить соперника. В сущности, нормальный мужской поступок.

Семен хотел огрызнуться, мол, не надо мне ни вашего понимания, ни вашей, черти бы вас драли, дружеской поддержки, однако в этот миг в разговор вступила Ая. Она буквально взбеленилась:

– Да что здесь нормального? Сумароков, что ты вообще несешь?

Данила ответил ей ироничной улыбкой: – А ты знаешь, что такое любовь, Кайгородская? Что вот из-за любви люди сходят с ума, готовы ради этого чувства свернуть горы или пойти войной на другое государство?! Может, на твой взгляд очень правильной, но слегка замороженной женщины все это так – пустяки?

Ая с Данилой смотрели друг на друга и молчали.

Чеботарев смотрел на своих коллег, и даже он понимал, что их молчание весьма красноречиво, и что сейчас между ними идет какой-то яростный диалог. «Сто к одному – этих двоих что-то связывает – отметил Семен, – то ли уж они терпеть друг друга не могут, то ли…»

Сие красноречивое молчание затянулось уж свыше всяких приличий.

Чеботарев не выдержал: – Але! Я вам не мешаю? Знаете, что… Да вы для начала с собой разберитесь!

Он махнул рукой и пошагал прочь.

Данила остановил Семена: – Подожди. Ты вообще в порядке сейчас? Психоз прошел? Вот тетя психолог очень интересуется твоим состоянием.

– Да вроде уже нормально, – выдохнул Чеботарев.

– Ладно. Тогда так. Семен, ты возьмешь себя в руки, и никому не расскажешь о том, что случилось, – предложил Данила.

Чеботарев ответил ему недоумевающим взглядом: никому?

Данила кивнул.

– А как же теперь с… Ксенией? – замялся Семен. – Возвращаться мне туда, к ним?

– А вот это решай сам, – усмехнулся Данила. – Теперь иди. Тебя ждет трудный нравственный выбор!

Когда за Семеном закрылась дверь, Ая сказала, что она должна доложить о случившемся Четвергу.

– А зачем ему об этом знать? – возразил Данила. – Сделаем вид, что ничего не знаем, и дело с концом. А то вдруг наш любезный босс разгневается и нашлет на беднягу Чеботарева небесные кары! В конце концов, Кайгородская, зачем вообще мы здесь находимся?

– На счет себя – я догадываюсь, – парировала Ая, – а про тебя мне вообще ничего не понятно.

– Хе-хе, – хмыкнул Данила, – так вот хочется ответить, что мы здесь для того, чтобы помогать людям! Но кто же поверит такому шуту, как я? Нет, конечно, я здесь потому, что мне весело, и потому что мне нравится наблюдать за этим шоу. – Он вдруг перегнулся через стол и коснулся ее руки. – Слушай, я тебя прошу – давай сохраним все в тайне? Считай, что это моя личная просьба?

Ая отдернула руку:

– Но согласно инструкции я должна…

– Кайгородская, что для тебя важнее: инструкции или человек? – осадил ее Данила.

Ая на минуту задумалась, потом пожала плечами: – Человек.

Данила улыбнулся – дескать, правильный ответ, что-то человеческое в тебе, Кайгородская, все же есть.

* * *

Падая, Рубанов сильно ударился головой о землю, и на какое-то время потерял сознание. Очнувшись, он увидел, что лежит на снегу, а плачущая Ксения хлопочет над ним. Постанывая, Рубанов приподнялся. В голове у него словно взрывались фейерверки.

– Живой?! – крикнула Ксения.

Рубанов попробовал ее успокоить: да все нормально, живой я, живой.

Он огляделся – в парке по-прежнему никого не было. Рубанов так и не понял, что же произошло, и кто на него напал.

– Ты его разглядела? – спросил он у Ксении.

– Нет, я видела только тень, и как этот человек набросился на тебя, – всхлипнула Ксения, – Я так испугалась, так бежала к тебе…

Рубанов обнял Ксению: – Ну-ну, все уже, все.

– Коля, это был грабитель! Он шапку твою хотел украсть, вот и напал.

– Думаешь? – усомнился Рубанов.

– Точно тебе говорю – это из-за шапки, – вздохнула Ксения, – надо было не меховую, а вязаную покупать.

Она подняла его мохнатую шапку, валявшуюся поодаль, в снегу, отряхнула ее и попыталась нахлобучить на Рубанова.

– У вас в городе разве еще шапки с людей снимают? Какие-то просто девяностые годы! – удивился Рубанов. – Ладно, идем домой!

Дома Рубанов сразу пошел в ванну, чтобы принять горячий душ. Он долго стоял под душем, пытаясь прийти в себя. Голова раскалывалась, виски ломило. Он вылез из ванны, подошел к зеркалу, взглянул на свое отражение и невесело усмехнулся: – А мощно тебе вломили, Рубанов!

В следующую секунду Рубанов осекся. Вот что он сейчас сказал, как он себя назвал? Рубанов?

В голове, будто кто-то нажал кнопку и загрузил программу, выстроился ряд: его зовут Сергей Рубанов, он владелец строительной компании, живет в Москве. Его сознание прояснялось, словно бы проявляли фотопленку.

