Мой самый второй: шанс изменить все

© Фарба Е., 2018

© Буданова А., 2018

© Ковалюк М., 2018

© Прюдон С., 2018

© Золочевская Т., 2018

© Бобровская А., 2018

© Помазан Е., 2018

© Рубина Н., 2018

© Хотимская О., 2018

© Заватрова В., 2018

© Аносова М., 2018

© Ковылкин А., 2018

© Штырник И., 2018

© Шахворостова М., 2018

© Ренн Ю., 2018

© Завтоньева С., 2018

© Лопинова О., 2018

© Гугель А., 2018

© Сахарова Е., 2018

© Шипилова А., 2018

© Копытина М., 2018

© Кожевников А., 2018

© Гмызина А., 2018

© Буданова О., 2018

© Норина Я., 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

Елена Фарба. Желания

Короткая повесть

Вся моя жизнь – это просто истории.

Те истории, которые я себе о ней рассказываю.

Они про то прошлое, которое было и которого никогда не было.

Это прошлое было только во мне и только для меня.

Они – это та я, какая я сейчас, прямо сию секунду.

Завтра я буду другой, и они станут другими.

Они меняются в зависимости от моего настроения, от отношений к тем или иным людям, даже от времени года.

Иногда эти истории полны юмора.

Иногда – наоборот.

Вот так живешь-живешь, а получается сборник рассказов «Про жизнь».

Пролог

– Свой путь – это когда ты делаешь то, что хочешь делать. И не делаешь того, что делать не хочешь, – написал Леське друг.

– Как же, прямо вот так, на том, что ты хочешь, строить свою жизнь?!..

– Не понял вопроса, а на чем же тогда строить, на планах партии и правительства?

– Но с чего же начинать, не понимаю. Как понять, чего я хочу.

– Начинать с того, что делать не хочешь. И не делать этого. Опора просто железобетонная.

Глава 1. Смутные воспоминания

Леська наверняка могла сказать, что появилась осенью. Причем глубокой и безлистой. Наверное, поэтому она ее так волновала. А может, и не поэтому.

Мама с папой появления Леськи не ожидали. Просто две недели в микрорайоне на окраине Таллина, где жили Леськины родители, не было света… Поэтому спустя время там народилось множество Свет и Лен. И еще Леська.

Таллин Леська помнила. Хотя, когда родители с братом и Леськой переехали в Калининград, ей и года не было. Психология не в состоянии объяснить этот феномен. Леська точно помнила Таллин. Помнила сыроватый пасмурный воздух, аллею с осенними деревьями, особый пряный запах. И еще что-то такое, чему больше всего подходит слово «дух»… Она помнила дух этого города. И когда оказалась там спустя двадцать пять лет, сразу вновь его узнала.

Еще смутно она помнила Калининград. Они с братом получили в подарок замечательные пузатые самолеты. Он – синий побольше. Она – красный поменьше. Самолеты были просто обалденные, держать в руках их было необычайно приятно. Леська помнила это чувство – самолет в руке. Прохладная пластмасса касается ее пальцев и ладони. А самолет такой большой и такой красивый. И если посмотреть на него, сразу понятно, что он летает. Это очень понятно. Сразу видна вся особенная тайная страна, где летает ее пузатый красный самолет. У него обязательно есть лицо, он разговаривает мальчишеским голосом, немножко с басцой… А она, Леська, сидит в кресле пилота, и на ней большие защитные очки и специальная одежда. Ветер и солнце бьют в лицо. Внизу сочно-зеленые деревья и разноцветные домики… Ух, красота!

Родители переехали из Калининграда, когда Леське было два года.

До того как их семья поселилась в восьмом доме, в Подмосковье, Леська мало что помнила. На первый взгляд, конечно. Просто то, что она помнила, было довольно мучительно. Родители хлопотали с переездом, Леську определили в ясли, перетекающие в сад. Мама говорила, что там она сидела, качалась и орала басом на одной ноте. Так она могла сидеть, качаться и орать часами. Единственное светлое воспоминание, которое у нее запечатлелось с той поры, – это была чудесная тететька по фамилии Пирожкина. Вообще-то она была Рожкина, но Леська свои особенные доверительные чувства к ней могла выразить одним только способом. Всякий раз, разговаривая с мамой об Але Рожкиной, называть ее Пирожкина… Это была мамина подружка, которая работала в саду, в группе Леськи. Мама работала в том же саду, но не могла по правилам сада быть вместе со своей дочкой. В общем, когда с Леськой была Пирожкина, она переставала горевать и даже немножечко играла.

По маме Леська все время тосковала. Леське больше всего на свете хотелось быть с мамой. Мамы всегда не хватало. Леська боялась ее рассердить, огорчить. Радовалась, когда мама была с ней и была ей рада. Но все равно это почему-то казалось временным и ненадежным. Вот сейчас мама уйдет. Вот сейчас рассердится.

Мама часто сердилась или бывала чем-то расстроена. Мама свободолюбивая, она не могла терпеть советскую реальность. Каждую незначащую ерунду приходилось выстаивать часами в очереди, выписывать заявлениями, выпрашивать знакомых… Леська помнила, что та жизнь была как накрытая крышкой кастрюля. Все время мало света, пасмурно, резкие голоса, взывающие к совести, ранние холодные вставания, растянутые на коленях колготки. Леське от мамы передался вкус в смысле эстетики. Ее эстетическое чувство надрывалось от цвета стен в поликлинике, от вида домов, от одежды, от лиц… От всего. Просто от всего…

Леська жила в своих историях, стараясь поменьше соприкасаться с реальностью. Папа часто бывал в командировках и привозил из командировок книги. Для Леськи он привозил сказки, конечно. Больше всего Леська любила «Сказки народов мира». Особенно восточные. Пери и дэвы, роскошь и красота приводили ее в полный восторг. Еще Леська любила сказки про принцесс. Но странно. Ощущала-то она себя только и исключительно принцессой в смысле внешней красоты и внутренней исключительности, а вот жила жизнью и приключениями главного героя, то есть мужчины. А хотя, что странного? В жизни принцесс до и после кульминационного момента с женихами ничего интересного-то и не было. А вот у самого главного жениха жизнь была что надо! Вот тебе приключения, вот тебе путешествия, открытия, победы, новые знакомства! Кстати, Леська само слово «жених» почему-то произносила как «нежих»…

Еще Леська обожала играть в кубики. Они были разноцветные, деревянные, довольно большие и складывались в большой зеленый деревянный ящик из-под чего-то. Все вещи в те времена были… как бы сказать, многофункциональные. Когда освобождался ящик, он не выкидывался, ему находили новое применение. И это было здорово, когда оно, это новое применение, находилось и было уместным. Так вот, в зеленом ящике из-под чего-то хранились Леськины кубики. Она сама или вместе с братом могли из них сделать что хочешь. Хочешь замок, хочешь дом, хочешь – что хочешь…

Еще была настольная игра, в которую они играли всей семьей, путешествие по какому-то необыкновенному Лукоморью. Еще была любимая книга, в которой герои запрыгивали внутрь марок и попадали в нарисованные обстоятельства. Диафильмы и чтение перед сном. Целый мир в книге с рисунками Херлуфа Бидструпа. Гости по выходным и обязательно предшествующий их приходу волшебный саксофон Фаусто Папетти…

Все это было прекрасно.

Плохо только, что некоторые сказки были страшными. Особенно плохо, если их показывали по телевизору. Леська помнит, когда впервые испытала настоящий ужас и совсем не смогла спать ночью. Тогда вечером они всей семьей посмотрели немецкий телеспектакль «Карлик Нос». Вид уродливого карлика и мешок с отрубленными головами вместо капусты на протяжении многих лет преследовал Леську в темноте… Она бежала к родителям, укладывалась к ним под бок и только тогда спокойно засыпала. Да, эта беготня по ночам продлилась очень долго… А когда Леська оказалась замужем, возможность на законном основании спать у кого-то под боком ее очень радовала.

Глава 2. Восьмой дом

Восьмой дом, куда Леськина семья переехала в ее три года, ей нравился. Он был маленький, трехэтажный, трехподъездный, светло-желтого цвета старинного особянка. Вокруг дома было много зелени, деревьев. Окна затеняли кусты, а справа от дома начиналась липовая аллея. И когда весной цвели липы, дурман-запах тек по улице, проникая даже в квартиру Леськи.

Сама квартира, правда, была сыровата. Из окон в холодные дни ощутимо дуло. Леська помнила, как они болели вместе с братом. Если кто-то из них заболевал, неизбежно через пару дней заболевал другой. Но это их скорее радовало, болели они со вкусом. Прямо скажем, с удовольствием. Можно было лежать, ничего не делать, никуда не ходить. Читать книги, играть в игрушки. А потом вообще стало можно телевизор смотреть. В восьмом доме телевизоров было уже два. Потом их становилось все больше. Леськин папа увлекался техникой. И у него все работало, даже самое неисправное. Правда, все работало не ахти, и без папы обязательно начинались какие-то сложности с техникой. А потому что она слушалась только его: техника ведь не дура, знает, кто ее любит и кормит. А папа и любил, и кормил своим вниманием, заботой. Иногда вечерами папа паял. Паяльник – это такая железная длинная штука на деревянной ручке с электропроводом. Когда паяльник подключен, железная штука раскаляется и окунается в специальную паяльную смолу. Конечно, называется эта субстанция как-то по-другому. Назовем ее смолой для простоты. Она, эта смола, когда холодная, твердая как камень. А когда ее касаются раскаленным паяльником, становится тягучей. Очень красивая, янтарного цвета. Вечерами, когда папа брался паять, комната наполнялась густым синим дымом…

У брата с Леськой там была своя комната, у родителей – своя. Но вообще-то это была коммуналка. То есть в их квартире была еще одна неведомая комната, принадлежавшая совсем чужим людям. Но эти люди почти никогда в ней не жили, она стояла закрытая. В ванной, кухне, туалете, коридоре на не вполне законных основаниях царствовала Леська. Ну, и вся ее семья тоже.

Еще по соседству, кажется, на втором этаже, жила бабушка. Как ее звали, Леська уже и не вспомнит. Бабушка была очень добрая. Очень. В ней была какая-то особенная доброта, вместе с мудростью. Она любила Леську. Сейчас вот это кажется каким-то странным и даже натянутым. Ну с чего это чужой бабушке любить постороннего ребенка? Но тогда Леське это не казалось странным, а очень даже естественным. Когда ее любили, это было хорошо, приятно, но совершенно естественно. Кстати, так и до сих пор…

Леське нравилось, что жили они на первом этаже. В окно было видно улицу, играющих ребят, двор, подальше – дом, в котором жил мальчик Денис. Он нравился Леське, потому что был похож на мальчика Кристофера из книжки про Карлсона, как его нарисовал художник. Он казался Леське очень красивым. Спустя десять лет этот мальчик влюбится в Леську и будет за ней ухаживать. Леська не ответит ему взаимностью. А потом еще лет пятнадцать он не женится… В общем-то, и сейчас он еще не женат.

Брат часто, но неохотно брал с собой Леську гулять. Мама ему велела, поскольку старший. А Леське очень нравилось гулять с братом и играть во всякие мужские игры. В ножички, салки, сифы и все остальное. Правда, она себя чувствовала чужой. Наверное, потому что брат тяготился ею. Она же была маленькая, не могла так быстро бегать, как вся орава мальчишек. Брату приходилось ее тащить, а самому опаздывать к игре…

В один из годов брат неимоверно превзошел Леську во всех смыслах. Он пошел в школу. Школа была буквально в соседнем доме. Но брата все равно нужно было водить через гарнизонную проходную и дорогу. Эта проходная, кстати, почему-то сильно волновала Леську. Что-то неведомое, прекрасное было в том, чтобы выходить за территорию…

Когда брат пошел в школу, Леське исполнилось пять лет. Время, когда они вместе ходили в детский сад, только в разные группы, закончилось. Это было грустно. Леське нестерпимо хотелось в школу. И именно в ту, куда пошел брат. Вообще ей все хотелось, как у брата. Но получалось только с одеждой, которую Леська с гордостью донашивала. Брат ревностно охранял все свое от Леськиных посягательств. А когда пришло время и все его друзья по очереди стали влюбляться в Леську, вызывал приятелей на разговор и говорил свирепо: «Это моя сестра!» Ухажеры пугались и ретировались.

Вообще привычка задвигать то, чего очень сильно хочется, куда подальше, начала появляться у Леськи ужасно рано. Можно только предполагать, что ее останавливало. Например, то, что «неправильные» желания могли расстроить маму. И не могли бы, а точно расстраивали. Мама гордилась, что у нее дети воспитанные, ничего не просят. Но, положа руку на сердце, Леське сложно было удержаться от просьб.

Была ли Леська счастливой тогда, в восьмом доме? Хотя она любила восьмой дом, Леська не была счастлива. Ей как-то нелегко жилось. Она была как будто чужой и ненужной. Хотя точно знала, что родная и нужная. Но чувствовала себя неправильной. А свои желания – глупыми и никчемушными. В характере Леськи таинственным образом сплелись воедино могучая тяга к правде, справедливости, за что соседи прозвали ее прокурором, и скрытность в той части, что касается самой ее, живой и настоящей. Когда Леське хотелось конфетки, она не могла просто подойти и взять ее. Ей было стыдно. Зато могла лет до пяти взять ее втихаря и спрятать фантик. А после пяти лет и этого уже не могла. Потому что поняла, что так поступать еще стыдней. Могла только мечтать о том, как пойдет и возьмет. И ждать, что конфетка волшебным образом попадет к ней.

Вот так Леська стала терять свои желания. Она их имела, но не исполняла. Желания накапливались и давили на нее всей своей неистраченной силой изнутри. Но Леська ничего не могла поделать. Она не умела идти по дороге своих желаний. А, значит, по своей дороге. И она брела, спотыкаясь, распевая бравурные песенки, которые другие хотели от нее слышать.

В восьмом доме у Леськи случились чудесные мурашки. Однажды сбоку дома, на скамейках около песочницы, собрались ребята, мальчики и девочки. Леська была самой младшей. Одна девочка усадила Леську на скамеечку и стала делать ей прическу. Когда она расчесывала длинные Леськины волосы, по спине у Леськи бежали та-акие приятные мурашки, что она вся размякла и сидела в блаженстве. Забавно, прошло много лет со времен той песочницы, и кто-то придумал такую штукенцию, похожую на раскрытый венчик для взбивания яиц. Называется этот агрегат «массажер Мурашка». Так вот, если им поводить по голове, особенно если не себе, а другому и неожиданно, начинаются те самые прекрасные мурашки. С тех пор Леська нашла способ прийти в гармоничное состояние. Просто нужно найти мягкую женственную парикмахершу, которая будет легко, без нажима, причесывать, стричь, оживляя Леськины кудряшки и заодно пугливые мурашки.

В восьмом доме им с братом всегда читали на ночь… А еще они баловались все вместе, всей семьей. Особенно с папой. Он очень любил смешить или щекотать. Там же они с братом научились читать, и зачитали от души! Полюбили это дело. Леська уже в четыре года бегло читала про себя. Что? Конечно, сказки, что же еще. Брат же читал все подряд. Это не художественное преувеличение. Он читал все подряд. Что попадалось под руку, то и читал. Инструкция к миксеру или радиоприемнику, фантастика, классика, исторические книги, журналы… Сейчас выросший брат не перестает поражать свою жену внезапными энциклопедическими знаниями на абсолютно непредсказуемые темы…

Вообще Леська уже в восьмом доме поняла, что у нее особенная семья. Она ей очень гордилась. Все в семье были очень умные и образованные. Любой ее вопрос находил четкий и развернутый ответ. Правда, просто так показывать свои знания считалось некультурным и называлось «умничать».

Глава 3. Полет

У Леськи была эльфийская природа. Ну то есть она не была эльфом. Потому что она – человек. Живой и вполне нормальный. Но в ней было куда больше воздуха, чем земли или, скажем, воды… Часто она видела в полусне, как летает. И это действительно были как будто не совсем сны, ощущения совершенно реальные. Она чувствовала, что летает. Поднимается то выше, то ниже, разглядывает с высоты свой город… Особенно почему-то часто Леська видела, как перелетает через широкую реку, попадает в вихревой поток и скользит по воде…

Но это все на грани реальности и иллюзий. А в жизни Леська просто отличалась легкостью. Легкостью на подъем, она готова была ехать-скакать при первой возможности куда подальше; легкостью в идеях, тягой к творчеству во всех его проявлениях. Наверное, именно эти качества привлекали к ней людей, вовлекали в ее идеи, как ее саму в тот самый вихревой поток. Вихрь кружил голову мужчинам и женщинам. Но то, что мужчинам, конечно, приятнее…

К сожалению, в своей чистоте и первозданности ее воздушная природа проявлялась не так уж часто. Сдерживали-искажали ее, конечно, они, страхи. А страхов у Леськи было предостаточно. На любую тему, какую ни возьми. И тогда ветер останавливал свое движение, замирал, воздух начинал застаиваться. Эту внутреннюю духоту Леська чувствовала физически. Ей не хватало воздуха, было душно. Даже на улице зимой порой возникало такое чувство. И она расстегивала на холоде пальто, снимала шапку, включала обогрев в машине в режиме кондиционера… Ничего не помогало.

Облегчение приносило только общение и только с правильными людьми. Леська не могла бы дать точного определения тому, кто такой «правильный человек». Ряд разрозненных признаков, таких как чувство юмора или искренность, увлеченность и самобытность, не дает полной понятной картины того, кто правильный, а кто нет. Леська просто чувствовала себя сразу хорошо рядом с правильным человеком. Снова начинала глупо хихикать по поводу и без. И периодически воспарять, зависая в воздухе, как же без этого. Таких людей в ее жизни, как ни удивительно, было немало. Степень правильности только, когда к сожалению, когда к счастью, колебалась. Вот так не пообщаешься с самым что ни на есть правильным человеком год-другой, а он… Бр-р-р. Сер лицом и мюслеобразен в мыслях. А бывает, самый что ни на есть трясучий тип или просто противный через время вдруг превращается в Человека. Как с капусты вялые пожухлые листы сняли – а внутри она свежая и хрустящая. Кто разберет. Леська и не пыталась. Просто просыпалась и отдыхала от своих кошмаров. А потом опять впадала в беспокойную и мучительную спячку. Предположить, когда одно состояние сменит другое, как долго продлится, было невозможно. Или возможно… Но только сама Леська никак не могла этим управлять. Иногда все шло как нельзя лучше, весна, птички, общее благоденствие, и вдруг ка-ак накатит. А иногда все, наоборот, так препогано, все-то Леську мучают, все покушаются на ее время и нервы. А у нее внутри: «Три часа, полет нормальный!» И ничего ей не делается.

Недавно пересмотренный «Осенний марафон» вызвал у Леськи неожиданный отклик в душе. Она ненавидела этот фильм так же, как Штирлиц – «Девушку моей мечты». Но посмотрела. Главный герой фильма Бузыкин – фигура по-чеховски трагикомическая. Раньше Леська не могла вытерпеть его постоянные сделки с собой и совестью, его нерешительность и слюнтяйство. А в этот раз она задумалась. А как она бы поступила на его месте. Если есть вот такая вот многолетняя жена и воодушевленная любовница. Вообще, осталось за кадром самое главное – как Бузыкин в принципе попал в эту историю. С его-то нирыба-нимясовством… Да, Леська понимала, что она в эту воду просто бы заходить не стала. Любовник, суетливые встречи, заметание следов… Бр-р-р-р… Противно такое даже представлять. Но тут важно другое. Вопрос выбора. Причем не вообще выбора, а в конкретных заданных условиях, а именно: кому из близких людей разбивать сердце в связи со своими собственными поисками счастья… Невыносимо.

Леська летела по небу, а ее жизнь отражалась внизу, в речках, ручейках и окнах… Ее жизнь происходила как-то сама собой. Леська летела-летела, смотрела в бесконечно разнообразную палитру неба, любовалась нежностью восходов и решительностью закатов… А там, внизу, она разговаривала с какими-то людьми, играла в работу и образование, выходила замуж, ссорилась и мирилась с мамой, совершала регулярные звонки родственникам. Потом, спустя время, она заметила, что летит не одна. Где-то, то ниже, то рядом, то выше нее, летит муж… И вдруг она увидела летящих откуда-то сверху двух ангелов… Маленьких и прекрасных. Они летели прямо к ней, запрыгивали в живот и выходили уже там, внизу… В самую гущу людей…

Отпускать их в мир было тяжело. И страшно. Она каждый раз страдала, оттягивала момент называния малышей. А люди, все подряд, даже чужие-случайные, все с жадностью твердили: «Родила? Родила? Как назвали? Как назвали?» Когда факт называния свершался, становилось легче. Жизнь принимала новых членов и до поры до времени теряла к ним интерес.

Полет Леськи продолжался. Теперь они уже летели маленькой стаей. Прибавило ли это Леське счастья? Конечно, прибавило. Только счастье – это такая субстанция… Как мед у Винни Пуха. Если уж оно есть, то есть, и с прибавкой еще больше. А уж если нет, то нет. И Леська летела-летела, сомневаясь и мучаясь, совершая массу очень и крайне важных дел. Но что-то самое главное всегда держа в луче внутреннего света…

Что оно, черт его дери, самое главное?

Глава 4. Любовь

Леська чувствовала, что любовь. Но вслух все равно бы не сказала. Почему… Потому что Леська вообще-то человек серьезный и про всякие глупости, типа любви, говорить не привыкла. Вклад в человечество, всеобщее процветание и счастье, развитие науки и техники, гуманизация общества – это пожалуйста. Про любовь в самом безжизненном, то есть глобально-философском смысле, – тоже…

А вот про самую что ни на есть любовь… В простом и приземленном смысле. Между мужчиной и женщиной… Это так тревожило ее, так тянуло… Что она и сама с собой об этом говорила и думала вполуха-вполслова.

Некоторые песни вдруг взрывали ее всю изнутри. И она начинала плясать какие-то бешеные танцы одна, дома. Или становилось пронзительно-кристально ясно, все-все. Вихрем неслись картины перед ее глазами. Закат, убегающая прямо в него дорога. А внутри – свобода! Потому что любовь.

Она даже немного боялась себя в такие моменты. В ней просыпалось что-то ведьминское. Она чувствовала в себе могучую силу, силу магнетическую. И боялась выпустить ее наружу, не знала, как ею распорядиться… Просто чувствовала и ждала.

Сколько себя помнила, Леська ждала. Она ждала, хотя ненавидела ждать. Может, как раз потому, что ждала в главном. Всю-всю жизнь. Внутри нее были голоса, легкие и воздушные, трепетные и нежные. Но также занудливые и вредные, конечно. Вообще голосов, то есть мыслей, было много. Просто когда речь идет о мыслях, получается, что они все Леськины. Будто бы она сама их создала и озвучила. А вот голоса означают, что идеи, которые они озвучивают, Леське не принадлежат. Просто когда-то очень давно, в самом раннем детстве или, может, совсем недавно, кто-то что-то сказал, а Леська и поверила. И понесся круговорот в Леськиной голове… Ей говорили много. Некоторые вещи говорили много-много раз. Так, как будто это само собой разумеющееся. Потом, правда, Леська могла обнаружить, что все это «само собой разумеющееся» совсем не соответствует действительности. Ее действительности. Но мысль, привычная, как грязь по весне, не исчезала.

Леська все собиралась навести порядок в своей голове, вымести оттуда весь мусор. К сожалению, не получалось. Зато Леська стала ужасно придирчивой в смысле внешнего порядка в себе и доме. Иногда это выливалось в стремление поддерживать порядок на уровне стерильности. И это было утомительно. Вещи раздавались или выкидывались. Со столов и тумбочек убиралось абсолютно все. Вещи, надетые один раз, бросались в стирку… Все это приносило облегчение. Но ненадолго.

Что касается внешнего порядка в себе, то есть во внешности – это было еще сложнее. Леська прилагала кучу усилий, чтобы привести себя в соответствие со своими собственными требованиями. Когда это ей удавалось, самое логичное было бы замереть где-нибудь в людном месте, чтобы ею могли налюбоваться, а она – попозировать всласть. Но Леська была человеком активным. Молча позировать было скучно. Поэтому она неслась по своим адресам, стараясь не растерять доведенную до совершенства упорядоченность образа… Это было нелегко… Особенно если нужно было поесть, особенно в компании. Видимо, назло подсознание Леськи выдавало какой-нибудь кульбит, и вот уже пивная кружка валяется на столе, а все ее содержимое могучим потоком изливается на ее белоснежные брюки. Ну, или капнуть на себя что-нибудь. Или колготки порвать… Это Леське запросто. Леське давно было пора навести порядок в голове, я же говорю. Но все как-то не получалось…

Но, несмотря на все эти нелепые нелепости и занудные занудности в стремлении к чистоте и порядку, Леська на самом деле была совершенно нестерильный человек. Она была взлохмаченной, несущейся на всех парусах неважно куда, лишь бы нестись и чтобы хотелось. Она была румяной, и глаз ее горел. Внутри нее плясали бесенята, смешившие ее каждый раз, когда она о них вспоминала. И оттого все, что думала Леська своими мыслями, а не чужими, было смешным и даже парадоксальным. В нее, когда она была собой, влюблялись сразу, с первого взгляда. И это было самым естественным из всего естественного. И она влюблялась с первого взгляда. Постоянно.

Первый раз ей признался в любви мальчик Ваня. Это было ранней весной в туалете детского сада. Странно, но туалет был общим. Видимо, считалось, что советские дети до семи лет сохраняют младенческую наивность и не замечают некоторой разницы в устройстве девочек и мальчиков. Что бы ни считалось, но на детской площадке детки давно и с удовольствием играли в доктора. В самом что ни на есть эротическом смысле… Так что туалет был выбран как место для признаний неслучайно. Во-первых, уединенность, такая недостижимая в «группе», во-вторых, очевидная противоположность в смысле пола.

Так вот. Мальчик Ваня подошел к Леське и сказал: «Я тебя люблю». Это было неожиданно и очень приятно. Но как-то непонятно. «И что я должна теперь сделать в ответ?» – недоумевала Леська. Поскольку ничего она не придумала, это признание так и осталось висящим в весеннем воздухе детскосадовского туалета.

Потом Леська услышит эти слова не раз. А реакция ее будет всегда одной и той же. Как в самый первый раз. Приятно и непонятно… «Что я теперь должна с этим делать?..»

Глава 5. Школа

Когда Леське исполнилось семь лет, ее семья: мама, папа, брат и она – переехала в новый девятиэтажный дом. Папе на работе дали квартиру. Все, конечно, было непросто. Квартиру давно обещали и долго не давали. Либо предлагали не то. Но Леська обо всех этих перипетиях не знала. Просто в какой-то момент они всей семьей взяли и переехали. Прямо к сентябрю первого класса Леськи.

Она помнила, как рабочие вчетвером или даже впятером поднимали по лестнице на пятый этаж ее пианино. В доме был только один лифт, пассажирский. А пианино было большим и очень тяжелым. Рабочие долго и с явным трудом его поднимали. А потом занесли в комнату Леськи и брата. Поставили они его как-то странно, полубоком. Леська увидела это и сказала приехавшей из Мичуринска проводить внучку в школу бабушке Юле: «Как криво!» Бабушка согласилась: да, мол, кривовато. А потом Леська отчетливо услышала кухонный разговор бабушки с папой: «Ты представляешь, рабочие такую тяжесть несли на пятый этаж, а ей не нравится, как поставили! Фу, гадость!»

Для Леськи это был удар. И самое обидное, что непонятно, что теперь делать. Сказанного не воротишь. Но, во-первых, она не хотела обидеть рабочих, которые все равно уже ушли и ее слов не слышали. Во-вторых, она констатировала то, что видела. Ну а в-третьих, она никак не могла ожидать такого от бабушки Юли. Ведь та сама с ней согласилась! Да и вообще, бабушка Юля была отличной бабушкой. Она не заставляла доедать, высиживая часами за столом. «Не хочешь – не ешь, нам больше достанется!» – с улыбкой говорила бабушка им с братом. Она возила их с собой на работу, в библиотеку. Раньше она была заведующей, а теперь подрабатывала в своей же библиотеке уборщицей. Там можно было выбирать любые книжки! И читать их сразу или брать с собой. А еще бабушка Юля была необыкновенным рассказчиком. Когда она начинала какую-нибудь свою историю, обязательно смешную, все слушатели замирали, открыв рот. Заканчивалась любая ее история под гомерический хохот публики. В общем, бабушка Юля была молодец. А тут такое! В ее, Леськин, адрес. Леська сильно расстроилась и, так и не поняв, в чем провинилась, стала более придирчивой к своим словам.

Кстати, как раз этот случай открыл Леське странное распределение звука в новой квартире. Кухня, самое удаленное от их с братом комнаты место, идеально прослушивалась как раз с Леськиной кровати. А наоборот – нет. И вообще, вся остальная квартира была защищена в смысле подслушиваний. Каждая комната была сама по себе, там вполне можно было вести любые беседы без лишних ушей. А вот кухня… Да. Это было странно и интересно. Например, когда они с братом учились в старших классах, Леська, которую запихали спать, услышала «мужской разговор» одноклассников брата. Она узнала много нового об отношениях мужчины и женщины и много новых слов…

Но тогда, в пианинов день, ее голова была занята совсем другим. Она идет в школу! Целых два года, с тех пор, как туда отправился брат, она об этом мечтала. И вот уже совсем скоро. С садом покончено! Она будет ходить в школу и возвращаться домой к обеду. Она будет октябренком! А потом станет пионером! Леську все это сильно вдохновляло.

Тридцать первого августа Леську отпустили гулять. Всех домашних лихорадило. Переезд, новый дом, сборы детей в школу… Поэтому Леську отправили гулять с облегчением. Леська пошла за дом, на новую площадку. Собственно, весь их район был новый, военный городок еще отстраивался. Леська на улице познакомилась с какими-то девочками и мальчиками. Они отлично играли, лазали по лабиринту, бегали… Потом какая-то новая знакомая предложила Леське пойти к ней домой поиграть в кукол. Леська, естественно, согласилась. Они играли до прихода девочкиной мамы. Та спросила у Леськи: «А твоя мама знает, что ты пошла к нам?» Узнав, что нет, девочкина мама отправила Леську домой. Довольная и счастливая столь плодотворно проведенным временем, Леська прибежала к себе. А там!..

А там… В общем, на бедную Леську обрушился такой шквал всего самого неприятного, что Леська даже пожалела, что вернулась. Хотя, конечно, она должна была пожалеть, что вернулась так поздно… Пропала, никого не предупредив… Ну, и так далее. Чувство собственной вины заедало Леську. Мама тогда ругалась отчаянно.

Странно, что именно в главе про школу всплыла «ругательная» тема. И странно, и совсем не странно. Само здание школы, унылые коридоры, хмурые лица уборщиц, гардеробщиц, визгливые голоса поварих, недовольные – учителей… Все это рождало в Леське чувство виноватости. Презумпция виновности, непонятно перед кем, непонятно за что, но виновна, факт.

В школе Леська заковалась окончательно. Спрятала себя, какая она есть, подальше от чужих глаз и четвертных сценок. А миру представила объемную модель Леськи под названием «отличница и первая во всем». Она писала сочинения в стихах, которые зачитывались перед классом под бурные аплодисменты. Только придя в школу, в первом классе, сразу всех обогнала по скорости чтения. С самого начала училась на одни пятерки. В неучебной школьной жизни она была, кем только можно было быть: командиром звездочки, плавно перетекшей в председателя совета отряда, капитаном команды КВН, членом совета дружины, трижды принимала в пионеры на Красной площади. Она выиграла первый и единственный школьный конкурс «Поле чудес» с настоящими призами.

И на фоне всего этого общественного признания и общей передовитости Леська страдала от неуверенности в себе. Ее дружба с девочками не клеилась. С мальчиками же все обстояло прекрасно. Но вдруг, после обидного выпада какого-то дворового хулигана, Леська застеснялась, что водится только с мальчиками. Совсем небольшой кусочек суши под ногами закачался на волнах сомнений и стеснительностей… Она не отказалась совсем от дружбы с мальчишками, но что-то внутри нее сломалось. Какой-то барометр благополучия и уверенности. Леська, натужно кряхтя, натянула на себя маску и тут, в самой любимой обстановке и с самыми безопасными людьми – мальчишками… Увы.

Леська помнила, что изначально хотела быть мальчиком. Ей казалось, что мальчикам, то есть мужчинам достались все самые интересные профессии. Космонавт, милиционер, военный, директор… А еще Леська тянулась за старшим братом. Не специально, но с удовольствием носила его клетчатые рубашки и джинсы, находилась в компании его друзей, чувствуя себя не своей. Девчонка, что тут поделаешь…

Леська очень долго стеснялась своей женской сути. И чем больше она в ней прорастала, тем сложней с ней было Леське. Привыкшей и коня, и избу, и все что хочешь делать наравне, а чаще – лучше, быстрей, звонче, храбрей мальчишек. Один мальчик влюбился в ее боевой характер и даже рассказал об этом своим друзьям. А те – рассказали Леське. Правда, к тому времени этот мальчик по имени Андрей уже перешел в другую школу. Леська ужасно внутри себя гордилась, что вот такой мальчик, в которого были влюблены все девочки класса, выбрал именно ее. Он ей тоже нравился, но она привыкла дружить.

А еще у нее преподавал историю учитель с правильной для историка и мыслителя фамилией Чаадаев. Он рассказывал, что является потомком того самого Чаадаева и что у него в гараже стоит лошадь. На переменах он уходил в свою маленькую комнатку, закрывал дверь и курил, пока из-под двери не начинал просачиваться синими клубами дым. В общем, он был странный мужчина. Но у него была харизма и загадка, и он нравился Леське. А она нравилась ему. Только не гадко-сомнительно, а в некоем предвкушении-ожидании, какой она станет, когда вырастет… Он видел в ней то, что и сама Леська в себе не видела, – красоту, породу, женственность…

Кроме того, у нее были сложносочиненные отношения с сыном маминой подруги. Сережа был на шесть лет ее старше, но выказывал к ней явную симпатию с самого Леськиного щенячьего возраста, лет с пяти. Всякие переглядки, особые слова, комплименты, вся эта странная и непонятная история продолжалась до ее шестого класса. Если бы Леська хоть немножко умела быть девочкой тогда, может быть, у них случился бы роман под названием «первая любовь». Прямо как в чудесном фильме «Вам и не снилось»… Но Леська не умела.

Еще ей нравились мальчики из их общей компании. Сложно сказать, в какой очередности. По кругу. Дима Петушков, Сашка Ирисов, Пашка Окунько, Коля Спиридонов. Он – особенно. Когда Леська закончила восьмой класс, они с этими ребятами и еще девчонками пошли в парк аттракционов. Погода была прекрасная. Солнечная, ясная, теплая. Они сами пошли далеко от дома в этот парк, сами выбирали, где кататься. А особенно – с кем кататься… Коля Спиридонов катал Леську. И другие ребята тоже. Она просто купалась во внимании. Эх, да чего там – в любви! Вот это удивительное чувство – быть в эпицентре любовного вихря – Леська испытала впервые… Настолько сильно она испытает его, только когда станет в два раза старше, перенесется из четырнадцати в двадцать восемь. И вот тогда, на тридцатилетии брата, сидя с его школьными друзьями на веранде родительского дома и бренча-попевая старые полузабытые песни, Леська почувствует себя растворенной в могучем потоке любви вот этих самых людей. Уже таких взрослых, таких серьезных… И поймет, что не зря она училась играть на гитаре, не зря подбирала и пела им песни, ведь на этих школьных, а потом и студенческих вечерах-попойках-посиделках росли и расцветали их души…

Между этими двумя вехами, конечно, множество эпизодов. Школьный выпускной брата, и ее кружат танец за танцем один за другим ребята… Горячая испанская ночь, бушует Фиеста, пригород андалузского города Малаги, а она держит на себе всю дискотеку, и все взгляды обращены к ней… Доминикана, и двое влюбленных мужчин борются за ее, Леськино, внимание… Другая дискотека, в зимней Москве, она танцует, сливаясь с ритмом, и ее тело ей послушно, а все окружающие, замерев, смотрят на нее… Солидный, тонкий и образованный мужчина робеет рядом с ней и показывает что-то в своем компьютере… Ее будущий муж смотрит на нее впервые в жизни, и в его глазах отражается любовь.

Глава 6. Музыкальная школа

Леська сидела тихонько на задней парте кабинета сольфеджио, а на коленях ее лежала раскрытая книга Соловьева про приключения Ходжи Насреддина. Ей было хорошо. За окном бушевала весна, пели птицы, а здесь было тихо и торжественно. В солнечных лучах вились струйки пыли, мягко звучал голос Любови Васильевны, со всех сторон Леськи сидели ее друзья или просто приятные ей люди… Она и здесь была лучшей, так что тихонько подхалтуривала, время от времени читая свою любимую книгу. Леська прекрасно училась в музыкальной школе. Она ее очень любила. Без мазохизма или, наоборот, самолюбования. Она просто любила музыкальную школу именно такой, какая она была. Любила своих учителей, особенно учительницу по специальности, добрую и в то же время интеллигентно-строгую Валентину Леонидовну, и обладающую поистине фейским обаянием Любовь Васильевну, преподававшую хор и сольфеджио. Музыкальная школа отвечала Леське взаимностью. Ее любили, ценили, она вела концерты и даже иногда исполняла на них произведения своего собственного сочинения.

Леське нравилась особая атмосфера, царившая в музыкальной школе, кабинеты с высокими потолками и окнами. Гулкие коридоры, кабинеты с инструментами. Даже название здания, где была музыкальная школа, напоминало о чем-то возвышенном – Дом офицеров…

Закончила Леська музыкальную школу, конечно, на одни пятерки. И однажды даже выиграла конкурс этюдов. Но это было скорее случайностью, чем закономерностью. Потому что Леська боялась спортивной соревновательности. Она не любила конкурсы, слишком сильно волновалась и делала какие-нибудь глупые ляпы в давно доведенных до автоматизма пьесах. В какой-то момент концерта или конкурса у нее обязательно появлялась подлая мысль, что вот-де все ее слушают, все на нее смотрят, и сразу за этим внутри нее все холодело, замирало, предпочитая пересидеть опасный момент. Леська совершала глупую ошибку… После которой все снова начинало работать в полную силу, разум и руки опять начинали ее слушаться, и она благополучно доигрывала до конца. Так что победа в конкурсе была случайностью, а не закономерностью. Просто в этот день она ужасно торопилась на день рождения своей одноклассницы и мечтала лишь о том, чтобы быстрей отбарабанить и убежать. А потом уж Леська узнала от учительницы, что была лучшей среди всех, даже уже зарекомендовавших себя музыкальных «спортсменов». И ее фамилия висела некоторое время на стенде музыкальной школы с припиской – «первое место»… Все-таки Леське нравилось быть первой. Факт.

В музыкальной школе у Леськи были замечательные друзья. Им было вместе интересно, они все время что-то выдумывали. На выпускной вообще разыграли для учителей целый спектакль по мотивам сказки «Красная Шапочка», пародию на модные в те времена бразильские сериалы. Разговаривали они исключительно глупыми междометиями, типа «бум-кара-бырцшвак!», а один парень, исполнявший роль переводчика, говорил по-русски длинные смешные фразы. Они придумали себе наряды в духе бразильских героев. Леська играла бабушку. Она нацепила дурацкие очки на кончик носа, чего-то там изобразила на голове, а под широкое платье, взаправду взятое у бабушки, подвязала подушку. Весь этот вид дополнялся особого вида прихрамыванием и Леськиным темпераментом. Зрители хохотали.

Что касается сольфеджио, тут волноваться не о чем, Леська была молодец. У нее обнаружился замечательный слух, она с легкостью писала музыкальные диктанты. Музыкальный диктант – это когда учитель играет мелодию, а ученики должны ее записать нотами, соблюдая тональность, длительность, ритмику и все остальное. Причем никто ведь не говорит: «Начинайте с ноты «ля». Сами должны догадаться. Для многих музыкальные диктанты были совершенно непосильной задачей. А Леське удавались – и потому нравились. Кроме того, она была дисциплинированной в смысле домашних заданий.

Но вообще больше всего она любила другие задания – творческие. Когда, например, им на музлитературе включали какое-нибудь произведение. И нужно было рассказать о тех образах, картинках, которые возникали. Догадаться, как называется произведение или чему посвящено. Леське это очень нравилось. Более того, когда она сама играла, она всегда придумывала ту историю, которую играла. Иногда им давали задание придумать музыку или стихи к какой-нибудь картине. Леська однажды выбрала для описания картину Карла Брюллова «Последний день Помпеи». Картина и та реальная история, которая случилась много столетий назад, так потрясли Леську, что у нее родилось большое стихотворение, наполненное ее эмоциями. Написала она его на бегу, по пути в музыкальную школу, она вечно куда-то опаздывала. Но получилось от души. Вообще, удивительно, но именно этот момент, когда Леська бежала в музыкальную школу, на ходу соединяя слова и фразы… Момент, когда в голове у нее рождались образы далекого прекрасного города Помпеи уже на краю своего исчезновения… Именно этот момент запомнился Леське ярко, во всех деталях. Вместе с ясным вечерним небом, подсвеченным еще желтыми полосками заката…

А Помпеи, этот древний город, стал для Леськи символом Божьей воли, иногда сокрушающей, но все равно поразительной. Она и мечтать не смела о том, чтобы побывать на раскопках Помпей. Но все-таки мечтала. И почему-то эти мечты для нее были мечтами вовсе не про прикосновение к древности. Или про счастье ныне живущего в сравнении с погибшими тогда. Эти мечты, так же, как и все приключения Ходжи Насреддина, как и все-все в музыкальной школе, включая странные комнатные растения, похожие на карликовые деревья, с короткими жесткими ветками и темно-зелеными сочными листиками… Все-все это было для нее про любовь.

Но тогда, когда Леська сидела на задней парте в кабинете сольфеджио, а на коленях у нее раскинулась жаркая томящаяся Бухара, ей еще было далеко до выпускного. Она успевала выхватить только пару строк. Но и это было очень приятно и волнующе. Любовь Васильевна ничего не замечала.

Глава 7. Неведомые луга

Леська летом ездила к бабушкам. Строго говоря, к бабушкам с дедушками. Бабушек было три, дедушек – двое. Увы, у одной бабушки не случилось дедушки. От этого у нее безнадёжно испортился характер, и бывать у этой бабушки в гостях Леське не особенно нравилось. Звали ее Зина.

Странное это имя. Одно время в СССР любили называть девочек Галями, Варями, Зинами, Лидами… Сейчас же само звучание этих имен адресует куда-то в недалекое, но отчетливо устаревшее прошлое, с граммофонной «Риоритой» на улице. Зин Леська знала не очень много. Но те, кого знала, были похожи уверенными голосами и способностью устроить скандал даже без повода. Еще знакомые Леське Зины любили порассуждать о глупости и неправоте других людей, как в общем, так и в частности. При этом Зины могли запросто с теми самыми людьми, которых при Леське клеймили позором, прекрасно общаться. Потому что обсуждали они их за глаза, а, разговаривая с ними, возмущались поведением кого-нибудь другого. Все это создавало особую интимность в отношениях Зин с другими. Люди не подозревали или не хотели подозревать, что сами являются точно такими же объектами Зининого злословия. Леська на этот счет не питала иллюзий. Правда, прозрение случилось, когда она стала постарше. Кстати, тогда же, когда стала старше, она встретила совсем другую Зину. Добрую, тонкую и заботливую… Но все это потом.

А тогда, в летние школьные каникулы, Леська с братом вбрасывались на Достоевскую, 35, города Мичуринска, в рыжий одноэтажный дом довоенной постройки, огороженный забором. Дом был со ставнями и парадным выходом прямо на улицу. К сожалению, этот выход когда-то был наглухо закрыт, и выходить из дома приходилось через крыльцо в глубине двора. Ну а потом – через калитку на Достоевскую улицу. Это было как шагнуть из одного мира в другой.

Когда Леська стала чуть-чуть постарше, летние вечера на этой улице стали преисполнены особого смысла. Каждый теплый вечер, когда на улицу стекались ребята и девчонки, обещал ту самую, долгожданную встречу. Там и тогда происходило много интересных вещей. Затевались разные игры, «Испорченный телефон» там или «Съедобное-несъедобное». Складывался и зажигался в сумерках гигантский костер, рассказывались страшные истории… Все это было, конечно, про любовь.

А с другой стороны калитки, за домом и двором, был сад. Он потрясал Леську, казался ей огромным. В конце сада еще и тек ручей. Леське казалось, что когда она доходит до конца сада, она попадает в другую реальность. Она смотрела за забор, видела участки соседей и поражалась им так, как будто видела лунный ландшафт. Да, наверное, и ему она бы так сильно не удивлялась. Там, за забором, происходила какая-то отдельная неведомая жизнь. И ее Леська видела в особых красках. Даже небо за забором было другим, ярче и богаче палитрой.

Когда Леська смотрела за забор сада, маленькая и мечтательная, она одновременно видела и не видела, что там. Ей чудилось чье-то огромное непостижимое счастье, любовь, загадки, которые ей никогда не разгадать. Там, за забором, было то, к чему она хотела, но не могла прикоснуться. Там были жаркие экзотические страны, особые люди, неведомые пути, долгожданные встречи… Там была та жизнь, к которой Леська стремилась всей душой, но которая была далека от нее, закрыта и еще запечатана. На всякий случай. Там была вольная воля, выбор, идущий от сердца.

Там было все не так, как здесь. Потому что здесь – запреты без причин и оснований, запреты ради запретов. Страхи, возведенные в ранг хорошего тона. И лучшее, что могла сделать Леська здесь, по эту сторону забора, – ждать.