Память возвращалась. Он и боялся, и хотел этого.

Глава 15

Январь

Подмосковье

Сергей вспомнил почти все, включая тот вечер в ресторане: как они с Костей выпили, как потом он пошел искать свою машину. Однако после этого наступал какой-то провал в памяти, и тут уж вспомнить ничего не получалось. Зато Сергей вспомнил Лелю, и не сказать, что это воспоминание его обрадовало.

– Николай, я заварила чай, – раздался голос Ксении.

Ксения… Тихая улыбка, милое платьице в горошек, русый завиток волос… А как же теперь быть с ней?

Он заметался, как загнанный зверь, как в тот день, когда он – абсолютно потерянный, оказался у Ксении. Сказать ей правду или промолчать?

– Еще болит? – Ксения коснулась рукой его головы.

– Нам надо поговорить! – выдохнул Рубанов.

Ксения, женской своей интуицией сразу почувствовала, что что-то произошло, и встревожилась.

– О чем поговорить, Николай?

– Я не Николай, – выпалил он, будто с горы полетел, – меня зовут Сергей Рубанов. Я из Москвы. Может, это от удара у меня в башке перемкнуло, но я все вспомнил.

– Вспомнил? – растерянным эхом то ли повторила, то ли переспросила Ксения.

– Ну да. Никаких преступлений я не совершал, вел скучную жизнь обыкновенного столичного бизнесмена.

Ксения изумленно смотрела на него и молчала, наконец она выдавила:

– А как же ты оказался в нашем городе?

Действительно, как? – вздохнул Сергей. Разумеется, этот вопрос занимал и его самого, однако ответа он пока так и не нашел. Как? Ну вот так. Будем считать, что в этот славный городок его забросила рука судьбы.

Чтобы разбавить возникшую тягостную паузу он принялся что-то рассказывать ей о своей жизни – в основном, ничего не значащие мелочи, но Ксения вдруг перебила его.

– И что же, Николай… Сергей… ты женат?

Рубанов неловко промолчал, но это было, увы, утвердительное молчание.

Он не спал всю ночь, сидел на кухне, бесконечно пил чай, смотрел в окно на заснеженный двор, на освещенный фонарем продуктовый ларек.

В комнате Ксении горел свет – она тоже не спала.

Сергей знал, что к утру он должен что-то решить, и что это честное мужское решение будет самым важным в его жизни. Что ему делать с этой нечаянной, незапланированной любовью? И как быть с женщиной, которая – вот это он знал точно – достойна только предельной искренности, а не компромиссов в виде его коротких приездов в ее городок и мимолетных свиданий. Так как поступить? Вернуться в Москву, в привычную среду, или остаться здесь, с Ксенией?

В голове снова и снова, как кинопленка, прокручивались события дней, проведенных у Ксении.

Он был очень благодарен ей за все – за ее тихую нежность, стихи, книги, за долгие задушевные разговоры (а получается, что по – человечески с ним за долгие годы поговорила только эта женщина). Он был признателен ей даже за этот сонный городок, потому что благодаря Ксении, он увидел и открыл в нем какое-то особенное очарование.

В этом маленьком провинциальном городе, где казалось, что время остановилось, где почти не было супермаркетов, но каким-то чудом сохранились маленькие магазинчики с нелепыми вывесками – привет Советскому Союзу! «Молоко. Рыба. Хлеб», где жители знают друг друга, где никогда ничего не происходит, где люди живут скромно – от зарплаты до зарплаты, и рано ложатся спать, в этом городке, погруженном в свою дрему – в этой безнадежной провинции, Сергей понял что-то важное. Про жизнь и про себя самого. И про то, что в этом архаичном провинциальном укладе есть основательность и что-то правильное. Не выморочное, как в суматошной, излишне крикливой и яркой Москве, а подлинное, настоящее.

Из суетливой Москвы он словно бы попал в другое измерение, и нашел там этакую жемчужину, сокрытую в раковине, спрятанную от мира – удивительную, странную женщину. И сейчас эти дни, проведенные рядом с ней, казались ему прекрасным сном. Да, прекрасный сон – другое измерение, женщина-инопланетянка… И то, что он вошел, попал в ее измерение – само по себе – чудо. Это другое измерение стало для него неким порталом, пройдя через который герой менялся. Навсегда.

Но вот вопрос – готов ли он остаться в этом измерении? В квартире Ксении, заполненной книгами, в этом дремотном городке? Да, здешняя жизнь полна очарования, но… здесь же вообще никогда ничего не происходит! Сможет ли он просидеть тут всю жизнь, глядя на местный заболоченный пруд? Представь, старик, всю жизнь – заболоченный пруд и утки?!

Рубанов представил и ужаснулся. А пожалуй, со временем это стало бы его кошмаром – провинция, застоявшаяся вода, утки, и … милая, домашняя Ксения. И как знать, но возможно потом, со временем, он возненавидел бы Ксению, за то, что ради нее принес такую жертву? Нет, стоит сказать честно – он не готов остаться. Это не его жизнь. Его жизнь, как ни странно, та, из которой он – по собственной ли воле, или благодаря чьему-то вмешательству, выпал. Да – Москва, Садовое кольцо, проекты, инвестиции… Итак, остаться здесь он не сможет. Увезти Ксению с собой, жениться на ней, попробовать сделать ее счастливой? Но получится ли? Слишком они разные.

В окно уже пробивался рассвет, наступало утро.

С домашнего телефона Ксении Рубанов набрал номер своего заместителя Михаила.

– Вы уже приехали? – спросил Михаил. – И как там Майами?

Сергей пожал плечами – Майами? Ну вряд ли этот городок похож на Майами. Однако отрицать Рубанов ничего не стал, а вместо этого осторожно спросил, не ищут ли его.

– Нет, – удивился Михаил. – А должны были?

Рубанов попросил Михаила срочно прислать за ним в Подмосковье (записывай адрес!) машину с водителем. Сергей также наказал Михаилу передать с водителем деньги.

– Да-да, протратился в Майами, вообще на мели остался, – отрезал Рубанов, – в общем, чтобы к обеду машина была здесь, ты меня понял?!

Утром он зашел в комнату Ксении. Она сидела на диване одетая, с книгой в руках, но книга была не раскрыта.

Сообщить ей о своем отъезде оказалось трудно. Он все искал правильные слова, но как оказалось, слова не понадобились.

– Я знаю, что ты хочешь сказать, – промолвила Ксения. – Ты уезжаешь.

Рубанов – окаменевший, виноватый застыл в дверях.

– Наверное, это правильно, – Ксения казалась спокойной, разве голос чуть дрожал, – в любом случае, я понимаю тебя и ни в чем не виню. Иди…

Он покачал головой, словно хотел что-то сказать и вышел.

Эх, Рубанов, не заслужил ты такой женщины!

Оставшиеся до приезда его машины несколько часов, Рубанов провел в своей комнате – нервно ходил, смотрел в окно. На самом деле он ждал. Сергей ждал, что в комнату войдет Ксения. Он знал, что, если она заплачет, попросит его остаться или взять ее с собой – он не сможет ей отказать, и все будет, как она захочет. Но Ксения не пришла.

Она не вышла и когда к дому подъехала его машина, и водитель Рубанова – Борис – посигналил.

Рубанов постоял минуту в коридоре, коснулся рукой платка Ксении и мягко притворил за собой дверь.

В машине Сергей обвел глазами знакомый двор, по которому бегали неугомонные Шарик с Тузиком, и усилием воли заставил себя не смотреть на окна Ксении. Вот уже двор скрылся из глаз, и парк, и пруд. Они выехали на трассу. Рубанов заметил лежавшие на заднем сиденье (Михаил выполнил его поручения) свой новый мобильный телефон и пачку наличных.

Первым делом с этого телефона Сергей позвонил Михаилу. «Значит так, Миша. Вот адрес… Свяжешься с этой женщиной – зовут Ксения Полякова, скажешь ей, что благотворительный фонд перечисляет два миллиона рублей на приют для бездомных животных. Узнаешь, как перевести деньги и спросишь, какая еще нужна помощь в организации приюта. Вопрос срочный – решить сегодня».

Сергей устало откинулся на сиденье. Он вдруг понял, что забыл взять с собой подаренную Ксенией книгу и огорчился. Этот томик стихов поэта Гумилева – рыцаря русской поэзии, Сергей считал особенным подарком. Он расценивал его, и как некий аванс, и как требование любимой женщины соответствовать ее идеалам, и даже как некий знак отличия – посвящение в рыцари. Сергей решил, что в Москве обязательно найдет томик стихов любимого поэта Ксении.

Получится ли у него стать рыцарем плаща и шпаги, Сергей пока не знал, но то, что эти десять дней полностью изменили его жизнь и его самого – он сознавал совершенно точно. У него было чувство, что что-то в нем изменилось даже на уровне состава крови. А еще он знал, что теперь ему не остается ничего другого, как оправдать доверие Ксении, и стать таким, каким видит его она. Рубанов понимал, что впереди его ждет много испытаний – ему предстоит долгий бракоразводный процесс с Лелей (уже сейчас понятно, что та выжмет из него все соки), да и с этими внутренними переменами, произошедшими в нем, ему еще предстоит сжиться, и выстроить жизнь по новому, в соответствие с этими метаморфозами, но он верил, что справится со всем. Справится. Потому что где – то там – в маленьком городе с волшебным прудом живет необыкновенная женщина, которая в него поверила.

…Столица встречала шумом, суетой, автомобильными пробками, сумасшедшей энергией огромного мегаполиса.

Водитель спросил Сергея, куда его отвезти. На минуту Рубанов задумался – домой? Но вспомнив о Леле, тут же понял, что меньше всего сейчас хочет оказаться в этой квартире с чужой ему женщиной. В итоге он поехал в свою холостяцкую квартиру. Типовая трешка в обычном панельном доме в спальном районе досталась ему в наследство от родителей. После их смерти он там почти не бывал, но и продать квартиру не мог – хранил, как память о родителях. Ну вот, выходит, что она пригодилась. Сейчас он хотел просто успокоиться, обдумать все, побыть один. Впереди у него была целая жизнь, которую можно и нужно было прожить как-то по-другому. По – новому. Набело. Как именно – он еще не знал, но с этим он разберется. Обязательно разберется.