Глава 8. Виола от Валио

Леська шла за руку с мамой и папой. Брат бегал вокруг. Они шли через огромное поле по широкой утоптанной дороге. Солнце светило ярко, но было не жарко, а приятно. Легкий летний ветерок дул в лицо и развевал волосы. Леська шла, жмурясь от солнца, и его тепло разливалось внутри по всему телу. Она шла и немножко подпрыгивала. Мама с папой разговаривали о чем-то, смеясь. Брат жужжал в игре. По небу пролетал самолет. А вокруг расстилалось кукурузное поле. Кукуруза казалась Леське высоченной, она запросто могла бы потеряться в этом поле, если бы сошла с дороги. Мама с папой остановились и нарвали в сумку несколько початков кукурузы. Початки были сверху зеленые, а внутри, если снять все слои кукурузных листьев, – нежно-желтые.

Потом они пришли домой, в свою квартиру. Такую летнюю-летнюю, с ленивым жужжанием мух, с приятным сквознячком. Мама сварила кукурузу и, когда Леська ее попробовала, это было невообразимо вкусно. После обеда Леська с братом вывалились гулять, играли с какими-то до этого незнакомыми ребятами до темноты… Играли интересно, расстались друзьями.

Леська задумчиво смотрела на баночку плавленого сыра, где два слова повторяли одно другое, если переставить буквы. Она смотрела на простую картинку, изменившуюся со времен ее детства. Но все равно знакомую и близкую.

Леська смотрела – и внутри нее крепло и расширялось чувство, что там на картинке, мистическим и непостижимым образом запечатлена именно она, Леська. Это она стоит там, на фоне кукурузного поля, и это ее золотые волосы развевает ветер. Именно на нее влюбленно смотрит фотограф. А через объектив его фотокамеры – весь мир, залитый солнцем и бесконечным счастьем.

Глава 9. Девичество

«В горнице моей светло-о-о-о», – нежно вытягивала Капуро, пока в жизни у Леськи расцветал-распускался новый этап. Самый главный этап в жизни любой женщины. А уж Леськи особенно. Леська впадала в девичество, как в маразм. Незаметно, но неотвратимо.

Девичество поглотило ее всю, все ее мысли, все события ее жизни, все встречи и все расставания. Леська безудержно влюблялась, не отвечала взаимностью, страдала от непонимания и страха за собственную натуру. Ужасно далекую от совершенства и все-таки родную и любимую. Красивую и ужасную. Безобразную и прекрасную. Середины у Леськи и раньше не было, а уж в девичестве совсем пропала Леська. То она блистала королевой красоты, ее рисовали художники и устраивали фотосессии фотографы. А то ходила по дому растутехой, пугаясь своего отражения в зеркале и мучаясь, что ее, вот такую, моментально разлюбят или, что еще хуже, не полюбят. Она не могла, ну никак не могла собрать себя для предъявления общественности. И институт в этот день оставался без Леськи.

Все ее мысли были забиты одной только любовью. Самым мелким в мире шрифтом там было набрано это слово тысячи и миллионы раз. И ни для чего другого места не оставалось. Институт, учеба, сессии… Все это проживалось Леськой как: друзья, подружки, КВН, новогодние и прочие тусовки.

Была, правда, в ее жизни цельная часть без ухода в параллельные реальности. Это было участие Леськи в музыкальных коллективах, а потом – на короткое время, но все же – создание своего собственного. В чужих группах, гордо зовущихся «рок», она играла на синтезаторе. Спасибо музыкальной школе. А потом у нее сами собой стали выходить песни. Так странно. В какой-то момент Леська просто-напросто остановила беготню и сосредоточилась на написании песен. Сидела так иногда в расслабленном одиночестве, наигрывала на гитаре сама себе чего-то, и – бац! – откуда ни возьмись, песня. И, если кто слышал не врет, неплохие песни у нее получались.

С ребятами, которым Леська подыгрывала на клавишных, у них было много концертов. В разных странных местах и неизвестных клубах. У нее же самой, когда уже ей подыгрывали на ударных, соло, бас-гитаре, клавишных и трубе, был только один концерт. Только один. Да и то Леська ночь не спала перед ним, так трусила.

Глава 10. Путь без конца

Леську душили слезы. Они не текли, они именно ее душили. Не давали дышать, стояли комом в горле, текли из носа насморком. Леська страдала от невысказанных, задавленных, искренних своих желаний. Которых накопилось так много, и столько еще копилось каждый день, каждую минуту. Потому что Леська не умела, боялась или еще что, но не получалось у нее жить с ними вместе. Она хотела чего-то, мечтала о чем-то. И… шла в другую сторону.

И только сейчас, придя к особой этой, тридцатитрехлетней планке… Родив двоих детей… И разуверившись в родительских заветах… Только сейчас на Леську начало накатывать цунами понимания, что вот такая она, ее жизнь, и есть. Самая что ни на есть. Что она уже происходит. И мало того, произошла более чем на треть.

Чего ты, Леська, ждешь?

Чего ты ждешь, когда тебе хочется танцевать?! Быть в гуще людей и событий?! Наслаждаться жизнью в разных странах?! Общаться и встречаться с разными людьми?! Нестись вихревым потоком по миру?!

И когда тебе, Леська, так мучительно хочется быть собой… Быть собой, любимой.

Сколько раз, еще в школе, а потом в институте, она страстно хотела идти, бежать к друзьям. Тусоваться, веселиться, радоваться. Посещать разные места. Но сидела дома и делала какую-то ненужную глупую домашнюю работу. Или глупую ненужную учебу.

Леська замерла на грани со своим комом и слезами. Как канатоходец, она балансировала между молодостью и старостью. Вот что такое эти магические тридцать три. Это предел. Предел мечтаний, предел желаний. Это предел, когда становится окончательно ясно: будущее происходит сейчас. Оно же настоящее.

Настоящее, в котором Леськой ежедневно совершалось множество действий. Но не было того самого, самого точного, самого прицельного действия. Того действия, которого ей по-настоящему хотелось. И понимания, в чем оно, это действие состоит, тоже не было. Пока.

Но зато была вера, что она обязательно найдет его, то самое. Найдет. А найдя, совершит. Откроет белую дверь. А там…

В голове у Леськи кружились картинки, разрозненные и яркие. Ее несбывшиеся желания. Мечты, которые всегда жили в ней и никогда не жили в ее жизни.

Каждый день, каждую секунду, стремясь в колумбийские джунгли или утонченный Париж, Леська ждала чуда. Чуда, которое все наполнит смыслом, – и все заживет, запоет, затанцует. Леська жила в его предчувствиии…

Все страны, в которых Леська хотела бы пожить и никогда не жила. Все языки, на которых Леська хотела бы говорить – и не говорила. Все друзья, к которым так яростно она стремилась, и, достремившись, не успевала насладиться их обществом… Все поиски смысла жизни и жизнь в бессмысленности… Все разочарования и потери… Неожиданно для себя Леська почувствовала, что во всем этом сумбурном нагромождении мыслей и чувств, воспоминаний прошлого и надежд на будущее, есть то, что она знает наверняка. То, что это самое расширяющее чувство живет внутри нее. Чувство любви без адреса и прописки. Это оно стегало ее и гнало куда-то. Накрывало тоской. Ободряло надеждой. Пугало датами.

Оно наполняло все смыслом – бессмысленным, потому что бессловесным. Оно разливалось по всему телу безмятежностью, когда она смотрела на свою семью. Леська внезапно до мурашек почувствовала, как долог этот путь. И как чудесно идти по нему. Где он пролегает, куда ведет?.. Да какая разница… Путь Леськи, как русло реки, пролегает и идет туда, куда бегут все реки мира. Куда идут все души. А значит, любви будет только прибывать…

– Раз я так хочу путешествовать, встречаться, удивляться, любить, творить и говорить с людьми об этом, значит, это мне и делать, – Леська счастливо вздохнула, посмотрела на дорогих своему сердцу сопящих мужа и детей и закрыла ноутбук.

Конец

Анна Буданова. Барабанщица

Удар, еще удар. Вика с силой колотила безропотного плюшевого медведя, прижавшегося к углу дивана. Хватит. Она опустилась рядом с противником и обняла его за мохнатую шею. Медведь растопырил свои мягкие лапы в объятия и ткнулся в нее чуть покосившимся от удара носом-пуговкой. Хватит, хватит, – еще раз выдохнула Вика. Ну, хватит, – она с силой шлепнула рукой по дивану. Из глаз брызнули слезы. Она еще сильнее прижалась к искусственному меху своего только что отъявленного врага. Мех быстро стал мокрым и неприятно колол лицо. Можно еще пойти побить бутылки об стену соседнего дома. У входной двери стояла сумка (вчера приготовила выкинуть). Но тут же смекнула: осколки, дети. Решительно выкинула эту мысль из головы и выдохнула уже более свободно. Поуютнее устроившись на диване, поджав под себя ноги, она огляделась вокруг. Небольшая квартирка в пятиэтажной хрущевке, смежные комнаты. Эту квартирку Вика создавала по крупицам, стараясь превратить из убогого ободранного жилья в уютное маленькое гнездышко. Получилось. Квартира ожила. И вот теперь она сидела в этом, мать вашем, гнезде, как в золоченой клетке, в которую сама себя загнала. За дверью сопело маленькое двухлетнее счастье. Раскисать долго было нельзя.

Вообще она умела держать удар. Семь лет назад, полная планов и надежд на счастливое будущее, она приехала, как говорили, «покорять Москву». Перспективы были самые радужные. Она окончила театральный вуз в Челябинске с красным дипломом и была уверена, что сеть столичных театров просто жаждет заполучить ее в ведущие актрисы. Но предположение оказалось предположением. Ее не ждали, ее не брали, ее не хотели и ею не интересовались. Она на фиг никому была не нужна. Вика, усмехнулась, вспомнив, как чуть было не попала в один из известных столичных театров через… постель. Но высокое моральное воспитание (мама была заслуженным педагогом России) не дало ей права воспользоваться столь завидным предложением модного режиссера, за которым водилась такая слабость. И театр стал процветать далее без нее. Потом была работа в небольшом самодеятельном коллективе, каких в ту пору было немереное количество, съемные квартиры, постоянная нехватка денег, работа на днях рождениях деток богатых родителей и безуспешные попытки пройти кастинг хоть в какой-нибудь захудалый сериал. После всех мытарств на горизонте нарисовался он – столичный мальчик. Влюбленный и восторженный.

Всерьез она его не восприняла. Как известно, московские дети – совсем не то, что приезжие лимитчики. Они особо не парятся, что им надо где-то жить и на что-то есть. У них это – изначальная данность. Поэтому серьезные отношения заводить с этими парниковыми особями – дело абсолютно неблагодарное. Но Роман оказался очень настойчив. Ухаживать он умел. Денег на рестораны у него не было, так как он тоже пополнял плеяду неизвестных и невостребованных актеров, зато фантазии было хоть отбавляй. Он то выкладывал под окнами ее квартиры огромное сердце из горящих свечей. То голосил любовные серенады. То, стащив с очередной работы немного воздушных шаров, преподносил ей букеты из скрученных разноцветных сосисок. В общем и целом, через какое-то время Вика сдалась. Свадьбу сыграли скромную, но веселую. Весь «театральный бомонд» присутствовал в полном составе. Первое время все шло неплохо. Театр доходов не приносил, но дети богатеев регулярно праздновали свои дни рождения, так что работы хватало. Они сняли небольшую квартиру, съездили отдохнуть в Сочи и Геленджик, купили старенький автомобиль и, в общем, наладили вполне себе достойный образ жизни.

Все шло даже прекрасно, пока в один из дней Вика не обнаружила две синеватые полоски в тесте на беременность. К такому повороту сюжета Рома был не готов. Нельзя сказать, что он не хотел детей или не любил Вику, он просто был не готов. Они разделились на два лагеря. Вика, порхающая от счастья будущего материнства, и Рома, угнетенный проблемами заработка денег и содержания семьи. Как человек ответственный, он начал браться за все, что надо и даже не надо. И очень скоро, как это бывает даже с молодым и растущим организмом, силы стали его покидать. 28-летний красавец превратился в занудного, усталого, вечно раздраженного мужчину, который приходил домой поспать и поесть. Его голова, забитая графиком работ и передвижением денежных сумм, которых, как ему казалось, всегда не хватает, отказывалась понимать, что кто-то в этой семье нуждается не в банковском автомате по выдаче денег, а в любящем отце и нежном муже. Ему казалось, что он непонятый герой, который несет в жизнь доброе и вечное, а его зачем-то заставляют стирать пеленки и ходить в магазин за памперсами. Чтобы максимально избежать недостойных для Супергероя дел, он находил дела, Супергероя достойные. Починить машину одного друга, разобрать завал из старых бревен на даче другого друга, подменить сослуживца по работе, у которого ну очень большие проблемы, сыграв за него третий гриб на детском утреннике. Все это отнимало очень много времени, так много, что на Вику и маленького Сашу его почти не оставалось. И вскоре огромный плюшевый медведь, привезенный Ромкой в роддом вместо букета цветов, стал единственным мужчиной в доме.

Ей, погрязшей в пеленках, распашонках, молокоотсосах, баночках пюре, прививках, соплях, слезах и прочей атрибутике счастливого материнства, катастрофически не хватало хоть часочка в день, да хоть в два дня, да хотя бы раз в неделю, чтобы просто сделать вдох-выдох в полном одиночестве. Роме это было абсолютно непонятно. Вика сперва пыталась объяснить, потом – настоять, потом – поругать (даже поскандалить), но вскоре поняла, что все бесполезно. И оставила все как есть до того самого дня. Он был оговорен сотни, тысячи, сто тысяч раз. Были сверены все графики работ, выступлений и перемещений. Все выверено и вычерчено. Ура. Наконец-то Вика посвятит его себе. Первый свободный день за два года, совпавший с днем рождения подруги. Хороший повод отдохнуть, расслабиться, просто вырваться из ненавистных уже 20 стен, с учетом коридора, санузла и малюсенькой кухни.

И вот, когда она, переодевшись и накрасившись по случаю, доставала из коробки давно не надеваемые туфли на каблуках, раздался звонок чертового мобильника. Ну почему именно сейчас у Толяна прорвало трубу, ни пятью минутами позже, когда бы она уже неслась к остановке автобуса, ни днем раньше, ни ночью, ни утром, почему именно в этот самый момент?! И Ромка с виноватым видом сообщил: «У Толяна жопа, надо помочь. Но я быстро, туда и обратно. Ты еще успеешь. Вы ведь не на час собираетесь. Я правда быстро». Он уже натягивал куртку. Хлопнула входная дверь. А Вика так и осталась стоять посреди узкого коридора с модными туфлями в руках. Это была точка невозврата. Она знала, что быстро не получится. Будут откачивать воду, потом поедут на рынок за какими-то деталями, потом будут долго крутить краны, потом, не справившись, вызовут сантехника, короче – в лучшем случае к десяти вечера управятся. Она аккуратно положила туфли обратно в коробку и пошла в комнату, где ее косолапый друг превратился на время в боксерскую грушу.

Ну, вот и все. Вика вытерла мокрые полоски на лице и поднялась с дивана. Надо заниматься полдником. Скоро из соседней комнаты раздастся мам, мам, мам… Ну да, актриса из тебя не получилась, счастливая жена и мать тоже, но в целом все не так уж и плохо. Эта обычная фраза, которую Вика произносила каждый раз как некое заклинание-успокоение… Сегодня оно почему-то не работало. На кухонном столе валялись газеты, счета за квартиру и еще какие-то рекламные листовки, которые обычно раскидывают в почтовые ящики. Вика машинально начала сгребать их со стола. Остекление окон, дачные дома со скидкой, магазин дешевых товаров, школа барабанщиков. Вика задержала взгляд на маленьком листочке. Объявляем набор в школу игры на ударных инструментах. Срок обучения три месяца. Индивидуальные занятия с педагогом. График посещения свободный. Телефон для записи на собеседование такой-то, Игорь. Интересно. Вдруг вспомнилось, что в 13 лет она фанатела по Deep Purple и мечтала отжигать на клубных вечеринках родного Челябинска с популярной местной группой. На секунду задумавшись, Вика решительным жестом взяла телефон.

– Здравствуйте, я по поводу собеседования.

– Здравствуйте, – раздался в трубке приятный мужской голос. – Я вас слушаю.

– Хотела бы узнать, можно прийти на собеседование в ближайшие дни?

– Да, завтра с часу до четырех. Вам удобно? Тогда ждем вас, метро Чистые пруды, Большой Харитоньевский переулок, 12. Вход с торца дома.

– Спасибо. Буду.

Впервые оставив маленького Сашу на улице с подругой, Вика стояла перед симпатичным молодым человеком, который не без интереса ее рассматривал. Видимо, девушки в этой школе были явлением достаточно редким.

– Мы занимаемся три месяца, два раза в неделю. Дни и время устанавливаете сами. В финале обучения концерт в ночном клубе совместно с рок-группой. Стоимость курса двадцать тысяч.

Вика утвердительно кивнула (деньги она уже успела занять).

– Тогда давайте определимся с финалом. Что будем играть, или вы пока не думали?

– Deep Purple.

– Простите, что?

– Deep Purple, – повторила Вика второй раз, нисколько не смутившись насмешливого взгляда Игоря.

– Извините, а у вас есть какое-нибудь музыкальное образование?

– Да. Восемь лет музыкалки по классу фортепиано.

– Ну, это в корне меняет дело. Тогда рискнем.

– Еще один нюанс. Я буду приходить не одна. С сыном. Ему два года. Он не ходит в детский сад. Оставить мне его не с кем. Поэтому придется вам терпеть его присутствие за двадцать тысяч.

Игорь улыбнулся:

– Это впервые в нашей практике, но… попробуем.

Учеба началась. Когда Вика впервые ударила по барабану, он отозвался внутри нее глухим стоном – эхом семи прожитых московских лет. Она словно заново пережила все: боль, обиду, унижение, непонимание, злость, нереализованность, несбывшиеся мечты, глупые надежды. Удар, еще удар. Она выколачивала это все из себя, из своей головы и из своего сердца. – Вот тебе столица нашей Родины. Вот тебе прима Большого и Малого театров. Вот тебе, чтоб ты сдох, бабник-режиссер. Вот тебе ночевки на вокзале. Вот тебе прохудившиеся сапоги. Вот тебе банка килек на два дня. Вот тебе обожаемая свекровь, живущая в соседнем доме и за два года даже нос не показавшая внука посмотреть. Вот тебе Толян с твоей гнилой сантехникой. Вот тебе слабая, раскисшая нюня, превратившаяся в мамку с вечно грязной головой и растянутыми футболками. Вот тебе… Она не остановилась, пока не выколотила из себя все прошлое, которое мешало, душило и не давало дальше жить.

Через три месяца Рома, вернувшись домой пообедать и не застав Вику с Сашей, обнаружил на кухонном столе под тарелкой для супа приглашение на выпускной экзамен в Ночной клуб “Zigzag”. В программке среди участников значилась Викина фамилия. Ромка набрал телефон жены. Он был вне зоны доступа. Немного подумав, позвонил Юле, ближайшей Викиной подруге.

– А, да. Знаю. Сегодня в 21.00. Ты приходи, приятно удивишься.

Ночной клуб был забит до отказа. На сцене ведущий выкрикивал имена выпускников. Рома увидел Юлю, рядом какой-то парень держал на плечах маленького Сашу. Рома начал пробираться к ним через толпу, но тут ведущий объявил:

– Виктория Белова.

Она вышла. Это была уже другая Вика. В рваных джинсах, белой майке, с короткой мальчишеской стрижкой (когда успела подстричься?). Она прошла на место барабанщика и… раз, два, три! – взлетели вверх барабанные палочки. Зал взревел, услышав знакомые ноты дип пёпла. Она энергично колотила по ударной установке. Зал так же энергично голосил знакомые слова припева. Ромка смотрел на нее. Что-то изменилось. Что-то неуловимое, то, что уже не вернуть. Он что-то упустил, но что и когда? Он теперь знал, что как раньше уже не будет. Не будет совместных поездок в Геленджик, не будет прогулок по ночной Москве, не будет вина из пакетика под деревом, не будет катания на плюшках, валяния в снегу, не будет бессонных ночей и ее счастливого взгляда, каким только она умела смотреть на него. Палочки взлетали и опускались, и с каждым их ударом она отдалялась от него все больше и больше На парапете сцены, освещаемый светом софитов, как символ их прошлой жизни, растопырив лапы, сидел огромный плюшевый медведь.

Марина Ковалюк. Танец с огнем

Шелестела листва – ворох времен. Терпкий запах почвы сгущался в воздухе и, заливаясь в легкие, опьянял. Видавшие многое шатры рвал ветер. Под Руаном разбился цирк-шапито, обещая жителям подарить радость и яркие впечатления в серые осенние вечера. На улице стоял 1987 год.

После представления жонглеры жарили каштаны; акробаты, облаченные в серебристые трико, устало сновали от стола к столу, наполняя тарелки; медвежонок Пашка непрестанно приседал и бил в бубен в такт аккордеону старика Жана.

– Ты не обращай внимания на него. Не принимай на свой счет: он со всеми такой – грубый, ворчливый, – успокаивал Агнешку Яков.

Агнешка молча водила палкой по земле.

– Да все нормально. Я привыкну. Я ко всему привыкаю.

– Что ты, Агнешка… Не стоит так… – Якову не было и тридцати, но он с родительским сочувствием смотрел на семнадцатилетнюю девушку, завернутую, как воробышек, в шерстяные палантины и шинелевое пальто.

– Агнешка, станцуй нам! – крикнула Ингрид, сбрасывая свои крылья на ящики с провизией.

Агнешка не решалась.

– Давай! Ты же хочешь выступать – так начни сейчас! – настаивала Ингрид, протягивая руку, осыпанную блестками. Затем она прошептала: – Дамиана здесь нет – он сидит в своем фургоне.

Только тогда Агнешка согласилась.

Когда Агнешка танцевала, пропадала ее неуклюжесть. Из-за ее пластичности директор цирка, мсье Ажан, согласился взять пухленькую робкую девушку в качестве танцовщицы с предварительным обучением – он очень любил новые лица, которые могли освежить программу его цирка.

Ангешка покинула отчий дом, едва окончив школу. Отец завел новую семью, перестал интересоваться жизнью дочери, ее будущим – она чувствовала себя целлофановой – невидимой и бесполезной. И когда Агнешка бродила по улицам города, она увидела голубой неон «Сияние» – вывеску над входом в цирк – и подумала: «А почему бы и нет».

Агнешка не знала, чего хотела, о чем были ее мечты. Но когда она танцевала, то становилась кем-то другим. Она уносилась за пределы своей пустоты, растворяясь в воздухе вместе с запахами листвы, трюфелей и костра.

– Ты выглядишь максимально убого в этом платье. Я б сначала похудел, а потом уже так одевался.

Агнешка стояла перед Дамианом в платье Ингрид, которое она примерила для танцев. Его слова змеями сжали ее грудную клетку, горло, не давая ей глотнуть воздуха от страха и стыда. Да, действительно, платье плотно сидело на ней.

– И нечего смотреть на меня так. Я ж тебе правду говорю. И вообще – как ты можешь танцевать, когда у тебя медвежья походка? – медленно и смело продолжал он резать девушку.

Агнешка и слова не могла промолвить. За месяц, что она прожила в цирке, от этого человека она услышала много оскорблений. Он пожал плечами и пошел к выходу на арену.

– Дамы и господа, единственный и неповторимый – огнеопасный Дамиан! Встречайте!

И арену захлестнули возгласы и аплодисменты.

Навзрыд плакала Агнешка в тот вечер – она не понимала, откуда в человеке может быть столько желчи.

Тем же вечером Дамиан вернулся в свой фургон с температурой. Наутро врач сказал, что у него двустороннее воспаление легких. В больницу Дамиан ложиться отказался, потому что он не любил больниц. Цирку пришлось отменить огненное шоу. Артисты особо не изъявляли желания навещать Дамиана, и все, кроме врача, забыли дорогу к его фургону.

Агнешке все казалось пресным: она без энтузиазма тренировалась с Ингрид, гуляла по территории цирка без страха натолкнуться на Дамиана – в ее жизни пропала та острота, которая пробуждала эмоции, – теперь ей все было безразлично… снова – как до встречи с Дамианом.

В тот день, когда выпал первый снег, Агнешка почувствовала жалость к Дамиану и решила рискнуть и навестить его.

В фургоне было темно, на окнах висели плотные покрывала, над кроватью – карточки обнаженных женщин.

Дамиан лежал с открытыми, но ничего не видящими глазами – у него была горячка. Агнешка знала, что делать. Она взяла тряпку, смочила ее в водке и начала растирать ему спину, грудную клетку, как делала мама, когда у Агнешки была температура.

«Какой же он худой, и какие старческие у него глаза. Двадцатилетний юноша с глазами старика», – думала она. Через пару часов температура спала, Дамиан уснул, а Агнешка просидела рядом с ним всю ночь. Наутро она убежала, пока никто ее не увидел, – скоро должен был прийти врач.

Вечером она вернулась. У Дамиана температура была невысокая. Он сидел на кровати и читал Пастернака, влажно кашляя. Увидев Агнешку, Дамиан смутился – он понял, что то был не бред, что эта глупая медведица сидела с ним всю прошлую ночь.

– Я принесла тебе отвар из меда и почек березы, а еще гороховых лепешек с ужина.

– Я поужинал, спасибо.

– Вечер длинный – вдруг проголодаешься.

– Оставь на столе и уходи. Я инфекционный – нечего тебе здесь ошиваться.

– Выпей отвар. Мне он однажды помог. Мама…

– Мне нет никакого дела ни до тебя, ни до твоей мамы. Оставь и иди.

Не успела Агнешка закрыть за собой дверь, как она услышала песню, до боли ей знакомую, – Дамиан поставил пластинку Роя Орбисона.

Агнешка вернулась.

– Не гони меня! – резко оборвала она Дамиана, – я с детства не слушала эту «Blue Bayou»!

– Хорошо, дослушай и иди, – Дамиана поразила ее неожиданная смелость.

Когда песня окончилась, Агнешка призналась:

– В детстве я с мамой часто слушала эту песню.

– Что же случилось потом?

– Мама умерла.

– Сочувствую. Когда это произошло?

– Год назад.

– Не так давно окончилось твое детство, однако.

– После конца время становится вечностью.

– Ага, – саркастично ответил Дамиан.

Потом он снова взглянул на Агнешку – пластинка продолжала играть, и девушка была вся в музыке и в воспоминаниях.

– Хорошо, ты можешь остаться, только надень маску, пожалуйста.

Дамиан достал из-под кровати еще пластинки: Элвис Пресли, Ив Монтан, Жак Брель… И Агнешка поняла, что плохой человек не может слушать такую красивую музыку. Значит, Дамиан не плохой – он просто не подпускает к себе людей слишком близко.

– Я еще не встречал девчонку, которая слушает этих исполнителей, – сказал Дамиан, меняя пластинку. – Сейчас, ты знаешь, все другое слушают.

– А ты вообще с девчонками общаешься?

– Была пара неудачных попыток.

– И что?

– Они были тупы, как курицы, к ним только под юбку лезть – не более.

Несколько часов они слушали музыку. Агнешка рассказывала истории из детства, а Дамиан смеялся, вставляя едкие комментарии. Но Агнешка его уже не боялась и не воспринимала всерьез его колкости. Она увидела настоящего Дамиана – на язык он был злым по привычке защищаться, но на сердце добрым и даже ранимым.

Дамиан ушел из дома от деспотичного отчима, когда ему было тринадцать. Маме было все равно, дома ее сын или в подворотне, кушал он или нет, – лишь бы рядом с ней оставался ее муж, накормленный, удовлетворенный. И ей было все равно, что этот муж периодически избивал ее сына. Дамиан был очень худым и особо не пользовался популярностью у девушек. А их многочисленные отказы сделали его вдобавок жестким. Но что получалось у Дамиана – так это обращаться с огнем, здесь ему равных не было – он жонглировал им, глотал его, по огненной рампе катался на велосипеде, делая всевозможные трюки…

Проходили недели. Деревья и земля засахарились снежными кристаллами и сверкали розовым и зеленым под лучами ноябрьского солнца. Агнешка усердно тренировалась, чтобы танцевать так же завораживающе, как Дамиан обращается с огнем. Она хотела быть ему равной.

– Агнешка, ты стала другой, – заметила однажды Ингрид.

– В смысле?

– Ха, «в смысле»! Да ты вся светишься, стала такой изящной, стройной.

Агнешка в ответ загадочно улыбнулась – о любви не говорят. Яков стоял рядом и с тревогой смотрел на нее.

– Я его хорошо знаю, не одну унцию вина с ним выпил. Ты не верь ему, Агнешка.

И на это Агнешка ответила улыбкой: она уже верила Дамиану – бесповоротно.

Спустя пару месяцев Дамиан был снова на ногах. Он знал, что чувствует к нему Агнешка. Он также понимал, что ОНА помогла ему вылечиться – своей заботой, преданностью, смышленостью, влюбленными глазами – так на него еще никто никогда не смотрел. Но он не понимал, как такая чистая девушка могла влюбиться в такого, как он.

Дамиан по-прежнему не был приветлив со всеми. Он уважал только Якова – всегда с ним здоровался и советовался насчет выступления. С Агнешкой на людях он был прохладен.

– Я не хочу сплетен – о тебе же думаю, – объяснял он ей.

В знак извинений Дамиан вечерами оставлял на пороге фургона Агнешки виниловую пластинку с запиской: «Послушай трек № 9» – а там была песня «Я никогда не встречал такую девушку, как ты»; или «Послушай трек № 3» – с песней «У меня теперь появилась причина измениться, и эта причина – ты». Агнешка вечерами слушала песни со слезами и не понимала, почему при встречах Дамиан с ней надменен, но все больше убеждалась, что он ее любит – иначе к чему все эти песни?

Агнешка была словно ангел – в голубом шифоновом платье с серебряной нитью. Этим вечером она должна была танцевать под куполом цирка. Агнешка шла через двор к шатру, талый снег перемешался с грязью и обязывал ее быть осмотрительной на каждом шагу, чтобы случайно не измазать хвосты юбки. И вдруг она заметила Дамиана и Ингрид. Ингрид поправляла Дамиану шарф. Он на нее смотрел жадно, улыбался, потом прижал ее к себе и… поцеловал. Ингрид оттолкнула Дамиана. Он покраснел – его много раз отталкивали, но он не ожидал этого сейчас, когда был так уверен в своей мужской привлекательности. От разочарования у Агнешки скрутило живот, и она помчалась, разбрызгивая по сторонам грязный снег.

– Твой выход, – встретил ее Яков, выведя медвежонка с арены.

Агнешке было наплевать на испачканное платье, на оскорбленные чувства. О волнении перед выступлением не могло быть и речи – в ней было столько ярости! Агнешка выбежала на арену и начала танцевать. Она переливалась, растекалась, извергалась – словно изящный демон – под аккордеон старика Жана.

После экспрессивного дебюта Агнешка, разгоряченная, вышла на улицу. За время ее выступления выпало много снега. Снегопад продолжался. Дамиан лежал на земле, раскинув руки и ноги, и смотрел в небо, втягивающее в свою глубину молочным сиянием. Агнешка легла рядом.

– И что это было? Тебе нравится Ингрид?

– Красивая женщина, но, пожалуй, слишком стара для меня.

– Ей всего 34, и она прекрасна. Ты так говоришь, потому что она оттолкнула тебя.

– Да мне не привыкать, – ухмыльнулся Дамиан.

– И вообще – на что ты рассчитывал?

– Иногда надо в жизни поступать без всяких там расчетов.

– А как же я?

– Что ты?

– К чему были все эти песни под моими дверями?..

– Это просто песни. Не надо их принимать близко к сердцу.

– Это у тебя игра такая?

– Почему игра? Я искренне хотел тебя подбодрить – ты ходила грустная.

– Я подумала, что так ты выражаешь свои чувства ко мне.

– Мне жаль, но ты неправильно поняла.

Она встала.

– Ты ведь не смотрел, как я танцую?

– Нет.

И она ушла, не отряхнувшись.

Агнешка шла к своему фургону, все внутри нее горело, слезы лились по горячему от стыда лицу. Она кусала варежку, чтобы не закричать.

Закрывшись в фургоне, Агнешка растерянно смотрела на стены, пока ее взгляд не упал на пластинки Дамиана. Как теперь ей эти песни слушать? Какой наивной она была! Ей хотелось бежать прочь… Снова бежать? А в этом есть смысл? И, крутя в руках пластинки, Агнешка вспомнила, за что полюбила Дамиана – за его жестокую правду, за его музыку, за его старческие глаза на мальчишеском лице, за то, что она открыла себя. Пора взрослеть – пора принять тот факт, что человек, которого ты любишь, может тебя не любить, и не надо его жалость к тебе принимать за любовь. И себя жалеть – не надо! И Агнешка решила, что теперь всю свою любовь и боль она будет переплавлять в танец.

Весной цирк свернулся под Руаном и отправился в другие города Европы. Агнешка танцевала, как одержимая, а Дамиан продолжал играть с огнем.

Стелла Прюдон. Идеальная чистота

Алое вечернее солнце беспардонно проникало сквозь зарешеченные окна моей спальни. Я только начала засыпать. Мое тело было тяжелым, как огромное животное, уложенное на безупречную гладь накрахмаленных простыней.

Кто-то подошел к моей кровати. Стало зябко и тревожно. Я попыталась открыть глаза, но они не слушались меня.

– Мерзость!

Словно от удара тока, я подпрыгнула. Передо мной стояла мама и держала в руках одеяло.

– Мерзость!

– Что случилось? – сонным голосом спросила я.

– Ты почему спишь в таком виде?

На мне была футболка с пятном от шоколадного мороженого, купленного сегодня папой. Мама была очень красивой, когда злилась, – как воздушный шар, до предела заполненный газом. Ее черные глаза пылали.

– Очень спать хотела, – стала оправдываться я.

– А ремня ты не хотела? – спросила мама. – Тебе кто разрешил спать немытой, как свинья, на чистых простынях? Ты же знаешь, что я это ненавижу!

– Извини, я просто очень устала.

– Да? Ты устала? Отчего ты устала? Чем это ты таким занималась, что даже на душ сил не хватило?

Мама вплотную подошла к моей кровати. Мне срочно надо подобрать нужные слова, но в таком состоянии я способна только на правду.

– Я читала.

– Ты читала и поэтому не приняла душ? – оглушительно тихо переспросила мама.

– Я заснула за книжкой. Я не знала, что засну. Я сейчас приму душ.

Я побежала в ванную и стала тщательно мыться, скоблить, царапать свое тело, как будто пытаясь добраться до души и отскоблить все там. Эти руки-крюки, эти кривые ноги. Я все делаю не так.

Когда я вышла, мама сидела на белом кожаном диване, опустив взгляд на блестящий пол. Мамина грудь подпрыгивала от всхлипываний.

Мама редко плакала. Я была готова на любое наказание. Что угодно, лишь бы она не плакала. Я подошла и встала позади нее, не решаясь дотронуться. Мама ненавидела прикосновения.

Заметив меня, она подняла на меня мутные, водянистые глаза и прошипела:

– Убирайся, сволочь, с моих глаз. Не хочу тебя видеть.

Мама говорила с надрывом, еле сдерживаясь.

– Извини меня, я больше не буду.

Я бросилась к её ногам и поцеловала большую круглую родинку под коленом. Мама резко дернула меня за руку, а что было потом, я не помню. Проснулась от голоса мамы, говорящей кому-то: «Дети – такие сорванцы. Они постоянно падают».

Я лежала с закрытыми глазами. Кажется, мама больше на меня не сердится. Она сказала, что хочет сделать из меня человека. Она хочет изгнать из меня все повадки этого животного. Мама любит меня не на словах, как он, который приезжает раз в полгода и покупает мороженое. Она любит меня деятельно.

Татьяна Золочевская. Обгони песок

Когда я лежу в постели, и мрак облегает меня со всех сторон, мне постоянно чудится этот слабый и непрерывный шелест утекающей жизни.

И. Тургенев, «Песочные часы»

Митя бежал по узкому шаткому проходу поезда, с трудом преодолевая вагон за вагоном. Каждый из них казался более длинным, чем есть на самом деле. Справа удирали в другую сторону двери купе, полуоткрытые, как голодные рты гигантских птиц – из них неслись разные голоса, иногда обрывки музыки, запахи поздних ужинов, отголоски смеха и даже храп. Слева чуть дребезжали на полном ходу состава потные ночные окна, зияющие темнотой какого-то нереального, почти потустороннего мира, лишь изредка вспыхивающего огнями одиноких, казавшихся никому не нужными полустанков. Они выглядели брошенными на произвол судьбы, неравномерно обледенелыми и припорошенными грязно-белым мартовским снегом. Митя бежал, чуть пошатываясь, неравномерно и рвано, боясь больно врезаться в двери или окна. Иногда кто-нибудь шел со стаканом кипятка в руках, это была настоящая опасность, и приходилось чутко смотреть, замедлять ход и неудобно, неловко выгибаться одним боком, вжимаясь в сторону. Сердце Мити билось гулко и редко, как старинные часы с боем в гостях, где они недавно были с мамой…

А начиналось все мило и безоблачно, с той долей увлекательности и романтики, что неизменно сопутствует любому путешествию, особенно по железной дороге. Восьмилетний Митя ехал с мамой из Москвы в Санкт-Петербург навестить бабушку с дедушкой. Их провожал папа. Они прибыли на вокзал, как обычно, заранее, быстро минуя суетливое, какое-то безразмерное и заполненное снующими людьми помещение. Потом бодро прошлись по полутемному, запруженному прибывшими и отъезжающими гражданами перрону до своего 7-го вагона. Мите доверили везти на колесиках небольшой и нетяжелый матерчатый чемодан с удобной выдвижной ручкой. Он весело тарахтел с глухим горохотом по перрону. При этом мальчик немного им маневрировал, издавая рыхлый жужжащий звук, как будто он – гонщик, а чемодан – старомодный, но еще вполне сносный и конкурентоспособный болид. Потом пришлось скучно постоять в ожидании, пока откроют двери вагона и начнут пускать внутрь. Митя весь извелся, искрутился, не зная, чем заняться и как заполнить ненужную паузу. Болид, поставленный вертикально, казалось, тоже грустил.

Митя останавливался только ночью, а днем ему нравилось мчаться, носиться с гиканьем по двору или парку, лазать по веревочным детским городкам, гонять на самокате, пинать мяч или на крайний случай катать машинки по сложным трассам. А тут целых четверть часа – просто ждать. Потеря времени, да и только. Родители вполголоса разговаривали друг с другом, а Митя от нечего делать стал пересчитывать убегающие с противоположной платформы окна другого поезда, который уже тронулся и, убыстряясь, заторопился прочь. Когда мелькнул самый хвост состава, он выдохнул: «тридцать шесть» – и с удивлением заметил, что за ними вьется гусеницей уже довольно протяженная очередь на посадку.

Тут вышел плотный высокий человек в проводницкой униформе и стал проверять билеты, быстро вбивая номер паспорта в специальный аппарат, похожий на небольшую кассовую машинку. Кажется, он называется валидатор, вспомнил Митя.

– Вас двое, так, так, – взял он, наконец, их документы.

– Пожалуйста, ваши места 23 и 21, проходите, а вы, наверное, провожающий? – глянул он на папу.

– Да, да, – рассеянно подтвердил отец.

И они зашли в вагон. Он был совсем новеньким, аккуратным и каким-то чересчур глянцевым, как будто игрушечным и только что развернутым из подарочной бумаги для вручения имениннику. Они прошли в свое купе, папа убрал в специальный отсек чемодан-болид. И они все вместе присели напротив друг друга.

– Ну, передавайте большой привет старикам, – сказал папа.

Они расцеловались, мама на секунду прижалась к отцу щекой и легко коснулась губами его лица, а Митя обнял их обоих, насколько мог, широко раскинув руки. Папа наклонился, звонко его чмокнул и немножко потрепал по волосам.

– В добрый путь, утром позвоните, как доберетесь, – сказал он напоследок и быстро исчез. Он не любил долгих прощаний и часто повторял бабушкино: долгие проводы – лишние слезы.

– Вот, Митенька, наше путешествие и начинается. Садись-ка к окошку, правда, темно уже. Дать тебе книжку или яблочко?

– Нет, мам, не надо. Я посмотрю в окно.

Митя любил дорогу, его завораживал буквально любой транспорт, эти необыкновенные, перемещающие людей огромные машины. Он удивлялся, почему взрослые так равнодушны, так безразличны к ним. Вот чего только стоит самолет – непостижимая двукрылая птица из металла, способная поднять тонны веса на небывалую высоту и с бешеной скоростью мчать в облаках? Тайна, конечно, тайна, это не только мощный двигатель и сила тяги, это что-то загадочное, до конца не изведанное и не понятное, по крайней мере, его разуму. Он любил читать детские энциклопедии об инженерии, но все равно они не исчерпывали его интерес, оставляя за бортом безответные вопросы.

Или взять вот этот поезд – бесконечно длинный вагончатый тягач из частей-параллелепипедов на круглых колесах, легко катящихся по рельсам, как по лыжне. Летит, пыхтит, торопится, сегодня ты здесь, а завтра – в другом городе – и совсем другом мире. А вагон – что-то «между», прореха во времени, и это «между» – целая жизнь с узкой, немножко неудобной койкой, с которой можно упасть, если слишком раскинешься во сне, кондиционером, который при плохой настройке легко заморозит или, напротив, распалит всех, хрустящим бельем без пододеяльника, одноразовыми красными тапками, биотуалетом, который можно посещать даже на стоянке, и гранеными стаканами обжигающего чая. И ведь это еще не все, это только то, что на поверхности. «Дом на колесах» вытянут, громок, странен. А попутчики? Каждый из них вносит свою лепту в пространство купе, населяя его своими флюидами, мыслями и настроением. Этих людей ты можешь больше никогда не встретить в жизни, но они способны оставить в ней свой удивительный, индивидуальный след, типа клейма, и ты выйдешь из поезда немножко новым от их подспудного влияния, а в некоторых случаях – и совершенно другим. А управляет целым вагоном человек в форменной синей одежде – проводник. Особенно Мите нравилась фуражка, жесткая, крепкая, с козырьком. Всякий раз ему хотелось, чтобы проводник, встречая и провожая их, брал под козырек, как военный. Тогда и пассажиры лучше бы слушались его, рассуждал Митя. И даже задавали бы меньше вопросов, не отвлекая.

Вагон – это состояние между вчера и завтра, вневременье, пропуск в будущее и состояние души, надежда на хорошую поездку и приключения – неожиданные, веселые, которые непременно случатся, если ты любишь дорогу и пускаешься в долгий путь с удовольствием. Эти мысли вихрем проносились, и, чуть задерживаясь, топтались у Мити в голове, поэтому он даже не заметил, как подошли двое попутчиков. Небольшой мужчина средних лет с узкими черными усикам и молодая девушка с длинными прямыми волосами. Митя с мамой заняли нижние полки, а этим пассажирам достались верхние. А пока они все вместе сидели внизу.

Тут поезд тронулся, и мальчик стал напряженно вглядываться в окно, которое бликовало, отсвечивало лампами купе, и это не позволяло рассмотреть предметы, таящиеся в сумраке и подпрыгивающие от движения поезда. Мир за окном от этого выглядел расплывчато, неясно и подтверждал Митины догадки о своеобразии того промежутка времени, которое люди проживали в поезде.

Вот проводник собрал билеты, предложил чай, пожелал: «Доброй ночи» – и вышел. Глаза у Мити стали потихоньку слипаться – шутка ли, уже за полночь, и, переодевшись, он обнял на ночь маму и с наслаждением растянулся на своей полке. Над ним ехала девушка-русалка. А над мамой – черноусый мужик. Натянув одеяло до подбородка, Митя видел сквозь неплотно смеженные веки какие-то тени, фигуры, слышал шуршание пакета и звук открывающейся застежки-молнии, пиканье чьего-то мобильного и острый запах свежеочищенного мандарина. Потом все стихло, и он не помнил, как провалился в сон.

Сначала было очень уютно, славно, мерный, чуть качающийся ход поезда убаюкивал, затягивал в сновидения. Казалось, будет непременно сниться что-то морское, на чуть вздыбленных ветром волнах, переливающихся лазурью и проблесками золотистых лучей солнца. Но постепенно, как-то исподволь, что-то изменилось. Если это и было море, то после шторма, после вольготного разгула стихии – почти черное, грузное, тяжело переваливающееся через себя волнами, не подвластное никому и ничему. Тьма ночи, расшатанная дорогой, стала затягивающей, давящей, какой-то удушливой и недоброй. Вскоре появился слабый тревожный звук, какие-то устрашающие фиолетовые тени, выдающие очертания неведомых исполинских чудищ с длинными крысиными мордами и цепкими когтями, которые невозможно опознать, постичь, догадаться, кто они и почему, крадучись, приближаются и нависают рядом.

Небольшое, камерное купе превратилось в какой-то отвратительно мрачный кокон, и совсем рядом, на фоне безобразных теней, вдруг возникло землистое лицо того самого мужика с черными усиками, которые хищно двигались, почти касаясь лица Мити. И почему-то мужик был с окладистой бородой, которая никак не вязалась с этими усами, и неестественно расширенными зрачками, которые роднили его с мумией. На его голову был накинут капюшон, и оттого лицо оставалось в густой тени, и было невозможно прочитать по взгляду, с чем он пришел и зачем так в упор, пристально заглядывает Мите в лицо. Капюшон переходил в воняющий тухлой рыбой брезентовый плащ, который немного задевал за Митину руку, и от этого было до жути противно и склизко. Но Митю от невероятности увиденного обуял такой жуткий парализующий страх, что он боялся отодвинуть, отдернуть руку, как под гипнозом, лицезрея со стороны невесть откуда взявшиеся ужасы ночи.

Через какое-то время, трудно было понять, сколько минут на самом деле прошло, мужик открыл рот и стал мерзко, брызгая слюной, шипеть: «Я знаю тебя, Митя. Ты верткий подвижный мальчик. Неуловимый, как ртуть. Ты не слушаешься родителей, ты любишь поступать по-своему и три дня назад обманул маму…» Митя похолодел: «Откуда он знает? Он же только что сел в поезд». Накануне отъезда он и правда обещал маме гулять во дворе, под их окнами, а сам с Петькой забежал за дом и стал гонять палкой бездомную облезлую дворнягу, которая пугалась и скалила на них зубы. А когда мама его хватилась, явился и солгал, сказав, что Петька упал, разбил коленку, стал хромать, а он, Митя, нашел палку и потащил его, как на буксире, домой, чтобы легче шлось. А черноусый продолжал: «Ты знаешь, что происходит с таким мальчиками? Нет, я их не наказываю. Я сыплю в глаза песок…» – «Аааа, – догадался Митя, – точно, это же Песочный человек», – они с мамой только недавно читали сказки Гофмана и вместе боялись, так правдоподобно описывал сказочник в ней события то ли своей, то ли вымышленной истории. Он инстинктивно зажмурил глаза, чтобы уберечься от песка, и в тот же миг понял – нет, нет, не поможет, надо бежать! Тогда он вскочил на ноги, сунул их в кроссовки и, не застегивая, бросился наутек по вагонам…

Он пробежал уже полсостава, когда наконец решился остановиться и обернуться. Никого нет. За ним пусто. Лишь жутковато раздувает от сквозняка легкую белую занавесь в коридоре вагона. Тут поезд стал замедляться, сбрасывая скорость, и Мите показалось, что где-то рядом все-таки возник неясный, но отчетливый шуршащий шум приближающегося брезентового плаща Песочного мужика в парах тухлятины. С минуту он думал, как быть, но от вони сразу стало мутить, и когда поезд сделал остановку, он, совсем раздетый, в одной футболке, недолго думая, выскочил из поезда на перрон. Ночью похолодало, температура опустилась за минус, небольшие лужицы подмерзли, и Митя, поскользнувшись, чуть с размаху не грохнулся оземь.

Тут витиеватой змейкой побежала поземка, наращивая обороты, силу и мощь, и на глазах превратилась в снежную дорожку, сотканную из миллионов танцующих снежинок и устремляющуюся в небеса. Она легко подхватила своим потоком Митю, закрутила, закружила воронкой, и, оторвавшись от земли, подняла его в стылую атмосферу. И вот уже, перебирая ногами, словно он не летит, а бежит по воздуху, Митя стал удаляться выше и выше. Тут до него донесся злобный окрик Песочного мужика с усиками: «Ах, вот ты как?! Не уйдешь, ты забыл песо-о-ок!» На лету незастегнутые Митины кроссовки слетели с ног, и буквально на миг он ощутил зловещее прикосновение сырого тяжелого песка к голым пяткам, и они тут же покрылись охристой ледяной коркой. «Достал меня песок. Но я скрылся, смог убежать», – с заходящимся, как на высоких качелях, сердцем осознал Митя.

И в эту же минуту внезапно, но привычно, он почувствовал теплую мамину руку на своем плече. «Да, так меня будит мама – спутать нельзя», – подумал он и с опаской, недоверчиво стал открывать глаза. И правда было совсем светло, солнечно, на него спокойно смотрели мамины серые глаза, она ласково провела рукой по его волосам и спросила:

– Как спалось, Митя? С добрым утром!

Митя сел и огляделся.

– Мамочка, с добрым утром! – машинально пробормотал он и стал напряженно вглядываться в верхние полки, пытаясь отгадать, встали или нет едущие там пассажиры. Мама вытащила из сумки йогурт, салфетки, на столике остывали два пускающие пар стакана чая.

Поймав его взгляд, мама сказала:

– Ты кого ищешь, сынок? Мужчина ночью сошел, а девушка умывается.

Митя облегченно вздохнул, но сидел задумчивый. Потом он умылся, позавтракал, но воспоминание о страшном сне не отпускало, никак не покидая сознание.

– Да что с тобой? – спросила мама. – Ты не заболел?

Митя оставался непривычно тихим.

– А помнишь, мама, мы читали Гофмана? – спросил он.

– Да, Митенька, помню, жутковатые сказки, не совсем детские, – ответила мама.

Митя хотел было рассказать, как над ним ночью склонился проницательный черноусый, как хотел сыпать в глаза песком, но он не поддался – вырвался, убежал. При свете дня все это казалось каким-то ненужным и бесполезным, тем более мама не подозревает о лжи. И он не нашелся, что ей ответить и какими словами поведать о сне. А только покачал отрицательно головой: мол, нет, не болен.

Поезд прибывал через час, и все это время он думал о песке: какой он бывает разный. Приятный, желтый, теплый – на море, из него можно строить замки и дороги. Липкий, тяжелый, сырой – после дождя в песочнице или на даче в куче, приготовленной для разных работ. Бывает песок почти как пыль, седой и послушно взмывающий вверх от дуновения ветра, а бывает очень крупный, как гравий, им для удобства посыпают велосипедные и пешеходные дорожки в парке. Песок, песок, мельчайшая тончайшая субстанция из мириадов крупинок, зыбучий и непостоянный…

И вот наконец они приехали. Почему-то их встречала одна бабушка.

– Ой, родные мои, доехали – добрались. С приездом!

– Привет, ба. А где дедуля? – разочарованно спросил Митя.

– Приболел немножко дедуля, сердце прихватило. Дома нас ждет, поехали.

Дед лежал в своем кабинете какой-то поникший, но как только они вошли и состоялась встреча с Митей, он оживился, и их было не оторвать друг от друга. Дед даже вышел с ним ненадолго на улицу, правда, пришлось быстро вернуться – все-таки ему нездоровилось. Вечером, укладываясь спать, Митя ему сказал:

– Дедуля, ты знаешь, какой сон мне приснился?

И легко выложил ему все, что произошло в поезде. Включая обман. Дед не выдаст. Он знает и хранит все его тайны. Дедушка выслушал Митю серьезно, не перебивая и не переспрашивая. А потом вышел из комнаты и вернулся, держа в руках какую-то стеклянную колбочку.

– Вот, Митя, знаешь, что это? Песочные часы. То, что тебя напугало, – в этих стеклянных оковах. Песок – это символ времени, быстротечности жизни. Твоего песка еще очень и очень много, и он медленно сочится вниз, а моего совсем уже мало – я долго живу на этом свете, и песка совсем не осталось. Я дарю тебе эти необычные часы, и ты больше не будешь бояться. Но запомни, Митя, – надо постараться в жизни обогнать песок.

– Деда, я не понял, как это?

– А вот так. Песок не должен утекать бесцельно. Ведь каждое мгновение неповторимо и невозвратно. Это закон бытия. И твоя мысль должна быть первичной и ценной, она должна возникнуть вперед хода песка и обогнать его. Тогда ты будешь тянуть за собой, как за веревочку, события жизни, наполненные смыслом и важностью твоих идей. А песок, вслед за ними, будет убывать, как и положено. Теперь понял?

– Да, деда. Значит, обгони песок?!

– Именно так, Митя.

Наутро Митя проснулся от лихорадки, завладевшей телом. Только он не пылал жаром, как при гриппе, а напротив – трясся в холодном ознобе. Он долго оставался в постели, а к нему никто не заходил. «Где же мама? Или бабушка?» – думал он, не в силах вылезти из-под одеяла.

Наконец дверь открылась и вошла совершенно неузнаваемая мама, с черным лицом и в черном платке. Глаза были красными и опухшими, выдавая недавние слезы.

– Мамочка, что с тобой? Что случилось?

– Митенька, милый, у нас горе, дедушка умер. Этой ночью.

Через год Митя с родителями и бабушкой навестил могилу деда. На ней только что установили довольно высокий прямоугольный, лаконичный памятник из белого куска мрамора, со скошенным необработанным краем. Митя всматривался в лицо деда на фотографии, пытаясь запомнить каждую его черточку и морщинку, выражение глаз, чтобы вспоминать его, когда будет совсем туго.

Когда родные двинулись по дорожке к машине, он на минутку задержался, и, сжимая в руках песочные часы, прошептал:

– Дедуля, я помню твои слова, я постараюсь в жизни… обогнать песок.

Анна Бобровская. Эмма

Зина ненавидела свое имя. Она всеми фибрами души отторгала каждую букву, а вместе с ними и вкусы матери, ее образ жизни и взгляды. Но не ее саму.

Мать Зины работала всю жизнь педиатром, получала свои три копейки и шла пешком в любую погоду по вызовам. И до сих пор ходит. Потому что молодых в эту богадельню не затащишь, а она людей бросить не может, кто-то же должен их лечить. Звали ее Ираида Тимофеевна. Сокращенно – наша Ираида. Ираида хоть была строгая, но душевная и безотказная, поэтому записать ее в один ряд с Петровнами и прочими по отчеству ни у кого язык не поворачивался.

Зина считала мать пережитком прошлого. Пыталась достучаться, что специалист ее уровня может зарабатывать в платной клинике нормальные деньги. Не гнуть спину, выращивая никому не нужную картошку без пестицидов, а покупать ее в магазине, как все люди, у которых мозг на месте.

Ираида же, невзирая ни на что, продолжала крутить банки с подругой, соседкой Галей. И свято верила в то, что придет зима, и дочка будет есть ее разносолы, и хруст из-за ее ушей будет греть материнское сердце лучше, чем песни Льва Лещенко.

Зина банки брала неохотно, каждый раз высказываясь на этот счет.

– Ма, ну сколько говорить, я не ем варенье. У меня уже в холодильнике места нет, банки эти потом туда-сюда возить. Заболел – купил – съел – выкинул.

– Зина, хватит пререкаться, возьми банку и не расстраивай мать. Это малина – натуральная, с сахаром протерта. Там все витамины на месте, а не это твое говно магазинное.

– Блин. Достала, – закатив глаза, выдохнула себе под нос Зина.

– Ты что-то сказала? – заботливо переспросила мать.

– Да говорю, не называй меня больше Зиной.

– А как прикажешь тебя называть? Елизавета Прекрасная? – не поворачиваясь к дочери, отозвалась Ираида, продолжая упаковывать для дочери «нормальные продукты».

– Я серьезно, я решила изменить имя.

– Что это значит?

– Это значит, что по паспорту я буду Эмма.

– Эмма? Тебе что, делать нечего? Человека не имя красит, ты хоть это понимаешь?! Чем тебе имя твое не угодило? – Мать садилась, вставала, хватала сухие тарелки и заново начинала натирать их вафельным белым полотенцем.

– Да это не имя! Спасибо, конечно, что не Дуня и не Драздраперма, но я работаю в отделе рекламы на ведущем телеканале. А зовут меня так, что я живу с ощущением, что вот-вот буду сослана в бухгалтерию. Меня должны повысить – и как, по-твоему, будет выглядеть табличка на моем кабинете?!

– Зиночка… – Ираида смотрела на рвущиеся от гнева сосуды на шее дочери. – Не кричи…

– Сколько можно меня учить? Не покупай то, не ешь это, это вредно, это полезно. Мне 38 лет. Я в состоянии разобраться, что мне есть, чем лечиться и как меня должны называть.

– Хорошо, Эмма, – покорно и тихо произнесла Ираида.

Зину неприятно полоснуло внутри, она растерянно метнула глазами и вышла.

– Я поехала! – крикнула Зина из коридора. – Доеду, позвоню.

Ираида провожать дочь не вышла и к окну помахать не подошла.

– Блин, так и знала, – бурчала Зина, выезжая из двора. Еще и виноватой должна себя теперь чувствовать. Даже в 38 нельзя ощутить, что ты волен принимать решения и не получать за это оценку от матери, общества, подруг. Тебе 38, когда ты собираешься рожать? Карьера не главное! Ты не колешь гиалурон? Ты до сих пор не была в Италии? Шли бы все к черту. Видела я вас, счастливых мамаш, которые воют потом, что задыхаются дома, и жопу теперь не вернуть, а грудь похожа на свисающий лизун со стены. Варенье я, видите ли, отказываюсь бра… Черт, забыла варенье! Твою мать. Теперь я вообще враг народа.

Зина хотела позвонить маме и извиниться, но так и не смогла себя пересилить. Поэтому, добравшись, отправила СМС: «Я дома». Вечером нужно было идти на открытие модного ресторана, и Зина, выбирая наряд и созваниваясь с подругами, незаметно для себя самой вышла из состояния невроза и угрызений совести.

Ираида Тимофеевна тем временем горевала. Пакет с продуктами для Зины остался стоять нетронутым. Ираида сидела на стуле и все смотрела в одну точку, держась за вафельное полотенце. Очнулась она от звонка в дверь. На пороге стояла Галя.

– Я к тебе. Ира, ты чего? На тебе лица нет. Все хорошо? Ты давление мерила?

– Галя, какое давление, – и Ираида пустила слезу.

– Господи! – Галя никогда не видела, как плачет ее боевая подруга. Точнее, для этого должен был быть очень весомый повод. – Что-то с Зиной?!

– Нет больше Зины.

Галя оцепенела.

– Что…

– Она теперь Эмма.

– В смысле, – еще больше ничего не понимая, недоумевала Галя.

– Галя, принеси водки, я прошу.

– Ты же не пьешь водку…

Понимая, что ответа не будет, Галя шустро метнулась домой, взяла из холодильника початый пузырь и с видом медсестры, идущей под свист пуль, рванула назад, чуть не сбив в коридоре мужа.

– Галя, ты куда это мой НЗ несешь?

– Отстань, не до этого, – бросила Галина и скрылась за дверью.

Галя достала огурчики, грибочки, капусту, нарезала сало, которое Ираида по фирменному рецепту засаливала с чесноком, хлеб. Поставила вариться картошку и села. Плеснула в стопки.

– Ну, давай!

Они выпили, закусили. Ираида молчала.

– Ирочка, я прошу тебя, скажи. Что случилось?

– Галя, ты знаешь, я вдруг поняла, что совсем не узнаю свою дочь. Она все время чем-то недовольна. Ты знаешь меня, я стараюсь… Я всю жизнь старалась. А ей больше это не нужно. Ей теперь даже имя ее не нужно.

– Как это имя не нужно? – Галя налила по второй. – Давай!

– Ненавидит она это имя, говорит, что теперь она Эмма.

– Да бог бы с ним, пусть хоть Герань, лишь бы здоровая была.

– Галя, я с этим именем на губах 38 лет. Ты не понимаешь…

– Понимаю. – Галя грустно потыкала ножом картошку, проверяя ее на готовность.

– Я никогда никому не рассказывала… Мой отец пил и воспитывал меня очень строго, мог ударить за тройку. Мама его, моя бабушка, меня всегда жалела, защищала. Когда я забеременела, сказала ей, потому что не знала, что делать. Она отговорила от аборта. Сказала: что богом дано, то наше. И когда отец узнал, то в порыве горячки схватился за нож. Галя, она рванула меня в сторону – и все. Насмерть. Отца посадили, там он и умер. Я дала себе слово, что, если родится дочь, назову Зиной, в ее честь. Если бы не она, моей Зины, а может быть, и меня не было бы.

– Зина не знает?

– Никто не знает. Я закрыла эту историю. Пережила и вычеркнула. Зачем ребенку знать что-то кроме того, что его ждали и любили.

Галя заплакала и крепко обняла подругу.

– Давай за тех, кого нет с нами.

Помолчав с полминуты, они выпили.

– Ой, Галя, картошка-то…

– Сейчас, Ирочка, я все сделаю, сиди.

– Господь с тобой, что ты тут все крутишься, я сама!

– А знаешь, что я думаю, Ираида моя Тимофевна? Эмма-хуэмма!

– Галя! – прыснула от неожиданности Ираида.

– Да ну на фиг. Растишь их. А потом что? ЭМ – М-МА-А! Говорила тебе: не давай ей смотреть эти дешевые сериалы.

Утром Зина проснулась встревоженной, ей все снилось, что мама не узнает ее. И всю ночь она говорила ей: «Мама, это я, Зина. Твоя Зиночка, помнишь?» Зина набрала маму, телефон не отвечал. Зина начинала волноваться. Господи, почему я такая злая? Наговорила матери. Варенье, что мне, было сложно варенье взять? Это все ПМС. Да я и без него хороша. Зина звонила, звонила, но никто не отвечал. Она позвонила в больницу, но там сказали, что у Ираиды Тимофеевны выходной. Зина, ругая себя, что так и не записала телефон соседки Гали, мчалась в сторону маминого дома, перебирая в голове всевозможные успокоительные мысли в ответ на рождающиеся один за другим кошмары. Снова и снова набирая наизусть номер. Сейчас ей казалось, что она готова отдать все на свете, вместе с этой чертовой кабинетной табличкой, забрать все свои слова и мамины банки обратно.

Зина припарковалась и бегом поднялась по ступенькам. Мама не открыла. Зина нервно ткнула пальцем в звонок соседки Гали. Галя открыла дверь.

– Галя, ты не знаешь, где Ираида Тимофеевна?

– Ее больше нет.

– Теперь называй меня Алла! – кричал с кухни мамин голос. – Всегда любила Пугачеву!

– Мама!

Ираида Тимофеевна сидела на кухне в фартуке, косынке, вся в муке, среди кружочков теста, аккуратно подхватывая ложкой фарш.

– Мам, я забыла вчера варенье взять и все, что ты мне приготовила. А где твой телефон?

– Ой, я, наверное, его дома забыла. И не мамкай, когда обращаешься к примадонне, Эмма.

– Хуэмма, – прыснула сзади Галя.

Елена Помазан. Выпрямила

…Одежда пахла половой тряпкой, кислой капустой, мочой, валерьянкой, бинтами… Лиза стащила с себя: флисовую кофту, футболку, джинсы. Осталась в застиранном дешевом белье с выпирающими поролоновыми вставками в чашках лифчика. Свою верхнюю одежду женщина кинула в таз со ржавыми потеками на боках, который переполняла пена. Тряпки беззвучно тонули в мыльном океане… Запах дома престарелых, этот специфический запах одиночества забытого всеми человека, все равно был с ней: он запутался в волосах, впитался в кожу, влез в нижнее белье, прилип к носкам, застыл шершавым горчичником на душе…

Лиза разделась догола, отодвинула таз с бельем и шагнула в ванну. Хорошенько намылилась с головы до пят, потом еще раз – и основательно, включая уши, вымылась под душем.

Водопроводная вода имела вкус слез.

После душа Лиза закуталась в домашний халат не первой свежести, улеглась на хозяйский диван. Лежать нужно было строго на правом боку, иначе пружины свидетеля ХХ века – старой продавленной тахты – будут впиваться в подреберье.

За стенкой соседка включила телевизор. Стены в панельном доме были такие тонкие, что Лиза слышала анонс программы «Время» и тревожные перебивки… Лиза взяла журнал с телепрограммой, попыталась читать, но буквы не складывались в предложения. Перед ее глазами стояло лицо матери, заплаканное, морщинистое, как лежалая картофелина, с коричневой бородавкой на правой щеке. Она с трудом шевелила почти беззубым ртом и спрашивала у Лизы, как малое дитя, только одно: «Когда ты меня отсюда заберешь?» Все, что говорила Лиза, было фальшиво и лицемерно. Она уверяла мать, держа ее за руку, что «скоро, скоро», «вот все образуется в городе»… Мама тыкала пальцем в календарь 2013 года на стене: мол, покажи месяц. День. Лиза дрожащими пальцами открыла декабрь.

– На Новый год, мам… На Новый год тебя заберу.

Взгляд старухи увлажнился, поплыл. Она взяла руку Лизы и стала ее целовать, словно Лиза не лживая дочь, а спасительница ее… Самая родная душа.

Куда Лиза могла ее забрать? В съемную однушку? Кто за ней будет ухаживать? Лиза с утра до ночи на работе – гнет спину в прямом смысле слова над ванночкой для педикюра. Ноги, ноги, пятки-пятки, ногти-ногти. Каким цветом покрывать будем? «Вишневая бомба» или «Яблони в цвету»? Если клиент оставался доволен, то помимо оплаты на кассе «по прейскуранту» он засовывал Лизе в ладонь мятую сотку или полсотни. Спасибо, как правило, не говорили. Это же ее работа…

Мать плакала. Лиза не могла выносить этих слез. И запах, отвратительный запах… Как будто бы кто-то рядом навалил кучу дерьма… Что было правдой: соседка напротив, сморщенная бабушка, которая уже 3 года была лежачей, сходила под себя с бурлящим звуком… Лизе бы обнять мать, но не хотелось. Душа как будто бы очерствела. Лиза боялась, что мать прочтет в ее глазах скуку или, еще того хуже, брезгливость. Чтобы не встретиться с ней взглядом, Лиза стала изучать стенку в морщинах извести. В этом Доме престарелых постояльцам разрешали украшать свои места возле кроватей репродукциями картин, детскими рисунками внуков (письма и открытки приходили сюда регулярно). Над кроватью матери висели Богородица, календарь четырехлетней давности, затертая бумажка с молитвой оптинских старцев и криво выдранная из журнала фотография картины «Грачи прилетели» Алексея Саврасова. Это то, что осталось от сгоревшего дома матери… Журнал выбросило ветром во двор. Все, что было нажито радикулитом и язвой, ежедневным трудом в колхозе, сгорело за 20 минут. Маму Лиза поместила сюда – в дом-интернат для престарелых и инвалидов.

Сейчас Лиза прощалась второпях.

Мама повторяла только: «Новый год, это же скоро… Всего полгода, дочка…» Крестила.

– Мне пора, мам…

Лиза убежала, ни разу не оглянувшись. Лицо мамы белым пятном сияло в черной раме окна дома престарелых.

Долго ждала электричку, замерзла. Съела беляш со вкусом прогорклого подсолнечного масла. Рассматривала серые, испитые лица скорых попутчиков с потертыми пакетами известных продуктовых магазинов в руках. Вдруг на перрон пришли мама и дочка. Девочке на вид лет пять, она была ладная, хорошенькая, белокурые пряди выбивались из-под мягкой шапочки с бантиком на боку. Женщина была как будто бы не местная – просто, но аккуратно одетая. Этот шик бедных людей – дешевый газовый платочек, который можно намотать вокруг шеи, как модный аксессуар. Девочка держала маму за руку, и между ними было что-то такое – тихое, светлое, важное, что называется только одним словом «любовь»…

Электричка с истеричным гудением выбежала откуда-то слева, из темноты.

За стенкой закончилась программа «Время», начался какой-то сериал… Лиза закрыла глаза и провалилась в сон… Ей снился их старый дом – с белыми шторками на окнах, с мирным тиканьем часов в комнате над крепким столом, который сделал еще ее отец до своей нелепой смерти, мама на кухне перебирала малину, чтобы варить варенье…

Лиза заулыбалась во сне. В сердце пришло что-то мягкое, как теплый прилив, что-то теснилось в грудной клетке, как будто тесто для пирогов набухает под вафельным полотенцем в кастрюле.

А за окном кусты смородины, крыжовника… В детстве Лиза любила сидеть там с пластмассовыми пупсами с выпученными от удивления глазами. Ей нравилось, что можно протянуть руку и сорвать ягоду. Спелый крыжовник лопался на языке с тихим звуком… А потом Лиза во сне увидела пепелище и мать, которая заламывала руки, пытаясь упасть на обгоревшие вилы…

В небе кричали птицы.

Под Новый год Лизе подвалила халтурка – ее постоянная клиентка, требовательная пенсионерка в изящных очках, сломала шейку бедра. Дама привыкла держать ногти в порядке, поэтому стала регулярно вызывать Лизу к себе домой. Платила хорошо. Однажды, когда Лиза шла после заказа, она проехала свою станцию пересадки в метро. И вышла не на той. Заблудилась… Вдруг Лиза впервые оказалась на Третьяковской. Праздничная Москва ослепляла блеском и обещала чудо… Лиза пошла куда глаза глядят… Прошла церквушку, фонтан, кофейню, вышла к Третьяковской галерее.

«Сходить? Что я, не человек, что ли?» – Лиза решительно двинулась к кассам…

Она растерянно ходила по залам, пыталась найти себе место, чтобы «вкусить», «познать», «почувствовать» радость от столкновения с искусством… Она искала знакомые сюжеты и с детской радостью их находила: «Утро в сосновом лесу» – это же, как на фантике шоколадных конфет! Пушкин с руками, сложенными на груди, – а это из школьного учебника по литературе! Три богатыря – ну, это из сказки. У известных картин было многолюдно. Знатоки искусства так приближали свои носы к картинам, что те, если бы были живыми, смогли бы почувствовать по дыханию, что ел посетитель на обед…

И вдруг – «Грачи прилетели». Лиза остановилась как оглушенная. Хотела почему-то пройти мимо, но замерла, выпрямилась, как перед строгой учительницей. Да, виновата…

В душу ринулось что-то такое, о чем не хотелось вспоминать.

Простая картина – открытое, незамкнутое пространство, где течет обычная и ясная жизнь. Мир прекрасен в своей предсказуемости, обыденности, согрет человеческим теплом. Дымок из трубы создает трогательную атмосферу уюта… Что может быть лучше этого? Мира, где есть дом, тепло и снова прилетели птицы…

Лизе вдруг припомнился листок с фотографией на стене у кровати в Доме престарелых, несдержанное обещание, черное пепелище сгоревшего дома, поезд, уносящийся прочь, и косые заборы, еще – капли дождя, стучащиеся по стеклу…

Внезапно Лиза подумала, что еще не поздно забрать мать… Ведь она обещала! У нее есть деньги, до Тульской области всегда ходит электричка. Она приготовит картошки с мясом, оливье… Обнимутся под бой курантов. Но Лиза вынырнула из пряничного домика Третьяковки в огни праздничной Москвы, спустилась в метро – и… все забыла.

Наталия Рубина. Варенька и ее мечта

– Она там что, спит, что ли?!

– Да это издевательство какое-то – на три окна один сотрудник! Народ стоит по два часа, а им все по херу!

Очередь бурлила, негодовала. В маленькой комнатке отделения Почты России № 165 города Шадринска, где работала Варенька Завозова, назревал бунт. А что она могла сделать? Их много, а она одна. Людмила Ивановна, ее начальница, с утра позвонила и, сказавшись больной, объявила, что сегодня не придет. И пусть, мол, она, Варенька, не волнуется – от одного дня работы без напарника еще никто не умирал. И пусть не забудет, что вечером приедет инкассация и она должна ее дождаться. Деньги из кассы после смены надо пересчитать, переложить в сейф и ждать инкассаторов. Ключ от сейфа – в верхнем ящике стола Людмилы Ивановны.

День тянулся бесконечно долго. Из-за того, что сменить ее было некому, а разгневанная очередь не желала ждать, Вареньке пришлось выслушать в свой адрес настоящий град оскорблений, когда она собралась с духом и сказала, что уходит на полчаса обедать, хочет этого очередь или нет. Нервы Вареньки были измочалены вконец. Она ненавидела эту работу, этот город, этих людей. Ей все опостылело. Но, с другой стороны, – спасибо и на том. Многие вон вообще без работы сидят, с голода пухнут. Взять хоть Борьку, жениха Вареньки. Уже полгода без работы. Сидит на ее, Варенькиной, шее. И не сказать, что не пытался искать. Просто нету ее в Шадринске, работы этой.

Наконец стрелки часов медленно, но верно подползли к семи вечера. Все. Можно закрываться. Изгнав последних возмущающихся старушек, Варенька заперла здание почты изнутри и села на стул рядом с кассой. Нужно пересчитать деньги. Слава богу, счетные машинки есть даже на таком краю географии, как ее родной город. Зазвонил телефон. Варенька на автомате взяла трубку. «Але, Ивановна, – сказала трубка мужским голосом. – Мы, это, опоздаем чутка. Будем где-то через час. Колесо пробило на инкассаторской машине. Поменять надо. Но ты дождись нас обязательно. Вчера-то тоже не инкассировались, считай. Ваську этого гнать надо взашей. То напьется, ехать не может, то колесо у него пробьет». В трубке раздались короткие гудки.

Варенька встала, вошла в кабинетик Людмилы Ивановны, открыла верхний ящик стола и взяла ключ от сейфа. В сейфе лежали пачки денег. Варенька взяла их и тоже пересчитала. Вместе с той суммой, которая вышла у нее за день, получался миллион с копейками. Миллион рублей. Миллион! Варенька никогда не видела такой гигантской суммы денег. Это ж сколько всего можно купить на этакие деньжищи! Варенька открыла шкаф, в который они с Людмилой Ивановной вешали верхнюю одежду, и взяла с нижней полки спортивную сумку, которая служила начальнице авоськой, когда та ходила на рынок за овощами. Повинуясь какому-то безотчетному порыву, Варенька быстро переложила в сумку все деньги из сейфа до последней монетки, закрыла здание почты и быстрым шагом двинулась в сторону дома. «Час. У меня есть час», – пульсировало в голове Вареньки.

Борька валялся на кровати и дрыхнул.

– Вставай, собирайся, мы уезжаем! – Варенька толкнула спящего жениха. – Быстро! – почти взвизгнула она, видя, что Борька даже не пошевелился.

– Ты чего орешь? Че случилось-то? Пожар, что ли? – Борька сел, потирая глаза.

– Некогда объяснять. Просто собирайся. – Варенька кинула в Борьку джинсы и футболку.

– Куда? – хлопал глазами Борька.

– В новую жизнь, – отрезала Варенька.

Пока Борька прыгал по полу, пытаясь спросонья попасть ногой в штанину, Варенька вызвала такси: «До Кургана». Сумма, которую назвала оператор, была не маленькой. В иные времена она была бы, прямо скажем, непосильной. Но не сегодня. Сегодня деньги перестали быть проблемой. Главное – побыстрее свалить из этого треклятого города. В Кургане есть аэропорт. Они с Борькой улетят отсюда, и их никто никогда не найдет. Вопроса, куда лететь, у Вареньки не возникало. В Москву, конечно. Там среди 13 000 000 населения затеряться будет проще простого. Варенька никогда не была в Москве, но этот город был ее мечтой. Она с завистью смотрела на более состоятельных подруг, которые однажды съездили туда на концерт Димы Маликова, а потом щеголяли в модных джинсах с нашивками, купленных в столице. Москва манила Вареньку, и Варенька попадет туда. Чего бы ей это ни стоило.

* * *

У Вареньки на душе был праздник. Она улыбалась таксисту и непринужденно щебетала. Борька же, наоборот, всю дорогу до Кургана угрюмо молчал. Когда же они, наконец, остались одни, он не выдержал:

– Ты мне можешь объяснить, что происходит? Это какой-то сюрприз? Ты выиграла в лотерею?

– Боренька, – Варенька взяла лицо жениха в свои ладони, – обещай мне, что ты никому никогда не расскажешь о том, что я сделала.

– Окей, обещаю. – Борька напряженно смотрел на стоящую перед ним женщину, которая вдруг стала казаться ему незнакомой, хотя они уже три года жили вместе.

– Я взяла из сейфа на работе миллион. Мы с тобой теперь богачи! У нас есть миллион, Борька, слышишь?!

Лицо Борьки вытянулось:

– То есть как это «взяла из сейфа»? Украла, что ли? Ты че, совсем охренела, что ли? Нас же найдут!

– Не найдут. – Варенька каким-то непостижимым образом излучала уверенность. – Мы сейчас улетим в Москву, и они нас никогда не найдут.

– Ты знаешь, если мы улетим как есть, то как раз таки найдут. И очень быстро. Милиция уже наверняка нас ищет, и если мы купим билеты до Москвы по своим документам, то нас встретят в златоглавой у трапа и прямиком проводят в тюрьму.

Лицо Вареньки стало по-детски растерянным.

– Ой, – выдохнула она. – И что же нам делать?

– Не ссы. – Голос Борьки звучал очень уверенно для такой очевидно щекотливой ситуации. – Есть у меня в Кургане кореш один. Может достать нам липовые документы. За ним должок, так что возьмет недорого.

Брови Вареньки поползли вверх:

– Фига се, кореш! Да ты у меня преступный элемент, оказывается!

– От элемента слышу, – ухмыльнулся Борька и приложил мобильник к уху. – Але-мале, Костяныч! Гости к тебе. Встречай на вокзале.

Через полчаса они на машине Борькиного кореша уже ехали к нему домой.

– Щас подберем вам похожие фейсы, мама родная не отличит. – Костяныч сверкнул золотым зубом.

Спустя час из квартиры Костяныча в аэропорт выехало такси с двумя пассажирами, как две капли воды похожими на Вареньку и Борьку, но с документами на имя Татьяны Сухих и Владимира Акулова.

* * *

Москва встретила беглецов ярким зимним солнцем. «В центр!» – скомандовала Варенька таксисту. Выяснить, где лучше поселиться, решили у того же таксиста.

– Мы хотели бы снять гостиницу максимально близко к Красной площади, – сказала Варенька.

– Ну, тогда могу посоветовать «Метрополь» или «Националь», – резонно заметил таксист.

Название «Метрополь» понравилось Вареньке больше. От него веяло каким-то аристократизмом и великосветским духом. Она вспомнила школьную учительницу по литературе, которая рассказывала им, что поэт Есенин повесился в гостинице с каким-то похожим названием.

Номер в «Метрополе» им достался с видом на Большой театр. Варенька не могла прийти в себя от восторга. Ее переполняло какое-то благоговейное чувство.

– Борь, ты представляешь? Это же ОНИ ВСЕ здесь были, здесь ходили! – Варенька закружилась по комнате и упала, раскинув руки, на кровать king size.

– Кто где ходил? – мрачно переспросил Борька, совершенно не разделявший восторгов своей невесты. Его мучила паранойя. Он чувствовал себя преступником и никак не мог перестать трястись.

– Ну, ОНИ – поэты, художники, все цари! Они же все тут были. ТУТ – в центре Москвы! – пропела Варенька.

– Слушай, я все понимаю – цари, художники, – прервал ее Борька. – Но зачем мы поселились в таком дорогущем отеле? Нельзя было выбрать гостиницу поскромнее? Разве мы не должны экономить деньги?

– Нет, Боренька. – Варенька встала с кровати и немигающим взглядом посмотрела на жениха. – Я теперь никому ничего не должна. Всю жизнь я экономила, всю жизнь гнула спину на работе за копейки. А теперь я хочу пожить всласть. Так пожить, как будто последние дни настали. Не хочу задумываться, что будет завтра. Будет день, и будет пища. Вот так вот, Боренька.

Борьку все больше поражала эта новая Варенька. Но сейчас ее решимость его искренне восхитила.

После обеда в ресторане «Метрополя» решено было отправиться за покупками. Куда – вопросов также не возникало. От более опытных шадринских подруг Варенька знала, где в Москве лучшее место для шопинга – конечно, на Черкизоне. На этом огромном рынке можно купить все, что угодно. Туда-то они и отправились. Оказавшись на месте, Варенька поначалу опешила – торговые ряды тянулись, куда хватало глаз. И чего там только не было – и дорогущие шубы, и кожаные куртки, и кружевное белье, и цветастые платья, и туфли на шпильке. Глаза разбегались. Но сначала нужно было срочно порадовать Борьку, а то он что-то совсем скис. Варенька схватила жениха за руку и потащила по рынку, тараторя:

– Борь, а Борь, ну чего ты хочешь? Ну, скажи! Может, шапку хочешь норковую или, может, дубленку?

И тут Варенька поняла, что ему нужно. В Шадринске эта вещь была символом статуса. В таком ходили только большие начальники или бандиты. То есть в любом случае уважаемые люди. Кожаная куртка с меховым воротником! Да вот же она висит! Такая Борьке просто не может не понравиться.

После покупки куртки Борька и правда воспрял духом. Надев обновку, он словно действительно поднялся вверх по социальной лестнице на несколько ступеней. Спина его выпрямилась, а на лице появилось надменное выражение, как у заправского начальника.

– Ну, вот и здорово, вот и славно! Борюсечек мой, какой же ты у меня стал, – ворковала Варенька.

Себе она купила кожаное пальто цвета «розовое золото» с меховой оторочкой по вороту и белые туфли на шпильке с крупной стразой на мыске. Варенька представила, как вытянулись бы лица шадринских подруг, если бы они увидели их с Борькой в таком прикиде. Вот это была бы сцена!

Но тут ей в голову пришла идея, которая оттеснила сладкие мысли о зависти подруг на задний план. Машина! Они должны купить машину! Да не просто машину, а такую, на какой у них в Шадринске ездит только начальник завода ШААЗ – черный «Гелентваген». Варенькой завладела увереннось, что машина – это такой пропуск в тот новый лучший мир, о котором она мечтала. И чтобы попасть в этот мир наверняка, машина должна быть дорогой. В красивую жизнь на колымаге не заедешь. Поэтому только черный «Гелентваген». Борька согласился со своей суженой:

– Да, будет «гелик» – будет проще попасть в тусэ. А попадем к нужным людям – найдем возможность здесь закрепиться.

У торговцев на Черкизоне они справились, где продаются подержанные автомобили, и поехали на другой конец Москвы – на авторынок в Кунцево. Естественно, на такси. Не на метро же им передвигаться с их заветной спортивной сумкой.

Подержанный «Гелентваген» обошелся дорого. Почти полмиллиона. Но Варенька, да и Борька к тому времени так вошли в роль хозяев жизни, что эта сумма уже не показалась им запредельной.

– Это ведь не на сезон покупка, – рассуждала Варенька. – Хорошая надежная машина. Ты на этой машине будешь ездить и ездить.

Борьке казалось, что у него от радости и гордости сейчас остановится сердце. Он, Борис Мокров, за рулем «Гелентвагена»! Это ж надо! Ну и невеста у него! Ну и Варька – как ловко все придумала! Голова!

Меж тем за этими занятиями день подошел к концу. Пора было возвращаться в гостиницу. Подъехав к «Метрополю» на «Гелентвагене», Борька вышел из машины и бросил швейцару: «Припаркуй, дядя», – одновременно сунув тому тысячную купюру «на чай».

После ужина в ресторане на Никольской Варенька и Борька совершили променад по Красной площади, погуляли по ГУМу, но денег пока больше решили не тратить – хватит на сегодня.

* * *

Вернувшись в отель, Варенька уснула счастливым беззаботным сном. Борька же не мог сомкнуть глаз. Радость, переполнявшая его днем после покупки машины и куртки, куда-то улетучилась. Вернулись страхи. Борьке казалось, что двери их номера вот-вот откроются, ворвется ОМОН (почему-то в воображении Борьки ОМОН должен был ворваться непременно с собаками, со злющими такими овчарками), их с Варькой арестуют и отправят в тюрьму. Наверняка их уже ищут. Не могут не искать. Украсть миллион из кассы – это вам не шуточки. Это воровство в особо крупных размерах. За такое, небось, лет десять строгача дают. В тюрьму Борьке не хотелось. Его начал бить озноб. В голове возникали сцены из его будущей тюремной жизни, одна страшнее другой. Часа в 4 ночи ему стало казаться, что мозг сейчас лопнет от ужаса и напряжения. Он посмотрел на безмятежно посапывающую рядом Вареньку – и внезапно понял, что нужно делать.

Борька спустился к ресепшену и спросил, откуда можно позвонить. Портье указал на столик в глубине зала, на котором стоял телефон. Борька набрал на телефоне две цифры.

– Алло, это милиция? Меня зовут Борис Мокров. Я хочу добровольно сознаться в преступлении. Моя невеста Варвара Завозова украла из сейфа на работе миллион. Я могу сообщить вам, где она находится, если вы пообещаете мне, что я не сяду в тюрьму, потому что я добровольно во всем сознался и хочу сотрудничать со следствием. Вы мне обещаете это? Обещаете? Хорошо. Записывайте адрес…

* * *

Варенька проснулась от звонка. Звонил телефон. Она не сразу сообразила, где она и что происходит. Потом вспомнила. Она на работе. Сидит на стуле, уронив голову на руки, и спит. Уснула на рабочем месте. И все это – и про миллион, и про Москву, и про предателя-Борьку – ей просто приснилось. Уф! Вот ужас-то! Ну и приснится же такое!

Телефон все звонил. Варенька подняла трубку. «Але, Ивановна, – сказала трубка мужским голосом. – Мы, это, опоздаем чутка…».

Ольга Хотимская. История одного счастья

В углу такой большой комнаты и такого огромного мира лежала такая маленькая Юлька. Комната была самой большой в отдельно взятой квартире, и там была только Юлька – на голом полу, на спальнике, рядом с настольной (теперь напольной) лампой. Свернувшись калачиком и как следует нарыдавшись, Юлька смотрела в стену, на старых желтых обоях которой было написано: «Темнее всего – перед рассветом». Читала надпись в стотысячный раз и не верила. «Рассвет – это выдумки, – думала Юлька. – В реальности только сырая мгла, середина ноября и ничего больше».

За окном беспредельничали сумерки в компании сырой беспросветности. Отчаяние снаружи, отчаяние внутри. Правый бок сильно устал – слишком долго Юлька на нем лежала. Надо бы напрячься и повернуться. А лучше – встать и пройтись. На кухню.

Кухня, как и комната, уютом не отличалась. Зато под потолком здесь висела «лампочка Ильича», в углу разместилась мойка, чуть поодаль – электрическая плита, на которой сиротливо стоял маленький походный котелок. Юлька зажгла свет, открыла воду, нагнулась над немытой тарелкой и эмалированной кружкой, глотнула прямо из крана. «Фу!» – выплюнула. Взяла котелок, ополоснула и наполнила водой. Включила конфорку. Сколько же ждать, пока закипит? Дома у мамы нормальная газовая плита, чайник там закипает моментально. Но раз решила жить сама, привыкай. Взрослая жизнь непростая. Так говорили родители. И, кажется, они правы. Пора забросить подальше неоправданный детский оптимизм и посмотреть правде в глаза. Юлька умыла лицо, но легче не стало. Сползла на пол.

«Он, небось, опять в своем этом… турклубе», – пронеслась горькая мысль. Нет, пора забыть. Надо уже не думать о Нем. Для того она и переехала сюда, на другой конец еще не изведанного города, в котором родилась двадцать лет назад. В школьные годы им с друзьями вполне хватало своего района. Дороги взрослой жизни робко прокладывались в течение последних пары лет. За это время всего не исследуешь. Кажется, Москва беспощадна и совершенно равнодушна к юным жителям, страдающим от закончившейся любви. Каменные глыбы с неумытыми дырками-окнами, железные коробки, занимающие асфальтовое пространство, холодные лавочки и качели как-то не согревают. И, как на качелях, Юльку сейчас бросает туда-сюда в пространстве и времени, аж дух холодеет.

Надо позвонить кому-нибудь… Вышла в коридор и впотьмах отыскала на полу привезенный сюда еще бабушкин аппарат. Сняла трубку, нащупала первую цифру на круглом диске, повернула, отпустила, задумалась. Поняв, что не может сейчас говорить, нажала на рычаг и вновь отпустила. Долгий гудок. Повесила трубку. Тишина. Наверное, вода уже закипела. Юлька пошла на кухню – котелок только начал нагреваться. Снова села на пол. В дверь позвонили.

«Ошиблись, – решила Юлька, – не буду открывать».

Звонок повторился. Когда в дверь начали стучать, Юлька все же пошла в коридор. В квартиру ввалился Леха.

– Ты чего не открываешь? Спишь, что ли?

Юлька пожала плечами и пошла на кухню. Леха – за ней. Юлька стояла у окна и смотрела на улицу.

– Ты хоть ела чего, Юла? Я сушки принес.

– Макароны ела. С тушенкой.

Леха улыбнулся.

– Ты ж дома. Приготовила бы чего…

– Я не умею. И не хочу.

– Так, сейчас пьем чай и идем в магазин. На углу еще работает.

Юлька молчала.

* * *

Глядя на полупустые полки магазина, глаза останавливаются на крупе и консервах. Другой еды почти не водится, но Юлька и не представляет, что еще можно покупать. Леха направился к овощному отделу.

– Да… Не густо. Ну ладно. Нам нужна свекла, лук, капуста, морковь и картошка. Будем борщ варить!

Юлька сникла. Борщ – какое-то уж совсем взрослое занятие. Кастрюля с борщом обычно стояла в мамином холодильнике вместе с котлетами, Юлька даже не задумывалась о том, что все это надо готовить. Присутствие Лехи ее немного утомляло. Хотя и бодрило тоже. Все же общество лучшего друга соединяет с существующей вокруг реальностью и напоминает о какой-то еще жизни. Еще недавно она не могла жить без друзей. Что же с ней происходит?..

Чистить и резать овощи пришлось под диктовку Лехи и почти на весу. Все было загружено в котелок. Изобретательный дружище придумал сделать зажарку прямо на крышке – с обратной ее стороны.

– Учись, пока я жив! Кто тебя еще научит? Ладно, я никому не скажу, что ты и готовить-то не умеешь. У тебя же еще осталась тушенка? Давай ее сюда!

Все, что было в доме, отправилось в котелок.

– Ну что, поздравляю с первым кулинарным опытом! Это как инициация.

Зазвонил телефон. Лешка посмотрел на печальную подругу и пошел в темный коридор. «Откуда он звонит вообще?» – прозвучало из темноты. Юлька улыбнулась и пошла за ним. Два шага в темноту – и рука нащупала трубку.

– Ты как кошка в этой темноте!

Прислоняя трубку к уху, Юлька толкнула Леху: вам, барбосам, не понять! Алё!..

Из телефона донесся Его голос, такой родной и такой далекий: «Привет, как дела? Как ты там, не скучаешь?» Юлька молчала и никак не могла произнести крутящиеся в ее голове слова. Так долго она репетировала приветствие. Чтобы коротко, задорно, и голос чтобы не дрожал. Лешка ожидал рядом:

– Ошиблись, что ли, Юль?

Юлька откашлялась.

– Нет. Алё! Здорово!

Леха пошел в комнату, напевая что-то себе под нос.

* * *

Чувствуя себя тенью, Юлька смотрела на черноту за окном. Снова одна. Вот интересно, я стою здесь и думаю о Нем. А ведь Он тоже обо мне вспомнил. Это значит, что я существую! Это открытие просто пронзило ее своей очевидностью и невероятностью. Почему она раньше не осознавала этого? Я! Есть! Мое тело занимает место в этом мире! Вот это да! Двадцать лет дышу, ем, расту, чувствую, но до сих пор не понимала, что существую! Вот что значит жить текущим мгновением, да, мистер Бах?