* * *

Ксения услышала, как за Сергеем захлопнулась входная дверь и съежилась от пронзительного чувства своей заброшенности. Ну вот и все. Праздники прошли, Сергей вернулся в свою жизнь.

Она поплелась в комнату Сергея, и вдруг заметила на подоконнике книгу Гумилева. Поняв, что Сергей забыл ее подарок, Ксения задохнулась от боли. Она взяла забытую Сергеем книгу, оделась и вышла из дома.

Ксения брела по заснеженному парку. В парке никого не было, лишь вдалеке какой-то старичок гулял с собакой, да в лесу промчалась пара лыжников. Начинало смеркаться, загорались фонари.

Ксения пересекла парк несколько раз, то тут, то там с болью отмечая, что вот здесь они гуляли вместе с Сергеем, а в этом месте он ее поцеловал, а тут на занесенной снегом детской площадке она читала ему стихи вот из этого томика Гумилева. Все теперь было связано с Сергеем, все напоминало о нем. И эта книга – его книга обжигала ей руки.

Она попыталась представить, где он сейчас. Наверное, уже в Москве, со своей женой… Подумав об этом, Ксения зашагала быстрее, чтобы унять разрывающую боль в груди. Да нет, она, конечно, и не надеялась, что Сергей останется с ней – ну потому, что не бывает так, не бывает. Романтические сказочные финалы случаются лишь в книгах, а книги и жизнь – разные вещи, это она вдруг стала понимать. В этот вечер, в парке Ксения решила покончить с буккроссингом, и с книжными играми. Она поняла, что книга Гумилева станет ее последней, выпущенной на волю птицей – ее последним прощальным письмом в никуда.

Ксения свернула к любимому пруду, подошла к скамеечке, на которой она любила сидеть летом, и на которой они еще недавно сидели с Сергеем. Она положила книгу Гумилева на лавочку, посмотрела, как снег засыпает томик стихов. «Наверное, к утру книгу заметет снегом, и до весны ее никто не найдет. Что ж… Пусть так».

Она быстро, не оглядываясь, пошла прочь.

* * *

Январь

Офис агентства «Четверг»

– Он просто трус! – с горечью заключила Ая. – Принца из нашего Рубанова не вышло.

– Ну, принцы в здешних широтах вообще редкое явление! – хмыкнул Егор. – А ты, наверное, уже представила, как они признаются друг другу в любви, сплетутся в объятиях и проживут вместе всю жизнь в полной гармонии?

– Мне кажется, Ксения как раз этого достойна, – заметила Ая, – а у нас с тобой опять вышла неправильная сказка, никакие мы с тобой, криэйтор Осипов, не волшебники, а двоечники!

Настенный экран загорелся, и на нем появился силуэт Макса Четверга. Ая вздрогнула. Она никак не могла привыкнуть к его манере являться внезапно и без предупреждения.

– Привет двоечникам! – с иронией приветствовал своих незадачливых сотрудников Четверг. – Что, удивлены таким поворотом событий? Ожидали другого? Ладно, не огорчайтесь. Стоит признать, что задачу вы выполнили – Рубанов изменился, так или иначе прежним он уже никогда не будет.

– А как же Ксения? – с некоторым вызовом спросила Ая.

Четверг невозмутимо пожал плечами: – А что Ксения?! У нас ведь и не было задачи изменить ее судьбу. Мы работали с Рубановым?!

Ая вздохнула.

– Впрочем, что-то мне подсказывает, что история на этом не закончилась, посмотрим, что будет дальше, – вдруг сказал Макс.

Ая встрепенулась:

– Думаете, Рубанов передумает и вернется к ней?

– Или случится что-то другое, – Четверг загадочно усмехнулся.

* * *

Январь

Подмосковье

Семен видел, как к дому подъехал мерседес, как Рубанов сел в машину, и как вскоре машина выехала со двора. Поняв, что история «Принц и нищий» закончилась, Семен позвонил в офис агентства, и сообщил коллегам об отъезде Рубанова.

После разговора с Аей, Семен чувствовал себя совсем растерянным – ему сказали, что задание выполнено, и он может возвращаться.

Чеботарев зачерпнул в ладони снег и протер им разгоряченное лицо. Нет, не помогло – лицо пылало, и что-то по-прежнему сильно жгло внутри.

Итак, он свободен, и ничто не мешает ему пойти сейчас на вокзал – сесть в электричку или взять такси, и уехать в Москву, и может даже со временем ему удастся забыть обо всем, что здесь случилось. Забыть…

Он обвел двор Ксении прощальным взглядом: «ну, бывайте!», и побежал прочь.

Да и в самом деле, что ему в этой женщине?! Что он к ней прицепился? «И если подумать – ничего в ней нет, нет… – повторял Семен по дороге на вокзал. – Тихая, бледная, прошла бы мимо – ты бы не оглянулся, Сема. Всего лишь одна из тысячной толпы других ничем не примечательных женщин. Ну так ведь?» – с отчаянием спросил он себя, и тут же ответил: нет, не так.