И тут за окном пошел снег. Белые хлопья мягко прикасались ко всему: к черной дороге, к черной крыше, к грязным машинам и угрюмым людям. Пятнышками отмывали заоконную мглу сантиметр за сантиметром, заполняя пустоту глубокого ноября, и… Юлька застыла и перестала дышать. Она точно помнила это по всем предыдущим годам общения с Ним! Снег оживляет Его! Снег заставляет Его вспомнить о чувствах! О Его чувствах к ней! Но тут же, испугавшись своих мыслей, отпрянула от окна. Нет, в этот раз этого не будет. Слишком долго. Слишком серьезно. Теперь нельзя об этом думать, теперь надо самой.

Три месяца прошло с их расставания. С того дня, когда Он, все еще держа ее руку в своей, сказал, что Он больше не с ней. Он тогда не чувствовал ни легкого дыма в воздухе, ни прикосновения последних теплых лучей, ни ее замершего сердца. Опять, опять сказал: «Во мне пусто. Это все осень, прости». А потом просто развернулся и ушел. В Юлькиной голове пронеслось: «Пока мы живы, ничего не может быть окончательным». Но пронеслось как-то мельком и ничуть не убедило.

А потом накрыла мгла. Она прижимала, прижимала – а к ноябрю ожидаемо стала совсем невыносимой. Но с первым снегом к Юльке вернулись силы. Теперь она знала, что жизнь продолжается, движется дальше, но уже вместе с ней.

Юлька пошла в ванную, разделась, разглядывая себя по кусочкам в маленькое круглое зеркальце: «Да-да, это тело – мое!» Неожиданное открытие здорово веселило. Голыми ступнями встала в ледяную ванну, открыла воду – и жаркая волна, достигнув ног, ползла вверх, к коленям. Юлька захохотала и переключила на душ: щекочащий поток сверху уносил боль и возвращал Юлькину радость.

* * *

– Привет!

Они встретились случайно. На Его шапке и, как всегда, легкой курточке лежали крупные снежинки, а в глазах плясали огоньки. Юлька остановилась и не знала, что сказать. Эта встреча была неожиданной для нее и, в общем, не очень нужной. Она только что научилась не думать о Нем. А Он смотрел на нее и мялся.

– Юлька, я, может, зря… Но все же… Юлька, мы можем все вернуть?

Подкосились ноги, но она устояла. Кровь хлынула к голове. Заложило уши. Юлька смотрела Ему в глаза. Кажется, не расслышала. Что он сказал?

– Я имею в виду, можем ли мы снова быть вместе?

Наверное, улыбка на Юлькином лице стала придурковатая, потому что Он вдруг засмеялся.

– Ты чего, Юль?

А она думала: «Я сделала это! Это победа! Я победила!» Юлька и правда была молодец: она возродилась, стала птицей Феникс и теперь уже ничего не боялась. Все было в ее власти. И Он это тоже понимал. Пульс заглушил размышления: «Да!» (Это она сказала?) И он схватил ее и закружил. Его губы (как она по ним соскучилась!), мягкие, горячие! Его руки. Она утопала в нем. И, обнявшись, забросив все, они бродили по улицам, целуясь и целуясь за все эти месяцы.

– Знаешь, я подумал, что у тебя уже кто-то есть.

– Есть? – Юлька оторопела. Как у нее, лишенной жизни, мог кто-то появиться за эти мертвые месяцы? – Почему ты так решил?

– Когда я звонил, слышал мужской голос.

– Мужской?.. А, так это же был Леха!

– Надо же! А я не узнал. Испугался даже…

И он снова целовал ее.

Этого не может быть!

* * *

Он проводил Юльку домой и заторопился. Родители ждут. Оторвавшись наконец друг от друга, они распрощались. До завтра. Завтра Он приедет к ней насовсем. Он уже не может без нее. Снег расставил все по местам. Юлька закрыла за ним дверь и пошла на кухню. Кажется, вода в котелке стала закипать быстрее. Села на пол и стала смотреть на лампу. На ней было маленькое пятнышко.

«Зачем мне это, – думала Юлька. – Зачем я сказала да?»

Вера Заватрова. Маленькая ночная серенада

Largo – Няшка

Добрый день! Будь у меня блог, то я начинала бы так каждый свой пост. Уже где-то с год в моей жизни каждый день действительно добрый. Сидя у зеркала, я замечаю, как блестят мои глаза, цвета миллионного оттенка зеленого, как лоснятся волосы, плавно переходя из рыжего в белый. Что уж тут говорить, и правда няшка. Как хорошо, что больница осталась в прошлом и теперь мы с Витой есть друг у друга. Вита – мой самый лучший друг и ангел-хранитель. Наверное, только благодаря ей я выжила. После аварии Вита часто приходила в больницу. Даже не знаю, как она нашла ее. У меня был сильный перелом ноги и еще какая-то операция на сердце. Помню, что мне было больно и трудно дышать. Полное имя Виты – Виолетта, часто я называю ее просто Вио. Она красивая – волосы красит в разные цвета (синий, зеленый, фиолетовый), предпочитает брюки и тельняшки. Ест, вот, правда, маловато, жирка бы ей нагулять. У нее две татуировки: одна – на левом запястье, другая – на шее по центру. Какие-то символы, наверное, что-то хорошее значат. У Виты очень нежная кожа лица и заботливые руки. Мне нравится к ним прикасаться и целовать их. Часто Вио рисует картинки в компьютере, называет это дизайном, выходит прелестно. Она очень редко грустит, а когда все же грустит, я пытаюсь ее развеселить и согреть. Ведь я всегда жду ее домой и буду ждать. Мы прожили с ней вместе прекрасный год, спокойный, полный радости и теплоты. Я не хочу, чтобы это когда-нибудь кончилось. Впрочем, Вита мне больше, чем друг. Она – моя Вселенная.

Moderato – Казус

Однажды случился казус, который подорвал мою уверенность в светлом будущем. Вита пришла домой не одна. С ней было оно – большое волосатое двуногое существо. Таких я видела в Интернете. Без пяти минут Етти. Когда я подошла поздороваться, со мной случилось дежавю. Будто снова эти руки выпихивают меня из машины. Ха-ха. Меня вытошнило прямо ему на ботинки. Так тебе и надо! Чучело. Как же он развопился, видели бы вы. «Мои новые ботинки от Baldinini!» Пока Вита отмывала Балдини, я тихо злорадствовала. С этого вечера наша жизнь полностью преобразилась. Мое утро перестало быть добрым. Это чучело спало с Витой в одной кровати почти каждый день. На моем месте, на моей руке теперь лежала его рука. Я чувствовала себя не в своей тарелке, встречаясь с ним каждое утро на кухне. Чучело меня нервировало. Так еще немного – и стресс нападет. К тому же Вита стала позже приходить (когда она была без него), реже со мной общаться. И вообще она изменилась. Отрастила волосы, покрасила их в коричный цвет. Наши теплые домашние вечера ушли в прошлое. А ведь все из-за какого-то чучела! Нет, нет и еще раз нет. Я не собираюсь снова в приют или на новое ПМЖ. Чучело не может быть хорошим. Я чувствую, я всегда чувствую. Нужно просто немного подождать. Обязательно найдется случай все изменить.

Allegro – Платье

Мне не пришлось долго ждать. Спустя пару месяцев случай представился. У Виты и чучела намечалась важная встреча в ресторане. Вита купила красивое бежевое кружевное платье. Я даже удивилась. С чем она его наденет? Не с мартинсами же. Хотя у нее где-то были хорошенькие черные сапожки на каблуке. Когда я ближе к полудню зашла в комнату, платье торжественно висело на вешалке возле шкафа. Гипюровый рукавчик три четверти, короткое, с открытой горловиной. Несомненно, Вита шикарно бы в нем смотрелась. На кровати лежали заранее приготовленные чулки и ремешок. Сей факт меня жутко взбесил. Вообще-то имею спокойный характер, нордический, но тут в меня вселился сатана. Честно сказать, сама от себя не ожидала таких бурных эмоций. Я подлетела к платью, свалила его на пол и эпично надругалась над ним: рвала-драла-вытягивала. Наверное, громко орала. Не помню уже. Состояние аффекта. В завершение перформанса помочилась на этот кусок тряпки. Меня немного отпустило. Платье было чуть жаль, но зато появился шанс. Путь к победе состоит из маленьких шажков. Главное – это уверенность. Вздохнув, я разглядела на полотне поверженной красоты буквы givenchy. Наверное, со стороны я выглядела комично, потому что мои глаза шибко округлились. Увесистый лещ повис над моей головой. Теперь мне оставалось спешно покинуть поле боя и затаиться в укрытии.

Presto – Победа

Вита пришла; когда увидела платье, обомлела и присвистнула. Видимо, стала звонить своему чучелу. Я услышала следующее: «Привет, слушай, у меня тут хэппенинг. Не знаю, я, скорее всего, не смогу быть на этом приеме. Да платье совсем уж драное и воняет жутко. Няшка тут учудила. Может, ты познакомишь меня с родителями в другой раз? Нет, послушай… Хватит на меня орать! Ты прекрасно знаешь, что я не ношу платья, это и то купила специально для тебя. Прикажешь мне в магазин бежать? Что?! Ты в своем уме? Пошел ты знаешь куда, я никому не позволю меня оскорблять. Что? Усыпить кошку? Что? Сам сдай себя в приют! Между нами все кончено и не звони мне больше. Довольно!» Вита завернула платье в пластиковый мешок, как элегантный труп, и выкинула его в мусоропровод. Я продолжала партизанить, вылезла, только когда Вио позвонила паре подруг и выпила три рюмки коньяку. Я думала, что мне порядком влетит, но Вита рада была меня видеть, правда, назвала засранкой. Ночь снова обещала быть теплой. Я растянулась на локте Вио. Мы медленно, но верно стали засыпать под музыку. Я с удовольствием подпевала. Виточка моя хорошая, я тебя всяким чучелам ни за что не отдам, вообще никому не отдам. Хочешь, я спою тебе еще сто тысяч серенад? Как же нам хорошо вдвоем! Да и Моцарта я люблю.

Мария Аносова. Сахалин

Ириша жила в избалованном московском мирке, жизнью единственной дочери любящих родителей. Папа – полковник в отставке. На работе – большой начальник, дома – подкаблучник со стажем. Мама – домохозяйка, отчаянно жаждущая успеха и обреченная на вечное безделье. Большую часть дней она проводила за просмотром голливудских фильмов. «Эрин Брокович» была любимой лентой матери. Очень ей нравилось пересматривать, как неприкаянная домохозяйка с детьми становится адвокатом-легендой. Ириша была названа в честь главной героини. Папа возмутился нерусскому имени, но под слезным взглядом беременной жены быстро сдался. На свет появилась Эрин Анатольевна Краснова, к вящему удивлению работников загса, друзей семьи и родственников. Мама Эрин настаивала, чтобы дочь называли «настоящим именем», но русская версия быстро прилипла к девочке, и вскоре после рождения никто из близких уж и не помнил, как звали Иришу по-настоящему.

Семен родился в Красноярске, в большой семье, благословленной сибирским природным газом. Папа – начальник газового промысла. Мама – главный бухгалтер на том же предприятии. Отношения в семье напоминали бизнес-модель: без лишних эмоций. Отец общался с мамой как с деловым партнером: дорогие подарки по праздникам, а между ними – рабочие вопросы. Все усилия были брошены на благо семейного предприятия: дома, машин, благополучия сыновей. Семен был старшим из трех, правой рукой отца. Первый из выводка переехал в Москву, протаптывать дорогу в нефтегазовый. Семен Васильевич Овсянников – имени будто не терпелось, чтобы его хозяин побыстрей стал взрослым.

Когда он впервые встретил Эрин, подумал: «Московская». В ту морозную ночь он увидел в ней крепко пьяную, очень шумную и крайне борзую малолетку. Лучшая подруга лучшей девушки лучшего друга: грубить нельзя, нравиться – необязательно. Семен забрал компашку из бара и поехал в следующий бар вместе с ними. «Субарик» свой вел, как обычно, резво. Играл кавер Касты на «Мир прогнется под нас». Эрин мотало по заднему сиденью, а за ней, в багажнике, кучу разных инструментов тоже мотало с грохотом, туда-сюда.

– Что у тебя так грохочет в багажнике? – хотела завести разговор Эрин.

– А, масло разлилось, вот инструменты там и болтает, – вежливо ответил Семен.

– Фу-у-у-у, все же в масле, ну и гадость. Не хочешь посмотреть, как там оно?

– Нет, не хочу, – поморщился он. И замолчал.

Вечер прошел быстро. Ириша так и не поняла, почему суровый мужчинка не проявил к ней интереса. Она училась в МГИМО. Мужская половина потока – в полном составе – была от нее без ума. А тут какой-то валенок даже телефона не взял. Ирише это решительно не понравилось. Она тут же добавила Семена во всех ей известных соцсетях, что не понравилось решительному Семену, который подумал еще раз: «Московская», и больше не проявлялся.

Папа Семена договорился о должности для старшего сына, когда тот еще учился на первом курсе. Но в Красноярск Семен не вернулся. Папа с мамой научили сына отвечать за свои слова и много работать, а про чувства никогда не рассказывали. Первый раз Семен влюбился еще в школе. Никому об этом не говорил, чувств своих стеснялся, выражать их не умел – категорически. В те годы Семен не знал, что девочкам нужно неустанное внимание, без которого они чахнут и находят себе Ромео пободрее. Семен вместе со своим смущенным сердцем переехал в Москву, решив для себя, что отучится, вернется обратно, женится и будет работать, как папа, на благо семьи. Неожиданно девочка вышла замуж – об этом Семен узнал из соцсетей. С горя пил – вместо пар – целый месяц. На одной из пьянок друг спросил: «Она-то знала о твоих намерениях?» Тогда Семен понял, что женщинам – о своих намерениях – нужно докладывать. Потом была Алена. Семен любил Алену преданно и, кстати, сразу выразил свои намерения. «Дорогая Алена, я сейчас доучусь и буду работать в Газпроме. Заработаю денег, и мы с тобой поженимся», – так и сказал. Роман был затяжной, и, как казалось Семену, успешный. Алене казалось, что роман затяжной, и точка. Она подумала пару лет и вышла замуж за другого. Тот был богатый и взрослый – сразу, а не в перспективе. Семен Овсянников окончательно разочаровался в женщинах и рванул на Сахалин. Сделался бородатым пайплайн-инженером. Стал похож на Гришковца. Погряз в уединении, оброс щетиной, обветрился. Отец долго злился на старшего, пока однажды, зимним вечером, не стал вспоминать за стаканчиком виски, как пробивал себе путь в жизни. И успокоился. «Если что, вернется», – решил для себя деловой папа.

Тем временем жизнь Эрин круто изменилась. Госструктуру, в которой работал папа-полковник, расформировали в один день. Папа был непредприимчивым начальником, быстро устроиться дальше не получилось. Из холодильника пропали деликатесы, маме Эрин пришлось отвлечься от голливудских фильмов и позвонить бабушке, чтобы узнать, как готовить вкусные блюда из простых продуктов.

Ириша старалась не слушать разговоры за ужином и очень держалась за свой идеальный мир. Идеальный мир начал рассыпаться, когда папа не смог оплатить последний семестр учебы. Ответственный женишок, который вроде и любил, и не скупился, резко куда-то срулил. Ирише было некогда расстраиваться. Она продала кольцо с помолвки и несколько брендовых сумок, но собрала только половину суммы. Тогда она подумала, что могла бы преподавать детям английский. Распечатала объявления на папином принтере и пошла расклеивать их по району. Мама посмотрела на папу слезливым взглядом и сказала: «Как ты мог довести дочь до такого позора?» «Работать – не стыдно», – отрезал полковник. Обслуживать Иришин «Мерседес» стало слишком дорого, она пересела на «Опель». Родители планировали отправить Эрин в Англию, за MBA, но вместо этого Ириша закончила институт и пошла работать в английскую фирму. Стала много читать. И писать: сначала дневник, потом блог, потом какие-то рассказы. Хотела выписать свой страх, свое поражение, свои новые мысли. Она сделалась спокойной, теплой девушкой. О борзой малолетке напоминала только пара блаников, которые теперь надевались по случаю: в театр или на выставку.

Семен сидел в вагончике на берегу залива Терпения и мечтал писать книжки. В ленте Фейсбука мелькнула Эрин. Женщина с короткой стрижкой передает ей книгу, и подпись: «Редактор – автору». «Хм!» – подумал Семен. В прошлом месяце у него вышла первая, долгожданная статья в сахалинском вестнике. А в этом месяце был день рождения. Эрин отправила ему медведя с ромашкой во рту – отличный повод! Он написал ей: «Спасибо за поздравления! Как поживаешь? Я видел, ты пишешь книги?» Она ответила так, будто смеялась словами, естественно и без фальши. Сказала, что мечтает об этом. Он сказал, что мечтает о том же. Он написал еще, она ответила. Внутренний Гришковец не очень любил общаться, а тут вдруг пошло. Она сказала, что учится терпению. Он ответил, что у него в заливе Терпения – завались. Семен вообще-то не знал, зачем затеял разговор. Он помнил, что Эрин когда-то была мажоркой. Но сейчас он общался с разумной взрослой девушкой, и это ему нравилось.

В один из дней он написал ей: «Быть свободным и самостоятельным – это круто. Но лучше, чтобы был человек, с кем можно быть свободным и самостоятельным от всех остальных». Отправил. Перечитал и подумал: «Фу, что за сопли! Мы же договорились с тобой не влипать больше!» И твердо решил ей не писать.

На выходных поехал рыбачить на маяк Анива. Ему нравилось пустое место у маяка. И маяк ему тоже нравился. Он решил наколоть его на всю спину, когда будет уезжать с Сахалина.

Он вел новый «субарик» резво, как обычно. В нем разбито стекло, мачете между сидений и топор громыхает в багажнике. Семену хотелось раствориться среди сопок, бамбуковых зарослей, песка и стланика. Хотелось не выпадать из обычных одноночных дел, хотелось, чтобы в груди ничего не происходило. Там ничего и не происходило, только было пусто и неожиданно одиноко. Играл кавер Касты на «Мир прогнется под нас».

«Прилетай ко мне на Сахалин», – написал он.

«Если только за терпением», – написала она.

Почему Ириша согласилась лететь на Сахалин, было понятно ей одной. Путешествовать она любила, поездки планировать – тоже любила. Только устала. Отпуск был оформлен, а продумать каникулы в Европе, забронировать все, оформить – не было сил. И времени тоже не было. Она так устала! Копить на новую сумку, рассчитывать бюджет, помогать родителям. Стоять в пробках, куда-то бежать, а главное – всем доказывать, что и ты – ты тоже чего-то стоишь. Она уж было совсем отчаялась. Ушла с работы в девятом часу. Ленинский опять перекрыли. Поток стоял на светофоре уже сорок минут. Ириша сидела в машине, хотела есть, пить и спать. «Не поеду никуда. Устала. К черту. Запрусь дома – на две недели. Спать буду», – подумала она. И тут – Семен. Возник, как принц из табакерки. А главное, сказал такие правильные слова: «Бери билет, я все организую».

Семен приехал в аэропорт в кроксах, шортах с кучей карманов и футболке с надписью «Олимпиада-80». Он считал друзьями всех женщин кроме тех, с кем иногда проводил ночи. «На встречу с другом не наряжаются», – подумал он перед выходом.

Мама Эрин когда-то рассказывала дочке, как до замужества работала у Славы Зайцева. Ириша вспомнила об этом и попросила сшить красное пальто, чтобы выделяться в нем на фоне серых сопок. Так, в огненном пальто до пят, серых ботильонах и темных очках, она спустилась по трапу в аэропорту Южно-Сахалинска.

Семен стоял на парковке аэровокзала и курил, привалившись к боку своего «субарика». Рядом переговаривались таксисты. «Э, какая плывет! По-любому, московская!» Семен повернул голову. Эффектная девушка в красном пальто блуждала взглядом по парковке. «Блин, надо было одеться как человек!» – поперхнулся он.

– Извини, я немного не в тренде, – сказал он, отбирая у Эрин чемодан, который походил размерами на кладовку в его квартире.

– Не переживай, тут, наверное, все так ходят, – отшутилась Ириша.

Семен нервно хлопнул багажником.

– Завтра едем на маяк, возьми с собой теплую одежду.

– О, у меня есть ботиночки! – обрадовалась Ириша.

– Эрин, нужны не ботиночки, а теплый комбез и непродуваемая куртка.

– Я тепло оденусь, обещаю!

На следующий день Семен забрал подругу из гостиницы. Она села в машину и чмокнула его в щеку. Семен не понял, зачем она это. Ириша не заметила напряга и тут же начала щебетать: про то, как хорошо спала, как ей спокойно, как тихо в номере. Они заехали за кофе. Пока Эрин болтала с мальчиком-кофеваром, Семен проскользнул в туалет и вымыл щеку – розоватый след от помады смущал его, плюс пах он как-то сладко. Не мхом. Не по-мужски.

– Какая у тебя тачка подготовленная! – Ириша возобновила разговор, как только они сели в машину. Теперь от нее пахло кофе и духами. Это смущало Семена, и он старался не дышать.

– Здесь по-другому никак. До маяка непросто добраться. Но это того стоит.

– Дорог нет?

– Осталось немного от японцев. А русский асфальт – сама знаешь.

– Да, в Москве каждый год перекладывают.

– Здесь вообще не кладут.

Скоро дорога закончилась. Семен вел «субарик» по бездорожью и слушал Иришину болтовню. Вскоре он остановил машину.

– Выходим, дальше пешком.

– Хорошо, я ботиночки надела! – обрадовалась Ириша.

Семен молча вышел из машины и открыл багажник. Ириша ежилась в куртке, которую шили люди, не знавшие о марш-броске по бездорожью.

– Я взял у подруги ботинки для трекинга и комбез. Куртка моя, стираная. Одевайся, – по-хозяйски распорядился Семен.

Ириша нахмурилась.

– Фу, командир! – и заглянула в багажник. – Фу, что за цвет!

– Болотный. Чтоб медведи тебя не заметили, – сказал, как отрезал.

Закурил и пошел на утес: смотреть, как там море. Море было на месте – металлическое и очень холодное.

– Ого, какое оно!

– Ого, ты быстро переоделась!

– Холодно очень, я ускорилась.

– Ну, пойдем, раз ускорилась, – улыбнулся Семен.

Два часа они шли к маяку. Кое-где Семену пришлось прорубать дорогу через заросли. Он рассказывал Ирише про остров, про Чехова, про себя. Наконец, показался маяк. Старый, разграбленный, но очень красивый: он поднимался будто из моря. Вокруг было тихо – ни души. Семен вытащил из рюкзака термос и чашки.

– Держи! – отдал приказ Семен и стал разливать чай. Тут он заметил, что Эрин смотрит на него пристальным, ясным взглядом.

– Что такое? – смутился Семен.

– Такой ты хозяйственный командир. Папа, наверное, военный?

– Папа гражданский, но командовать любит.

– А у меня – военный, но дома не командует.

– Ты и не дома, – улыбнулся Семен.

Ириша как будто только обрадовалась.

Когда они добрались до машины, уже смеркалось.

– Чуть-чуть осталось. Час до города, переоденемся и пойдем ужинать, – Ириша утомилась, Семен пытался приободрить гостью.

– Обратно всегда быстрей получается, – откликнулась Ириша.

Но в этот раз не получилось. Они проехали всего пару километров, как вдруг Семен остановил машину.

– Что за черт? – ругнулся он и вышел. Колею, по которой они пробирались к трассе, преграждал мощный поток воды. Семен взглянул на часы. «Не успели», – подумал он и сел обратно в машину.

– Что там такое? – поинтересовалась Ириша. Она завернулась в куртку Семена и теперь выглядывала из нее, как из палатки.

– Мы ночуем в машине, – бодро сказал Семен.

– В каком смысле? – поинтересовалась Ириша.

– В прямом. Там прилив, все затоплено. Будем ждать отлива.

– А объехать?

– Задом сдавать по лесу?

– Наверняка где-то можно развернуться!

– Можно. Только не нужно. Дорога одна – впереди. Объезд есть, но там топь, только со шноркелем.

– Шноркель?

– Труба такая, чтобы плыть.

– Блин!

– Ты только не переживай. Бензин есть, плед есть, печенье есть.

– Печенье? И ты молчал!

Ириша выпила чая, поела печенья и быстро заснула на заднем сиденье, завернувшись в плед. Семен разложил свое сиденье, накрылся курткой, но так и не уснул. Все оборачивался и смотрел, как там Эрин. Корил себя за то, что застрял с уставшей городской девчонкой в этом захолустье. Потом увидел, что Эрин подергивается во сне. Подумал: «От холода». Стянул с себя куртку и накрыл ею девушку. Ириша открыла глаза и тут же закрыла.

– Чего не спишь? – сонным голосом сказала она.

– Не спится, – смутился Семен.

– А, тогда давай руку.

– Что?

– Руку давай!

Семен протянул руку. Ириша взяла его мозолистую ладонь и положила себе под щеку.

– Так спокойнее, – объяснила девочка, не открывая глаз. – Засну – уберешь.

Через три минуты Ириша уже спала. Вытащить руку Семен не решался. Сидел, неудобно извернувшись, не дышал и не шевелился. Что-то толкало его сердце. И было ново. И радостно.

* * *

В большом доме на окраине Красноярска горел свет. Зима стояла мягкая и снежная, а папа Семена был практичным хозяином: чистил только дорожку к дому и от дома – к бане, а джип свой бросал в снежной колее, возникшей во дворе еще осенью. В канун Нового года папа любил постоять на веранде: подвести итоги, подумать. Вот и сейчас он курил и смотрел на елку, которая стояла во дворе, вся в огнях и игрушках. Папа всегда командовал, и дома, и на работе. Он отдал приказ нарядить елку – елка наряжена. Отдал приказ закупить продуктов на Новый год – продукты закуплены. Отдал приказ всем собраться – все собраны. Он утопил бычок в кавалеристской пепельнице и зашел в дом.

– Семен, окно закрой! Дует! – отдал приказ отец семейства.

– Пап, Эрин плохо опять, мы открыли. – Семен стоял, согнувшись пополам, и с интересом изучал содержимое духовки.

– Ирише плохо! – выдохнул папа и пулей метнулся в сторону ванной.

– Тук-тук! Можно?

– Анатолий Сергеич, заходите! – Голос был вроде бодрый.

Анатолий Сергеич приоткрыл дверь. Ириша и мама Семена сидели на полу ванной. Ириша – чуть ближе к унитазу, мама – чуть дальше.

– Б**, подогрев бы включили, сидят на полу! – Папа щелкнул выключателем.

– Толя, Ирише стало плохо, мы не сообразили, – отчиталась мама.

– Новый год встречать, а мы в гальюне торчим.

– Кто торчит? – Голова Семена просунулась в ванную.

– Сеня, скажи своим братьям, чтобы смотрели за курицей. Сгорит же!

– Мама, скажи сама, я с Иришей посижу.

Мама вздохнула и вышла из ванной. Папа сел на пол.

– Такое платье у Лены красивое! – Анатолий Сергеич проводил жену взглядом.

– Мы с ней вчера по магазинам ходили, – гордо сказала Ириша.

– Ого! Лена вроде не любит по магазинам, – удивился папа.

– Мама и платья не любит. Как подменили, да? – сказал Семен и притянул к себе Иришу.

– Ой, не надо резко! – пискнула Ириша и снова прилегла к унитазу.

Мужчины смутились и уставились друг на друга, чтобы не таращиться на Иришу в действии.

– Второй триместр пережить, там легче будет, – со знанием дела сказал Семен.

– Сынок, легче будет, когда родит.

– Мне легче, легче, идемте праздновать, – раздался голос из унитаза.

– Боевая, – одними губами констатировал папа.

– Московская, – шепнул Семен.

Андрей Ковылкин. Узор на ковре

Вы все видели, наверное, мой Инстаграм. Может, кого дернуло и подписаться из-за всей этой суматохи. Смотреть с диванов, горячих чаев и бисквитных тортов, за огнем и дымом. Так вот, я удаляю аккаунт. Надеюсь, пройдет время, и мы все снова вернемся к нормальному существованию, когда человек всегда будет больше, чем мнение.

Началось все с Любомира. Мы жили тогда вместе: бухали, тусили, жгли, говорили о Ролане Барте и о том, что поэтика Аристотеля слишком сильно похожа на ранний html: много логики и мало образности. А вот Платон уже был ближе к Java: кликнул – и высыпало второе дно.

– Ну что, Леха прав, повалишь?

Люба залил кипяток в чашку и закинул кофе.

– Да, валю, Андрюх. Ну, ты понял, она супер!

Короче, Любомир решил валить обратно в Киев. Влюбился.

Польский кофе был дрянным, особенно когда кофейная труха застревала в зубах.

– Слушай, может, и ты на пару деньков?

Люба поехал на поезде, а я на попутках. До границы добрался за шесть часов: мебельный маклер – экстрасенс – разнорабочий, а затем перед границей уже на украинца сел – дальнобоя.

– Братан, дорога – это кодекс чести, – сказал он мне и закинул рюкзак на заднее.

Дальше шесть часов мы молчали. Выпрыгнул я уже в центре Киева, и нас закружило – вино, танцы, песни, объятия, мятая постель с той, у которой глаза горели больше. И снова кофе по-польски.

А затем понеслось.

Я превратился в бактерию – только страх и инстинкты. Впереди бегут, сзади бегут. Кричат, бьют, кидают, тащат. Успеваю только фоткать и постить. Верю всему, что говорят, а потом не верю, а потом я – это уже человек, который бежит впереди меня. Я – это все вокруг. Страх выкинул меня на вокзал, в уютный плацкарт, и я с облегчением укрылся в тесноте своих век.

А потом Любомир написал коммент в Инстаграме, что «Россия – это тьма, в которой есть светлячки, типа меня», и запостил коктейль Молотова, летящий в какое-то здание.

Вскоре меня тоже исключили из «светлячков», потому что я не шел устраивать революцию. Мы стали врагами. Вначале по переписке, потом и в жизни. Тогда я понял, что в толпе – бежишь ли ты на ОМОН или бьешь по клавишам, откусывая эклер, – ты становишься узором на ковре, на стене, с гнилыми зубами, которые твои потомки перепутают с заячьим пометом.

Ирина Штырник. Стул крутящийся. Чайник электрический

I

С каждой лужей правая стопа Веры Сергеевны ощущала новую волну жидко-грязного холода. Он растекался меж пальцев и противно хлюпал. Хотелось быстрее в душ, в шерстяные носки – и спать. Последний месяц, с тех пор как сын Веры Сергеевны стал первоклассником самой престижной в их небольшом городишке гимназии, она не высыпалась. Из детей ваяли вундеркиндов, точнее – из их родителей. За вечер надо было помочь ребенку сделать несколько упражнений по русскому, математике, письменно ответить на все вопросы после параграфа из учебника по окружающему миру, прочитать как минимум 20 страниц книжки из внеклассного чтения, а еще нарисовать/слепить/вырезать – фантазия классной Максика не знала границ.

В холле врезалась в чью-то мокрую норку – так засмотрелась на свой сапог.

– Ой, здравствуйте, э-э-э…

– Вера.

– А я…

– Да, я знаю. Вы мама Лизы Соколовой, Ирина Александровна. – Вера Сергеевна вопрошающе посмотрела в серые глаза. «Узнаешь?» – пронеслось в ее взгляде.

– Просто Ира, – улыбкой Джоконды отозвались подозрительно пухлые губы.

В пединституте, где училась Вера Сергеевна, мало кто мог представить, что когда-нибудь Ирку Каганович будут звать по отчеству. Известная пошлая рифма про всех Ир шлейфом шепота тянулась за пятой точкой Каганович и ее целлюлитом, передающим пламенный привет из-под задиравшейся кожаной юбки всем очкастым сплетникам. А обсуждать было что! И то, почему Каганович «такая тупая» учится на бюджете иняза, и откуда у нее плеер Sony, и кто подвозит ее на «мерсе» к дверям альма-матер. Вся правда вскрылась, когда Ваня-физкультник угодил в Первую городскую. Надежду областных лыжных соревнований встретили восемь или десять (истории разнятся) рэкетиров, во главе был… Тимоха – гроза города, в малиновом пиджаке поверх кожаной куртки, со шрамом на переносице – белесом и глубоком напоминании о былой поножовщине. Уже в конце разборки скупщик городских ларьков подошел к обессилевшему Ване.

– Это тебе за дырку. – Золотой перстень врезался в глаз. И больше Ваня ничего не помнил.

– Ну, она же женщина, какой стул? – Голос в прошлом дырявой Каганович вывел Веру Сергеевну из сна воспоминаний.

– Нет, а что вы предлагаете косметику дарить? Моя милая – это моветон, – прокуренным басом отозвалась кустодиевская дама в черной широкополой шляпе.

– Ну почему сразу косметику?! К нам в торговый центр привезли прекрасную ювелирку. Можно колечко, хотя нет… тут размер надо знать. Ну, серьги. С бриллиантами.

– Родители, у нас с Риммой Ивановной еще четыре года впереди. Будут и дни рождения, и праздники новогодние, и 8 марта, – пышнотелая дама перечисляла все даты сбора родительской дани так же медленно, как работал ее метаболизм. – На первый День учителя, мне кажется, можно и на стуле остановиться.

– Ну, не хотите, как хотите. – Каганович (точнее, Соколова) надула губки и принялась смотреть в свои записи.

А Вера Сергеевна – в ее широкие лебединые брови, как у балерин, гастролирующих в их городе несколько лет назад. Тогда даже балкон мог разглядеть две черные дуги на белопудренных лицах танцовщиц. «Но у балерин все равно натуральней смотрелись. А у нее… Зачем черным так ярко, если под блондинку красится? Денег много – а вкуса все равно нет». К горлу Веры Сергеевны накатывали волны раздражения. Хотелось подойти после собрания, облокотиться на плечо и фамильярно спросить: «Каганович, что, забыла, кто тебе все пять лет списывать давал?» Но союз врожденной мудрости и приобретенной после смерти мужа неуверенности предлагали позволить в жизни бывших однокурсниц второе знакомство.

«Эх, если бы Андрей был жив, он бы мне и норку, и песцовую шапку. Не выковыривала бы сегодня утром спичкой остатки помады. Так, ладно. Надо держать себя в руках! У меня сын растет, пусть видит маму красивой, – пробежавшая мысль поманила взгляд Веры Сергеевны на ее дырявый сапог. – Все, завтра аванс, пару у вечерников отменили. Будет время до закрытия базара себе что-нибудь присмотреть».

– Ну что, родители, тогда сдаем деньги. Значит, за учебники, подарок Римме Ивановне, охрану школы, уборщицу – все вместе две тысячи рублей. С каждого! – прогнусавила Ира.

– Сколько, простите? – не поверив сумме, Вера Сергеевна второй раз за родительское собрание вышла из кокона собственных мыслей.

– Две тыщи! Стул-то крутящийся – дорогой. Их только завезли в город. Вер, а ТЫ что, против? – Статус жены главного бандита города позволил Соколовой не выкать в общении с Верой Сергеевной. Серо-зеленые глаза, не выражавшие в институте никакой глубокой мысли, смотрели на нее с вызовом. «Узнала, значит!»

– Да нет! Только можно я завтра сдам?

– Это, конечно, плохо, – цокнула Ира, – по-хорошему стул надо бы завтра уже покупать, а то разберут. И вообще, на будущее, не очень хорошо задерживать оплату. – Соколова говорила так назидательно, будто это Вера Сергеевна списывала у нее пять лет подряд политперевод.

– Да, я поняла. Просто аванс завтра, – объяснение Веры Сергеевны, скорее всего, мало кто расслышал. Она проглотила его вместе с подступившим к горлу комком из обиды, отчаяния и страха.

II

Из-за подарка на День учителя Вере Сергеевне собственноручно пришлось зашить дырявый осенний сапог, а Максику – прогулять два дня школы.

Ранним октябрьским утром родители ввезли в класс крутящийся стул с синими ковролиновыми сиденьем и спинкой, с полированными черными ручками, к которым домработница Соколовой привязала разноцветные гелиевые шары. (Сама Ира боялась подпортить свои пантеровские коготочки, раз в неделю подпиливаемые в салоне красоты.) В их маленьком городишке новый король офисной мебели считался показателем богатства дома или доходности бизнеса – все зависело от того, где он стоял. Когда же это чудо с шарами появилось в школе, первоклассники вспомнили еще недавно оставленные в детском саду карусели. Было решено покататься, как только училка уйдет из класса. Долго ждать не пришлось. Каждая мама кроме Веры Сергеевны подарила Римме Ивановне еще свой небольшой символический презент – кто коробку конфет, кто тортик или баночку кофе. После обеда довольная учительница отправила детей в класс, взяла часть разноцветных коробок и пошла делиться этими ордынскими трофеями с завучем. Чаепитие обещало быть долгим.

Оставшись одни, дети стали играть в суефа: проигравший должен был встать на стреме и в случае появления Ивановны выкрикнуть «Шухер!». Победителю «камней, ножниц и бумаги» предоставлялся синий крутящийся трон.

Максик не верил в удачу: в школе ему не везло. После первой в его жизни линейки, когда все одноклассники выстроились возле доски, чтобы вручить Римме Ивановне охапки сладко пахнувших роз или вонючих гладиолусов, ему стало как-то неловко дарить худой букет астр, срезанных с бабушкиного огорода – втайне от матери он выбросил цветы в мусорку. В конце того же дня Максика пересадили на галерку. Соседом по парте стал разросшийся и не помещавшийся на подоконнике хлорофитум. За зеленым соседом Максика не замечали.

– Иди на стул, только недолго, – обидчиво проворчал Жора.

Максик с разбегу плюхнулся на сиденье. Оно было мягким. Дети встали по две стороны от ручек и стали вращать – вправо, влево. Их лица кружились покруче, чем на «Вальсе». Стало тошнить. Максик хотел выкричать: «Хватит», но вместо этого свалился со стула и на звуке: «Хва!» – разлил на пол борщ, недавно съеденный во время школьного обеда.

III

За поведение в первую субботу октября Римма Ивановна влепила Максику двойку, Веру Сергеевну вызвала с работы отмывать класс. Упреки в сторону сына постоянно росли. «На уроках не работает!», «Рвет листы хлорофитума!» – каждая из фраз, каллиграфически выведенных в дневнике Максика, побуждала Веру Сергеевну забрать сына из элитной гимназии, которую закончил ее погибший муж.

«Может быть, Андрей так же бы поступил. Ничего, отправлю в 33-ю, ее из окна видно. Ребенок подольше поспит. Не придется учить уроки до двух ночи. У них там еще продленка…» Наутро, подогревая Максику кашу, Вера Сергеевна начинала корить себя за подобные желания. «But day by night and night by day oppressed, – надо будет дать этот сонет студентам. Хорошо, что с английским проблем нет. В меня пошел. Англичанка его хвалит, хоть какая-то радость. Нет, ну что там его в 33-й ждет? Там уже второклашки курят на переменах. Распустится мальчишка. А потом что? Какое будущее? На базаре мясо продавать?» И тут Вера Сергеевна стала представлять, как ее повзрослевший Максик стоит в белом фартуке с разводами крови и предлагает купить «свежую говядинку или свининку», как на глазах у ерзающих на морозе покупателей заносит топор и разрубает пополам голову улыбающегося поросенка. От фантазий отвлек домашний.

– Вера?

– Да.

– Не узнала?

– Ира?

– Эхахахэ, – в трубке раздался искусственный смех, тот, которым обычно ночные бабочки их степного городка награждали дальнобойщиков. – Ну вот хоть признала. А то ведь даже не подошла ко мне тогда после собрания, и на День учителя не пришла.

– Я работала, Ир.

– Ты так же в педе?

– Да, все там же.

– У вас там, поди, обсуждают, когда я защищу диплом?

– Да нет.

– А вот и не дождутся. Мне на хрен это образование не сдалось. Тимоша предлагал купить корочку. Но я подумала: «Зачем?» Кому в нашем городе этот английский нужен? С кем тут разговаривать-то?

– Ну, можно за границу поехать.

– Да я тя умоляю. Мы прошлым летом в Турции были, там нас и по-русски все прекрасно понимали.

– М-м-м-м, – Вера Сергеевна не нашла ничего лучше, чем просто промычать в трубку.

– Ой, ладно. Я, в общем-то, по какому вопросу. Тут у Риммы Ивановны скоро день рождения. Она женщина скромная, сама ничо не попросит. Но мы с некоторыми родителями посовещались и решили, что надо ей праздник устроить. Закажем еду из ресторана, класс украсим, цветы… и чтоб уж не с пустыми руками, то лучше микроволновку, – протараторила Соколова.

– Что? Ир, я плохо расслышала. Какую волновку?

– Микроволновку! Ну ты что? – поправила Ира, как будто Вера Сергеевна перепутала спряжение глагола to be в настоящем времени. – Это ящик, который еду подогревает.

– М-м-м-м, – опять промычала Вера Сергеевна.

– Ты на Первом сериалы бразильские видела? Там у них такие ящики в каждом доме стоят.

– А ты уверена, что Римме Ивановне нужен этот ящик?

– Да. Она ведь с Лизкой моей уроки делает. И когда она у нас была на днях, мы тут коньячили немного. Она, когда немного прихмелила, сказала, что она бы тоже такую мини-печку, как у нас, хотела. Я сначала не поняла, что за печку, а потом мне наша домработница рассказала, что она уже давно микроволновкой интересуется, спрашивала, за сколько и где купить можно.

– И часто она с твоей Лизой уроки учит?

– Каждый день кроме выходных. Ну, ты ж знаешь, что Лиза не прошла вступительные. Тимоша как узнал, пошел со своими ребятами к директору. Там все и порешали быстро: вызвали Римму Ивановну, она Лизке какие-то вопросы позадавала. А потом сказала, что у нас просто «золотая девушка, просто золотая!», что с ней надо просто немножечко позаниматься, а вступительный – ерунда, что переволновался ребенок, с кем не бывает.

«Ага, переволновался! Даже из букваря фразу по слогам не смогла прочитать», – злорадным эхом пронеслось в груди Веры Сергеевны.

– Ну, вот так мы стали с Риммой Ивановной заниматься. Она мне, кстати, и предложила главой родительского комитета стать. Я подумала, а что нет-то? Видишь, Верк, как жизнь интересно все расставила по местам?! Ты в институте старостой была, а я теперь – глава целого КОМИТЕТА.

Несправедливое сравнение больно кольнуло Веру Сергеевну. Эта жизнь, по ее мнению, совсем не умела расставлять все по местам. «Почему моего Андрея нет, а этот бандит Соколовой до сих пор жив? Почему эта Ирка с нулевым знанием английского была за границей, а я нет? Почему я учу уроки с сыном до двух ночи, а хвалят все равно Лизу Соколову?»

– Алло? Вер, ты меня слышишь?

– А? Да, я тебя слушаю.

– Тогда повтори, что я сейчас сказала.

– Что-то про Римму Ивановну?

– Да. Я говорю, что нам с ней повезло. У Лизы прям успехи пошли, как только она начала заниматься. Мы с моим решили, что Леша тоже к ней в класс пойдет. Там как раз удачно получится: Лиза – в пятый, Леша в первый.

– Ир, а если не секрет, сколько стоит с Риммой Ивановной заниматься?

– Да каждый раз по-разному.

– В смысле?

– Ну, она нам уже как родственница. Мы когда ей деньгами, когда Тимоша со своего супермаркета ей две тележки продуктов привезет. Слушай, а хочешь, я попрошу Римму Ивановну, чтоб она с твоим позанималась? А то она говорила, что он у тебя глуповатый немного.

– Что она говорила? – Вера Сергеевна, говоря языком 90-х, просто обалдела. Она и представить себе не могла, что Римма Ивановна обсуждает ее ребенка с кем-то из родителей класса.

– Да, ну что он у тебя нелюдим, что в нем нет лидерских качеств, что цветок ей какой-то ободрал. Вер, ты только не обижайся. Гимназия же элитная – тут одни вундеркинды учатся. Ну не повезло твоему сыну со способностями, ну что тут поделаешь.

Вера Сергеевна набрала глоток воздуха. Ей хотелось проорать в трубку, что это Соколовой со способностями не повезло, что она как была тупой, так и осталась, что ее дочь успешно учится, только потому что эта красногубая, очкастая Римма Ивановна обжирается за всю свою дефицитную молодость ножками Буша, порошками «Юппи» и кокосовыми рафаэлами рыночной палатки Тимохи.

– Вер, ну чё? Мне попросить?

Вера Сергеевна выдохнула. Природная мудрость вновь отозвалась мычанием.

– М-м-м-м… Нет. Я сама с сыном занимаюсь. Ир, ты извини, я уже на работу бежать должна. Сколько там на микроволновку надо?

IV

После микроволновки был плазменный телевизор, после плазмы – компьютер и принтер в класс, потом сережки и колечко с бриллиантами (Соколова все-таки узнала размер пальцев). Три года начальной школы Максика – тысяча девяносто шесть дней, каждый как День сурка. Вера Сергеевна жила работой и сыном: днем – учила студентов Past Simple под Мадонну, а Past Continious под Бритни Спирс, ночью – объясняла Максику задачки на движение и премудрости окончаний у русских глаголов второго спряжения.

Среди тошнотно-зеленых стен институтских классов, мраморных рекреаций гимназии и панелей хрущевки Вера Сергеевна не заметила, как стали перестраивать главный рынок города – детище Тимохи, как начали появляться новые торговые центры, кинотеатры, кафе. Из столицы возвращались бизнесмены, некогда оставившие серый уральский городок ради покорения краснокаменной. На набережной появлялись даже иностранцы, приехавшие в русскую глубинку для заключения франшизы.