Семен вдруг остановился на полпути: а если с ней что-нибудь случится? Если она не сможет пережить предательство этого кретина Рубанова? Возьмет, да что-нибудь учинит над собой? Семен так испугался за нее, что страх за любимую женщину перевесил все доводы разума. Он развернулся и бросился назад. Вбежав во двор, он увидел выходившую из подъезда Ксению. По ее виду было понятно, что она не в себе – платок сбился, глаза потерянные.

Он всюду следовал за ней, видел, как она кружит по парку, и видел, как она оставила на скамейке какую-то книгу. Как только Ксения ушла, Семен подошел к лавочке и взял книгу.

Из парка он забрел в ближайшую пивную, и заказав пару кружечек пива, раскрыл томик стихов. Это были удивительные стихи, ничего подобного он раньше не читал. Чеботарев почесал голову, разволновался – ну дела… А от стихотворения «Заблудившийся трамвай» у Семена буквально снесло крышу: люди и тени, зоологический сад планет!

«И всё ж навеки сердце угрюмо,

И трудно дышать, и больно жить…

Машенька, я никогда не думал,

Что можно так любить и грустить!»

Это же было про него, и про всех, кто когда-нибудь любил. Так пронзительно и так верно, словно бы строки эти кто-то вырвал из глубины его собственного сердца.

Ксения была волшебницей. Ее книги действительно меняли судьбы людей. Но кроме того Ксения сама была прекрасной, непрочитанной книгой, и эту книгу Семен хотел читать всю жизнь. «Да, она совсем не похожа на роковую пиковую даму – милая, застенчивая, и красота ее очевидна не для всех, но для меня она стала самой что ни на есть роковой», – улыбнулся Семен, хлебнув еще кружечку.

Эмоции и чувства переполняли, требовали выхода. Не вытерпев, Семен прямо из пивной позвонил в офис агентства по видео связи Даниле Сумарокову. Правда, когда Данила ответил, оказалось, что тот не один – у него в кабинете была Ая Кайгородская. Чеботарев не очень-то жаловал Кайгородскую, которую за глаза называл «заучкой» и «сухарем», однако сегодня даже присутствие Аи его не смутило.

Ая мягко спросила Семена, что случилось.

Семен с чувством махнул кряжистой рукой: – Да вот этот тип свалил, дело понятное, а как же теперь она?

Данила как-то сразу понял, о ком идет речь, и честно признался: – Старик, я не знаю, что тебе сказать. С этой женщиной не очень складно вышло, согласен. А ты… Выходит, у тебя это серьезно?

Чеботарев так вздохнул, что и без слов стало ясно – еще как серьезно. Серьезнее может быть разве что пуля в висок. Но чтобы у окружающих совсем уж не осталось сомнений в серьезности его проблемы, Семен процитировал строчку из недавно прочитанных стихов:

– «И трудно дышать, и больно жить…» Вот такая петрушка!

– Эх, Семен, такое бывает, и это не лечится, – в лице Данилы проглядывалось явное сочувствие.

– Понимаете, – забормотал Чеботарев, – вот странная штука. Как-будто я смотрел очень хороший фильм, а он вдруг кончился на самом интересном месте. А мне так хочется смотреть дальше. Вот что это такое?

– Это любовь, Семен, – серьезно сказала Ая.

– Ну и что с этим делать? – выпалил Семен.

Данила улыбнулся: – Боюсь, тут мы тебе не помощники. Сам то ты как думаешь?

Семен сник, потому что не знал, как быть – в самом начале операции указаний и инструкций на счет того, что ему делать, если он втрескается в Ксению по самые уши, в агентстве ему не дали. Потому что такого развития сюжета эти горе-кукловоды предвидеть не могли!

– Какие указания? – изумился Данила, не поняв его шутку. – Ты ее любишь?

Семен кивнул.

– Ну так и иди к ней, – напутствовал Данила.

Идти к ней, и предложить руку и сердце и свою никому не нужную душу в придачу? Эхма! Чеботарев поник головой – он и сам про себя все понимал, и не считал себя завидным кавалером или хорошим подарком женщине на Новый год.

– А если она мне откажет? – поделился сомнениями Семен.

– А гарантии, бро, может дать только Сбербанк, и то лишь по вопросам вкладов, – философски заметил Данила, – а с женщинами никогда ничего не ясно. Но ты же игрок, Семен! Возьми и рискни – поставь все на эту карту!

Чеботарев ответил Даниле тоскливым взглядом – конечно, тебе легко говорить!

Ая, доселе молча наблюдавшая за диалогом Данилы и Семена, не выдержала:

– Сейчас тот редкий случай, когда я согласна с Данилой! Семен, иди к Ксении, а там уж видно будет!

Семен покачал головой: – Я не смогу!

– Один уже от нее отказался, а теперь ты… – с горечью заключила Ая. – Ты будешь жалеть об этом всю жизнь!

Семен вздохнул – эх, как объяснить им, что все не так просто, что есть тысяча вещей, помноженных на миллион сомнений, которые его смущают. А жалеть о несделанном он, разумеется, будет, и скорее всего, действительно всю жизнь, в этом тетя-психолог, конечно, права.

Чеботарев быстро попрощался и прервал связь. Экран погас.

* * *

Январь

Карибское море

После встречи со священником отцом Михаилом на душе у Агаты было легко и спокойно. Ее путешествие заканчивалось, но она понимала, что начинается что-то другое, и теперь она была к этому готова.

Два дня Агата писала письмо сыну – долгое, чуть не длиной в жизнь – письмо. Она рассказывала ему о своем детстве, о романе с его отцом, о своих ошибках, своих открытиях, о болезни, об этом путешествии, и о том, как сильно она его любит. Дописав, она поняла, что сил почти не осталось.

Утром следующего дня ей стало ясно, что она больше не сможет выходить из каюты. Но у нее оставалось окно, и лежа на кровати, она могла видеть в него небо и море.

… По небу плыли грозовые тучи. Шел дождь.

У вошедшей в каюту Вари было мокрое лицо.

Агата взяла ее за руку: ты плачешь? Варя улыбнулась сквозь слезы: нет, это просто дождь, я слишком долго стояла на палубе. Агата понимала, что Варя знает, что они прощаются, что до финала осталась пара дней, а может, и того меньше.

– У меня скоро день рождения, – сказала Варя, – через две недели.

Глазами она попросила Агату продержаться до этого дня.

Агата кивнула, но внутренне улыбнулась: две недели, это так долго, слишком долго для меня.

В каюту постучали – пришел врач. В последние дни врач непрерывно дежурил на борту «Liberte».

Уходя, Варя протянула Агате лист бумаги – подарок от них с Аей. Из этого документа следовало, что Варя с Аей подарили ей звезду, и что звезда восьмой величины в созвездии Овна теперь будет именоваться именем «Агата».

Оставалась последняя тоненькая ниточка, связывающая ее с этим миром. Ей нужно было попрощаться со своими подписчиками в блоге. Агата не хотела уходить в жанр чистой трагедии и излишней сентиментальности. Последней публикацией стала ее любимая фотография, сделанная в этом путешествии: безбрежная синь неба и океана, и волшебная, разлившаяся над миром, радуга.

…Всякое путешествие, каким бы долгим оно ни было, однажды закончится.

Когда-то давно жила на свете девочка Агата. Она была счастлива, потому что ее все любили, и потому что она ничего не знала о смерти. Девочке нравилась сказка про цветик-семицветик, и подобно героине любимой сказки она часто кричала куда-то или кому-то – в небо:

«Лети-лети лепесток, через запад на восток,

Через север, через юг,

Возвращайся, сделав круг.

Лишь коснёшься ты земли —

Быть по-моему вели».

Через годы – постаревшая девочка, прощаясь с жизнью, попросит: «Будь по-моему вели… У меня было много желаний – пустых и бессмысленных, но последний заветный лепесток я приберегла, чтобы попросить исполнить то тайное, заветное желание: вернуться в тот самый-самый – опаленный солнцем и счастьем день из моего детства. Мне десять лет, мама и папа рядом, и море – огромное – до горизонта, и радости не вычерпать, и впереди целая жизнь для счастья».

Ее услышали.

Лепесток Агаты перелетев через запад, восток и юг с севером, сделав круг – вернулся.

Умирая, Агата увидела родителей. Отец – молодой, загорелый, кричал ей: «Агата, мы здесь!» И тоненькая, похожая на девчонку мама смеялась и звала ее, а на руках у нее сидел маленький котенок Буся, каким он был когда-то, в самом начале своей кошачьей жизни, когда мама подобрала его на улице.

Агата побежала к ним навстречу. И они встретились, чтобы никогда больше не расставаться.

* * *

Варя вышла на палубу, ее трясло от слез и усталости.

– Все? – спросил Иван.

– Все, – всхлипнула Варя.

Иван обнял ее: – Ну-ну, не надо…

Яхта неподвижно стояла на причале. Капитан Поль с утра заперся у себя в каюте, оплакивая Агату.

– Ты знаешь, что такое одиночество? – выдохнула Варя.

Иван кивнул: – Думаю, да.

– И что?

– Это путь.

Они стояли, обнявшись.

Над океаном висели звезды, и где-то там, в небе зажглась звезда по имени Агата.

* * *

Январь

Подмосковье

Елка осыпалась, пол в гостиной был усеян иголками. Ксения вспомнила, как Сергей подарил ей эту елку, как они вместе ее наряжали, как смолянистая, горделивая ель была центром квартиры. «И вот теперь она стоит засохшая, жалкая, не нужная никому, как и я», – с грустью заключила Ксения. Больно уколов руки о сухие острые иглы, она подхватила елку и потащила ее на улицу.

На улице уже темнело, шел снег. Ксения подумала, что нет зрелища печальнее, чем одинокая женщина, относящая на помойку новогоднюю елку. Дотащив елку до помойки, где еще недавно она нашла Сергея, Ксения выбросила и елку, и свои надежды на женское счастье, в мусорный бак. Возвращаясь домой, она глотала слезы. Шарик с Тузиком бежали за ней, виляя хвостами.