Когда Максик пошел в четвертый класс, Веру Сергеевну стали звать на выгулы чужеземных предпринимателей. Словно ведущая прогноза погоды, она грациозно указывала на знаменитый белый мост, отделяющий Европу от Азии, на кирпичное здание, в которое в XIX веке заходил сам Пушкин. «Sun of Russian poetry», – добавляла она, лишь заметив отпечаток непонимания на лице иностранца. После окунания в литературно-историческое прошлое заокеанского гостя вели в сауну, где широкоплечий, коренастый и разрумяненный банщик с уральским акцентом непременно спрашивал: «ДУ Ю СПИК ИНГЛИШ?» И услышав смачное, как из порнокассет, которые прятали в серванте от детей, американское «Е-Е-Е-Е», радостно хватал мыльницу и орал в ухо новому другу: «Отлично. Значит, так, эээ… объясняю. Фото уан фото плиз. Это ж иностранэц! Живой, – как бы оправдывался молодец в войлочном колпаке. – На память карточку сделать. Мужикам покажу – не поверят». В такие минуты Вера Сергеевна обливалась потом и краснела то ли из-за трикотажного костюма, который явно не вписывался в дресс-код парилки, то ли за простодушность своих земляков. Но все же работа ладилась: после всех экскурсий с Верой Сергеевной уральские бизнесмены получали договоры с заветной подписью, а банщики бежали в близлежащий киоск «Кодак» проявлять пленку.

На первые гонорары Вера Сергеевна купила новые сапоги, наняла репетитора по математике и русскому для Максика, обменяла пачку иностранных «Орео» и коньяк на справку от окулиста. Танцующие врачебные кляксы на белом листочке прописали ее сыну очки и узаконили отъезд от пожелтевшего на галерке хлорофитума на вторую парту третьего ряда.

Путь к сердцу десятилетней капризной Лизы Соколовой Максик проложил через нахождение икс или скорости велосипедиста, следовавшего из пункта А в пункт Б. С грузинской щедростью он делился решениями контрольных задачек, а во время административных диктантов в отличие от больных синдромом отличника чесал левой рукой кудрявый затылок, чтобы Лиза могла подсмотреть, где в корне слова пишется «о», а где «а».

Римма Ивановна по-прежнему хвалила Соколову, а в тетрадях Максика скупо рисовала 4 (четверки). То ей не нравились чернила ручки, от которой была «грязь в тетради», то не удовлетворял ход решения задачи, то вместо см, было написано сантиметров, а «математика в отличие от русского не любит полных слов». Своим недопятеркам Максик даже радовался, после каждой контрольной Вера Сергеевна, чтобы хоть как-то порадовать сына, вела его в недавно открывшийся «Макдоналдс», покупала «Хэппи Мил» и кончиком влажной салфетки протирала на щеке сына капли кисло-сладкого соуса.

Под конец учебного года родителей собрали в школе. Вера Сергеевна несла увесистый конверт с месячным гонораром, готовясь к очередным капризам учительницы. Вместо Иры в центр зала вышла, откинув поле соломенной шляпки, бабушка Жоры. За четыре года Анна Алексеевна еще больше поправилась. Пот стекал с нее ручьями, но смотреть на нее Вере Сергеевне было приятно: что-то барское, русское и теплое было в ее аппетитных руках, которые она, как и ее муж, полковник на пенсии, любила упирать в мясистые бока.

– Ну что, родители. Все слышали про то, что с Соколовыми случилось? Так что теперь его жену буду заменять я.

Вера Сергеевна не знала, но спрашивать побоялась: с первого собрания в этой гимназии, где так быстро по вопросам родителей понимали уровень их дохода и статуса, время следующего аванса или зарплаты, было лучше со всем соглашаться.

– Мне тут в наследство перешли от Иры ее записульки. Значит, что у нас тут: «Выпускной, подарок Римме Ивановне, фуршет для экзаменаторов…» – Медленно проходя глазами по бумажке, муза Рубенса заражающе зевнула. – Значит, смотрите. Я не хочу долго тянуть, мне на дачу надо. Думаю, вы тоже будете рады со всем покончить.

Взрослые, смотревшиеся настолько гротескно за партами начальных классов, оживились.

– Да, ну тут Соколова в скобках возле подарка Римме Ивановне предлагала ювелирный набор. Но я думаю, это лишнее. Уже кольца и сережек с бриллиантами от нас достаточно. У меня есть альтернатива: давайте чайник купим. Электрический. На них сейчас акция в новом гипермаркете. Совсем дешево обойдется. Родители, что думаете?

Взрослые молчали, удивленно нахмурившись, как будто бабушка Жоры только что задала вопрос из областной олимпиады для старшеклассников.

Еле слышным и даже молящим голоском женщина в полинявшей от частых стирок майке, неуверенно подняла руку: «Скажите, а правда, что в пятом классе у детей будет другая учительница?»

– Ну, в пятый класс в нашей гимназии еще поступить надо, – по-офицерски уточнила Анна Алексеевна. – А так да, в среднем звене по каждому предмету – свой учитель.

– Слушайте, а чайник-то очень практичный подарок. Все равно они тут с завучем любят кофеем баловаться на уроках, – крикнул какой-то мужик с задней парты.

Мамы и папы радостно стали подхватывать: «Да, Римма Ивановна любит кофе. Мы ей зерновой много раз дарили»; «А мы ей ящик растворимого еще в 2000-м подвозили»; «Да, и удобно будет: чтоб к завучу не бегать, может тут кофеек размешать и попить».

Теплый майский ветерок, в запахах которого всегда столько надежды и предвкушения от еще не начавшегося и от того еще более сладкого лета, ласково поцеловал в левую щеку. Вера Сергеевна наблюдала за такими помолодевшими в одну минуту родителями, что ей показалось, что она не в гимназии, а где-то на ярмарке, где любой покупатель может позволить себе все, что он захочет.

Угомонившись, стали расходиться. Когда в классе осталась только Анна Алексеевна, зачеркивающая хрустящим грифелем фамилии родителей сдавших деньги, Вера Сергеевна тихонько подошла к письменному столу.

– Анна Алексеевна?!

– Аушки…

– А что с Соколовыми случилось?

– Верочка, а вы что, не знаете? Ба-а-а-а… Так этот… бандит помер. Уж как месяц назад. Говорят, от передозировки.

– И Ира тоже?

– Нет. С этой все в порядке. Она мне звонила, рыдала. Просила, чтоб я с завучем насчет ее младшего переговорила.

– А что с ним?

– Так он в первый класс не поступил. Ира думала, что Римма Ивановна по старой дружбе замолвит местечко, но та сказала, что следующий класс уже переполнен. Типа бум рождаемости был. И отказать никому из родителей новых первоклашек нельзя: кто депутат, а у одной девочки бабушка – начальница ателье, того, что всем нашим форму шьет.

– А вы с завучем говорили?

– Так я и не собираюсь.

Вера Сергеевна хотела промычать, но тут ей все быстро объяснили.

– Эта Ирка и Тимоха всю жизнь моему соседу угробили. Ванька таким парнем завидным был. С мужем моим на лыжи в Кувандык ездили кататься каждую зиму. А где теперь Ванька? Спился. И мать его, моя институтская подруга, не выдержала. Инфаркт. Ой, царствие ей небесное! Верочка, дорогая. Мне бежать надо. На дачу. К рассаде. На те ключики. Закроешь дверь?

– Да. Анна Алексеевна. А куда теперь младшего Соколова?

– Ой, как будто других школ в нашем городе нет. В 33-ю отдаст, там спецкласс для детей бандитов. – Анна Алексеевна залилась простодушным смехом и быстрее закосолапила к выходу.

Поля ее соломенной шляпки игриво кривлялись в такт шагам. «А все-таки жалко Ирку…»

В щеку опять подул ветерок и в знак солидарности Вере Сергеевне скрипнул учительский стул. Его заляпанные ручки давно собирались отвалиться, а синяя ковролиновая с кофейным пятном сидушка мечтала оказаться в химчистке.

Вера Сергеевна вставила ключ и закрыла дверь.

Марина Шахворостова. Кот писателя

Эти записки попали к составителю, старому путешественнику, случайно.

Несмотря на то что авторы этих историй жили в разное время и в разных местах, их, что видно из текста, объединяют два обстоятельства. Первое – они коты. Второе – они коты писателей. Но кто были их хозяева – остается лишь догадываться…

История первая

Ки-Уэст,

23 сентября 194… (клякса) года

Сегодня запаха рыбы почти не было слышно, потому что ветер переменился на северный, а потом стих. На террасе было солнечно и приятно. Я сидел на мягких коленях хозяина. Его серые парусиновые штаны пахли солью и табаком. Он гладил меня большой теплой рукой. Во второй руке хозяин держал бокал с красной мутной жидкостью. Однажды он дал мне слизнуть упавшую на его колени каплю. Она была кислой и невкусной, но хозяин сказал: «Вино – великое дело. Оно помогает забыть все плохое».

Когда бокал опустел, хозяин поставил его на потрескавшийся дубовый стол, заваленный газетами. Он молчал и смотрел вдаль, на то, как синие волны лениво гладят белый песок. Несмотря на отсутствие ветра, я чувствовал свежее дыхание океана – моей родной стихии.

Я не помню ни матери, ни отца. Мое первое воспоминание – глаза капитана Стенли, веселые, цвета моря. Каждый раз, когда он видел меня, брал на руки и говорил, что я приношу удачу. «Шестипалые коты – к счастью, сынок». – Он хрипловато смеялся и чесал меня за белым ухом. Я блаженно мурлыкал и сквозь прищуренные глаза рассматривал загорелое обветренное лицо капитана. Его лоб прорезали глубокие шрамы, полученные в многолетней борьбе со стихией. Усы капитана росли из-под самого носа. Они были светло-желтыми, будто ржавыми на концах. Руки его, в коричневых пятнах, пахли табаком. С тех пор я и люблю этот запах. Он помог мне принять нового хозяина. Стенли называл его другом и дарил меня со словами: «Этот кот действительно приносит удачу, старина. Возьми его на счастье». Так я оказался в других больших и загорелых руках, которые так же пахли табаком.

Новый хозяин называл меня Снежком, хотя то же самое я думал о нем: и волосы, и усы, и борода его были седыми. При этом он часто носил белые рубашки.

Хозяин позволял мне делать все что вздумается. Но я тосковал без качки и нежного шепота океана. Я часто бродил по берегу и смотрел на синие волны, на линию горизонта, где небо и море становятся одним целым. Океан звал меня к себе, но я оставался на берегу.

Когда усы мои начали обвисать, тоска по плаванью прошла. Я все чаще старался бывать рядом с хозяином. Мне хотелось слушать его густой голос, когда он рассказывал друзьям про войну в Италии, бедность и счастье в Париже, африканское сафари и любимую корриду. Его бормотание, когда он садился за письменный стол, заменило мне шепот океана. Мы стали неразлучны.

Сейчас хозяин спал, уронив голову на грудь.

Рыбаки возвращались с лова. Они несли мокрые снасти, деревянные ящики с мотками туго сплетенной лесы, гарпуны, дубинки, которыми глушат крупную рыбу. Не все вернулись с добычей. Чтобы поймать рыбу, нужно стать рыбой.

Мысли о еде вывели меня из блаженного оцепенения.

Я спрыгнул на каменный пол, приятно отдающий прохладой, и заметил, что хозяин сидел босым. «Странно, что он без ботинок, – подумал я. – Его обувь цела и невредима, ведь только ее в этом доме я обхожу стороной».

Выйдя с террасы, я помочился в песок и направился к своей железной миске. Она стояла в тени высокой башни, вплотную примыкавшей к террасе. В миске, как всегда, лежали свежие сардины. Я люблю сардины и их нежное розовое мясо. Подкрепившись, я вернулся охранять сны хозяина.

Ему снились коты.

История вторая

Филадельфия,

27 октября 1831 года

Я сижу на холодном каменном подоконнике и в глухой осенней тишине смотрю на низко нависшее хмурое небо.

В этот нескончаемый пасмурный день я тщетно жду от хозяина молока. Несколько раз я шел по безотрадным, неприветливым коридорам нашего сумрачного дома в полную тьмы комнату хозяина и мяукал, мяукал, мяукал… Но хозяин не слышал меня. Он, зажатый угрюмыми стенами, сидел в викторианского стиля кресле, которое любила его покойная мать, актриса, так рано покинувшая этот бренный мир. Вокруг хозяина были разбросаны исписанные листы бумаги, сломанное перо покоилось у его ночных туфель, пропитанных пролитыми чернилами, а сам он смотрел на старинный портрет в золоченой оправе. На нем была изображена женщина редкой красоты: восковая бледность; иссиня-черные волосы крупными локонами ниспадали на покатые плечи, тонкий нос с небольшой горбинкой придавал ее лицу сходство со средиземноморскими красавицами. Самым же удивительным в ее облике были глаза: огромные необыкновенно сияющие, цвета льда, они как будто смотрели на тебя и сквозь тебя, отчего сердце словно кто-то сжимал холодными пальцами.

Хозяин не отводил взгляда от портрета и беззвучно шевелил губами. «Снова грезы», – подумал я и оставил его наедине с собой.

Тягостную тишину большого и пустого дома нарушил бой старинных часов в гостиной. «Бом-м-м… Бом-м-м… Бом-м-м…» Полночь. Большая желтая луна осветила безрадостные однообразные окрестности, суровую природу и безмолвное озеро за окном. Мертвые стволы иссохших деревьев недвижно стояли на фоне мрачно-синего неба, в котором одиноко парил едва различимый черный ворон. Я чувствовал с ним незримую связь: он казался мне вышедшим со мной из одной материи и – так же, как я, – заблудившимся на этой бренной земле, в темных лабиринтах мироздания.

В животе урчало от голода, и я решил снова попытать счастья. Лунный свет едва пробивался сквозь узкие зарешеченные окна в темное нутро длинного коридора. Чем ближе я продвигался к комнате хозяина, тем сильнее мною овладевало уныние и странное оцепенение. Лапы пронизывало холодом, но холод шел не от пола.

Тяжелая дверь была открыта. Хозяин недвижно стоял у окна. Луна освещала всю его невысокую фигуру. Даже с порога комнаты мне была видна мертвенная бледность его лица и лихорадочный блеск широко расставленных глаз. Темные волосы хозяина были взлохмачены, рубашка вылезла наружу. Он медленно поднял дрожащую руку и указал на портрет. Я повернул голову, и усы мои и черная шерсть встали дыбом: женщина на портрете смотрела прямо на меня. Ее красиво очерченный рот изогнулся в надменной улыбке, и женский грудной голос прошептал: «Кис-кис-кис…» Ужас сковал все мое кошачье существо, я не смел сделать и шагу. Вдруг из портрета медленно вытянулась тонкая белая рука с таким же белым блюдцем. В этот момент раздался грохот. Хозяин не выдержал наваждения и упал без чувств. Я же по-прежнему не смел пошевелиться, загипнотизированный пронизывающим меня насквозь взглядом ледяных глаз. Рука вытягивалась и приближалась ко мне, а комнату наполнял потусторонний шепот: «Кис-кис-кис…» Голова моя закружилась, мысль цепенела, а сердце наполнил холод. Миг – и я бы так же, как мой бедный хозяин, лишился чувств, но рука поставила передо мной блюдце с молоком и так же медленно вернулась на место.

Женщина на портрете замерла, как будто и не было жуткой сцены, поразившей мое воображение. Хозяин лежал без движения. Луна светила высоко.

Ледяные пальцы ужаса разжали мое сердце. Я подошел к блюдцу и коснулся язычком холодного молока. Нутро мое, получившее первую пищу за прошедшие сутки, заныло от сладостного томления. Урчание заполнило все мое существование. Вылакав молоко, я на мягких лапках подошел к хозяину и стал облизывать его измазанную чернилами руку. Хозяин медленно открыл уставшие глаза и, увидев меня, нежно улыбнулся. Окончательно придя в себя и вспомнив причину обморока, он бросил полный ужаса взгляд на старинный портрет, но призрак, только что явившийся нам, казалось, навсегда исчез за золотой оправой.

Хозяин, облегченно вздохнув, вытер покрытый испариной лоб и пробормотал:

– Привидится же такое, черный мой кот.

– Мяу, – ответил я.

– Кис-кис, – прошептал портрет.

История третья

Аляска

1906

Уже надвигаются третьи сумерки, а его все нет. Лишь глубокое безмолвие царит в этом холодном крае. И в этом доме с заиндевевшими стенами. Оно давит на разум, как рука пьяного старателя в попытке погладить меня по голове.

Сейчас я был бы так рад ненавистному собачьему лаю. Это означало бы, что с хозяином все в порядке. Но пространство вокруг меня лишено какой бы то ни было жизни. Лишь старый Билл, приятель хозяина, иногда стонет на кушетке из-за своей цинги.

«Эй, сколько можно пялиться на эту чертову дверь? Не волнуйся, дружище, он скоро вернется». Билл утомляет меня, но благодаря ему я еще не вою, как волк, от голода.

Хозяин снова ушел в Северную глушь не попрощавшись. Мне пора было бы привыкнуть, но каждый раз я жду, что он хотя бы взглянет на меня.

Я живу здесь пятую зиму, и он первый, кого мне хочется называть хозяином. Когда он впервые вошел в дом, молодой, смеющийся и сильный, я посмотрел в его глаза и понял: он из тех, кто не сдается. Север замораживает реки, вытягивает жизнь из растений, отнимает покой у животных и ломает человека. Только самые бесстрашные и непокорные способны бросить ему вызов. Я повидал многих за пять зим и сразу узнал того, кто будет бороться до конца, чего бы это ему ни стоило.

Смех и шутки новичка помогали нам легче переносить ледяную скорбь. К нему тянулись, его любили и уважали и даже с пониманием относились к странной привычке что-то часами записывать в потрепанную тетрадь.

Я сторонился людей, они же, наоборот, стремились взять меня на руки, почесать за моим оборванным ухом. Я напоминал им о тепле родного дома, оставленных семьях, прежней и такой далекой жизни. Он стал первым человеком, с которым я искал встреч, старался попасться на глаза, но он не замечал меня. Все его внимание занимали собаки. Эти жестокие и склочные животные, повинующиеся инстинкту, а не разуму. Я, как и от людей, держусь от них подальше. Мне достаточно одного порванного уха. Тем сильнее меня удивляла нежная привязанность хозяина к этим недалеким созданиям. Я же чувствовал все одиночество его души и то, какую непростую жизнь он прожил, несмотря на молодость. Мне тоже пришлось несладко. Я рано оказался на улице, голодал, исколесил на товарняках пол-Америки, бродяжничал и вот оказался здесь, на Аляске. Мы были похожи.

Ледяное безмолвие наконец-то нарушил собачий лай. Еле уловимый, но я не спутаю его ни с чем. За эти годы я понял цену каждого звука – он может стоить жизни. Теперь послышались и голоса. Хозяин жив! Я не находил себе места. Чтобы не путаться под ногами, но при этом видеть хозяина, я забрался на старую деревянную табуретку и стал нетерпеливо перебирать лапами. Дверь распахнулась, и в дом ворвались клубы морозного пара. В ледяном облаке, в тяжелой меховой шубе, стоял он – хозяин. Под ледяной коркой, будто маской, не было видно лица. Он прошел в комнату и, не снимая шубы, рухнул на кровать. В ту же минуту он рассмеялся. Старый Билл улыбнулся беззубым ртом: «Как же мы ждали тебя, дружище». Он медленно слез с кровати и подкинул дров в печь. Затем достал закопченный котел и принялся варить бобы.

Я по-прежнему сидел на табурете и наблюдал за тем, как хозяин медленно снимает тяжелую шубу. Жуткая маска на его лице начинала таять, освобождая дорогие для меня черты. Он сильно похудел за это время. Щеки впали, и только глаза по-прежнему смотрели прямо и бесстрашно. Он безучастно скользнул по мне взглядом и справился о самочувствии Билла.

– Я в порядке, дружище. Как же мы тебя ждали, – повторил Билл.

– Мы? – переспросил хозяин.

– Я и кот. Ты же знаешь, ты у него любимчик. Отчего, правда, не пойму.

Билл снова расплылся в беззубой улыбке и сипло рассмеялся. Только этот больной старик мог поставить меня в такое идиотское положение. Я чувствовал, как меня заливает краска стыда.

Хозяин смотрел прямо на меня. Я не выдержал и отвел взгляд. Впервые за все время пребывания он смотрел прямо на меня.

– Подойди ко мне.

Я будто прирос к табурету, не в силах поверить в то, что слышу.

– Ну же, иди сюда.

Сердце мое заколотилось с бешеной силой, я прыгнул на студеный пол и бросился к хозяину. У самого края кровати я остановился, все еще не в силах поверить в свое счастье. Он впервые был так близко от меня, не гнал меня, а звал… Я робко приблизился к хозяину на расстояние вытянутой руки. Он смотрел на меня смеющимися глазами. Затем взял меня за шиворот и посадил себе на грудь. Несмотря на то что от всей его фигуры шел холод, меня обдало жаром. Мой дорогой хозяин был здесь, рядом, живой и невредимый, а я сидел у него на груди, согревая собой заледеневшее сердце.

В печке трещали дрова, старый Билл помешивал бобы, а за окном стояла прекрасная северная стужа.

Юлия Ренн. Три истории

Джентльмен

Они познакомились сегодня, пару часов назад. При встрече, сразу после «привет, приятно познакомиться», он на родном английском сказал прямо, что хочет с ней жаркого секса. Галантно поинтересовался, а хочет ли она того же с ним? И она захотела. Он иностранец, сегодня приехал, завтра и никогда его здесь не будет. Да, она захотела.

Отель вспомнил взволнованную спутницу – находку своего иностранного постояльца. С тоской заметил перемены в образе. Тогда – несколько лет назад – она подписывала здесь в холле какие-то документы с иностранной компанией, выглядела собранной: узкой напряженной юбкой держала форму, предвкушающими победу вдохами шевелила шелк на груди, к мягким коврам прикасалась высокими уверенными шпильками новых туфель. Она была выше, изящнее – неприступная такая, сдержанная женщина.

Сегодня шаги в непривычное, развратное решение – кедами; поверх платья на плечи накинут рюкзак. Наряд невидимки: спрятаться от волнения, дрожи, может быть, от истинного образа взрослой, самостоятельной, кому-то принадлежащей по праву, закону, моральным ценностям и прочей чепухе. Она другая сегодня, не своя и ничья. Чужая. Отпущены тиски, плечи, манерность, неприступность.

Ему – пятизвездному любителю бизнес-туристов – изо всех своих любопытных сил хотелось понять, зачем эти перемены, хотелось напомнить ей, какой она была во времена их первой встречи. И он кричал: через не поменявшие место цветочные горшки, картины на стенах, даже через улыбки персонала. Он кричал все громче и громче, что узнал ее. Всем свои нутром манил присесть к тому столику, где тогда решалось что-то важное, он соблазнял прикоснуться, вспомнить…

Девушка метнула взгляд на столик – может, туда присядем? Но спутник ее – мужик, он решает, и он ведет в противоположную сторону, в самую противоположную, не доступную для ностальгии сторону. Он впереди, она немного позади, уже скрывая желание повернуться, запрещая себе взглянуть в разоблачающий отельный закуток. Она больше не хочет слышать выкриков и напоминаний.

Иностранец на ходу предлагает план: выпьют вина, пообщаются, чтобы чувства пробудить, чтобы понравиться друг другу, а потом она сможет решить, идти к нему в номер или сбежать домой, он же джентльмен, англичанин!

Англичанин – Король. Не по профессии, а по фамилии. По профессии все у него хорошо, как у всех англичан, – у них функционал у семи, в России – тот же самый у одного менеджера; в обед они пьют пиво, потому что уже устали работать. Этого он, конечно, не говорит, она сама придумывает. А он сидит, воркует, воротник рубашки задрал, улыбается добро и счастливо. Бегает по утрам даже, по Тверской вот сегодня бегал, москвичей шокировал. Шутит, она смеется и наблюдает за ним: ухоженный, кутикулы ровно стриженные, ароматный, туфли хорошие – чувства проявляются. Временные, но чувства же. Кивает ему: можно в номер уже, вино допивать не будем.

Король действует жарко, не отходя от только что закрытой двери номера. Взволнованный Звездный от этой сцены крепко зажмуривается, так крепко, что проступают морщинки и складки на всех его отельных кроватях. Разбитый, отчаянный, без сил верить в происходящее, он только жмурится усиленнее, чтобы даже звуки из 306-го от этого усилия растворились.

Уже долго тихо в номере, когда он решается посмотреть на Короля и свою старую знакомую: англичанин со спины обнимает девушку и с закрытыми глазами, почти беззвучно, целует ей спину, плечи, шею. Комната пахнет нежностью. Складок на кровати еще больше, но глубокой отельной обиды на новый образ девушки больше нет. Пародия чувств получилась хорошей, все втроем в нее верят.

Она уехала на такси, отказав обоим задержаться до утра. И ни Король, ни Звездный больше никогда ее не видели, хотя оба вспоминают изредка, мечтают о повторной встрече. Звездный полагает, что у него, конечно, шансов больше. Он ждет.

Химию и Брови

– В 20 лет он дал мне в ухо. Кровь текла, хлестала просто. Вы, если что-то захотите мне сказать, говорите в левое, на правое я с тех пор глухая. А еще вот какая засада с этим ухом: каждый раз, когда мою голову, затыкаю его ваткой: боюсь, вода попадет в рану. А у вас есть ватка? Нужно заткнуть перед смывкой.

В салоне, в котором Нюра делала химическую завивку, была и ватка, и добрые слушатели. Ей очень хотелось разговоров и душевных бесед. Хотелось именно душевных, как раньше. Как в молодости. Хотя она и сейчас чувствовала себя молодой, но стеснялась этого чувства перед девушками в парикмахерской. Нет, не только перед ними – она стеснялась этого своего внутреннего состояния перед целым миром, как будто помнить и быть молодой в ее возрасте было преступлением. И она старалась как бы извиняться перед людьми объяснениями, что стара уже, конечно, но раньше она была ухоженная: укладки, маникюр, педикюр, любовники; что в старости уже все не то, конечно, но хочется красоты.

– Приду к вам еще раз – пятки чистить. А вы успеете мне сегодня брови оформить? И, наверное, покрасить. Что-то бровей вот совсем не стало, а раньше были. Все волосы повылезали, а теперь и брови туда же. Прям не могу на себя в зеркало смотреть.

Зеленые джинсы, новые белые кеды с клубниками, идеально подобранная блузка – Нюре на вид около 80.

Говорит в парикмахерской одна она. Ее слушают или делают вид, что слушают: кивают, угукают, поддакивают.

Много разговоров про болезни, клиники, несправедливость врачей. Нюра сама из нейрохирургии, знает, какие врачи бывают. И про мужиков она знает побольше некоторых.

– С драчуном муженьком-то я через восемь лет развелась. А мне тогда один мудрец сказал, что зря: в молодости сложно в браке, зато в старости хорошо – не одиноко. А мне так хорошо в молодости было – мужики толпами ходили. Мне все вокруг говорили: «Нюрка, ты у нас самая модная».

Вот грузин у меня был. Краси-и-ивый! Сводит меня в парикмахерскую на укладку. Я на Ордынку ходила. Там у меня, конечно, и мастер свой был. А потом в ресторан. Ох! Гуляли!

А еще один знакомый у меня – миллионер. Дом у него трехэтажный, на замок похож. Была я у него. Три этажа! Роскошь.

Мастер закрутила последнюю прядь в бигуди, надела сверху шапочку и оставила Нюру наедине с тишиной пустой районной парикмахерской – ждать, когда раствор превратит прямые некрасивые волосы в кудрявые красивые.

Все, абсолютно все сотрудники вышли пить чай на крыльцо.

Нюра ждала. И в ожидании этом рождалось нетерпение: не за тишиной она шла сюда, не за тишиной.

Сначала по металлической подставке для ног застучали модные Нюрины кеды, потом с грохотом упала ее палка – молодость молодостью, а ходить самостоятельно уже было очень трудно.

Когда тишина стала совсем невыносимой – совсем как дома, – у Нюры защипало под бигудями. Тут уж никуда не денешься, нужно звать мастера, нужно погромче крикнуть, чтобы наверняка.

– Радмила. Радмила! Щиплет!

Раствор был фирменный и щипание не предусматривал, но раскрутили и смыли, предварительно заткнув ухо ваткой. Рассказы возобновились. Нюра еще долго и много ведала про свою жизнь. А когда закончили и с бровями, она – очень красивая – встала, опираясь на свою палку, и сказала: «В молодости мне было очень хорошо, мне не хотелось любить людей, я и не любила. Никого не ценила. А теперь – в старости – мне плохо, я захотела любить людей, но они больше не хотят любить меня».

К глубокому вечеру после глубоких раздумий кто-то из персонала районной парикмахерской отправил мужу сообщение без повода: «Люблю тебя, скоро буду дома».

Как ежик любопытством жил

– ВьЕжик, ты видел, наша девочка что-то новое поставила на крыльцо?

– Нет, Ежик, не видел, и не хочу. Разве вообще важно – это твое «что-то новое»?

– ВьЕжик, конечно, это очень-очень важно. Новое! Неизвестное! Оно же обязательно вкусно пахнет. Да, точно-точно – волшебно!

Ежик мечтательно закрыл глаза и представил, как обнюхивает что-то прежде не виданное, не привычное, что-то на крыльце человеческого дома, рядом с которым они жили с другом ВьЕжиком и другими местными ежами. Он решил, что непременно узнает, что же там такое появилось, – хотя бы разок понюхает.

– Ты какой-то не как все, – недовольно высказался ВьЕжик, – разве ты еще не запомнил, что общение с новым очень опасно? Очень! Сиди себе здесь – в укромном месте – и берегись неизвестного, нюхай привычное – это же радость какая! Стабильная безопасная радость!

Ежик больше не слушал друга, планировал: прошмыгнуть до куста малины, притаиться там, отдышаться, вдохнуть поглубже аромат малиновых листьев, подкрепиться опавшими переспелыми ягодами.

Осмотреться.

Высунуть из укрытия нос. Посмотреть по сторонам. Долго-долго смотреть по сторонам. Дождаться, когда люди уйдут в дом заваривать чай. Продолжать тщательно нюхать воздух, до момента, когда облако травяного чая с мятой и смородиной долетит до него.

Заварили. Пьют.

Он может бежать прямо к крыльцу.

Крыльцо далеко. Бежать нужно быстро-быстро. Максимально быстро, так, как когда-то от кота убегал.

Добрался. Выдохнул.

На крыльцо, на старые шершавые доски, местная девочка поставила красоту: в прабабушкиной кружке-пиале с бело-оранжевыми крупными восточными ромбами высадила бархатцы. Сама высадила. Она твердо и навсегда решила, что красоты вокруг должно быть больше.

Ежик бегал вокруг пиалы, жадно вдыхал непривычный насыщенный аромат и так же жадно разглядывал ярко-оранжевые бутоны цветов – прежде таких на этой даче не сажали.

Он зажмурился от удовольствия и вслушивался в красоту стеблей, бутонов и листьев. И думал-думал-думал: «Как прекрасно, что вокруг столько нового, столько удивительного и неожиданного». Это было счастье! Самое настоящее СЧАСТЬЕ!

– Какой любопытный маленький ежик, – с кружкой в руках на крыльце появилась хозяйка теперь уже самой любимой на свете Ежкиной пиалы. Она присела на корточки и глаза в глаза смотрела на гостя. Из-за оркестра цветочного аромата он пропустил приближающийся чайный шлейф и не успел убежать.

– А у меня сегодня день рождения, – сказала девочка Ежику, – 10 лет. Ты пришел меня поздравить? Мне очень приятно.

Ежик придвинулся еще ближе к цветам, вдохнул поглубже, чтобы навсегда запомнить прекрасное, и настроился на побег.

– Тебе понравились мои цветочки? – продолжала говорить девочка. – Ты не бойся меня, приходи еще, я скоро хочу новые посадить.

Ежик уже бежал со всех сил в сторону безопасного укрытия, когда услышал, как девочка кричала маме с крыльца, что у нее появился новый друг и нужно для него завести миску с молоком, он будет приходить к ним в гости.

До укрытия еще было не близко, но теперь он широко улыбался: «Нужно обязательно попробовать молоко из моей новой специальной миски».

Быть любопытным Ежику нравилось. Он думал, что был самым счастливым среди всех своих ежиковых друзей.

Светлана Завтоньева. Девятый кот

– Костик, мне срочно нужен новый маркер, этот совсем сдох. – В стену полетел разжалованный разметчик текстов и рикошетом угодил в корзину с бумагами.

– Несу. – Дверь на балкон приоткрылась, вошел высокий пухлый голубоглазый шатен – и тут же аккуратно припечатал кулак о косяк двери – Лера, сколько можно просить – ноутбук на живот не ставить. Пожалей ребенка.

– Он же розовый! Фу. – Лера взяла маркер двумя пальцами брезгливо, словно дождевого червя, и отправила вслед собрату. – Я тебя умоляю, только не розовый.

«Господи, когда это кончится?» – красноречиво промолчал Костя, глядя жене в глаза, и прочел в ее взгляде: «Зато мне не нужна клубника с селедкой посреди ночи».

– Других нет, этот был последний, у тебя есть повод отдохнуть. – Костя взял на руки белого пушистого кота, спящего в кресле, сел вместо него и положил вмиг ставшее недовольным животное себе на колени. – Живот не болит?

Лера отложила ноутбук на столик, с наслаждением потянулась, затем вынула две длинные палочки из прически, волосы тяжелой черной волной упали на плечи.

– Все в порядке. – Она запустила длинные ласковые пальцы в шевелюру мужа, он приложил ладонь к выпуклому животу и замер в ожидании. Негодующий кот мягко спрыгнул на пол.

– Кстати, Подорожник, – Лера оставила волосы мужа, вытянула отекшие ноги на табуретку перед собой и встретилась взглядом с котом, привыкшим к своему странному имени, – для тебя нашлись «добрые руки», ты скоро едешь в новый дом.

– Давай оставим его себе? Жалко отдавать такого красавца. – Вдруг Костя улыбнулся: в его ладонь с той стороны живота била маленькая ножка. Или ручка. Лера покачала головой:

– Нет. Он всего лишь восьмой. С нами останется девятый кот.

Лера прикрыла глаза. Из ноутбука лился ненавязчивый блюз, за окном щебетали птицы. Солнце, будившее Леру с Костей каждое утро, укатилось на южную сторону. Костя встал, открыл жалюзи и выглянул в окно:

– Ух ты. У наших соседей снизу лиса живет.

– Да ладно! Лиса? Настоящая? – Лера поднялась с диванчика и, растирая поясницу, подошла к мужу. Маленькая, она была ему едва по плечо.

– Видишь, на балконе слева на восьмом этаже? Да, точно, я же их вчера на бульваре видел, думал, что мне показалось. Куча народу поглазеть собралась, разве я не говорил?

Лера надула губки:

– О чем ты мне еще не рассказывал?

– Лера.

– Костик, лучше говори сам. Я – мало того, что женщина. Беременная, – она подняла пальчик, – я еще и переводчик. Литературных текстов. У меня, знаешь ли, такое воображение: Стивен Кинг отдыхает. Лучше признавайся сразу.

Костя сзади обнял жену, положил руки на животик:

– Я так люблю вас обоих.

В дверь позвонили. Спящий кот повернул ухо-локатор в сторону двери, Костя с Лерой переглянулись.

– Разве мы кого-то ждем? – Костя пошел открывать дверь, Лера аккуратно присела на небольшой диванчик и стала обкладывать себя яркими подушками.

– Екатерина Сергеевна? Здравия желаю, – донеслось шутливое Костино приветствие.

– Вольно. – Годы отработки командирского голоса так и не смогли справиться с природной мелодичностью.

– Привет пузырикам. – На балкон сначала проник аромат знакомых духов, следом стремительно вошла Катя – кареглазая рыжеволосая женщина, – она шумно чмокнула подругу в щеку и остановила ухоженные руки в десяти сантиметрах от животика. – Можно, я его потрогаю?

Лера скорчила гримаску и покачала головой: «Нет». Катя вздохнула и, оглянувшись, заметила кота.

– Это он? Мой Подорожник? – Она ахнула, рассматривая белое пушистое чудо с глазами падшего ангела. – Вот кого я затискаю без особого разрешения.

Катя присела рядом с креслом, где лежал кот, и начала с того, что деликатно почесала его за ушком.

– На здоровье, – улыбнулась Лера.

– Нет, родителям я его не отдам, – Катя провела рукой по пушистой спине, – заберу кота себе.

– Ты же не держишь животных в доме. – Лера насторожилась: Катя, конечно, свой человек, но уж слишком она занята на работе, чтобы ей можно было доверить кота.

– Им в деревне нужен мышекрысолов. Мои ведь окончательно перебрались за город: свежий воздух, натуральные продукты. А живности, которая вокруг дома бегает – кошкам, собакам, – харчи придется отрабатывать. – Катя снова вздохнула, кот пристально смотрел ей в глаза и внимательно слушал. – Красота – не красота, а от дома ему будет отказано. В пользу более сознательных помощников. А тут же – патриций. Кстати, почему ты его так странно назвала?

– Девочки, чай со смородиной. – Костя водрузил на столик горячий стеклянный чайник и чашки.

– Костик, ты расскажешь, почему мы назвали кота Подорожником? – Лера подперла кулачком щеку.

– Мы возвращались с дачи, – муж посмотрел на жену и улыбнулся, – а ей же сейчас через каждые сто метров туалет подавай. Не поездки, а реверансы каждому столбу отвешиваем. Я в сотый раз остановился, жду ее, жду, две сигареты успел выкурить, а она не идет. Я машину закрыл и за ней в лес, а там – картина: Лера на коленках, одной рукой поддерживает свой живот – как она говорит – «чемоданище», а второй – бездыханную кошачью тушку трогает и заверяет меня, что кот жив и его срочно в ветеринарку везти надо. А вид у котейки тот еще: сам – серо-буро-малиновый, грязный, колтуны, репьи в шерсти, вокруг живота петля затянута, муравьи кругом. Я реально думал, что кот готов.

Катя, разлившая чай в две чашки застыла с чайником в руках над третьей:

– Есть же изверги на свете. И?

– Я не хотел к нему даже прикасаться, но ты же знаешь Леру: она мертвого уговорит встать и польку-бабочку сплясать. Привезли мы кота к ветеринару, он нам очередной кредит открыл, уже со скидкой, как постоянным клиентам. И как видишь – жив-здоров Подорожник.

Лера зачарованно слушала Костика, словно ей впервые рассказывали интересную историю, и ей не верилось в реальность событий, потом она улыбнулась:

– Я же снова оказалась права: он – жив. Охотничья петля, в ней все дело было… Ну ничего, Его Котейшество отлежалось, а после купания стало белоснежным. Да? Подорожник?

Кот приоткрыл один глаз, услышав свою кличку, пошевелил усами, покрутил ушами и снова уснул.

Катя наклонила голову и оперлась на руку, продолжая другой гладить кота.

– Долго тебе еще? Когда сдаваться пойдешь?

– Нам бы еще две недельки походить, хотя мы с малышом уже готовы.

– Еще один кот остался, – вылетело у Кости, он спохватился, поймал разъяренный взгляд жены и осекся. Катя не увидела схватки взглядов:

– В смысле – один кот?

– Кажется, беременность давит на мозги не только мне, – увела разговор в другую сторону Лера и неестественно засмеялась. Костя подхватил:

– Представляешь, у нее претензии даже к цвету маркера, которым она работает.

– Мне оранжевый жутко не нравится, – поддержала Катя. – Ладушки, мои дорогие, пушистого мальчика мне сегодня отдаете? Обещаю завести ему Инстаграм, будете отслеживать его счастливое будущее.

Каждый визит к гинекологу заканчивался настойчивой рекомендацией заблаговременно лечь в больницу. Врач напоминал Лере про отягощенный акушерский анамнез, она каждый раз отказывалась: во-первых, хорошо себя чувствовала, во-вторых, малыш рос, он уже был больше четырех килограмм, и в-третьих…

Костя уверенно вел машину в третьей полосе. По трассе шустро ехали автовозы, двадцатитонники, «Газели», автобусы и автомобили всех мастей. Водители ехали, словно в шашечки играли. Заметив небольшую брешь в потоке рядом, мгновенно перестраивались. Бешеный ритм задавала и музыка, звучащая из каждого полуоткрытого окна.

– Останови, – Лера схватила мужа за руку, – срочно.

– Лера, мы вообще-то в потоке, я не могу.

– Там кот. На первой полосе.

– Лера, нет.

– Костик, останови, я же на ходу выйду. Он живой, его реально спасти еще можно.

– Это невозможно. – Он включил аварийку, аккуратно остановился и стукнул кулаками по рулю. Со всех сторон истерично засигналили машины.

Лера открыла дверь и бросилась по дороге назад, поднимая руки и останавливая машины: визжали тормоза, разноголосые сигналы слились в дикую какофонию, на асфальте оставались черные полосы торможения, лица за стеклами краснели, превращались в свирепые маски и извергали потоки могучего русского мата. Костя вышел из машины, но бежать за Лерой было невозможно, он только старался не упустить из виду ее мелькающую черноволосую голову. Поток машин на какое-то время разверзся, она подбежала к долговязому, рейнджерского окраса коту, подхватила на руки и потащила обратно, быстро переваливаясь с ноги на ногу, как уточка. Кот выглядел, как сухой пенек с длинными корнями-сучьями, Лера постоянно приподнимала его, чтобы лапы не волочились по земле.

– Ты сошла с ума. – Косте не верилось, что Лера подбежала к багажнику, – за такие выходки я придушу тебя сам. Когда-нибудь.

Он дрожащими руками постелил дежурное покрывало, взял животное у жены из рук и положил кота в багажник.

– Жив, видишь? Дышит, бедняжка. – Она щупала и легонько поворачивала худого долговязого кота, пытаясь выявить переломы. – Кажется, целый.

По ногам Леры потекла прозрачная жидкость, лужа увеличивалась.

– Что с тобой?

– Это не то, что ты думаешь. О черт, воды отходят. – Ее глаза изменились: легкий небесный цвет сменился на жесткий стальной, лицо побледнело. – Все равно, едем в ветеринарку.

– Какая ветеринарка? В больницу едем.

– Я не позволю уйти ему на радугу. По крайней мере, сейчас.

Живот немного опал, в нем словно сдулись подушки безопасности. Пока Лера усаживалась в кресло, ребенок всей массой бил по стенкам живота, двигаясь, как колокольный язык внутри колокола. Странное ощущение, скорее неприятное. Каково было ребенку?.. Костя закрыл багажник, открыл дверь, сел в водительское кресло и посмотрел на Леру. Та прикусила губу, пряча боль вглубь.

– В больницу? – на всякий случай уточнил Костя.

Лера кивнула и повернула голову к окну.

– Через десять часов.

– Не понял.

– Все должно закончиться через десять часов. Я слышала от старой акушерки, что ребенок терпит без воды десять часов. Потом могут случиться всякие нехорошие последствия. Мы же успеем? Десять часов, – она зажимала пальчики один за другим, потом повернулась назад и посмотрела на кота.

– Знаешь, а он похож на фараона. Есть в нем что-то египетское.

– Фантазия у тебя, – усмехнулся Костя.

– Рамзес. – Кот в ответ едва заметно дернул ухом.

– Мы до сих пор не решили, как ребенка назовем.

– Пусть сначала родится.

Лолита – близорукая шатенка в стильных очках – сидела в ординаторской роддома и подпиливала ногти. Анестезиолог вторую смену сидела без дела. В кабинет вошел Женя – Евгений Сергеевич, дежурный врач:

– М-м-м, если Лолита пилит ногти, значит – работать хочет.

– Ты смеешься, а примета работает – максимум пятнадцать минут, и к нам приедет сложная роженица.

– Денег хочешь?

– И их тоже. Не могу без работы, как птица без крыльев, навыки теряются.

В приемном отделении маленькая сухонькая акушерка вчитывалась в Лерину натальную карту:

– Голубушка, с вашим анамнезом всю беременность надо было в патологии провести ногами вверх, а вы являетесь с корабля на бал.

В другой раз Лера бы огрызнулась, но сейчас от людей в белых халатах зависело все.

– Беременность какая по счету?

– Седьмая, там же все написано.

– А роды первые?

– Да.

Акушерка набрала внутренний номер на допотопном дисковом телефоне:

– Евгений Сергеевич, вы нам нужны.

Ненавистное кресло-распятье. С ним вместе пришли всеобъемлющий страх и ступор. Лера с трудом карабкалась наверх, обмирая от ужаса, гинеколог галантно поддержал ее за ручку.

Евгений Сергеевич водил стетоскопом по животу, исследуя каждый пятачок, лицо стало напряженным, он тихо бросил медсестре короткое:

– Я его не слышу, давайте на УЗИ.

У Леры впервые в жизни заходили желваки на щеках, она загоняла слезы внутрь, словно насыпая дамбы у переполненного водохранилища. Акушерка гладила ее по волосам:

– Спокойно, деточка, не волнуйся, мы его услышим, услышим.

В коридоре Женя встретил Лолиту:

– Будь рядом, ты мне нужна, пока почитай, – он отдал ей Лерину карту.

– Уже? – Брови приподнялись, она спрятала пилочку в карман и взяла документ в руки.

Костя остановился у ветеринарной клиники весьма респектабельного вида. Похоже, она недавно открылась, гирлянды шариков, местами сдувшихся и лопнувших, продолжали висеть перед входом. Девушка на ресепшен и ветеринар подзастряли в празднике, оба брезгливо взглянули на Костю с Рамзесом в руках и замахали на него руками, выпроваживая из клиники.

– У меня есть деньги, сделайте что-нибудь, – настаивал мужчина.

– Вот помоете кота, тогда приходите.

Мощный аромат лимона не скрывал дыхание обоих с яркими нотками коньяка.

– Айболиты хреновы. – Он развернулся, со всей силы пнул дверь ногой и вышел. Аккуратно уложил кота снова в багажник, Костю колотило, он взял телефон в руки.

Если бы Лера спокойно дожидалась родов дома… Ищи теперь в этом захолустье нормальную ветеринарку. Как она там? Костя смотрел на кота, тот лежал, не подавая признаков жизни. Мужчина в испуге приложил руку к тонким ребрам за шерстью с проплешинами, почувствовал слабый стук и еле заметное расширение груди. От сердца отлегло. «Катя, – вспомнил Костя, – она пробьет мне нормальную ветклинику в этом городе». Он набрал ее номер.