Ксения вошла в подъезд, где, как обычно, внизу не горела лампочка, и в темноте вдруг резко на кого-то наткнулась. От неожиданности Ксения слабо вскрикнула.

Семен слышал, как сильно бьется его сердце. Вот сейчас она войдет в подъезд и тогда…

Скрипнула входная дверь.

– Здрасьте, – сказал Чеботарев.

– Вы кто? – охнула Ксения.

Семен понял, что напугал ее, и предложил подняться на площадку, где горел свет.

Они поднялись на лестничную клетку и остановились перед дверью Ксении. Ксения вопросительно смотрела на Семена.

Семен хотел изречь что-то искрометное, изящное, так чтобы понравиться ей с первой же фразы, но вместо этого промычал что-то нескладное. Окончательно растерявшись, он протянул ей книгу Гумилева: – Вот. Я нашел ее. У пруда, на скамейке.

Ксения недоверчиво взглянула на обложку и вдруг улыбнулась: – Это же моя книжка!

– Ну, – кивнул Семен, – я знаю, потому и пришел. Я видел, как вы ее забыли на скамейке и принес вам.

– Нет, я не забыла… Просто это было мое письмо, – призналась Ксения, – прощальное письмо, ну не важно.

– Я не знал, – сник Семен, – мне уйти?

Ксения молчала.

Семен понял, что времени на раздумья, как всегда, нет, и сейчас решается его жизнь.

– Пожалуйста, не прогоняй меня! – взмолился Семен. – Нам вместе будет хорошо, я точно знаю. Мы будем читать, гулять в парке. А еще… собак заведем. Там во дворе гуляют – белый с черным, и черный с белым.

– Шарика с Тузиком? – переспросила Ксения.

– Можно Тузика, можно Шарика, можно обоих, – моргнул Семен, – да кого хочешь…

– А как вас зовут? – тихо спросила Ксения.

Услышав ответ, она вздохнула – жаль, что не Николай, но имя Семен ей тоже нравилось. Как, впрочем, и сам Семен – неловкий, растерянный, с ее книгой в руках. А главное, в том, что ее книга попала именно к этому человеку, она видела важный знак.

Ксения улыбнулась – она чувствовала, как в груди что-то прорастает, распускается, как робкий подснежник от первого, начавшего пригревать солнца.

– Мне можно войти? – робко спросил Семен.

Ксения кивнула и открыла дверь.

Семен знал, каким будет вечер. Сейчас она предложит ему чай, и он не откажется, потом, за чаем она расскажет, что любит поэзию, а он скажет, что тоже любит стихи, и что особенно ему нравятся вот эти – из книги, которую он ей вернул, а потом он сделает все на свете, чтобы сделать ее счастливой. И никогда ее не оставит.

* * *

Январь

Офис агентства «Четверг»

– Странно, – задумчиво сказал Егор, – мы думали, что устраиваем перезагрузку Рубанову, а на самом деле наша история была посвящена Ксении, ведь именно ее мы сделали – надеюсь на это – счастливой!

– Да, – согласилась Ая, – хотя… Нам тут и делать ничего не пришлось. Любовь – сама по себе чудо!

– А я рад за Чеботарева, – заметил Данила, – он славный малый.

– Я тоже рад за них обоих, правда, думаю, в этой истории не все так безоблачно, – вздохнул Егор, – полагаю, что нашу парочку ждут сложности. Ну подумайте, они ведь совсем разные! Невозможно представить двух более разных людей, чем Семен и Ксения.

Данила улыбнулся: – Хорошие вы люди, господа криэйторы, но как-то у вас все слишком сложно, а от того подчас бестолково.

– А как надо? – Егор взглянул на Данилу с иронией, – ну поучи нас жизни?!

Данила невозмутимо пожал плечами: – На самом деле все просто и ясно. Мужчина любит женщину, он сделает так, что эта женщина полюбит его, и будет им хорошо вместе. На этом стоит мир, а с вашими сложностями человечество давно бы просто выродилось.

В этот миг Ая увидела, что ее по мессенджеру вызывает Иван. Еще не говоря с ним, она поняла, что он скажет.

– Что случилось? – испугался Егор, увидев ее лицо.

– Агата умерла, – глухо сказала Ая.

Уже вечером, дома, открыв свою электронную почту, Ая увидела письмо Агаты, и задыхаясь от слез, прочла:

«Моя дорогая Ая, спасибо за то, что вы были со мной все это время, спасибо за подаренный смысл и радость. Мое путешествие заканчивается. Благодаря вам, я ухожу с легким сердцем.

Вы научили меня многим вещам, на многое открыли глаза, но мне кажется (простите, если я не права) что вам самой что-то мешает быть счастливой. Ая, но вы должны быть счастливой за нас обеих. Помните, что пока вы живы – ничто не потеряно, все можно решить и исправить! Живите в радости, цените каждый день – первый день вашей оставшейся жизни! И пусть их будет много. Обнимаю вас. С любовью, ваша Агата».

Агата закончила свой дневник радости. Ая должна была продолжать заполнять свой.

Она подошла к окну. За окном притаилась белая от снега ночь, и до весны еще было очень далеко.

Ая посмотрела в ночное небо – там где-то, светила звезда по имени Агата, и улыбалась ей тихим, рассеянным светом.

Эпилог

Со стороны это могло выглядеть, как западня, ловушка, но Егора не мучили нравственные сомнения – правильно ли он сейчас поступает. Это должно случиться сегодня, и он должен убедить ее поехать с ним, чего бы ему это ни стоило.

Остановив машину у дома Аи, он какое-то время собирался с духом перед тем, как позвонить в домофон. Услышав в камеру ее недовольный голос: «Ты? Мы вроде не договаривались о встрече?!», он выпалил, что должен ее увидеть. «Пожалуйста, очень тебя прошу». Видимо, в его лице было что-то такое, что заставило ее открыть дверь.

У нее был усталый, изможденный вид. Ая честно призналась, что уже два дня после смерти Агаты не может прийти в себя. «Словно во мне что-то сломалось, понимаешь?»

Он кивнул – понимаю, и тут же предложил: – Слушай, я тут кое-что придумал. Давай махнем за город на эти выходные? Я снял дом на два дня в коттеджном поселке. Лес, камин, свежий воздух! Ну же, соглашайся! Там красиво, тебе понравится, и ехать не далеко.

Она внимательно смотрела на него – тяжелый, испытующий взгляд, который нелегко выдержать.

Егор замер: откажет? И что тогда?

Но она пожала плечами и согласилась.

У него было странное ощущение, что она словно бы догадывается о том, куда они едут.

* * *

В то время, как Егор стоял у ее подъезда, собираясь с духом, чтобы позвонить в домофон, Ая отчаянно хандрила. Что-то в этот день с самого утра пошло не по плану. Она чувствовала себя больной и разбитой – отменила тренировку в стрелковом клубе и отключила телефон. На душе у нее было сумрачно. Какое-то недоброе предчувствие не давало ей покоя.

Она никого сегодня не хотела видеть, и поэтому вздрогнула, когда в дверь позвонили. Увидев Егора, она удивилась. Она удивилась еще больше, когда неожиданно для себя самой, впустила его.

Актер из Егора оказался никудышный. Ая заметила, что он сильно взволнован, и поняла, что он приглашает ее не просто на загородный пикник.

У нее возникло неприятное чувство, что сейчас ей на шею набрасывают петлю. Но она могла отказаться, могла…

– Хорошо, я поеду, – усмехнулась Ая.

Машина Егора вырвалась за город. Москва осталась позади. Шел сильный снег.

В дороге они не разговаривали, ехали в полной тишине. Егор сжимал руль в руках – напряженное лицо, а в глазах некая отчаянная решимость. Он гнал очень быстро – леса и дома, белые от снега, стремительно проносились мимо. В январе темнеет рано, и пока они ехали, подступающие сумерки чуть добавили чернил к белизне зимнего дня.

Она не сразу поняла, куда они едут. В какой-то миг у нее возникла мысль, что все это подстроено Четвергом, и Егор везет ее в его замок. Но оказалось – другое.

Когда Егор подъехал к поселку, она уже догадалась, куда он ее привез.

Егор остановил машину на окраине поселка, у леса, и предложил ей прогуляться. Ая замерла. Она знала, что увидит там, через каких-нибудь сто метров, за поворотом. При этом она и не подумала сбежать, уклониться от предстоящего испытания.

Ая обреченно вышла из машины, поняв: вот оно, начинается.

Это был поселок, где они когда-то жили с Диной. Тот же самый лес, а вон там поле и кладбище, где похоронили Дину. И вечер был такой же снежный, как тот вечер.

А потом она увидела свой дом. Как странно – она не была здесь двадцать лет, но все как – будто бы и не изменилось, разве что в подступающих сумерках дом ее детства показался ей заброшенным и мрачным.

– Не хочешь подойти ближе? – спросил Егор.

Она вздрогнула: – Нет, нет, я не смогу.

Егор решительно взял ее под руку: – Пойдем!

Она шла за ним, будто в оцепенении, и только перед самыми воротами дома, остановилась.

Ая посмотрела на второй этаж и странно спокойным голосом сказала:

– Вон окно Дининой спальни, а там моя комната…

В этот миг где-то рядом залаяла собака, и почти сразу в том самом окне загорелся свет.

И тогда ее охватил невыразимый ужас.

– Прошу тебя, уйдем, я этого не выдержу! – закричала Ая.

* * *

В этот же вечер

Замок Четверга

Четверг смотрел на монитор и видел заснеженный лес, и Аю, застывшую перед домом ее детства.

– А вот это хороший финал, – усмехнулся Четверг, – неожиданный даже для меня. На сей раз ей придется вспомнить все.

Продолжение следует в третьей книге «Смерть и дева».

Content

Алиса Лунина
В центре циклона

Часть 1 Ужин с мертвецом

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть 2 В центре циклона

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть 3 Первый день твоей оставшейся жизни

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Эпилог