Катя проводила совещание и разносила подчиненных в пух и прах, когда зазвонил телефон. Сотрудники затаили дыхание в надежде, что экзекуция закончилась, не осознавая, что Катин запал не иссяк. Она была готова по привычке процедить: «Я перезвоню», – но простое Костино «привет» так отличалось от привычного «здравия желаю», что она приложила одну руку с трубкой к уху, а второй отпустила красных потных сотрудников.

– Костик, что с Лерой?

– Она в роддоме.

– Я сейчас приеду.

– Не надо, мы за городом, не успели домой приехать.

– Твою ж мать, – не сдержалась Катя, – я ей такого врача… родила бы как по маслу. Куда вас вечно носит?

– Катя, мне нужна твоя помощь – найди мне нормальную ветеринарку в N-ске.

– И ты, Брут? Вы оба больные на всю голову? Тебе о жене думать надо, а не о ветеринарке.

– Я только о Лере и думаю, – мягко возразил Костя, – помоги, Катя, кота надо успеть спасти.

Катя зажала телефон между ухом и плечом, пальцы летали по клавиатуре, глаза не отрываясь смотрели в монитор:

– О… О… О… – Она запищала от радости. – Так вот куда укатил Пал Палыч. По-английски, не прощаясь, старая образина. Костик, я отдаю тебя с твоим очередным котэ в лучшие руки, которые только знаю. Адрес и телефон сброшу эсэмэской, не забудь Пал Палычу от меня низкий поклон передать.

– Спасибо, Катя. С меня сто грамм и пончик. Как там Подорожник?

– Нормально, так старательно собственную шерсть на ковролин намазывает, уют создает. За неделю этого уюта столько собирается – еще одного кота собрать можно.

Женя с Лолитой вышли на улицу покурить:

– Женя, надо кесарить.

– Я бы еще попробовал простимулировать, пусть сама родит.

– Ты карту читал? Женя, это триллер. Давай не будем мучить девочку.

– Навыки терять не хочешь? – Он посмотрел Лолите в глаза.

– При чем тут это? Мне вообще-то страшно: эпидуралкой не обойдемся, ей нужен общий наркоз. Хочется все правильно рассчитать: чтобы и ей не было больно, и малыш сразу проорался, как взрослый, и пусть неонатолог сегодня отдохнет.

– В четыре руки? – он подставил ей ладони, она хлопнула своими сверху.

– Я люблю тебя, Ямпольский. Ты помнишь, как друга и коллегу. – Она подняла палец вверх и улыбнулась.

Хотя в операционной было прохладно, Лерин лоб был мокрым. Медсестра промокнула его марлевым тампоном:

– Не волнуйся, все у тебя будет хорошо, у Евгения Сергеевича такие руки, – медсестра бросила на врача взгляд, полный обожания, и снова вернулась к Лере, – вот у тебя пальцы длинные, ты играешь на чем-нибудь?

– В детстве на фортепиано играла.

– Я тоже. Листа люблю. Правда, он такой сложный… Пальцеломный… А они у меня короткие, – она посмотрела на свои аккуратные ногти – ими аккорд в двух октавах не взять.

Лолита проверяла аппарат, к ней подошел Женя:

– Чем сегодня наша сирена пациентку развлекает?

– Кажется, разговор у них о классической музыке. Ну что, поехали?

Лолита прижала маску к лицу. На счете «восемь» Лера отключилась. На «пятнадцати» начал зевать Женя, скальпель выпал из его рук и оцарапал живот. Сирена чуть не упала, успев опереться об операционный стол. Лолита стояла поодаль у окна, увидев падающих коллег и от души заорала:

– Твою ж мать! Утечка эфира.

Аппарат был старый, им редко пользовались. Анестезиолог распахнула все окна и подтащила Женю к окну:

– Дыши, дыши, нам нельзя спать, две жизни на столе спасать надо, – она лупила коллегу по щекам.

Старый образина – Пал Палыч – оказался крепким мужчиной лет тридцати пяти. Клиника носила незатейливое имя «Айболит-66» и казалась ровесницей цифре 66. Костю не отпускало ощущение, словно находишься внутри огромной, видавшей виды, эмалированной кастрюли.

Кот лежал на столе, вытянув длинные, неудобные лапы.

– Однако, – ветеринар оценил размеры животного, – похож на бенгала и египетскую мау, возможно, смесь, и не в одном поколении. – Врач продолжал осмотр.

– Жена назвала его Рамзесом.

– О как! Обязывающее имя. Знаете, а у него были хозяева, кот – чипированный. Рана ужасно грязная… Гвозди ему в голову, что ли, забивали? Видите, тут два отверстия: у глаза и на лбу.

– Жить будет? – затаив дыхание спросил Костя.

– Куда денется, – усмехнулся Пал Палыч, – молодой, здоровый. Сейчас все почистим, обработаем, укольчики сделаем, таблеточки-микстурки выпишем, – мурлыкал он себе под нос, – какие ноги длиннющие, я, с вашего позволения, их померю. Ого. Шестьдесят сантиметров. Котопитон какой-то.

– Пал Палыч, скажите, а если кот чипированный, его можно переписать на себя?

– Думаю, что с этим проблем не будет: животное подобрано на трассе в весьма плачевном состоянии. А в связи с тем, что у вас к тому же весьма влиятельные друзья…

Лера проснулась в палате, глаза увидели ноги. Что-то изменилось. Живот исчез.

– Слава богу, очнулась, – рядом с ней сидела стройная шатенка в стильных очках и белом халате, – меня зовут Лолита, я твой анестезиолог. Руки на живот не ставь, нечего тебе там греть.

– А ребенок?

– Какой ребенок? Родился не ребенок, а целый кавалер. Шутка ли: четыре двести шестьдесят граммов весу, пятьдесят пять сантиметров, голосище – хоть сейчас в Ла Скалу петь отправляй. Ешь, поправляйся, – врач протянула ей йогурт с ложечкой, – а мы сейчас карету с принцем прикатим. Ах да, твоя связь с миром, – она протянула молодой мамочке телефон, – у тебя там столько сообщений. От мужа какое-то очень странное пришло: «Рамзес жив».

– В расчете, – прошептала Лера, закрыла глаза и дала волю слезам.

Лолита вышла в коридор в поисках Жени и нашла его в смотровой:

– Она пришла в себя, посмотришь?

Евгений Сергеевич перекрестился, выдохнул:

– Да, сейчас буду.

Рамзес облюбовал себе тот самый двухместный диванчик на балконе, на котором обычно работала Лера. Любил он вытянуться во весь свой рост. На ста двадцати сантиметрах было где разлежаться. Раны затягивались, на проплешинах заколосилась новая шерсть. Проблемы возникли с лотком: пришлось искать гальюн огромных размеров.

Ко дню выписки жены из роддома Костя вылизал квартиру до стерильной скрипучести. В дверь позвонили.

– Здравия желаю, Екатерина Сергеевна.

– Вольно, боец, держи пакеты, я вам тут вкусняшек наготовила и парню приданое на выписку собрала.

– Катя, спасибище тебе, не обижайся, но Лера просила взять для сына те вещи, что она сама приготовила.

– Да ну вас, – расстроилась Катя, – ну, ты сам-то готов? Мы в больницу не опаздываем?

Костя подошел к комоду за детскими вещичками, выдвинул верхний ящик и застыл. Катя подошла, заглянула вовнутрь и увидела семь коробочек: на одной из них можно было прочесть, что это тест на беременность, остальные шесть были точно такие же, только черные.

– Что это?

Костя взял в руки первую черную коробочку, вытащил из нее тест с двумя полосочками:

– Наш первый малыш. Мы были тогда любовниками-неофитами, почти не вылезали из постели, не знали, что секс в таком количестве вреден для ребенка.

Костя вложил тест в коробочку, взял вторую:

– Я подарил Лере на день рождения сертификат на прыжок с парашютом. Она сделала тест утром, торопилась на аэродром, не дождавшись результата, прыгнула.

Он вложил тест в коробочку и взял третью:

– Была зима, Лерочка сильно заболела. Она знала, что в первом триместре нельзя принимать сильные лекарства. А не помогало ничего: ни чай с малиной, ни мед, ни лимон с имбирем, ни растирания водкой и уксусом. Кто-то ей посоветовал попарить ноги с горчицей. Так не стало нашего третьего ребенка.

Он вложил тест в коробочку и взял в руки четвертую и пятую.

– Я не знаю, почему ушли эти дети. Мы были очень осторожны.

Костя взял в руки шестую коробочку, и по щеке покатилась слеза:

– Это была девочка, она выросла больше всех остальных, Лера почти всю беременность провела в патологии на сохранении. А малышка перестала расти. Мы потом узнали, что это называется «замершая беременность». Все надеялись на чудо, а в результате я чуть не потерял Леру.

Она очень замкнулась после этого случая. А потом в один день она мне вдруг сказала, что если мы спасем девять котов, то у нас родится здоровый малыш.

– Ерунда какая – вышел из подъезда, и спасай себе на здоровье, сколько их по улице бегает.

– Если бегают, их спасать не надо, они сами выживут.

Костя украдкой смахнул слезу, Катя сгребла все семь коробочек:

– Я все это выбрасываю… С глаз долой, из сердца – вон. А мой Подорожник?

– Он был восьмым.

– И Пал Палыч?

– Спас девятого. Спасибо тебе.

– В крестные к Виталику возьмете?

Ольга Лопинова. Сплетения любви

* * *

В пол-лица широкая улыбка, светло-зеленые миндалевидные глаза, невысокий и очень широкий в плечах с разницей в десять лет. В ее пользу. В ее ли? И невыносимая интрига – сын директора. Который вытащил ее из теплого скучного кресла московского офиса и заманил большой зарплатой снова в метель, в весенние мигрени и жесткость кабинета начальницы.

Заходя в дамскую комнату, Она не узнавала себя. Сука со стальными скулами. Разминала руками щеки, строила рожи, давила улыбку. Коллектив, в котором Она проработала десять лет, равнодушно выпивший за ее недавнее увольнение, в новом статусе не принимал и незлобно вредничал.

Стервозная маска слезла через полгода после нечаянного карьерного взлета. Коллектив был причесан, кто-то ушел сам, кого-то Она, пользуясь представившимся просчитанным случаем, уволила. Убедившись в стабильности своего нового положения, привезла от мамы семилетнего сына, обновила обои и шторы казенной квартиры. Ощущение стресса закончилось – началась нормальная будничная жизнь работающей матери-одиночки.

Отбив премию, висевшую на волоске из-за выявленных ошибок прошлого начальника, окончательно утвердилась в образе шефини. В занимаемом подразделением крыле зазвучал ее заливистый смех, забегали лощеные коллеги-начальники, успокоились от волнений и тревог подчиненные. Рабочие вопросы перестали быть авралом, конструкция и структура витиеватых производственных цепочек были ею выстроены и отшлифованы с учетом больничных по уходу за детьми и долгих летних отпусков.

В его симпатию Она долго не верила, комплименты и внимание принимала за хорошее воспитание и приличные манеры. Пока не оказались Они случайно на большом гульбище, куда Он приехал по ее приглашению на спор. Спорила Она с братом, родной душой, настаивавшим на звонке. Звони и зови, упорствовал брат. Все станет ясным. Приехал – и сразу вписался в большую семью и компанию ее друзей, отмечавших чей-то юбилей. С шашлыками, водкой, баней, катанием на аргамаках по наезженной ледяной дороге, с прыжками в сугробы с третьего этажа большого зимнего коттеджа.

Утром, когда Она, стесняясь, отчаянно не признавалась ехидничающей родне в случившемся, Он катал детей на буране. Деваться друг от друга им было некуда, детвора радостно окрестила его – почти мальчика – папой ее сына.

Роман был нежен и непостижим. Они стеснялись оба, самым мучительным был переход от одежды к простыням, Она прятала тело. У него была двадцатилетняя подружка, принцесса со вздернутым носиком. Он совмещал их обеих. Они мало говорили, в основном злословили над коллегами и всей управленческой верхушкой города. Он, золотой мальчик, был вхож во все кулуары. Она, эффектная и молодая, туда всячески зазывалась и бывала, когда отбиться было невозможно.

Их любовь случалась непреднамеренно, в общих командировочных гостиницах, тесном туалете самолета, по неожиданному звонку – приедешь? И они неслись навстречу – Он или Она – сквозь снег и пургу, чтобы упасть вдвоем в темноту. Бывая на общих совещаниях, случайно оказывались рядом. Она млела и улетала от тембра его голоса, серьезно и обстоятельно докладывающего свою часть отчета. Потом они ржали над абсурдностью последующих докладов, Он хохмил с серьезным лицом, Она же – от природы смешливая, – давясь от смеха, пряталась за его широкой спиной. Невысокий ростом, Он был могуч телом, сажал ее, маленькую, на свою большую ладонь и пытался поднять. Для них обоих роман этот не имел никакой перспективы, оттого в отсутствии каких-либо надежд и претензий им было легко и радостно. Мой нежный северный мальчик.

Принцесса морщила носик и резко вертела головкой на тонкой шейке с такими же тонкими ножками. Здесь претензии были вполне обоснованы. И когда они втроем встречались в длинных рабочих коридорах – Она навстречу ему с принцессой, – Он смотрел на нее прямо и открыто, у нее неприлично громко стучало сердце. А вечером вдруг Он ей звонил – приедешь?

Она так и не поняла, зачем ему они обе одновременно, и не пыталась. Уволившись и уехав, Она попрощалась навсегда.

Через время они снова пересеклись в смежных отраслях. Он повзрослел, Она смягчела. И снова Он звал ее. Теперь уже Она летела к нему четыре часа самолетом. В командировку. И тщетны были поиски разыскивающих ее в номере гостиницы. Там Она переодевалась и исчезала в сказке полярной ночи.

Он мужал, рос в должностях, умнел и мудрел. Она расслабилась, в среднем статусе столичного планктона научилась с умным видом ничего не делать и ни за что не отвечать. Принцесса по-прежнему где-то незримо маячила, не выпуская из своих изящных лапок лакомую добычу. Он соскочил из смежной отрасли, ушел в неведомое, еще глубже в леса, они потерялись.

В телефоне – десять СМС и пять пропущенных вызовов. Она была в кино с подругами, телефон валялся на дне сумки. Писал, что хочет приехать. Сегодня, сейчас. Она заметалась. Лет пять или шесть прошло? Поговорили, Он был настойчив. Она быстро придумала, как развести по домам подвыпивших подруг, свернула гулянку.

Он стал откровенно старше и шире. Смотрел на нее с улыбкой в пол-лица пьяными счастливыми глазами и удивлялся – ты все та же, ничуть не изменилась. Лестный этот комплимент Она часто слышала от прошлых коллег, привыкла и не верила. Разговаривать было не о чем – так давно они не виделись. Она все пытала – почему, три года живя в одном с ней городе, Он именно сегодня был так настойчив и неумолим. Молчал и улыбался. Она слышала, что вроде бы Он женился на принцессе, и вроде бы была какая-то беременность, но говорить об этом не хотелось. Да и не нужно. Сказка есть сказка.

И снова чудесная эта робость и нежность. Ему почти тридцать, ей почти сорок, они знают друг друга десять лет и не знают друг о друге ничего. Как ты? Хорошо. А ты все та же. Какая? Прекрасная.

Утром Он не хотел уходить. Нескладный сын-подросток уже проснулся и сидел в трусах и наушниках в гостиной, уставившись в монитор. Она вытолкала сказку за дверь почти силком. Он прижимал ее к себе в пустом подъезде как всегда – как в последний раз – и прямо смотрел миндалевидными глазами. Ты – чудо.

Теснота смежных отраслей поведала ей через пару дней, что именно в тот день у него родился сын. И близкий золотой круг радостно отмечал продолжение династии. Только новоявленный отец вскоре куда-то пропал.

Ни понять, ни простить дикий этот совершенно поступок Она не могла. Вдруг отчетливо увиделась принцесса в белой стерильности роддома в муках и болях с голубыми венками на напряженной тонкой шее.

Она злилась. Объективно ей были понятны причины его приезда. Но почему Она? Почему в огромной столице именно в ней Он нашел утешение, прощаясь с безалаберностью молодости и холостяцкой жизнью? Мысль о том, как безжалостно Он поступил с ними обеими, не давала покоя, Она рычала на сослуживцев-мужчин, ее мутило и подташнивало. Коллеги недоумевали, тихонько жались в столах и офисных креслах.

Боль и обида оглушали. Герой тихого ее тогдашнего романа – женатый романтик – всплыл неожиданно вовремя, они встретились после работы. Знакомы были давно, любовниками стали случайно, в романтичную душную летнюю ночь в одном из гламурных столичных парков, запирающихся на ночь на ключ. Близкие душами, встречались редко. Говорили о детях, о родителях, о смысле жизни, признаках счастья, несвободе и увядающей молодости. Романтик повел ее в модный ресторан, поил водкой.

Сколько ни пытался, отчаявшийся любовник не смог вытащить из нее случившееся, развлекал разговорами и едой. Напились и приехали к ней. Секс был как никогда оглушителен и ярок. Романтик изумился – какая ты разная можешь быть. Она же пыталась выбросить из себя предыдущую ночь, нежность и негу ласки, которые оказались так отвратительны из-за своей причины.

* * *

Через месяц Она узнала о беременности. Еще подозревая и сомневаясь, Она впала в упоительное ощущение женственности, вспомнила, что жизнь может быть еще и такой. Тест на беременность был пройден в офисном туалете, в окружении искусственного мрамора и турецкой сантехники. Нахлынувшее счастье душило. Ей снова не хватало воздуха и места. Выросшая на огромных просторах теряющихся в горизонте полей и лесов, в Москве Она часто чувствовала сковывающую сжатость мертвого камня и асфальта. Офис давил тихим гулом и бесполезными передвижениями огромной обезличенной массы. Под благовидным предлогом тихо исчезла с работы и бережно вынесла свою счастливую тайну.

Вопросы об отце были редки, негромки и как бы неуместны. Она не знала, кто из двоих. Беременность протекала на зависть легко, Она умудрилась сохранить свое счастье в тайне для начальника до шестого месяца, получила обещанное долгожданное повышение. Шеф был в ярости, когда тайну уже невозможно было скрыть ни новомодной одеждой для беременных, ни любимыми ею палантинами. Когда опен спейс шипел на тему ее расползающейся полноты, участливо улыбался, вздыхал о климаксе и неизбежности перемен в женском организме в преддверии сорока лет. Да еще и повысил перед самым декретом.

Беременность принесла лавину любви и мягкости. Привыкшая самостоятельно жить и рисковать, Она вдруг ощутила неимоверную силу заботы друзей и родственников. Стала плавной, улыбающейся и нежной. Сопровождающиеся вопросы как-то и кем-то решались, Она же с удовольствием погрузилась внутрь себя, и, словно носимое ею дитя, размягченно плавала в теплых ласковых водах.

Девочка родилась быстро. Так же быстро росла, развивалась, постоянно требовала еды, с огромным перевесом и природным чувством равновесия полуторагодовалой балансировала на краешке ванной посреди кафеля и чугуна. Мать научилась не хвататься за сердце, поверив в исключительные физиологические способности дочери держать равновесие на любой поверхности. Отворачивалась и не смотрела на пятнадцатикилограммовую дочь с огромным животиком, стоящую двумя крепкими ножками на подлокотнике деревянного стула.

Сын с появлением сестренки возмужал, стал еще серьезнее, тяжело и больно переживал трудности подросткового взросления.

Лет через пять Она решила призвать к ответственности отца. С женатым романтиком они нечасто встречались все это время. Золотой же мальчик исчез навсегда. Она не однажды давала понять романтику, что девочка – его дочь. Тот ссылался на ее сексуальную свободу, себя отцом не считал, разговорам на эту тему сопротивлялся.

На очередном свидании романтик разнежился, сам завел монолог о некоей виртуальной вероятности своего отцовства с пространными размышлениями, как жить с этим дальше. Она рассвирепела. То ли от своего долгого ожидания развязки сложившейся двусмысленности их отношений, то ли от его личной горести о своей трудной судьбе. На следующий день Она отправила ему мейл о размере алиментов за пять прошедших лет и о своем намерении в суде решать вопрос отцовства.

Ошарашенный романтик за неделю организовал приезд к ней на дом лаборанта, тест на отцовство взяли у девочки в удобное время, рано утром перед детским садиком. Еще через неделю из лаборатории пришел положительный ответ.

Новоявленный отец писал длинные мейлы. О его взгляде на ее поведение и запросы. О своих правах, смыслах и убеждениях. Она вспомнила слова брата. Как-то брат ей сказал, что питерские и московские мальчики такие славные, когда все хорошо, а как что-то не так, сразу становятся девочками. Фраза эта всплыла и прилипла к неприятной ситуации.

Когда страсти в ее голове улеглись, ей стало очень жаль романтика. Она получила счастье материнства, бесценный дар и спасение, он же – душевный груз и полную сумятицу эмоций, которыми отдавали его сумбурные резкие заявления. Она настаивала на встрече, он отказывался, ссылаясь на занятость. Наконец, согласился. Пристроила ребенка, рванула через всю Москву по названному им адресу.

Он молчал и слушал. Она просила у него прощения за резкость, говорила о принятии любого его в отношении дочери решения, просила отцовского благословения. Романтик изумился – что это?

– Любуясь своими детьми, вспоминай о дочери. Что она есть. Благослови ее на счастливую жизнь.

– Хорошо, благословляю, – в лице его что-то дрогнуло.

* * *

В шумном здании аэропорта сновали люди. Шестилетняя дочь весело прыгала на одной ноге, няня суетливо в который раз проверяла документы и билеты. Наконец посадочные были получены, багаж сдан, Она поцеловала радостно возбужденную дочь, обняла няню – удачного полета. Няня с дочерью улетали в Крым на все лето, мать освобождалась от забот и радовалась такой редкой удаче – няне, души в ее дочери не чаявшей, вот уже третий год забирающей девочку на лето.

Стоянка сверкала разноцветьем лакированных автомобилей, солнце нещадно палило. Она развернулась на окликнувший знакомый голос. Золотой мальчик – давно уже не мальчик, чеширским котом щурился миндалевидными глазами.

– Ты что здесь делаешь?

– Дочь провожала. А ты?

– Я тоже. Проводил. Ты сейчас куда?

Поболтали. Он предложил бросить машины в городе и закатиться в ресторан – отметить выпавшую свободу.

Пока Она ехала за его блестящим «Мерседесом», интерес к предстоящему празднованию накалялся. Выйдя из машины на стоянке, изнемогала от любопытства, что будет дальше. К ней вернулось забытое ощущение полного доверия к тому, что и как Он делает, принятия ситуации, безопасности и легкой бесшабашности.

Ресторан был чудесный. С потрясающей кухней, обстановкой и живой музыкой. Первая бутылка быстро сменилась второй, третьей. Он был галантен, щедр, обаятелен.

– Как же ты живешь так, ты совсем не меняешься.

– Намекаешь на мой преклонный возраст? – Ей было здорово и легко с ним. Не нужно мастерить правильные фразы, выстраивать обдуманно и логично заканчивающиеся диалоги. Она пьянела от проснувшейся к нему любви и вина, его волнующего взгляда и бесконечных комплиментов.

В разговоре коснулись ее дочери.

– Сколько ей лет?

– Она ровно на девять месяцев младше твоего сына.

– Правда?

– Правда. День в день.

– Давай выпьем за твою дочь.

К тому времени Она не очень уверенно чувствовала свое тело, откровенно наелась и устала.

– Что ты теперь будешь со мной делать?

– Все, что захочу.

Его дом был в квартале от ресторана. Под конец Он просто перекинул ватное тело через плечо, и скорость их движения значительно увеличилась. Она вцепилась руками в его задницу, надеясь, что все-таки не укачает.

И снова вернулась сказка. Яркая, нежная, трепетная. Оторвавшись друг от друга, Они голыми курили на балконе, пили холодную воду с лимоном, когда Она замерзала, возвращались в огромную, словно остров, кровать. Он снова сажал ее к себе на ладонь, внимательно рассматривал и осторожно гладил кожу, словно впервые увидел. Целовал волосы, запястья, впадинки, родинки, вдыхал ее запах. Ты – чудо. Она гнала от себя мысли, намеренно не смотрела по сторонам большой пустоватой квартиры, боясь окончания сказки. Продлить еще чуть-чуть. Пожалуйста.

Утром в город вернулась прохлада. Он укутал ее в свой махровый халат, курили на балконе, наблюдая великолепие восхода над столицей.

– Кто отец твоей дочери?

– Не ты, – помолчала. – Им я заглушала злость на тебя – видишь, что получилось. Заглушила.

– Ты замужем?

– Нет. Я не замужем. Дочь своего отца не знает.

– Он знает? Он тебе помогает?

– Знает. Он делал тест. Около года назад. Видишь ли, у меня были сомнения. У него – тоже. Сразу после теста переводил деньги, сейчас – нет. Он женат, у него дети.

– И как ты живешь?

– Как видишь, неплохо. Особенно вчера и сегодня.

Они спали до обеда. Она не умела спать вдвоем; когда такая роскошь случалась, уползала на краешек, укутывалась отдельными пледами и халатами. С ним же это было невозможно. Он всю ее укладывал на свое плечо, запирал ладонью сокровенное и сквозь сон проверял, здесь ли. Осторожно целовал ей глаза – и они снова уплывали.

Субботний день провели вместе. Вместе готовили то ли завтрак, то ли ужин. Он – тосты и кофе, Она – потрясающий омлет. Снова стали беззаботными детьми, смеялись и дурачились. Он демонстрировал мужскую неутомимость, Она счастливо его принимала.

Она осмелела и разглядела квартиру. Никаких признаков принцессы и сына. Только мужские вещи. Он объяснил: моя берлога. Семейный дом находится за городом. Его работа наполовину не в столице, перелеты, долгие отлучки, принцесса капризничает и скандалит. В качестве извинения Он заваливает ее подарками, отправляет на отдых в Европу, семьи как таковой нет. Есть сын, родители которого нашли некий компромисс семейного балансирования.

Слушала молча. В который раз Она пришла к мысли о непонятной устроенности счастья. Вот классный мужик, умница, трудяга. Без понтов упорно работал, много учился, не гнушался папиными завязками, но ведь и сам сколько вложил в себя. Принцесса отхватила выигрышный билет. И что? Мысли эти лениво ворочались в голове, Она качалась на волнах собственного блаженства, отключив мозг и слушая желания тела.

– Как я поеду домой? У меня же здесь машина, – кивнула на протянутый бокал вина.

– Поедешь на такси. Машину я тебе пригоню. Можно? – Во взгляде мольба.

Мысль заметалась. Зачем? Зачем мне это все? На день? Неделю? А потом Он к принцессе? А я?

– Конечно, пригони.

Домой Она поехала утром в воскресенье. Пьяная от любви, прятала лицо в огромный букет пионов. Он купил их у бабушки, продававшей цветы прямо на углу его дома.

* * *

– Ну и где ты была? – Двадцатилетний сын весело взирал на вернувшуюся притихшую мать. – Отправила дочь и пустилась во все тяжкие?

– Пустилась. Мне – можно. – Она поправляла нежные цветы в прозрачной вазе.

– Да давно пора, мама, – сын поцеловал мать в макушку, – наслаждайся.

Растекалась в улыбке, в голове чуть ухало от двух бессонных ночей и счастливой усталости тела. Переоделась в пижаму и свернулась калачиком в своей кровати, чувствуя на себе его ладони.

Вечером Он приехал. Сын ухмылялся, жал руку, шутил и радостно ржал над своими шутками. Она тревожилась, стеснялась взрослого сына, собственного стеснения, не знала, как себя вести. Он был приятно удивлен такому смятению. Она краснела и смущалась, забавляя обоих. Сын собрался и ушел, громко пообещав вернуться не скоро.

Назавтра Он забрал ее к себе. Разговоры были обо всем – о работе, о книгах, о поездках, о музыке. Им было хорошо молчать вдвоем перед зажженным биокамином, слушая песню летнего ливня. Днем Она бродила по тихим, пустым в жару московским улочкам, покупала продукты, готовила вкусные ужины. Через день ходили в рестораны, иногда вместе обедали. Бывали на концертах, проводимых на летних площадках июньского города.

Такая теснота их отношений случилась впервые за пятнадцать лет, они наконец стали узнавать друг друга, запоминать привычки, жесты, любимые словечки и обороты речи. Через две недели Она засобиралась домой. Ей предстояла давно запланированная поездка на море, да и не хотелось быть вежливо выпровоженной. Не навсегда же улетела принцесса.

– Что дальше? – смотрел серьезно, без улыбки, на нее – собирающую вещи.

– Ты женат, у тебя сын. Дальше – жизнь.

– Это отговорки. Ты никогда не давала мне понять, что я тебе нужен. Ни тогда, ни сейчас. Мне хорошо с тобой. Очень хорошо. Я хочу еще. Я хочу так всегда.

– Ты разведешься с женой? Оставишь сына? Будешь делить имущество? Ты хоть представляешь, что тебе устроит твоя принцесса? – говорила жестко, с давно забытой медью в голосе. Злилась на себя, на него, на открывшееся ей в узкую щелочку такое возможное невозможное счастье.

Он молчал. Прислонившись к барной стойке, в одних джинсах, босой и любимый, смотрел прямо и спокойно. Успевший проникнуть в сердце, в мозг, в тело, в мясо. Как же я тебя отдирать буду.

– Для любовницы с детьми и твоим графиком работы нужны цирковая пластика и гибкость. Я так не смогу. Я даже не хочу. Так. Ты всегда был для меня недосягаем. Сначала ты был слишком молод, звездный мальчик – сын директора, теперь ты муж и отец. Я не очень себе представляю наше совместное счастье. Давай оставим все как есть.

С трудом сдерживала слезы. Как же ей хотелось послать все к черту и запрыгнуть к нему на руки, прижаться к большой груди и остаться там навсегда.

– Я люблю тебя. Давно. Это ты была всегда недосягаема. Это ты сначала была звездной шефиней в окружении пускающих слюну козлов-начальников. Потом ты уехала. Даже не попрощалась, прислала вежливое СМС. Мне было всего двадцать три, ты забыла? Что я мог тебе тогда предложить? Ты прилетала иногда, смеялась, легко и весело уходила. Будто забавлялась мною.

Оцепенела. От признания, от стольких лет неведения. Подошла к нему, обвила руками, тихие слезы потекли по лицу. Она говорила ему о своей любви, как Она стеснялась своего старшинства, как прятала себя в темноте под простынями, как ревновала к принцессе, взлетала и падала в его объятьях. И дочь у них на двоих могла бы быть одна. Или сын. Слова лились из нее потоком, жалостные, робкие, застенчивые.

– Милая моя, – поднял на руки, отнес в кровать, уложил ее на свое плечо, накрыл, слушал затихающие всхлипывания, гладил волосы и целовал мокрые глаза, пока Она не уснула.

Она уехала на следующий день. Они договорились ничего не заканчивать, подумать и решить. Оба понимали, что решение за ним. Только Она вдруг поверила в возможность счастья.

* * *

Из поездки вернулась богиней. Обласканная жарким солнцем, ухаживаниями мужчин, негой беззаботности и долгожданного отдыха. Он ей нечасто писал, либо присылал фотографии красивых неведомых мест. Она с радостью отвечала, глубоко в сердце, не признаваясь себе, ждала и надеялась.

Приехал в конце лета. С огромным букетом роз и вином. Висящей на нем рассказал, что подал заявление о разводе. Что с женой обо всем договорились. О сыне, об алиментах, о разделе. Что принцесса его стойко приняла новость, да и, в общем-то, совместная их жизнь давно уже закончилась. Светился радостью.

Она лихорадочно переваривала свалившиеся новости. Испугалась. Неужели. Ей сорок пять. Снова вылезла мерзкой холодной змеей разница в десять лет в ее пользу. Не может быть. А как? Что теперь?

– Не пугайся ты так. Я на твою свободу не посягаю. Просто знай, что теперь я рядом.

Неожиданно раздался звонок. Звонил романтик и просил о встрече. Ей стало страшно. Словно кто-то наверху раскачивал маятник ее жизни. Ее счастья. Вверх-вниз. Вниз-вверх. И где он сейчас остановится – решает кто-то неведомый.

– Позвони завтра, – отключила телефон. Видя, как Он нахмурился, сжалась от ужаса. Полминуты назад Она не верила счастью, сейчас же готова была поверить в худшее. Откуда-то снизу по позвоночнику пополз предательский холод отчаянья. Почему-то трагичные истории воспринимаются легко и безоговорочно. Словно жизнь есть череда неудач и глупых нелепостей.

* * *

В зале прилета Она высматривала дочь. Загорелая, в ярком сарафане длинноногая девочка смеялась, сидя верхом на чемодане в тележке для вещей. Не менее эффектная няня – яркая блондинка – толкала тележку. Она бросилась к дочери. Рядом с ней с улыбкой в пол-лица шагал Он.

Елена Помазан. Обычная история

На обложке стояла маркировка «18+», книга была плотно упакована в полиэтилен. Наташа провела красным ноготком сверху вниз, на книге остался рваный след. Женщина не спешила открыть новый роман писателя Сергея Дайверова. Сознательно томила себя, как перед сексом, когда знаешь, что все будет, но еще можно «потянуть интригу». Поймала себя на мысли, что снимать полиэтилен с книги – почти как распаковывать презерватив. Хруст страниц (где-то даже склеенных), запах типографской бумаги, первое прикосновение к тексту, как к новому, теплому телу: первый абзац в самом начале, потом что-то выхватить в середине романа, пролистать снова к началу, покатать на языке, как карамельку, удачное название третьей главы, потом перевернуть книгу и жадно всмотреться в черно-белый портрет Дайверова. Это был мужчина около сорока, блондин, с мелкими бесами завитков, в строгих, но модных очках. Простая водолазка под горло. Он небрежно облокотился на спинку кресла, так что руки оказались на переднем плане. Красивые руки. Мужицкие, сильные, будто он не книги писал, а дрова рубил или сено косил. Наташа поднесла книгу близко к своему лицу и поцеловала писателя в картонные губы. Суперобложка, твердый переплет. Цена – 385 рублей.

Рядом противно захихикали.

– Успел снять?

Два подростка, сидящие напротив нее в метро, ржали, кивая на Наташу длинными шеями, мол, дура… Дура-а-а… Книгу целует.

– Успел снять на телефон, Вань?..

Наташа скомкала полиэтилен, засунула его в карман куртки. А книгу не переложила в сумочку. Ей нравилось держать Дайверова в руках.

– «Охотный Ряд»…

Наташа протиснулась к выходу.

В книжном магазине на Воздвиженке уже была толпа народа. Дайверов сегодня давал лекцию о пользе чтения вслух или что-то в этом духе… Наташа купила в кафе (да, в книжных теперь есть кафе) чай с бергамотом и, усевшись на самый последний ряд, стала критично рассматривать публику. «Одни бабы… Ну, как всегда…» Полный зал. Ее взгляд топтался по лицам, замечая даже мелкие недостатки. Никто не хорош для Дайверова. Никто не может понять его так, как она! Никто не любит его так, как она…

…Любовь пришла случайно… Купила первый роман Дайверова на развале у вокзала, лет 13 тому назад… Название зацепило. Наташа ехала на дачу к бабушке. Думала, что как-то надо убить время в электричке. Она только что рассталась с мужем: быстрый студенческий брак, быстрый развод… Через полгода совместной жизни Наташа поняла, что в Косте ее бесит все: как варит кофе, как смеется, даже как дышит… Наташа просыпалась ночью от того, что ее муж свистел, как чайник… Другую бы умиляло, ну с кем не бывает, ее же раздражало. Но главное – он совсем не понимал ее «сложной души». Она ему про меланхолию осени, а он ей: «Пойдем в Макдак пожрем и кино посмотрим», она – о поэзии быта и семейных традициях, а он: «Не усложняй!» Развелись тихо. Наташа забрала кота и рюкзак с одеждой и переехала жить в пустую однушку своей умершей бабушки на Тимирязевской. От книги Дайверова Наташа не ждала ничего, кроме как скоротать время в электричке, но роман поглотил ее. Она проехала и Светличное, и Батутино, очнулась, только когда дочитала последнюю страницу. Вышла на перрон другой, ошалевшей, чумной, с ватной головой, с размягченным вафельным стаканчиком в груди, в котором болталось растаявшее, одинокое сердце. У того, первого романа Дайверова был простенький сюжет, однако автор много рассуждал о женской душе, о том, что нельзя ее понять, а можно только полюбить. Всю и без остатка. Но главное – другое: от книги Дайверова шел эротический ток. Никаких пошлостей, даже слово «член» не встретилось ни разу, но при этом много такого, от чего хотелось раздеться и пойти под горячий душ, чтобы трогать свое тело.

Наташа стала покупать все книги Дайверова, зафрендила везде его в соцсетях и все лайкала первой, даже пошлые натюрморты с цветами и стаканами с вином. Ей нравилось все, везде она видела тайный смысл и почерк талантливого современного писателя… Дайверов был плодовит, он выпускал по одному роману в год, плюс сборник рассказов, что-то публиковал в толстых журналах, давал кучу интервью самому модному глянцу, выступал с лекциями в школах литературного мастерства, заседал в жюри премий… Наташа втянулась. Она знала график поездок по стране Дайверова (обязательные промо после выхода новой книги, чтобы увеличивать продажи) лучше, чем его «напоминание» на айфоне. Два раза Наташа даже каталась за Дайверовым – в Ханты-Мансийск и Самару. Никогда не лезла вперед, все бочком, тихо, незаметно… Она была уверена, что у писателя толпы таких поклонниц… Что было правдой. Она видела, как жесткие журналистки безупречной блондинистости и холености теряли нить разговора, когда Дайверов смотрел на них немного нагло, даже насмешливо, но при этом в голосе не звучало высокомерия или иронии. Шутил искрометно. Был со всеми поклонницами очень вежлив. Она ревниво наблюдала, как ждут его возле служебного входа девушки в бархатных платьях в облаке сладких духов. Он не отказывался. Часто садился в такси не один…

– Сережа… Сережа… – толпа заволновалась. Заохала.

Дайверов появился, как кинозвезда. Было жарко. Снял свитер. Оказался в черной футболке, на его правой руке была татуировка… Стал говорить. Она обожала его голос. Нет, она любила этот голос. Его рассказы уже читали со сцены «Гоголь-центра» модные артисты, но лучше всего читал он их сам.

Наташа честно пыталась слушать, о чем говорит Дайверов, но взгляд притягивала татуировка. Она представила, какая теплая у него кожа, как она поцеловала бы его в плечо и шею… Добралась бы до уха и прошептала…

– Сережа, я люблю вас…

– Чашку забрать?

– Что?

Перед Наташей стоял официант кафе книжного магазина.

– Могу чашку забрать? На пол ставить нельзя…

– А-а-а… Ну да…

А потом была автограф-сессия. И ее 38-й автограф Дайверова за 13 лет, и его фирменный дымный завиток над «В» в своей фамилии. Книгу для автографа Наташа специально купила за несколько часов до лекции в книжном магазине «Москва» на Тверской.

Дайверов посмотрел на нее чуть дольше, чем обычно, и вдруг сказал:

– А я вас знаю…

И улыбнулся.

Наташа замотала головой. Нет, нет, нет… Но сердце ее кричало – да, да, да!

…

Дальше все как в тумане. И была ночь. И было утро. Писатель заказал завтрак и кофе в номер. Курил, несмотря на запрет. Пепел сыпался на его грудь, которая тоже была в бесах-завитках. Молчал.

– Дай мне блокнот и ручку…

Наташа отдала любимому писателю бумагу и ручку с фирменной символикой отеля.

– Тебе надо работать?

– Да, – ответил писатель, не поднимая глаз. – Спасибо за понимание.

Он был вежлив и вел себя так, словно абсолютно ничего не произошло. Обычная история.

Наташа оделась. Сделала два глотка горького кофе и тихо закрыла за собой дверь. В метро было совсем мало людей. Голова пустая. Тело в автографах его рук и запаха. Счастлива? Нет, натянута как струна и сейчас треснет… Чтобы унять дрожь, Наташа включила телефон, подключилась к вай-фай метрополитена, пролистала ленту, как вдруг выкатился свежий пост Дайверова, который назывался «Скука». Наташа пробежала глазами… Сердце упало в живот. А потом подлетело к горлу. Стиснуло. Сдавило. Замотало. Да, похоже, что она стала героиней пусть не романа, а поста Дайверова… Вчера ему было утомительно скучно… Ни слова о лекции, книгах, пара четких, ужасно обидных фраз о женщинах за 35. Утраченная гордость как отсутствие любви к себе…

Наташе в марте исполнилось 37…

По кольцевой женщина сделала шесть кругов… Только потом пересела на свою ветку, чтобы ехать до «Тимирязевской». Вышла в толпу, зажмурившись. Смеялось в лицо весеннее солнце. Брызнули слезы. Быстро-быстро пошла прочь. Со стороны посмотришь на такую – совсем обычная женщина. Одна из тысячи, только с книжечкой в руках и с заплаканными глазами. Ну а это с кем не бывает…

Алла Гугель. Странное происшествие в прачечной

Марта любила бывать в прачечной. Здесь ей было легко и спокойно. Как на кладбище летом. Там можно бродить по дорожкам, рассматривая лица давно ушедших людей. Представлять, как они жили, любили, проходили испытания. Вдыхать запахи прелой травы и щуриться на солнце. Марта боялась обычной жизни. Все эти грамотные планирования и правильные поступки – от них пахло старым пыльным шкафом. А в прачечной жила тишина и нежный аромат яблочного мыла. Там никто не мешал Марте мечтать.

В один из таких безмятежных дней, когда девушка счастливо развлекалась, рассматривая прохожих в окне и подсчитывая, сколько раз за час в люке стиральной машинки появится красное платье, произошло нечто странное. Внутри одной из пустующих стиральных машин послышался отчетливый стук. Как будто с той стороны кто-то судорожно барабанил костяшками пальцев. Звук нарастал нехорошо, тревожно, обычно так колотятся в дверь красивые измученные персонажи фильмов про зомби.

В ритм стуку в стекло в животе у Марты забил ледяной ручей. «Теперь все будет иначе», – предчувствовала окончание каникул сердца девушка. Она вдохнула поглубже, как в тех фильмах, где обезумевших от ужаса героинь просят успокоиться: ведь им показалось. И открыла люк.

Хорошо, что вдохнула. В ту же секунду из механического дупла машинки, как торпеда из подводной лодки, вылетел человек, сбив Марту с ног. Это был парень лет двадцати пяти, мокрый и голый. С длинными зелеными волосами. Что? Нет, голова гостя была обернута, как изолентой, плотной длинной травой.

«Привет! Я Артур», – снимая морской парик, представился голый мужчина.

У Артура оказалось красивое лицо. Острое, тонкое с чуть порхающими узкими ноздрями, как у Джона Леннона.

Марта молчала.

«Я не сплю случайно?» – после долгой паузы подумала вслух Марта.

«Слушай, успокойся! Я сам в шоке, – затараторил несколько синтетическим голосом странный парень, – сейчас все расскажу. Только… во что бы обернуться?»

Марта механически сняла с головы цветной платок, рыжие локоны упали на лицо. Артур улыбнулся: «Спасибо».

Ихтиандр – так про себя назвала симпатичного пришельца Марта – рассказал, что бегает по утрам к реке, где любит плавать один. А сегодня утром что-то случилось, было сильное течение, и его затянуло куда-то в грот. Дальше он не помнит.

А потом… уже плохо помнила Марта. Прогулки в лесу с бутылочкой колы, наполовину разбавленной виски. Долгие разговоры. Любовь. Пенсионеры с собачками, от которых с бесовским хохотом приходилось убегать, потому что нельзя пенсионерам показывать такое молодое и неприкрытое счастье.

Еще Артур и Марта любили ходить в старый кинотеатр «Иллюзион» на дремучие романтичные фильмы, куда приезжали заранее, чтобы выпить коньяка и ощутить предчувствие радости. Это как предвкушение моря, которым дышишь уже в аэропорту, пока бродишь в дьюти-фри и выбираешь духи с запахом воды.

Единственное, что смущало влюбленную Марту в этой ее новой сумасшедшей жизни, – она ничего толком не знала про Артура. Он архитектор, любит бегать и плавать. Любит ее. Мало того, Артур периодически исчезал. Не отвечал на звонки и сообщения. Но каждое его появление было – как прыжок в обжигающую прорубь. Два дня пустынного ужаса стирались третьим, когда он приходил.

Однажды Ихтиандр пропал совсем. Абонент недоступен… – неделю, месяц. Марта ходила в лес. Ей больше не хотелось ни на кладбище, ни в прачечную. Покой не возвращался. Да она его и не искала. Иногда ей казалось, что Артура она придумала себе сама. Но его вещи, чертежи лежали в шкафу на специальной полке и молчали там, словно скрывая какое-то особенное знание про своего хозяина.

Еще через месяц Марте стало легко. Как-то утром она проснулась в хорошем настроении. В воздухе мягко перекатывалась свежесть, как будто за окном шумело море. Девушка отправилась на кухню жарить яичницу, но шум не уходил. Море шумело внутри самой Марты. На следующий день она узнала, что ждет ребенка…

В прачечной снова никого не было. И за окном ни одного прохожего. До окончания стирки оставалось пять минут. Наконец дверца машины с щелчком распахнулась. Марта стала медленно доставать детские вещи. Одной футболки не хватало. Марта улыбнулась своим мыслям. Той самой, на которой она написала: «Я назвала ее Галлией».

Елена Сахарова. Не целуйтесь с незнакомыми единорогами

Я прилетела в Париж из Кореи с маленькой сумкой. В ней лежали Библия, планшет с презентацией нашей церкви, пара джинсов, три пары нарядных трусов и короткая юбка.

Мой отец ушел от мамы три года назад. С тех пор она перепробовала медитации, программу женских практик, очищение на воде с имбирем, буддизм и остановилась на одной секте.

Я во все это не очень верю. Но я люблю свою маму. Уже три года я дважды в неделю хожу с ней в их церковь, пою нужные песни, хлопаю в ладоши и улыбаюсь ей. Только в церкви я вижу мать счастливой как прежде.

Я прилетела в Париж на два дня с миссией – рассказать первым встречным на улице, как важно верить в бога. Сначала у меня осторожная речь на две минуты, потом я показываю презентацию. Там люди в разных концах мира счастливо вместе поют и машут руками в камеру.

Потом мне нужно записать mail человека, его ФИО в табличку. Чтобы он получал письма-полотна, пришел в нашу церковь и наконец уверовал. Если это сделает кого-то счастливее, я не против. В моей таблице должно появляться как минимум 20 новых строк каждый день.

Я хочу поскорее с этим покончить. Потому что у меня есть другая миссия – наконец познакомиться с классным парнем и заняться уже сексом. Которого в Корее не так много, даже если тебе уже 22, и если у тебя нет бойфренда.

Я взяла кофе в первой забегаловке. Достала «Библию», чтобы еще разок пробежаться по закладкам.

– Привет единорогам! – услышала я справа.

Надо мной склонился мужчина в шляпе, метр девяносто. В ушах серьги, как в фильмах у цыган. Черная кожанка, под ней – потертая футболка. Шорты джинсовые, зад худой. Ниже колена татуировки до самых носков, что-то про пиратов, корабли и океан. Он очень хорош.

– Я Фред.

– При чем тут единороги? – очнулась я.

– Если бы я был животным, то единорогом. А ты?

– Не знаю, птичкой было бы неплохо.

– Ты классная. Особенно носки твои под босоножками.

Как только он подошел, я тут же захлопнула книгу и постаралась запихнуть ее в сумку, чтобы он не заметил, что я читаю. Но он все равно заметил. Теперь он решит, что я со странностями.

– Долго пришлось молиться, чтобы в Париж отправили?

– Три года. Это моя первая командировка в Европу.

– А ты знаешь, что у тебя ужасный акцент? – зачем-то подметил то, что я и без него знала.

Дальше мы стали хвастаться, кто на каких концах света был. То есть я говорила, что я нигде не была. Он про то, как путешествовал автостопом по миру. По уровню куража он меня обходил в сто раз.

Я узнала, что, когда ему было двенадцать, он с братом ограбил супермаркет. Ворвались в магазин с игрушечными пистолетами и закричали «всем на пол», а сами побежали в отдел с шоколадом. Набрали мешок и целый день ели, пока мама обо всем не узнала и не наваляла.

– А у тебя что было самым безумным?

Мне хотелось казаться классной. Но единственное, что я вспомнила, как в детстве я достала мяч из крапивы.

– Пожалуй, путешествовать с сектой, когда ты ни во что не веришь, – для меня максимум, – сказала я. Но это не был максимум, как окажется позже.

Фред взял меня за руку. «Пойдём, я покажу тебе граффити. Тут за углом».

Мама точно была бы против, чтобы я с ним куда-то шла. Но мы уже шли.

Если он меня сейчас убьет, это будет совсем некстати. Если изнасилует – наверное, интереснее. Пока я об этом размышляла, он тыкнул пальцем на стену. С нее смотрела женщина с попугаем на плече. Пока я рассматривала ее лицо, Фред коснулся моих губ.

Я почувствовала холод пирсинга, что торчал из его нижней губы. В общем, мне нравилось, но я оттолкнула Фреда из неведомых этических соображений.

– Что ты делаешь?

– Целую тебя. Может, поехали ко мне? Поставлю тебе эйсид-джаз. Little adventure, – почему-то он сказал по-английски.

Два часа назад я хотела именно этого. С самого утра расхаживала по Парижу с гладкими ногами и в нарядных трусах на всякий случай. Но в тот момент я опешила.

– Ты с ума сошел. Я тебя не знаю.

– А что ты хочешь знать?

– Нет, правда, это слишком, так сразу. И у меня дела.

Он поцеловал меня еще раз, я дала ему свой номер, и мы разошлись в разные стороны.

Фред перешел дорогу на перекрестке. Я решила, что обернусь на счет три. Если он тоже обернется, то мы увидимся еще раз.

Раз.

Два.

Три.

Наши глаза встретились. Я прикусила губу, чтобы не сиять широкой улыбкой.

«Ну что, увидимся?» – упало сообщение около восьми вечера. Я уже час сидела в душном номере гостиницы, красила ногти в красный.

Сразу отвечать – нельзя. Надо делать вид, что ты увлечена жизнью. Я еле вытерпела 10 минут, и тут пришло еще одно сообщение: «Ну что, я заеду. Ты где?»

Он встретил меня у гостиницы со словами «мы едем на вечеринку».

И через десять минут его раздолбанная машина, полная барахла на заднем сиденье, остановилась у здания с вывеской «секонд-хенд». Фред протянул мне нелепый сарафан в вертикальную цветную полоску. Подол до колен, на талии пояс.

– Я будто на Гавайи собралась.

– Все веселее, чем твои джинсы. Волосы, может, покрасим тебе в розовый? Тут рядом салон.

Я до сих пор не понимала, где он шутит, а где – нет. Поэтому на всякий случай сказала: «Ну, нет. Мне завтра в церковь на собрание», – и это было правдой.

Мы снова забрались в машину. Я громко хлопнула дверью, чтобы она закрылась. В машине он протянул мне бутылку теплого пива (откуда он ее взял?), и я начала медленно напиваться. В гавайском платье это было особенно весело.

– Предупреждаю, я не умею танцевать, – сказала я.

– Я тоже, просто дергаюсь под музыку, – ответил он и подмигнул.

Казалось, пиво повысило мой уровень французского. Я хотела, чтобы мы сидели так в машине долго-долго и ехали бы до самой Испании.

Только я об этом подумала, как машина остановилась у белого забора. Фред достал из бардачка блестки и намазал мне брови. Из-за забора доносились музыка, шум, хохот, визг. Внутри горели гирлянды. Люди танцевали, болтали, смеялись. Кое-кто целовался.

Мы вошли в дом. С Фредом все здоровались.

«Наркотики тебе не предлагаю, тебе же завтра в церковь», – с этими словами он протянул мне еще одну бутылку пива и тут же отошел на пять минут в туалет пописать.

Вернулся каким-то особенно возбужденным. Будто бы ему только что сказали, что он выиграл в лотерею и больше может не работать – то есть не стричь кусты и газоны богатых парижан.

Мы танцевали, смеялись, танцевали снова. Он говорил, что я милая. Кажется, я энергично напивалась и не думала останавливаться.

К часу ночи я сильно проголодалась. Он будто прочитал мои мысли.

– Голодная? Поедем ко мне, я приготовлю что-нибудь.

Через полчаса я, вся в блестках, в гавайском платье и красивых трусах под ним сидела на потрепанном диване на окраине Парижа посреди бардака. В комнате пахло влажностью, плесенью и потом.

Фред живет в маленькой комнате с кухней. Кажется, это в прошлом гараж. А душ и туалет – в соседнем большом доме, который он сдает на Airbnb.

Пока он готовил на кухне омлет и что-то насвистывал, я осмотрелась.

Низкая кровать закинута леопардовым покрывалом, кое-где дырки от не потушенных вовремя сигарет. На грязном столике напротив – ноутбук родом из двухтысячных. Рядом статуэтка Будды размером с ладонь, он спокойный как удав, справа от Будды пластмассовая штуковина для измельчения травы. На полу ковер, не видевший пылесоса.

– В омлете только яйца и орегано. Ничего лишнего, – я услышала веселый голос Фреда с кухни. Он был все также бодр и весел, как и четыре часа назад. Я – уже нет. Пиво выветривалось.

Фред вышел из кухни, пританцовывая, с двумя тарелками. Он справился с омлетом быстрее. А дальше стал подкидывать шляпу в воздух и ловить головой. Я чуть не подавилась омлетом от смеха. Боже, какой же он крутой.

Фред поцеловал меня в губы.

– Какая твоя любимая поза?

– Я не знаю.

– Еще скажи, что ты девственница.

– Нет, это не так.

Первые два раза мы предохранялись. Дальше – нет. Я знаю, что так нельзя делать. И потом я еще буду месяц пить антибиотики, чтобы избавиться от всей этой дряни. Но это будет потом. А тогда у меня не было сил остановиться или его остановить.

Я никогда никому не расскажу, что мне нравилось, когда он лизал мне низ живота. Мне хотелось за это благодарить бога, даже того, в которого я не очень верю. Потом он что-то спросил. Я не расслышала, не поняла и кивнула.

«Расскажи про первый секс», – почему-то спросил он, когда мое дыхание стало ровнее.

– Мне было 19, я попросила одного приятеля сделать это. Это было больно, ужасно и так просто. Я не поняла, почему женщины так с этим носятся и почему надо ждать мужа, чтобы заняться сексом в первый раз.

Он обнял меня и не отпускал до утра. Ровно так показывали любовь в американских фильмах. На деле, как оказалось, так долго лежать невозможно – затекает рука и жарко.

Я проснулась от того, что хотела в туалет. Живот раздулся. Уже было светло. Комната выглядела не так страшно, как ночью.

Фред спал, и я не хотела будить его вопросом, где в доме рядом туалет. Я пошла на кухню. Сделала глоток воды. Мой взгляд упал на глубокую розовую миску.

Почему бы не пописать в его любимую тарелку. В голове пронеслась сцена:

Фред: «Что ты делаешь?»

Я: «Дорогой! Это же для твоего блага, я не хотела тебя будить. Я помою тарелку с «Фейри».

Я рассмеялась, от этого стало хуже. Я отлила в тарелку и помыла ее гелем с химическим запахом лимона. Понюхала – не придраться. И снова забралась под леопардовое одеяло. Я смотрела на Фреда, его брови, его щетину, его уши. Я хотела его. Он неожиданно открыл глаза и подмигнул мне. Я заулыбалась. Еще поцелуй. И еще. Не остановиться.

– Постой, куда ты кончил?

– В тебя. И вчера тоже. Я же спросил тебя три раза, пьёшь ли ты таблетки. И ты сказала «да».

– Я тебя не поняла. Я же плохо говорю по-французски. Я не на таблетках, – почти закричала я.

Я не могла понять, хочу я заплакать или нет. Почему-то в тот момент я четко представила, как мама выставит меня из дома, я останусь без работы и без денег и буду собирать по помойкам мусор с ребенком на руках.

– Успокойся. С одной девушкой мы старались зачать ребенка год. Занимались сексом пять раз в день. И ничего не вышло. Потом она поехала в Италию и быстро родила от другого. Выпей pilules du matin (morning pills), – спокойно сказал он и обнял меня.

Его голос меня не отрезвил. Я все еще слышала, как пульсирует мой висок. Второй день в Париже – возможно, я беременна от чувака, который не закончил школу, встречается одновременно с тремя девушками (он вчера обмолвился), ест наркотики (я подозреваю) и, конечно, не предложит мне руку и сердце.

Я нашла на карте аптеку, оделась:

– Пока!

– До встречи, ты такая милая.

Он подмигнул, не вылезая из-под леопардового одеяла.

До аптеки было девять остановок на трамвае. Кассир даже не посмотрел на мои блестки в бровях и протянул коробочку, в которой лежала одна малюсенькая таблетка по центру. Я выдавила ее на ладошку, закинула в рот и запила водой. Фух, все хорошо.

Для верности я прочитала инструкцию. И там было написано, что «таблетка действует в 85 % случаев» и «месячные должны прийти в течение 21 дня».

Оставшиеся 15 % терзали меня. Казалось, мир состоит из кричащих детей и женщин с огромными животами. Я видела их повсюду. Каждая напоминала мне о том, что, возможно, и я в их команде.

В какой-то момент моя паранойя утихла. Может, мама была бы даже рада – отвлеклась бы от секты на внука. На всякий случай я перестала пить пиво.

С Фредом мы не переписывались. Первый раз я набрала ему сообщение только через две недели, когда увидела кровь на трусах:

– Все в порядке. Я не беременна.

Я тут же получила сообщение в ответ: «Кто это?»

Только к вечеру, выпив пару бокалов вина, я отправила ему сообщение: «Я помочилась в твою любимую розовую тарелку. Надеюсь, ты ешь из нее часто».

Еще через полчаса я поняла, что пишу ему с другой sim-карты и у него правда нет моего номера.

Анна Шипилова. За холстом

Выкашливая зеленую тину, пахнущую рыбой и гнилой водой, как утопленники, мы выходим из темного холста Гойи, спотыкаемся о сломанные стулья, сваленные под лестницей, переругиваемся. Звук его голоса доносится как через толщу воды – уши еще залиты.

Мы сидим на полу, Марек находит мою руку и вкладывает в ладонь фляжку. Я отхлебываю – теперь уже не кашляю и не морщусь. Алкоголь лучше всего помогает прояснить сознание.

Снаружи ничего не слышно. Снимаем очки, горнолыжные маски со стеклом, будто вымазанным бензином снаружи. Когда глаза привыкают к темноте, по отблескам света находим дверь – хлипкую, деревянную, Марек осторожно вскрывает ее, ковыряя швейцарским ножом замок. Мы замираем, пригнувшись, выходим.

– Зачем прятать картину под лестницей? – шепчет он мне на ухо.

Мы осматриваемся и понимаем, что попали в чей-то дом, скорее всего, заброшенный, судя по слою пыли и запаху сырости и затхлости. Это лучшее, что может быть, гораздо лучше залов с сигнализацией в музеях и запасниках.

Так странно ходить там, внутри: видеть людей с другой стороны, тех, кто ходит и смотрит, переливаясь всеми красками, зеркальным отражением нас, бродит по коридорам музеев, картинных галерей, вернисажей, выставок. Они заглядывают иногда, так глубоко, что боязно – вдруг нас увидят.

Снаружи начинается тропический ливень, я открываю все ящики и незапертые шкафы в поисках лекарств. В прошлый переход мы сильно замерзли, я-то пережила, а его вторую неделю трясет плохой бронхитный кашель.

– Как ты думаешь, где мы? – спрашивает он меня, выглядывая в окно. – Книги в библиотеке на немецком, но, судя по растениям, это Южная Америка.

Он кивает на заросли папоротников, огромных, уходящих ввысь, деревьев и ярких птиц.

– Здесь нацист какой-нибудь, наверное, жил, – говорю я. Откуда еще здесь может быть Гойя?

– Жутковато как-то, интересно, что с ним случилось…

Он углубляется в комнаты, распахивает шкафы и бюро, грохочет дверцами, поднимает пыль. Здесь даже пыль влажная и оседает на коже.

– Наверное, его нашел МОССАД, – говорю я, – и заморил в подвале. И сейчас нас накроет колумбийская полиция. Или где мы? В Перу?

– Если найдешь, не бери в руки скрипку, – кричит он, – мы будем похожи с ней на евреев.

Я быстро обшариваю кухню – ножи на всякий случай забираю с собой, ссыпаю в карманы их и двузубые вилки со свастикой и нахожу ржавый штопор. Беру бутылку вина, вворачиваю штопор в пробку, тяну, зажав бутылку ногами, пробка вылетает, вино успевает разлиться, пока я ловлю бутылку, хлещет на пол. Я вижу, как струйки убегают куда-то между досками пола.

Подхожу к нему. Пою его вином прямо из бутылки, придерживая ее – у него заняты руки. Прохожу по дому дальше, открываю-закрываю ящики, простукиваю стены, выкидываю книги из шкафов, заглядываю за картины.

Подхожу к окну, смотрю вдаль – до горизонта зеленое море, листья, трава, деревья сливаются у меня перед глазами, глаза начинают слезиться.

Ходить внутри картин сложно, выматывает физически, продираться сквозь толщу воды, через плотные занавеси, через сны, фантазии, химический запах, вкус селитры, обжигающий носоглотку, после переходов хочется есть невероятно.

– Снаружи кто-то есть, – Марек подходит ко мне тихо, и я вздрагиваю, – кто-то заглядывает в окна, надо валить.

Он тянет меня в глубь дома, куда-то к дверям. Я ничего не вижу, иду за ним, как за собакой-поводырем. Дверь открывается – и на меня обрушиваются звуки, свет, цвет, я надеваю маску-очки, чтобы приглушить его. Он говорит: «Давай попробуем найти ближайший город или хотя бы деревню, оттуда рванем до аэропорта, когда поймем, где мы находимся».

Мы выходим, ноги утопают в мягкой земле.

Когда отец пропал, мне было четырнадцать. Мама не сразу начала волноваться, он и раньше оставался ночевать в мастерской, уезжал к друзьям на дачи, за город, на пленэр. После недели отсутствия мама начала искать – звонила его друзьям, спрашивала, где он, потом подозревала неверность, вторую семью, другую женщину. Они давно уже были не вместе – у каждого была своя жизнь, но маме было важно блюсти видимость. Она подала заявление участковому, который принял его устало, не всерьез, мама написала в заявлении: «Художники вообще все сумасшедшие, но мой муж особенно». Через семь лет молчания его признали мертвым.

Мы получили официальное извещение по старому адресу, оно дошло еще через полгода, через соседей, помнивших меня маленькой. Я заехала в наш старый дом – трехметровые потолки, огромные окна, висящие провода открытой проводки по стенам – и забрала его. Где-то в старых документах мама нашла визитку юриста, мы выбрали день и поехали за наследством.

– Твой отец был бессребреник, – говорила она, пока мы стояли в пробке в центре, – вряд ли там что-то осталось, копейки какие-нибудь, премиальные от Союза художников за 98-й год, тогда была большая выставка. Ты сессию закрыла? Это уже третий институт, я дождусь, что ты хоть в одном доучишься?

Отец оставляет мне старую дачу – караван-сарай, как называла его мама, мы не были там лет десять, без него она ветшала.

Дом осел, и я долго не могу открыть ключом дверь – ее заклинило. Марек окидывает взглядом дом и говорит: «Отойди», заводит меня за спину, оглядывается, говорит: «Подальше», и выбивает дверь ногой вместе с петлями, летят щепки, мимо пролетает железный язык замка, я чувствую испуг – и это первая сильная эмоция, которую я чувствую после извещения о папиной смерти. Все вокруг как будто под водой, я хожу по скрипящим половицам папиного дома, провожу рукой по засохшим палитрам, каменным тюбикам с краской, свернутым холстам, стопкам альбомов знаменитых художников, стираю пыль, мы поднимаемся на чердак.

– Я всегда знал, что ты – женщина-катастрофа, женщина-авария, – говорит Марек, проходя мимо рядов картин, расставленных с папиной педантичностью, по алфавиту, я иду от Ван Гога к Уайетту.

Мы ходим через ряды картин с отслоившейся, растрескавшейся краской – если не соблюдать температурный режим и влажность, они портятся, и считаю, сколько их, сразу десятками. На мольберте стоит незаконченная – Тернер, «из неизвестного» – туман, дымка, пар.

– Надо их сжечь, – говорю я, – это подделки.

– Я найду кого-нибудь, кто знает, кому продать.

– Нет, я не могу, это все равно что признаться в преступлении, расписаться в папиной вине, понимаешь?

– Как ты думаешь, много он успел продать?

В папином столе я нахожу блокноты, исписанные датами, местами и суммами. Я пытаюсь переводить доллары, евро и фунты в рубли по курсу тех лет, но суммы все равно получаются космическими. У отца никогда не было таких денег – я донашивала вещи дочерей маминых подруг, все детство ела гречку и уху, сваренную из консервной банки. Марек выходит во двор и разводит костер – поливает выдохшимся керосином сырые дрова из сарая, я вырезаю картины из подрамников, соскребаю краску, бросаю в огонь. Огонь не разгорается долго, то тлеет, то гаснет, мы забрасываем еще дров, я думаю, идти или нет к соседям и грабить их сухую поленницу, но наконец огонь разгорается.

Огонь разгорается до неба, и нам приходится намочить куртки и джинсы в бочке с дождевой водой – такой поднимается жар, мы бросаем картины одну за другой, поливаем ведром с водой стену караван-сарая, чтобы не загорелся, в пламени исчезают Дали и Гойя, Пикассо и Рембрант. Я вырезаю ножом Тернера – последнюю, но вдруг чувствую запах морской воды, рука проходит сквозь холст, я ощущаю вкус соли, перед глазами все расплывается, качается, я падаю и тону, успеваю вынырнуть и прохрипеть что-то, чувствую руки Марека на моих. Вижу под ногами проплывающих рыб как в замедленной съемке, думаю: не паникуй, убивает не вода, а паника, пытаюсь грести руками через толщу воды, на свет, и мы выпадаем куда-то, на холодный мраморный пол.

Приходим в себя долго – сначала кашляем от дыма, успели наглотаться, значит, потом встаем на полусогнутых, пытаемся проморгаться от яркого света. За окном занимается рассвет, и переливается яркими бликами снег на Неве и подмигивает отблесками шпиль Петропавловки. Мы стоим за восемьсот километров от Москвы, держимся друг за друга и сзади нас стелется дым у Наполеона за спиной, Гро, «Наполеон на Аркольском мосту». Я беру Марека за руку и говорю: «Только не пугайся», и делаю шаг. Вижу огонь и слышу выстрелы, носоглотку обжигает запах хлорки, дым, ноги затягивает мокрая земля, рот наполняется кровью, я делаю шаг, не выпуская руку Марека, и, кажется, кричу, но не слышу своего голоса. Мы падаем на пол рядом, я ощупываю шершавые доски, руки в занозах, но это папин чердак, рядом лежит нож, разломанные подрамники, он смеется, я начинаю плакать от ужаса и неверия, кажется, я не сошла с ума, и все, что происходит, – правда.

Мы выглядываем в окно, на догорающий костер, и Марек спрашивает: «Зачем мы это сделали?» Я говорю: «Слушай, я испугалась. Судя по отцовским записям, где-то лежат миллионы долларов, евро и фунтов, и если ты поможешь мне, половина твоя. Я думаю, они спрятаны где-то, куда ушел отец, нам нужно найти это место или моего отца, ведь его тело так и не нашли».

Я говорю: «Все, что происходит с нами, – безумие, только ты можешь мне помочь, только ты мне поверишь, но я не обещаю тебе ничего, кроме проблем и приключений».

Марек обыскивает дом – отдирает доски обшивки на чердаке, выламывает скрипящие половицы, я любуюсь его силой и решимостью, он говорит: «Подай мне ручную пилу, найди гвоздодер, подержи с этой стороны», – но ничего не находит, кроме съеденного мышами утеплителя. Я листаю папины блокноты и пытаюсь расшифровать аббревиатуры, по ним получается, что он продавал картины почти по всему миру.

Я пытаюсь вспомнить, какие картины видела у отца в мастерской, он никого туда не пускал, кроме меня в детстве, и только сейчас я понимаю, почему, как и то, почему они с мамой расстались, – он просто ей не доверял. Мама рафинированная, всегда была против любого полулегального или нелегального бизнеса, а ведь были девяностые, этим занимались все, она говорила ему – у тебя есть ребенок, нас же убьют.

Через полгода поисков, четырнадцати стран, бешеной гонки, побега то от полиции, то охраны в музеях, от пограничников, которые нас конвоируют прямо с горного перевала в Непале в русское посольство, через полгода ночевок то в хостелах, то посреди поля, то в «Хилтонах» наши ноги утопают в мягкой земле где-то в сельве. Денег как не было, так и нет, следов отца тоже – я спрашиваю у всех кураторов музеев, показывая его фотографию, сижу часами в библиотеках, листая газеты за год его исчезновения, но прошло почти десять лет.

Марек рубит мачете ветки, мы пробираемся куда-то к дороге, ориентируемся по компасу и старым картам – ни одна электроника не выдерживает переходов, микросхемы плавятся.

– Если мы доедем до Мексики, я буду постоянно пьяный, прости меня заранее, – говорит Марек.

– Ты счастлив? – спрашиваю я его, кладу руку на его, останавливая замах мачете.

Он замирает и смотрит на меня.

– Это лучшее, что происходило со мной. А ты счастлива?

Счастлива ли я, думаю я, счастлива ли засыпать, не зная, где окажусь завтра, что буду есть и останусь ли в живых. Я тянусь к Мареку, обнимаю его, думаю: может быть, я счастлива оттого, что рядом есть человек, который меня защищает. Мы стоим, грязные, мокрые – в поту от жары, оглушенные этими звуками, запахами и влажностью, отгоняя москитов, впивающихся до крови.

Марек спрашивает меня: «Ты готова? Скоро стемнеет».

И солнце заходит быстро, как будто выключается свет, рубильник переключается. Мы находим рыбаков, которые соглашаются доставить нас до ближайшей деревни, сплавляемся на утлых узких лодках, заваленных огромными двухметровыми рыбинами, Марек говорит: они древнейшие хищники, ископаемые, ноги по щиколотку в воде и рыбьей крови, меня усыпляет плеск волн, и просыпаюсь я уже, когда мы причаливаем.

Местные разжигают костры, потрошат рыбу, Марек выясняет жестами, как попасть в ближайший город. Я выпиваю предложенную кашасу, спускаюсь к реке, умываюсь.

Мы составили план – почти сотня картин, восемьдесят городов, на двоих три языка – русский, английский и польский Марека. Он спит у меня на диване, пока я пытаюсь сопоставить записи в блокнотах с картой, аэропорты, прочертить маршрут, печатаю длинные списки музеев, чтобы знать, где искать следующую. Каждый раз жду, что отец будет ждать на той стороне – он же оставил картины мне.

Марек спускается ко мне, садится рядом, делит кусок рыбы пополам, отдает. Горячая, она обжигает пальцы.

– Ты ведь знаешь, что твой отец мог уже умереть.

– Я все пытаюсь понять, чего он хотел от меня, какой у него был план, понимаешь? Кем я должна была стать через семь лет? Живописи он никогда меня не учил – говорил, что это не мое.

Мы засыпаем в соломенном домике, на циновке, положив вещи под голову, как подушку. Перед сном я думаю – если ты жив, дай мне знак. Дай мне знак, или я уеду в Польшу, стану там домохозяйкой, добропорядочной католичкой, забуду все это, как страшный сон.

И он снится мне – почти не изменившийся с моих четырнадцати, сидящий у костра в рыбацкой деревне, я сажусь напротив, он говорит: «Переплыви Стикс, тогда найдешь меня, но, не переплыв, не узнаешь». Его лицо постоянно меняется из-за дрожания воздуха от огня, я вижу то лицо матери – она говорит: «Я думала, ты умерла», – лицо Марека, он оборачивается и говорит: «Нам пора, пока меня не убили, надо добраться до Кракова», я спрашиваю: «Что в Кракове?» Он говорит: «Там семейный склеп, меня проклянут, если я там не будут лежать». Лицо снова меняется, и я вижу отца, который говорит: «Тебе придется пережить смерть всех, кого ты любишь, но это научит тебя только больше ценить жизнь, ярко переживать каждое ее мгновение, наслаждаться любым глотком серого заводского воздуха».

И я просыпаюсь со слезами на глазах, вокруг руки и шеи обвилась змея, она скользит по мне, заставляя завороженно наблюдать узор на чешуе, Марек просыпается и говорит: «Не двигайся, это удав, но в нем четыре метра, он тебя не съест, ты слишком большая добыча для него. Не сопротивляйся, иначе он усилит хватку, я сейчас его сниму».

– Да, я счастлива. – отвечаю Мареку на свой же вчерашний вопрос, – я не боюсь, найди ему мышь, чтобы отвлечь, я не буду двигаться, – из глаз катятся слезы, которые я не могу остановить, я лежу и плачу от счастья, пока змея сжимает хватку на горле.

Марина Копытина. Котел

Реорганизация

Илья прибрал свой рабочий стол, сходил на кухню за влажной тряпкой и наскоро протер пыль с компьютера. На незаблокированном мониторе открылось новое письмо, которое стало наполняться ценным посланием: «РЛЫУАЛДОРЛР ывалорываоываллрлоолоооооооо» – так клавиатура отреагировала на бережные поглаживания хозяина. Илья посмотрел на экран и с трудом пересилил себя, чтобы не отправить письмо начальству. Сегодня бредовые идеи приходили к нему со скоростью его любимого пилота Кими Райкконена, который нарезал круги на арене Формулы-1, они жужжали моторами в голове и уходили так же быстро, оставляя только призрачный след в памяти. Сравнение своих идей с пилотами Формулы породило новые образы – и вот уже в его мозгу образовалась круговая борозда, сложенная из извилин, и нейронные импульсы, обгоняя друг друга, на полной скорости мчались навстречу победе. «Только бы не столкновение, – подумал он. – Интересно, там, в реальном мире, думает ли арена так же, наблюдая за гонкой?»

Все эти метаморфозы и лирические отступления были не более чем попыткой не думать о главном событии дня. Уже более трех лет он боролся за должность старшего программиста в российском отделении компании «Майкрокофт», и наконец сегодня его судьба должна решиться в его пользу. Каждый год начальство обещает ему карьерный рост, но каждый год меняются должностные инструкции на старшего и в решающий момент оказывается, что он не соответствует им. Но сегодня день особенный – сегодня, как сказала Элина, его менеджер, «Самый последний-препоследний решающий момент! Вот прямо точно-точно!». Эта должность, получи он ее сейчас, через пару лет может привести его к настоящей, ценной работе, и не в тухлом российском отделении, среди продажников, а в штаб-квартире «Майкрокофт». Привет, Америка!

Работать он не мог, поэтому весь день занимался околорабочими вопросами – уборка стола, очередной перенос отпуска на полгода вперед, перечитывание списка преимуществ новой должности. Антон, его коллега, который работал за соседним столом, поглядывал на него с таким нескрываемым раздражением, что Илья было потянулся за своей черной книжечкой, но, взвесив все за и против, передумал записывать туда своего соседа. Ему не хотелось лишний раз не то чтобы видеть его мучения, а скорее вообще видеть его лицо чаще, чем 8 часов в день. Не все коллеги были такими говнюками, как этот Антон, но сидеть повезло именно с ним.

Илья открыл на рабочем столе окно Спайп фор Бизнес и набрал в окне поиска PolozovK. Умная разработка забугорного отделения «Майкрокофт» (снова не российского) тут же выдала окно для чата с Костей, лучшим другом и коллегой.

– Пошли сделаем перерыв?

– Ок.

Илья и Костя работали в разных отделах. Костя как раз и был тем самым продажником, которые в большинстве своем населяли технологичный стеклянный аквариум. В первую же встречу он проникся Ильей: типичный программист – высокий, в очках, коротко стриженные темные волосы. Сосредоточенный и в то же время отсутствующий взгляд. Лицо было постоянно хмурым, но умело меньше, чем за секунду озаряться добродушной улыбкой и выдавало человека, который в любой момент готов извиниться, даже за то, чего не делал. Раньше он никогда не дружил с программистами, ему казалось, что они очень много мнили о себе и, в отличие от агентов-дистрибьюторов, работали раза в три меньше. Половину рабочего дня у них компилировался код, и они находили это важным оправданием, чтобы сидеть без дела и болтать о компьютерных играх или о политике. Но Илья производил впечатление очень интеллигентного человека, которому воспитанность и тактичность не позволяли быстро завести друзей и найти собеседников. Поэтому Костя взял его «под свое крыло». С тех пор как они стали общаться, Илья значительно социализировался, осмелел и даже стал немного популярен.

– Ну как, тебе дали старшего?

– Пока не знаю, – шепотом ответил Илья, прикрывая дверь на кухню. Убедившись, что изоляция звука достигнута и никто не наблюдает за ними сквозь прозрачные двери, он продолжил в полный голос, – я как уж на сковородке с девяти часов. В двенадцать у начальства встреча, после которой весь отдел должен получить письмо об изменениях в оргструктуре.

– У тебя теперь будут подчиненные?

– Да какой там, – он махнул рукой. – Главное, что зарплата будет больше. И у меня теперь будет возможность претендовать на перевод в штаб-квартиру.

– А тебе это нужно?

Илья ненавидел, когда Костя пытался строить из себя психолога. Как будто он давал повод думать, что нуждается в откровенном разговоре. Если и нуждается, то сам пошел бы к доктору. Друзья-«психологи» – это ужасно, они всегда думают, что собеседник – это запутавшийся в себе человек, который нуждается в мудрой опеке.

Илья не сразу нашелся, что ответить. Он заглянул в глубины своего сознания, взял прислоненное к пещерной скале копье и легонько ткнул им Костю, привязанного к железному стулу. Костя устало поднял голову и еле слышно, как бы запоздало, вскрикнул. «Будешь плохо себя вести, в следующий раз острие будет раскаленным». Пленник снова поник и замолчал.

Костя попал в черную книжку уже через месяц после их знакомства. Его имя красовалось в старом линованном блокноте в разделе «Чистилище» и никогда не переходило в более серьезные разделы, как это бывало с другими провинившимися.

Некоторым узниками повезло меньше. Хотя Илья всегда считал, что везение тут ни при чем: все, кто попал в его персональный ад, заслужили это. К тому же он был справедливым и милосердным правителем.

Однажды они вдвоем шли на обед. Это было три года назад, когда Илью едва ли можно было назвать общительным, а ближайшими собеседниками было его начальство и загадочный Костя. По пути в столовую Костя встретил «своих в доску» коллег, не представил им Илью и вообще забыл о нем. Выглядело это так, как будто Костя стесняется своего нового друга. Возникла неловкая пауза, а через пять минут он и вовсе сделал вид, что не знает его, и ушел со «своими в доску». Как только Костя ушел, Илья решил не обедать, а вместо этого вернулся к своему рабочему месту. Он достал из рюкзака черный блокнот и вписал туда имя: «Константин Полозов». Ему стало немного легче, и он отправился обратно в столовую. Тем временем в сознании уже был запущен процесс возмездия.

В пещере из черного камня, в свете полыхающего пламени появился силуэт человека. Когда огонь осветил его потное от жары лицо, стало понятно, что Костя сегодня получит по заслугам. Омерзительного вида жилистые существа, наполовину черти, наполовину горгульи, взяли Костю под руки и повели к железному трону. Этот трон был минимальным наказанием в Чистилище, но его болезненность часто бывала недооценена. Стоило только подбавить жару в бушующее пламя, как железо нагревалось, и обидчик начинал выть от раскаленного металла, которое обжигало спину, зад, а также закованные в цепи руки и шею. Илья решил преподать ему кратковременный урок, только на десять минут раскочегарив котел до максимальной температуры. Когда он уже принялся за обед, то приказал мерзким жилистым существам убавить жар. В таком состоянии Косте предстояло оставаться в Чистилище до тех пор, пока Илья не решит вычеркнуть его имя из черной книжки. Или, по-простому, как минимум, еще года три.

Илья слегка улыбнулся своему секрету, судорожно перевел дух и принялся есть котлету. Едва он переключил свои мысли на обед, как увидел Костю, сидевшего в конце зала, теперь уже одного, и весело махавшего ему рукой.

– Ты точно хочешь отсюда свалить? – переспросил Костя.

– Хочу, конечно. Здесь делать нечего. Нет никаких перспектив. Я уехал из Хабаровска, потому что там не было работы, по сравнению с Москвой. Теперь я вижу, что и в Москве, по сравнению с Америкой, работы для меня нет.

– О-о-о… Руки загребущие, – заискивающе протянул Костя.

Илья приказал существам накалить копье.

– Это не руки загребущие, это уровень жизни. Люди в Хабаровске живут себе беззаботно и весело только потому, что не знают, насколько в Москве жить лучше. Теперь я побывал там, где лучше, и там, где хуже. И знаю точно, что есть место, где еще лучше. Так почему я должен довольствоваться малым, если знаю, что способен на большее?

– Что читаешь сейчас?

– А это тут при чем?

– У тебя как будто речь стала канцелярской.

– Неправда. Это все рабочие письма.

Илья задумался над своей речью и вспомнил, что ждет письма. Черти-горгульи застыли на месте с раскаленным копьем, ожидая команды. Он махнул им рукой, показывая, что все, отбой. Они заморгали огромными круглыми глазами, выражая искреннее разочарование. Некоторые грустно заскулили. Главный жилистый спрятал копье, они убавили огонь в котле и стали расходиться.

– Эй, братва! – позвал их Илья.

Они обернулись на полпути.

– Можете пока пойти к Артемке, давненько его плетями не били.

Черти запрыгали от радости и помчались в нижние пещеры.

– Вот ты три года ждешь этого. Три года тебе обещают старшего, – Костя начал осторожно, но Илья уже понимал, к чему он ведет. – Тебе не кажется, что это слишком?

– В каком это смысле?

– Если бы они хотели, они бы давно дали тебе эту должность.

– Я не хочу увольняться, я должен получить максимум выгоды на этом месте. Иначе потом все придется начинать сначала. Это же «Майкрокофт»! Если я уволюсь, меня потом будут спрашивать, почему я не смог построить карьеру в такой крутой компании.

– Я не предлагаю тебе уволиться… Но, знаешь… Мне кажется, тебе стоит быть готовым к другому повороту. Я искренне желаю тебе получить повышение. Но не хочу, чтобы в случае провала (по их вине, разумеется) ты продолжил подтирать им жопу. Тебе нужно подготовить достойный ответ. Ты не обижайся, но… Ты такой человек. Очень мягкий. Иногда не можешь постоять за себя. Мне часто бывает за тебя обидно.

– Да уж, спасибо, – Илья не знал, как реагировать на монолог друга. Ему была лестна такая забота, но не нравилось, что его называют тряпкой. Он пожалел, что велел жилистым уйти.

Когда Илья вернулся на рабочее место, письма все еще не было. Только в конце рабочего дня, когда он уже собирался уходить, в почтовом ящике загорелся значок закрытого конверта. Он развернул окно на полный экран и начал читать с самого начала, со списка адресатов. В копии стояла некая Наталья Поклонская, о которой он ни разу не слышал. В сердце уже закралось нехорошее предчувствие, потому что в копию обычно ставили людей, которые упоминаются непосредственно в письме, виновников объявления. Своего имени в поле CC: он не нашел. Письмо было следующим:

«Добрый день,

Информируем вас, что в отделе Информационных Технологий изменилась организационная структура.

Александр Новиков покидает компанию и должность руководителя Отдела.

Элина Сносова становится новым руководителем Отдела.

Виталий Педоренко становится руководителем команды разработки.

Кроме того, нашу команду пополнит новый сотрудник, Наталья Поклонская, которая вступает на должность старшего разработчика.

Передача дел будет произведена в течение ближайших трех месяцев. Просим оказать руководителям необходимую поддержку.

Давайте поздравим наших коллег с новыми должностями и пожелаем Александру удачи на новом месте!

С уважением,

Афанасий Козлов

Руководитель Российского Регионального

Департамента АО «Майкрокофт»

Илья покраснел, затем побледнел. У него начали трястись руки. Все внутри упало, будущее, которое он еще мгновение назад видел так далеко и так светло, почернело, словно для него наглухо закрылась дверь длинного тоннеля. По всем органам начала сочиться желчь, во рту стало горько, живот заболел. Он судорожно начал рыться в своем рюкзаке. Нашел три пакетика «Гевискона» и выпил все, один за другим. Затем достал свой черный блокнот, открыл на странице «Все круги ада», где было пять имен, и записал еще одно: «Наталья Поклонская».

Наташа вошла в пещеру под дикий гогот жилистых. Вокруг нее столпилось не меньше пятидесяти чертей, которые ждали приказаний. Еще столько же отправилось в другие комнаты – греть котлы, накаливать орудия пыток, мочить плети, готовить для девушки самые немыслимые наказания. Лицо ее было безмятежным, насколько может быть безмятежным лицо приговоренного человека. Не напуганным, но любопытствующим. Скорее всего, она думала, что спит, и уже решила для себя, что будет смотреть этот фильм, даже если он будет ужасающим.

Илья не знал, имеет ли его персональный ад отражение в реальной жизни. Чувствует ли Наташа, которую в этот момент вежливо провожают в новенький отдельный кабинет, хоть толику жара от пылающего железа, которым Илья ставит на ее плече клеймо пленницы. Не просто пленницы, а одной из самых грешных злодеек, которые встречались на его пути за тридцать лет жизни. Ему все равно, будет ли ей сниться адский огонь по ночам, но сейчас он получает неимоверное удовольствие, глядя, как черти-горгульи готовят кипяток, в котором она должна будет искупаться для ознаменования начала своих мучений. В пещере становится жарко, и Илья чувствует, как у него поднимается температура. Все тело изнутри жжет, но он только рад этому. Пусть лучше жжет и горит, чем бледнеет и плачет. Теперь он не тряпка и наконец отомстит обидчикам. Наказание, которое он придумал в случае своего поражения, не сравнится ни с каким увольнением. В самый жестокий список в его черной книжке попадут все, кто обманул его. Он прикрыл глаза, представляя, сколькими жертвами пополнится его ад.

Сквозь звук раздуваемого пламени, звон железных цепей, он смутно слышал голос Антона. Илья открыл глаза, но увидел только горячую красноту. Он моргнул, и его ослепили белые больничные стены.

Новая надежда

1

– Проснулся?

Над Ильей стояла женщина в мятно-зеленой униформе. У нее были полные губы, тонкие высокие брови и натянутое лицо, очевидно, пережившее много уколов ботокса. Тамара выглядела отлично для своего возраста, но возраст ей скрывать не удавалось: прокуренный голос и уверенность в движениях, слишком прямолинейная для медсестры, указывали на то, что она уже перешагнула полувековой порог.

Он попытался подтянуться на руках и сесть в постели, но она резко остановила его.

– А ну стой! Нельзя.

– А что случилось? – спросил он сипло. И тут же поразился звуку своего голоса, заволновался и почувствовал резкую боль в животе.

– У тебя вчера вечером открылось кровотечение из язвы. Всю ночь хлестало. Мы тебе вливали свежую. Слава богу, нашлись добровольцы. Ты не забудь им потом спасибо сказать – твои коллеги, между прочим.

– Прям-таки хлестало?

– Ну, не знаю. Врач придет, спросишь.

– А кто врач?

– Круглый Лев.

Илья подавил смешок, но слишком поздно. В желудке опять кольнуло.

– Отдыхай. И не смей шевелиться! Лучше спи.

Тамара ушла, оставив его одного в пустой палате. Болело сильно, но любопытство победило, и он приподнял голову, чтобы осмотреться. Помещение было в меру просторным, видимо, рассчитанным на двух больных (вторая кровать пустовала), но не настолько большим, чтобы стать неуютным. Стены – кремово-желтые, напротив него – телевизор, рядом с его кроватью – тумбочка, стул и его рюкзак. Больше ничего и никого.

2

Днем через несколько часов пришел доктор. Круглый Лев Борисович оказался доброжелательным молодым человеком, с курчавыми волосами, бесцветными ресницами и бровями, румяными щечками и плотным телосложением. «Не толстый, – подумал Илья, – но кушает хорошо, как мама сказала». У него была тонкая кожа, отчего под глазами проглядывали лиловые тени, и выглядел он скорее как купидон-переросток, чем как врач-гастроэнтеролог. Когда Лев Борисович вошел в палату, Илья спал, и, открыв глаза, бредил, что в его ад нагрянула «полиция нравов» в виде ангельских созданий и сейчас его будут допрашивать за то, что он поджаривал людей в исполинских печах.

Это ощущение возвращалось к нему еще несколько раз, когда врач рассказывал в своей педиатрической манере о том, что происходит у Ильи в организме. Педиатрическая манера (название Илья придумал сам) – это когда тебе объясняют сложные механизмы человеческого тела в таких терминах, как, например, «злые микробы», «рыцарь Иммунитет», «принцесса Желудок», «потусторонний кишечный мир», «желчная лава» и «жерло вулкана». Лучше бы он использовал заумные медицинские словечки – понял бы больше, да и не чувствовал бы себя так глупо. Единственное, что он уяснил: его желудок – адский котел, в котором варится прожигающая все на своем пути желчь. А еще три кровоточащие язвы.

Дальше доктор, видимо, исчерпал запасы своей фантазии и сказал просто: «Нужно делать резекцию желудка. Но не сейчас». Сейчас у него были какие-то проблемы со свертываемостью, и он мог умереть на операционном столе. Нужно время для восстановления, и если кровотечений больше не будет, то через неделю его прооперируют, удалив три небольших кусочка ткани и залатав все дыры в котле.

После ухода доктора Илья еще долго смотрел на дверь, искренне желая, чтобы она снова открылась. Он так хотел, чтобы доктор открыл окно, но забыл попросить его. Он все смотрел и смотрел. Вскоре дверь начала тихонько поскрипывать, и из проема показалась рыжая львиная грива, затем лапа. Он услышал тихое рычание. Илья удивился, а потом расстроился, поняв, что это не Круглый Лев, а обычный лев из его предсновиденных галлюцинаций. «Ну и фиг с вами», – подумал он и уснул.

3

Больница была отличная, кормили вкусно, судя по запаху – попробовать еду на вкус ему представлялось еще очень нескоро. Рядом был замечательный лес, в котором он ни разу не гулял, а в палате был балкон, откуда открывался живописный вид на зеленые деревья и скромное Иваньковское шоссе, которое он тоже ни разу с этого балкона не видел. Состояние его не улучшалось. За пять дней пребывания в ЦКБ он успел пережить еще два кровотечения и четвертую открывшуюся язву, пророчившую ему теперь полное удаление желудка. Обычно он не помнил, как его увозили в реанимацию и как потом привозили обратно: иногда спрашивал медсестру («Ночью опять катались?») или догадывался об этом по изменившемуся расположению кровати и тумбочки (однажды ее поставили дверцами к стене). Кормили питательной смесью через трубочку, которая поступала прямо в кишечник. В самые плохие дни кормили через вену, потому что встать в туалет он не мог, хоть там и не было, ради чего вставать. «Похудею, мать не узнает, – думал Илья. – Лишь бы не откинуться. Досадно было бы».

Доктор-купидон приходил проведать его почти каждый день. В основном он осматривал его, качал головой и молча уходил. Из коридора Илья изредка слышал, как он говорит медсестре, что «снова переносим операцию». А значит, и спасение его жизни.

На седьмой день к нему пришел посетитель. В дверь робко постучали, и в палату вошла высокая девушка в старомодной, но романтичной длинной юбке.

– Здравствуйте, – тихо сказала она и красиво улыбнулась.

– Здравствуйте, – ответил Илья.

Она вытащила связку апельсинов, показала ее Илье и положила обратно в пакет.

– Я так понимаю, что не угадала с гостинцем, извините.

– Вы оставьте парочку, они вкусно пахнут. Мне так будет веселее, – он улыбнулся ей в ответ.

– Меня зовут Наталья Поклонская, – начала она, – Наташа. Я новый сотрудник отдела, в котором вы работаете. В компании «Майкрокофт».

– Рад знакомству, Наташа. Меня зовут Илья.

– Конечно, я знаю, иначе меня бы не пустили через проходную.

Илья добродушно усмехнулся, но мысленно уже спускался в ад.

– Как вы себя чувствуете?

– Нормально, – коротко ответил он. Сложно было искать ее в пещере и одновременно развернуто отвечать на вопросы. – Не очень, если честно.

– Понимаю… А что говорят врачи? Чем вы больны?

Илья сделал вид, что задумался, но на самом деле только что нашел ее, прикованную к дыбе. Он самолично решил разделаться с наглой девчонкой. Сначала немного переломает ей кости, затем прикажет растопить самую большую печь.

– Язвы желудка. Надо делать операцию, но пока рано, ждут, когда состояние будет получше.

– Ой, как мне вас жалко, – протянула она. Илья услышал хруст сухожилий. В соседней комнате уже потрескивал огонь. Становилось жарко.

– Да ладно вам. Меня подлатают.

Она некоторое время молчала, пока он освобождал ее от дыбных цепей и копьем подгонял к жаровне.

– А вы уже слышали о реорганизации в отделе?

«Еще бы», – подумал он, и его лицо обдало горячим воздухом.

– Слышал. Вы – старший разработчик.

– Я просто подумала, успели ли вы прочитать письмо, прежде чем с вами случился приступ. Вы, конечно, ответили на него, но это не давало никаких гарантий, что вы прочитали.

– Я ответил? – температура в котле все поднималась.

– Ну да, – она засмеялась. – Вы не помните? Я подумала еще, что у этого парня отличное чувство юмора, и мы сработаемся.

– Не помню ничего после прочтения письма, – соврал он.

– Сейчас я вам покажу. – Наташа достала телефон. – Я подключила мобильную почту. Вот.

Она повернула к нему экран «Нокии», и он увидел следующий текст:

«Сжечь всех! Олывадлодылвоалдодлодлывадлщшцуазщжыллллллллллллддддддд

Ыва

ываыва»

– Извините, больно смеяться.

Ему было действительно больно. Язвы в желудке снова начали болеть, внутри все жгло. Она встревоженно посмотрела на него. Затем приложила руку ко лбу. Рука была холодной и нежной.

– Да у вас жар! Позвать врача?

– Нет, не надо. Такое бывает каждый день.

– Знаете, давайте я просто скажу вам, зачем пришла. И пойду, а вы будете отдыхать. Может, вам меня и видеть неприятно. Есть у меня такое предположение.

– Да ну, что вы, – возражение звучало слабовато.

– Илья, простите меня, – Наташа опустила глаза, – когда меня брали на работу, я понятия не имела, что кто-то уже претендовал на эту должность.

– Не стоит. – Илья уже посадил ее в печь, поздно извиняться.

– Я говорила с вашими коллегами. Мне рассказали, что вы три года пытались добиться повышения, но безрезультатно.

– Было дело.

– Мне стало так больно, когда я узнала, что вы попали в больницу как раз после того, как начальство отправило это письмо. Ведь это могло произойти именно по этой причине!

– Вы думаете?

– Конечно! Это ведь все психосоматика. Вы так распереживались, наверняка еще и обиделись, разозлились. А знаете, что происходит, когда человек злится или обижается и ему некому излить душу?

– Что?

– У него выбрасывается желчь. Я догадывалась, что у вас что-то с желудком.

– Наверное, – ему уже сложно было говорить, в глазах сверкали искры.

– Простите меня, пожалуйста. Надеюсь, мы с вами когда-нибудь еще подружимся. Я лично поспособствую тому, чтобы вас повысили. Обещаю, – она взяла его руку. – Вы меня простите?

Он открыл глаза и увидел в ее лице искреннее раскаяние. Он убавил огонь в печи. Стало немного легче.

– Подождите немного. Это не так просто.

– Я знаю. Но вы должны. Иначе вы не сможете поправиться. Вы должны отпустить эту ситуацию и простить меня. Я прошу вас простить меня.

Илья взял ее за руку и помог вылезти из жаровни. Не осознавая, что делает, он повел ее к выходу из пещеры.

– Да. Я прощаю вас.

Он наблюдал, как она уходит. Ее длинная юбка ярко мелькнула в дверном проеме и на другом конце туннеля, ведущего в ад. Когда она исчезла из виду, на него обрушилась приятная прохлада, боль стала отступать.

На столе остались два апельсина. Он взял один и понюхал кожуру. В животе заурчало. Он с легкостью приподнялся на постели, достал из рюкзака черный блокнот и первый раз в жизни вычеркнул из него имя. Наталья Поклонская была помилована.

Побег

1

Еще два дня после этого ему было очень хорошо. Желудок даже не ныл, и Лев Борисович заходил к нему по два раза в день. Каждый раз выражение его лица было все более загадочным. Но загадки тут не было никакой, просто Купидон держал за него кулачки. И чем больше его кулачки сжимались, тем более многообещающей (в хорошем смысле слова) была улыбка доктора. Во время его визитов Илье так и хотелось сказать: «Ну, ну! Давай! Я же вижу, как ты хочешь сказать это. Делаем операцию!» Но Лев Борисович молчал. А потом состояние внезапно ухудшилось. Снова было кровотечение, снова переливали кровь. Утром на третий день после прихода Наташи Илья дождался завтрака через трубочку, подкрепился и, почувствовав себя полным сил богатырем, начал думать. Идея пришла к нему как озарение. Вот ее не было, и вот она уже целиком захватила его разум. Медлить было нельзя. Если хоть на день отложить ее воплощение, он может умереть. Он чувствовал это. Илья не знал, чувствуют ли умирающие приближение смерти, но был уверен, что это так. Он знал, что сейчас он как раз в таком состоянии, в каком был его дедушка, когда говорил: «Мне недолго осталось», – и тихо умер на следующий день.

Когда после завтрака пришел доктор, Илья попытался прощупать почву и узнать, не собирается ли медперсонал предпринимать что-то хоть немного близкое к его идее. Он осторожно спросил Льва Борисовича, не может ли это быть «психосоматическое».

– Нет, не думаю, – коротко ответил доктор. – В любом случае, вам не помешает душевное спокойствие. Вы не должны нервничать.

– А может, мне дать какое-то успокоительное?

– Нет, не думаю, – ответил доктор, не заметив, что повторился. – Сначала нужно убрать острое состояние, сделать вам операцию. Успокоительное не поможет. Вот когда мы вам вылечим желудок, можете пойти к психотерапевту и разобраться со своими волнениями.

Илья поморщился от слов «психотерапевт» и «волнения». Доктор ушел, оставив его в полной уверенности, что никто, кроме него самого, не сможет ему помочь. Он умрет от очередного кровотечения, если сейчас же не начнет вычеркивать имена из своей черной книжки. В таком состоянии его никто не отпустит из больницы даже на час. И будь у него возможность решить все вопросы по телефону, лежа в постели, этот вариант он отмел бы сразу же: он никогда не носил с собой зарядного устройства, поэтому его мобильный был отключен уже несколько дней.

2

Дверь палаты № 539 приоткрылась, и оттуда показалась голова мужчины. Повариха хотела окликнуть его и сказать, что обед еще не готов, но вспомнила, что этот брезгует ее стряпней и питается из трубочки. Он не заметил ее и на цыпочках вышел, прикрыв за собой дверь. За спиной у него был рюкзак. «Одетый. Куда это направился?» – пробормотала она себе под нос. Она проследила его путь по коридору, и, увидев, что он идет к сестринскому посту, потеряла интерес к добыче.

Илья минул пост, и, убедившись, что там никого нет, пошел дальше, в процедурную, где должны были храниться лекарства. Коридор пустовал – видимо, было время полуденного сна. В процедурной тоже никого. Ему вспомнился сериал «Ходячие мертвецы», где главный герой просыпается в больнице и не находит там ни одной живой души, кроме полчища зомби, которые ломятся в дверь отделения. Илья опасливо посмотрел на дверь в конце коридора. Отогнал от себя плохие мысли и зашел в процедурную. Ему понадобилось меньше минуты, чтобы найти нужный шкаф: на нем была табличка «Питание». В шкафу оказалось две полки, на одной написано «Зондовое», на второй – «Парентеральное», обе под завязку набитые пакетами с разноцветной жижей. Он прислушался: из коридора ни звука. Раскрыл рюкзак и кинул туда пятнадцать пакетиков с полки «Зондовое» и десять «Парентеральных». По пути прихватил из шкафчика с прозрачными дверцами пару десятков шприцов, спиртовых салфеток и даже один синий матерчатый жгут. Постоял немного, прислушиваясь, не идет ли кто, и приметил шкаф с надписью «Гастро». «Ном, – сказал он про себя. – Мои последние в жизни гастрономические изыски». Он ограбил шкаф, набив оставшееся место в рюкзаке пузырьками «Спазмалгона» и безымянными бутылями бело-желтой извести, которой его кормили трижды в день.

– Готов, – шепотом произнес Илья и кошачьей походкой оперативника (доставлявшей ему немало боли) покинул отделение.

3

Зря он решил идти через лес. Множество тропинок переплетались и путались под ногами, а с севшим телефоном он даже не мог воспользоваться навигатором. В лесу гуляли родители с колясками и собаководы с собаками. Он не хотел спрашивать у них дорогу, потому что боялся, что, как только откроет рот, его стошнит черной блевотиной на какого-нибудь малыша, и его мама вызовет полицию или, что хуже, «Скорую», и на этот раз, попади он в больницу повторно, к нему приставят какую-нибудь Тамару, которая снова запретит ему шевелиться. Начав узнавать родителей и собаководов, он понял, что потерялся, но вскоре, взяв курс в противоположном от них направлении, вышел на шоссе. «Я от вас не убегаю, – думал он. – Просто вы мне не нравитесь, и я вас покидаю».

По пути ему встретился мужик с бутылкой, завернутой в пластиковый пакет. Он шел, слегка шатаясь и приплясывая, и содержимое бутылки весело выплескивалось на землю и на его потрепанную одежду, как неумело вскрытое новогоднее шампанское. Выглядело это празднично: когда Илья проходил вплотную мимо него, мужик остановился и долго смотрел ему вслед, крича: «Твое здоровье! Живи вечно!»

Он дошел до ближайшей остановки и сел в автобус, заняв последнее вакантное место у окна. На следующей остановке зашло человек десять: из них, как назло, не меньше восьми бабулек. Как магнитом, их всех притянуло к нему, и несколько минут они нависали над ним, тяжело дыша, переваливаясь с ноги на ногу и почти падая в обморок. Илья играл роль человека, который впервые видит по ту сторону автобуса такой замечательный ландшафт, но чувствовал, что конфликта не избежать.

– Вот нахал! – начиналось все тихо.

– Молодой, крепкий, а притворяется, что не видит!

– Молодой, человек, не хотите ли уступить место? – одна из бабулек притворно-вежливо пошла в наступление.

– Не очень, – ответил Илья и почувствовал, как в котле начали подтапливать.

– А ну встань, нахал! – Бабулька, что была покрепче и потолще, дернула его за рукав футболки.

Илья послушно встал, согнулся пополам и повис на перекладине. Ему стало тяжело дышать. Восемь бабулек, выстроившись в шеренгу, одна за другой заходили в пещеру. Черти-горгульи оживились и радостно завизжали, увидев такую наживу. Он хотел уже достать блокнот, и размышлял как бы их записать – спросить имена или обозначить как массив: (Бабулька1, Бабулька2, …, Бабулька N), но понял, что может просто не пережить еще восьми дополнительных печей в желудке. Поэтому встал между ними и жилистыми, показав жестом, что «не в этот раз». Он развернул бабулек к выходу, и они послушно отправились прочь из пещеры. «Сегодня я добрый, сегодня я подставляю вторую щеку», – сказал он вслух. Несколько человек в автобусе переглянулись.

Илья вышел на Соколе, потный и липкий, и его тут же стошнило на обочину.

4

Оказавшись дома, он поставил телефон на зарядку, наложил жгут, протер руку салфеткой и с третьего раза вколол в вену «Спазмалгон». Сложно, но возможно. Через двадцать минут он уже мог думать и действовать: для начала нужно было составить план. Черная книжечка была толстой, но имен было не так много. Он всегда думал, что это оттого, что он хороший человек. Хотя догадывался, что просто хочет хранить ее всю жизнь как артефакт, а за жизнь ему еще встретится масса обидчиков, поэтому не растрачивал страницы попусту.

Два самых полных раздела назывались «Лимб» и «Чистилище». Он придумал это, когда прочитал «Божественную комедию». Эту книгу ему советовал друг-художник – человек с очень тонкой душевной организацией, который благодаря этому разбирался не только в живописи, но и во всем, что касалось вдохновения. Илья долго не решался подступиться к «Комедии», ему с детства было противно все, связанное с религией. Мама была очень набожной женщиной – крестила его грудную клетку, провожая и встречая со школы, одергивала каждый раз, когда он сквернословил, не позволяла сплетничать, а один раз даже дала пощечину, когда Илья толкнул мальчика, обидно обозвавшего его в магазине. Ад Данте был для него совершенным воплощением искусства и математики, в котором переплетались фантастические яркие образы и замкнутые множества.

Он собирался и дальше вести книгу по Данте, но осознал, что всех, кто не попал в две верхние категории, вряд ли можно определить в «Похоть», «Чревоугодие», «Жадность» или другие круги. Все (а их было пять человек), кто не попал в «Лимб» или «Чистилище», заслуживали всех кругов ада вместе. Они значительно подпортили ему жизнь, и сложно определить, какой из их грехов заслуживает большего наказания.

В «Лимб», по распределению Ильи, попадали мелкие пакостники, с которыми он больше не общался и которые его мало волновали. Они просто сидели в заточении в горячей пещере, и никто их не трогал. Даже жилистые о них забыли.

«Чистилище» – для тех, кто провинился чуть больше, но их судьба все еще заботила Илью. Он надеялся, что когда-нибудь они смогут оправдать себя в его глазах, и он их помилует. Но никто пока этого не сделал, поэтому он время от времени развлекал их раскаленными копьями или железным троном. Разумеется, когда они давали ему повод.

«Все круги ада» – самое страшное наказание, где пять грешников, которых он ненавидел до глубины души, варились и поджаривались ежедневно, а то и по нескольку раз в день. Он не давал им отдыха и следил за тем, чтобы они страдали больше, чем страдал он от их злодеяний.

Начать он решил с легких разделов, где было порядка двадцати пяти человек. С ними можно было разобраться и по телефону.

Мелкие пакостники

Круг знакомых Ильи был предсказуем. В Лимбе и Чистилище обитали только одноклассники, одногруппники и коллеги. Сначала предстояла сложная справочная работа: необходимо было выяснить номера телефонов одноклассников, у которых во время учебы в школе и сотовых телефонов-то не было. Затем чуть более легкая – поиск номеров одногруппников. В университетские времена уже произошел технологический прогресс, и у каждого был мобильник. С некоторыми товарищами он даже продолжал общаться, и они могли подсказать телефоны остальных. С коллегами все было проще простого: Илья за всю жизнь имел только две работы, первую из них – в Хабаровске, где только два человека напакостили ему, и он все еще поддерживал с ними связь. Вторую – здесь, в Москве, и здесь тоже было двое: Костя и Антон. Наташу Поклонскую он уже не брал в счет: она покаялась и была прощена.

Телефон первой жертвы Илья нашел на Фейсбуке. Он сразу вспомнил недавнюю статью на Хабре о публикации персональных данных в соцсетях. Ему даже пришла в голову мысль представиться коллектором или предложить кредит.

– Алло, это Костя?

– Да, а кто это?

– Это Илья Грешнов, мы с тобой учились в одном классе в школе.

– Ааа! Илья! Привет! Как дела?

– Отлично.

– А что это за номер? И почему ты так поздно? Что-то важное?

«Вот говнюк, – подумал Илья, – только позвонил, а он уже хочет отвязаться. Все Кости такие». Потом посмотрел на часы: 15.02. Прибавил 7, получилось 22.02. Да, не лучшее время для звонка спустя почти пятнадцать лет.

– Это мой московский номер, я переехал сюда три года назад.

– Ого! Так ты москвич теперь?

– Да, вроде того.

– Ну и как там, в столице?

– Хорошо.

Повисла неловкая пауза. Илья решил сразу перейти к делу.

– Слушай, Костя. У меня тут такая проблемка. Со здоровьем. Чтобы вылечиться, мне нужно отпустить все свои обиды.

– Да? Ты на что-то намекаешь?

– Вроде того. Помнишь, в 8-м классе ты не взял меня играть в свою рок-группу?

На другом конце провода раздался смех.

– Помню-помню! А ты что, сильно обиделся тогда?

– Вообще-то да.

– Ну, знаешь… Ты на гитаре не очень-то умел тогда играть. Я не посчитал нужным брать тебя, только группу бы развалили.

Илья боролся с собой. В животе начинало жечь.

– Я тогда очень сильно обиделся. – Илья стоял в пещере рядом с Костей, прикованным к стене. Взгляд у него был умоляющий, но Илья видел такое сотню раз и не собирался отпускать его просто так.

– И что ты от меня хочешь теперь?

– Я хочу, чтобы ты извинился передо мной.

– За то, что не взял в группу?

– Ага.

– Чувак, ты же мог сказать мне об этом тогда. Мы бы выяснили все по-мужски. Или твоя набожная мамочка не разрешала тебе конфликтовать с другими детьми? – Он снова засмеялся, и Илья потуже затянул цепи.

– Я не хочу об этом сейчас говорить. Просто хочу, чтобы ты извинился. Ты мне сильно поможешь этим.

– Ну ладно. Если тебе это так нужно, то вот. Извини.

Илья, подумав, вытащил ключ от кандалов, освободил Костю и указал ему на выход. Он ушел, и в желудке у Ильи воцарилось блаженное спокойствие.

– Спасибо. А ты не мог бы подсказать номера других ребят, с которыми мы учились?

– Будешь и их заставлять извиняться?

– Возможно.

– Да не вопрос.

Илья назвал фамилии, и оказалось, что Костя очень удачно знает почти все контакты. Остальных Илья планировал найти на Фейсбуке.

– Что-нибудь еще?

– Нет, этого достаточно.

– Ну, тогда давай?

– Давай, пока.

– Созвонимся. Выздоравливай там.

– Хорошо.

«Не созвонимся». Илья положил трубку. Первый шаг был самым страшным, но все прошло гладко. Он зачеркнул Константина Яцко. Осталось двадцать два.

Илья подошел к окну на кухне и выглянул на улицу. Светило солнце, внизу шел мальчик с мороженым. Он высунулся почти наполовину: воздух был летним, сладким, вызывающим приятные радостные спазмы в животе. «Хорошая погода, чтобы умереть», – сказал он вслух. С тринадцатого этажа он осмотрел наружные стены своего дома – рыжий кирпич, справа – балконы, все по-летнему яркое и теплое. И его балкон с открытыми окнами. Вдалеке парили два голубя, приближаясь к проводам, растянувшимся прямо напротив его этажа. Один из них аккуратно приземлился, а второй, больной на всю голову, продолжал стремительно пикировать по направлению к стене. Голубь исчез из виду, и сзади Илья услышал шорох крыльев и громкое, истошное: «Урк! Урк!» Он забежал в комнату и увидел птицу, мечущуюся вдоль стен и сбивающую все на своем пути. Несколько минут он пытался поймать глупое создание, но голубь в итоге еще больше перепугался и стал удаляться от спасителя, из комнаты – к балкону, из балкона – обратно в окно. Забыв о своем компаньоне, сидевшем на проводе, он снова, пикируя со скоростью сокола, умчался прочь. Илья выдохнул и на всякий случай закрыл окно. Мама всегда говорила, что птица, залетевшая в дом, – плохой знак.

На часах было 15.50. Он решил рискнуть и сделать еще один поздний звонок.

– Здравствуйте, это Анна?

– Да, здравствуйте.

– Это Илья Грешнов, мы учились с тобой в одном классе.

– Илья… Илья… А, помню! Ты еще все время болел и ходил с красным носом.

– Да, было дело. – Илья думал, что быстро отпустит Аню, но школьная обида быстро напомнила ему о том, почему она попала в Лимб. – Я как раз по этому поводу и звоню.

– А в чем дело?

– Помнишь, ты распустила слух о том, что у меня красный нос из-за сифилиса, потому что я переспал с проституткой?

– Ахахах, а откуда ты знаешь, что это я?

– Не темни, – серьезно ответил он, – ко мне потом ни одна девочка не подходила.

– Ох… Илюша… Я такая глупая была, ну, ребенок же. Прости меня, ладно? Я сейчас понимаю, как тебе было тяжело, а тогда не думала ни о чем.

– Ты просишь у меня прощения?

– Ну конечно! Я знаю, что тебе было тяжело в школе. Извини. Давай забудем былые обиды.

Илья удивился такому повороту событий и сначала даже не поверил.

– Ну ладно. Давай.

Он освободил Анну Заварухину и вычеркнул ее имя из черной книжки.

– Ты только поэтому звонил?

– Да, только поэтому.

«Странно, что ей не кажется это странным».

– Ну, значит, мы все решили? Моя совесть чиста?

– Конечно.

– Хорошего тебе вечера и спокойной ночи, – пожелала Аня, – до свидания.

– Пока.

Только он положил трубку, как тут же раздался звонок с незнакомого номера.

– Алло.

– Это Илья Грешнов?

– Да.

– Вас беспокоят из ЦКБ Граж…

Он быстро нажал отбой и выключил телефон. Нужно какое-то время переждать. К тому же в Хабаровске уже ночь и он сейчас вряд ли сможет кому-то дозвониться.

Илья пообедал зондовой кашей, выпив ее прямо из пакетика – настолько лучше ему стало после извинений двух обидчиков, – и лег спать. Он проснулся вечером, оттого что ему снова стало плохо – живот скрутило, и где-то внизу, в котле, бесновались черти, которые, потеряв двух пленных, теперь по полной отрывались на оставшихся грешниках. Илья понял, что тянуть уже некуда, и пошел по списку москвичей.

– Костя?

– Да, как ты, дружище?

– Нормально.

– Как там в больнице?

– Да все хорошо.

– Я приеду завтра тебя проведать. Собирался вчера, но не получилось.

– Нет-нет, не надо. Лучше приезжай через пять дней, мне как раз операцию уже сделают. Сейчас не нужно, я целыми днями сплю и не хочу никого видеть.

– Ну, как скажешь. Тогда через шесть. В пятницу у меня футбол.

– Ладно. Слушай. Мне тут доктор сказал, что это у меня психосоматическое. – Илья поморщился от собственной лжи.

– Правда? И что теперь делать?

– Правда. Это все обиды. Их надо отпускать.

– Ну, давай разберемся. Я тебя обижал?

– Было дело. Помнишь, когда мы только познакомились и мы с тобой пошли в столовую, а ты встретил своих коллег и сделал вид, что не знаешь меня?

– Честно говоря, не помню, дружище.

– А я помню. И еще когда ты мне нотации читал, что мне надо к психологу. Знаю, звучит смешно и ты был прав. Но мне было обидно.

– Продолжай.

– А еще когда ты не пригласил меня на свой день рождения.

Илье уже не хотелось отпускать Костю из Чистилища. Много всего накопилось, он не представлял, как одно «извини» может все исправить.

– Ну, у меня там теща приезжала…

– А еще когда я просил тебя билеты на концерт мне распечатать, у меня тогда принтер сломался, а ты наврал, что у тебя тоже. Хотя у тебя все работало!

– Ну все, завязывай. Ты к чему-то клонишь?

– Клоню. Ты должен извиниться передо мной.

– Ну, так-то ты тоже не без греха, товарищ Грешнов, – он усмехнулся.

Илья замолчал.

– Эй, ты что, снова обиделся?

– Да нет.

– Ладно. Извини меня. Дружба навек?

– Да.

– Прощаешь меня, дурака?

– Да.

– И все теперь хорошо? Ты теперь поправишься?

– Наверное, да. Должен.

– Слава богу. Тебе уже спать не пора?

– Пора.

– Ну, тогда иди. Точнее, лежи. Я надеюсь, ты там лежишь и не встаешь, со своими язвами.

– Так точно. – Илья снова поморщился.

– Все, на связи.

– Ага. Пока.

Костя благодарно помахал ему рукой с того конца тоннеля и скрылся в лучах света. В блокноте его имя было перечеркнуто.

С Антоном все было еще проще. Тот вообще не понял сути разговора, просто спросил, чего Илье надо, сказал «прости» – и ушел на свободу.

В «Лимбе» и «Чистилище» осталось девятнадцать неперечеркнутых имен, напротив каждого стоял номер телефона. Илья грустно посмотрел на пакеты с питанием, оценил состояние своих вен и лег спать голодным.

Все круги ада

1

В семь утра он увидел девятнадцать пропущенных вызовов из больницы, но не пожелал перезванивать. Они попросят его вернуться или написать отказ от госпитализации, а он не хотел отказываться. Если они будут сильно волноваться, то позвонят на работу, а там Костя скажет, что говорил с ним вчера и Илья был жив-здоров. Все равно ничего страшнее смерти произойти не могло.

Первой утренней процедурой значилось промыть рот и почистить зубы от тошнотворного привкуса крови, который оставило ночное опорожнение желудка от зондовой жижы. Он пожалел, что не взял больше внутривенных смесей: питание через пищевод было непродуктивным, хотя он надеялся, что справится со всеми делами за два-три дня и на это время ему хватит «Парентеральных» пакетиков. Он накормил свои вены, добавил туда обезболивающего и выпил немного желтой известки. Стало немного лучше.

Первый на этот день звонок «искупления» его не порадовал. Григорий Рублев, двоечник и красавчик, который увел у Ильи понравившуюся девочку, извиняться отказался. Между прочим, эта девочка уже начинала проявлять к Илье внимание, но, узнав, что ее блеклая красота привлекла самого популярного в классе мальчика, быстро переключилась на него.

– Да с чего я должен просить прощения, если я не помню? – Судя по голосу, бывший одноклассник начал раздражаться.

– Тебе жалко, что ли?

– Да, жалко.

– Да по тебе все девочки в школе сохли, а ты выбрал ту, которая тобой изначально даже не интересовалась.

– Вот именно, Илья, или как тебя там! Девочек было много, я даже не помню, как выглядела эта твоя Катя. Я тебя даже с трудом вспомнил! А ты хочешь, чтобы я помнил, кого я там уводил.

– Тебе должно быть стыдно.

– Я понятия не имею, о чем ты. Псих! – И он повесил трубку.

– Сам идиот, – ответил Илья коротким гудкам.

За последующие три часа он управился с оставшимися восемнадцатью грешниками, и теперь почти все записи в блокноте состояли из перечеркнутых имен. «Кто увидит, подумает, что я практикую вуду и убиваю таким образом людей», – подумал он.

Кроме Гриши оставалось еще два человека, которые наотрез отказались покаяться. Соня Карандашова, не давшая Илье списать на контрольной по истории, из-за чего у того вышла тройка в аттестате, и Толя Иванов, подставивший ему подножку на перемене, отчего носовая перегородка у Ильи начала расти неровно, и теперь стабильно, раз в год, он наблюдался у ЛОРа с гайморитом.

«Черт с ними, – подумал Илья и поставил напротив их имен в книжечке знак вопроса. Один из чертей, услышав, как его упомянули, начал радостно носиться по пещере. – Вряд ли из-за таких пустяков мне станет хуже. Если и станет, я поеду, найду их и заставлю».

Осталось самое сложное – пять врагов, которые составляли основу его болезни.

Он составил план и отыскал номера телефонов и адреса каждого из них: скорее всего, для таких случаев понадобится личная встреча.

Первым он вызвонил Колю Степановича, с которым он познакомился в университете на студенческой тусовке. Илья с самого начала подозревал, что Коля не отличается обязательностью и тактичностью, но дружба с ним в глубокой молодости значила очень много. Эксцентричный художник в компании студентов физмата был для Ильи отдушиной: он помогал ему отыскать в своем аналитическом мозгу искорки творческого потенциала, отчего Илья видел себя творцом и старался везде находить вдохновение и слушать музу даже в такой технической области, как программирование. Но потом Коля выпустился из Института Искусств и начал работать. Существование работоспособного художника (особенно только что переехавшего в Москву), как оказалось, было еще более бедным, чем существование художника-студента, и Коля начал занимать деньги. Всего, почти за десять лет их дружбы, Коля задолжал Илье около двухсот тысяч рублей. У Ильи время от времени водились деньги, его-то специальность оплачивалась хорошо. Но нежелание Коли отдавать долг, постоянные обещания и «завтраки» просто вынудили Илью внести его в главный список: «Все круги ада».

Илья стоял на пороге однокомнатной квартиры, раздумывая над тем, как ему перешагнуть кучу старой обуви, книг и пакетов с мусором.

– Ну проходи, чего встал, – пригласил его Коля.

Илья старался не делать резких движений, чтобы не пробудить затихший на время вулкан.

В комнате воняло масляными красками и растворителем. На кухне истошно плакал грудной ребенок. Жены в квартире не было («Ушла за марлями, – объяснил папаша, – а то переодеть не во что, слышь, как орет»). Илья быстро оценил обстановку: квартира грязная, Коля похудел и поседел, ребенка пеленают марлями – значит, денег совсем нет.

Коля закрыл дверь на кухню, и крик ребенка стал приглушенным. Он провел Илью в комнату, усадил на диван, а сам сел за мольберт. На картине была наполовину нарисованная рыба.

– Как напишу, потом есть будем, – он широко улыбнулся, и Илья увидел, что несколько зубов у него отсутствуют, – а ты по какому поводу решил меня навестить? Ни разу с момента своего переезда не звонил.

– Да вот, решил, что давно не общались. Соскучился.

– Да ну брось, ек-макарек, не скучал пять лет, а тут соскучился. За долгом пришел?

– Не знаю, зачем пришел. Попросить прощения.

– У меня?

– Нет же. Чтобы ты у меня прощения попросил.

– Да ты бледный какой-то. Водички принести?

– Нет, спасибо.

– Прощения, говоришь? Да я тебе в ноги готов кинуться и целовать их! За то, что ты меня спасал столько раз. А ты говоришь – прощения.

– А помнишь, ты у меня год назад разом пятьдесят тыщ занял?

– Помню. Ну так я тебе и больше должен, чем пятьдесят.

– Ну да. Но те пятьдесят были роковыми. Я их копил полгода, потому что с детства мечтал попасть на Формулу.

– Формула-1, что ль?

– Ага. А в тот год она проходила в Сочи. И я мог поехать. Исполнить свою мечту.

– Батюшки, вот мечта так мечта!

– Не понял.

– Ну, я говорю, мечта – хорошо, это ты молодец. Но денег-то нет у меня. Да и Формула, наверное, прошла уже. Отъездили они уже в Сочи.

– Так о том и речь.

– О чем?

– Что ты мою мечту погубил.

– Дурак ты, Илья. Но ты прости меня. Я не знал, что тебе это так важно было.

– Прощаю.

– И спасибо тебе за то, что ты меня своей Формуле предпочел. Я премного благодарен, обласкан вашей честью и глубоко польщен. – Коля встал, согнулся пополам и беззубо улыбнулся.

– Ты не дуркуй так. Я о серьезных вещах говорю.

– А я на полном серьезе тебе отвечаю. Без тебя я не жилец.

Илья выпил чаю и познакомился с Колиной женой, Варей. Когда он вытаскивал Колю из котла, то даже в глаза ему смотреть не хотел. Так ему было жаль его, но и не хотелось испытывать эту жалость. Ему страшно было осознавать, в какой яме живет его давний друг, он мечтал только об одном: чтобы не было всей этой истории, и чтобы не было Коли в котле, и чтобы ему не приходилось бывать в этой грязной квартире и сожалеть о нищенской жизни.

Когда Николай Степанович покинул страницы черного блокнота, Илье стало не по себе. Или это желудок его так поправился, что перестал на себя обращать внимание, или на душе у него было так горько, что ни с каким желудком это не могло сравниться.

Уже стоя у двери, он спросил Колю:

– А деньги-то вернешь?

– Нет, Илюша. Не могу обещать теперь ни завтра, ни послезавтра, ни через десять лет.

Илья вытащил из бумажника пятитысячную купюру, протянул ее другу и ушел, не сказав ни слова.

2

Следующим в списке был Даниил Остапович Давыдов, преподаватель Ильи по функциональному анализу в университете. Илья обнаружил его на средневековом кресле допроса, в одних трусах (так смешнее), с двумя жилистыми стражниками по обеим сторонам (чтобы не сбежал). «Кыш», – прогнал он чертей и начал набирать номер телефона преподавателя.

Даниил Остапович был строгим, но справедливым. Большинство студентов его боялись, а Илья считал, что нечего бояться, если выучил тему. Сам он иногда и не учил на пять, но понимал, за что ставится оценка, и важно кивал головой, когда ему объясняли, почему сказать слово «замкнутое» вместо «ограниченное» – это не оговорка, а критическая ошибка. Он всегда думал, что между ним и Даниилом Остаповичем есть некая ментальная связь, как между талантливым учеником и сильным учителем. Поэтому он увидел в нем мерзкого предателя, когда уДОД (так называли его студенты) неожиданно поставил Илье тройку за экзамен. Эта тройка была решающей и единственной в его дипломе. И именно из-за этой тройки Илью не взяли работать в Сколково. С момента злосчастного экзамена Даниил Остапович считался врагом номер один и отбывал наказание в личном аду Ильи.

– А нужно было тебе это Сколково? – спросил преподаватель во время телефонного разговора, на который так долго решался Илья.

– Нужно. Я мог бы закончить там аспирантуру, стать кандидатом.

– Ну и что эта степень тебе дает?

– Большую зарплату, научные труды, возможность развиваться.

– Мальчик мой, о какой такой большой зарплате в Сколково ты говоришь? О той, которую кладут себе в карман руководители? Или о тридцати тысячах, которые получает стандартный научный работник? Это ты считаешь большой зарплатой?

– Разве так?

– А кто тебе сказал, что нет? Да я тебя спас от нищеты, можно сказать. Убил твои честолюбивые планы, чтобы ты занялся делом и пошел зарабатывать деньги. Разве ты плохо сейчас живешь? «Майкрокофт», да?

– Да.

– Ну ладно. Ты меня прости, может, я слишком строг с тобой был. Но тройку ты получил заслуженно. Могу я себе на старости лет позволить извинение с оговоркой?

– Можете, конечно.

– Ну и замечательно. Радуйся жизни.

Они проговорили еще почти час, и этот случай имел противоположный эффект, чем встреча с Колей. Илья был рад, что до последнего не отпускал Даниила Остаповича из котла, иначе он не смог бы получить такую лестную оценку своей профессии из уст по-настоящему авторитетного человека.

3

Дальше дело пошло несколько хуже. Семен Кравцов, единственный одноклассник, с которым Илья примерно раз в год обменивался новостями из жизни, когда приезжал в родной Хабаровск, сообщил, что «я не в городе, и связь тут плохая».

Семен всегда был пухлым, веселым, пугливым мальчуганом, сохранившим все свои детские качества и в сознательном возрасте. Общение с ним ладилось благодаря его искрометным шуткам, умению всегда поддержать разговор о политике или погоде, посплетничать о старых знакомых. Они не затрагивали серьезных тем. Особенно ту самую, превратившую их из лучших друзей в «просто знакомых», которым было достаточно одной двухчасовой встречи в год на нейтральной территории в кафе.

– А что за серьезный разговор? – переспросил Семен его по телефону. Слышно его было очень плохо, и Илья надеялся, что связь прервется после того, как «знакомый» даст ему свои координаты.

– Потом узнаешь.

– Не-не, мне нужно знать. А вдруг он слишком серьезный и пора давать деру?

– Тот самый, которого никогда не было. Пора уже, Семен.

– Ну ладно, – вздохнул он, – записывай, как добираться. А к концу дня я скину эсэмэской широту и долготу.

Как понял Илья из басистого бульканья, перемежающегося шипением, Семен приобрел дальневосточный гектар на Итурупе и уехал осматривать местность, чтобы начать там строительство дома. Это было похоже на него: будучи и так не особо стесненным в финансах, он стремился пользоваться всеми государственными льготами и программами, надеясь однажды стать зажиточным предпринимателем и лично пожать руку Владимиру Владимировичу.

А в черную книжечку Семен попал очень давно, за серьезный поступок. Если этому поступку вообще можно дать хоть какую-то оценку.

Их семьи дружили всегда, сколько он себя помнит, дружили даже до их рождения. Особенно отцы. Отец Семена постоянно брал Илью к себе на дачу, отец Ильи брал Семена на рыбалку. Они работали на одном заводе, в одном цеху – посменно, поэтому и у Семена, и у Ильи было два отца, но в разные дни.

Когда Илье было двенадцать, они втроем уехали на Амур ловить рыбу. Устроились на льду, просверлили прорубь и сели ждать. Отец Ильи – с пивом, мальчики – с ледяной, вкусной «Фантой». Семен замерз, и Илью послали к машине, за теплой фуфайкой. Черт его знает, почему Семен сам не пошел, во всем виновато врожденное гостеприимство семьи. Если гостю нужна помощь – ее тут же окажут, и самого гостя не побеспокоят просьбами.

Когда Илья вернулся, Семен бежал к берегу с криками. К проруби, где они сидели, со всей реки тянулись рыбаки, но никто не подходил ближе, чем на двадцать метров. Отец Ильи в тот день утонул. Что произошло и кто был в этом виноват, схоронилось подо льдом. Только Илья всю жизнь считал, что Семен не должен был бежать к берегу, когда его отец был там. Они никогда не говорили об этом и больше не дружили.

Илья целый день думал над этой проблемой, пытаясь найти оптимальный и наименее энергозатратный путь ее решения. Наконец он оценил свое состояние и решил ехать. Точнее, ехать – лететь – плыть – ехать. Он знал, что без извинений Семена поправиться не сможет. Сейчас он достиг некоторой стабильности, может безболезненно передвигаться и, скорее всего, летать.

Он купил билет Москва – Южно-Сахалинск – Москва и уже вечером был в аэропорту. Полет прошел нормально, хоть и страшно долго, но за все девять часов сидения в самолете у него ни разу не заболел живот, не открылась новая язва, его ни разу не стошнило и он не потерял сознание. Заканчивался второй день после его побега из больницы, а в рюкзаке еще оставалось двенадцать «зондовых» и семь «парентеральных» пакетов.

В Южно-Сахалинске он сел на автобус до Корсакова и уже через полтора часа погрузился на борт теплохода «Игорь Фахрутдинов». Он не считал, сколько времени шел теплоход, потому что весь путь проспал в душной каюте, и его еле разбудили, когда судно прибыло на Итуруп.

Погода была солнечная, вдалеке на зеленых холмах клубился густой туман. Он прогулялся по берегу острова, отметив, что морской воздух благоприятно влияет на его самочувствие. Даже подумал, а не остаться ли ему здесь, и, кто знает, может, все язвы затянутся сами. Через пару часов, когда начало смеркаться, Илья вернулся на пирс, поймал машину и открыл в навигаторе координаты семеновского гектара. Пришлось отдать водителю своей телефон, потому что не все местные жители пользовались достижениями информационных технологий. Целую вечность его котел сотрясался и шкворчал, когда они объезжали бугры и кочки на проселочной дороге. Наконец приехали.

– Подождать? – спросил водитель.

– Да не-е-е-ет, у меня тут друг дом строит. Я его найду и, наверное, тут и заночую.

– Ну, смотри, – в голосе мужчины слышалось недоверие. Он завел двигатель, тронулся с места и не спеша поехал, раз в пять медленнее, чем по пути сюда.

Илья оглянулся. Далеко на много-много гектаров вперед простиралась пустынная местность. Ни одного дома, ни даже намека на начатое строительство. Он смело двинулся в глубь поля. Через десять метров под ногами стало мокро, а через двадцать он провалился в топь. Светло-зеленые найки изчезли из виду: он стоял в грязи по щиколотку. Илья попытался вылезти: правая нога, теперь похожая на ступню глиняного голема, чавкнула, шагнула вперед и провалилась по колено.

Он остановился в позе застывшего бегуна и достал телефон. Вокруг было уже темно, и голубой свет дисплея заставил его прищуриться. Он набрал Семена, несколько минут слушал длинные гудки, потом сбросил. Набирал три раза, но никто не ответил. На четвертый длинных гудков не было: сквозь завывающий ветер с ним заговорила женщина средних лет: «Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

Илья убрал телефон в задний карман джинсов, большими прыжками преодолел болото в обратном направлении и побежал. Он пытался отогнать страх, понимая, что сильные эмоции, подключившись к болезни и физической нагрузке, могут запросто довести его до сердечного приступа.

– Стойте! – истерично закричал он, увидев вдалеке темный силуэт автомобиля.

Уезжать никто и не собирался. Когда Илья настиг своего спасителя, водитель спокойно стоял на дороге и курил.

– А я так и знал, – он ехидно улыбнулся.

– Он купил здесь гектар, – объяснил Илья, – но я не могу до него дозвониться. И дома нигде нет.

– А-а-а-а-а-а! Гекта-а-а-а-а-ар! – водитель так звонко и весело засмеялся, что у Ильи похолодели все конечности. – Дальневосточный гектар?

– Ага.

Он засмеялся еще больше, смеялся минут пять и не мог остановиться. Отдышавшись, открыл дверь автомобиля и пригласил Илью на пассажирское сиденье.

– Пойдем-ка, я тебя к себе домой отвезу. Переночуешь у нас, а если друга к утру не найдешь, я тебя отвезу обратно на теплоход.

Водитель и его семья оказались добрейшими людьми, которые то и дело пытались накормить Илью. Он отказывался не меньше десяти раз, а когда настало время его ужина, водительские дети с нескрываемым удивлением наблюдали, как он высасывает из пакетика светло-коричневую жидость.

– Дядя, это кашка?

– Какашка, – отвечал он, а они морщились и убегали.

Утром ничего не изменилось: вместо Семена на звонки все еще отвечала женщина, и водитель отвез Илью на теплоход, точно ко времени отбытия.

Илья прилетел домой таким же маршрутом, и, как только он приземлился, телефон зазвонил. Это был Семен.

– Привет!

– Ты трус, – голос Ильи звучал тихо и гневно.

– Я не готов. Прости меня.

– А пора бы уже быть готовым. За двадцать лет не нашел ни одного оправдания?

– Оправдание одно. Ты его сам только что произнес. Я трус, и ничего не могу с этим поделать. Я тогда убежал – и сейчас убежал.

– А когда перестанешь бежать?

– Не знаю. Это моя природа.

– Мда.

– Мне его очень не хватает – На том конце линии послышался судорожный вздох.

– Ты там плакать, что ли, собрался?

– Нет, – бас Семена превратился в фальцет, что говорило об обратном.

– Ладно тебе. Трусло.

– Мне так жаль, – повторил он.

– Вырасти уже, балбес. Хватит нюни распускать.

– Ты грубый.

– Наверное, я могу простить тебя. Наверное, ты никогда и не был виноват. Но нам все равно нужно поговорить.

– Знаешь, у меня часто такое ощущение, – повисла пауза, во время которой Семен громко высморкался, – что мы просрали двадцать лет дружбы.

– Так и есть. Подбери сопли!

– Он был мне как отец.

– Знаю.

– Я приеду к тебе, когда буду готов.

– Хорошо.

Перед тем как выйти из салона, Илья достал черный блокнот и вычеркнул имя Семена Кравцова.

4

Дома Илья проспал почти сутки. Он чувствовал себя здоровым и решил, что сейчас – самое время для операции. Все может вернуться, если не довести дело до конца, но сейчас он был готов, и его нынешнее состояние не сравнится с тем, что было до его избавления от этих имен.

Он придумал оправдание своему побегу, которое предъявит в больнице («Надо было покормить кота» – невидимого кота), собрал рюкзак, вколол в вену предпоследний пакетик питания, еще один выпил залпом и вышел из квартиры. По пути он на всякий случай сделал еще один звонок: вдруг получится быстро решить последнее дело, тем более оно совмещало в себе два оставшихся имени.

– Нет, я не буду извиняться, – сказала по телефону его бывшая жена, которая когда-то была его первой и единственной любовью.

– Но почему? – От такого неожиданного ответа его голос сорвался и дал петуха.

Артем и Ксюша были главным экспонатом адского котла. Их деяния, за которые они попали в ад, были абсолютно равноценны. Он уже так привык к двум одинаковым «железным девам» в пещере, покоившимся там уже почти семь лет, что со временем забыл, как выглядят и звучат те, кто находится внутри этих металлических футляров.

– Я не хочу извиняться, мне не за что, – повторила она.

– Ты мне изменила! С моим другом! – Илья внезапно для себя закричал, и повалил «железных дев» на землю. Он подозвал к себе жилистых и велел им заарканить агрегаты и тащить их в печь.

Он спустился в подъезд, вышел на улицу, и его тут же вывернуло наизнанку, на асфальт вылилось нечто, напоминающее нефть.

Вдоль дома шел человек с бутылкой в пакете. Илья его узнал и хотел даже поздороваться: он думал, что сейчас, если ему станет совсем плохо, этот бомж может оказаться его спасителем, позвав кого-нибудь на помощь. Человек, похоже, его не узнал, но все равно крикнул ему: «Твое здоровье!» – и отпил из бутылки. Проходя мимо, он вскинул руки в знак приветствия и невидимо обнял Илью, а потом зашел за угол дома и скрылся из виду.

– Илья? Ты еще здесь?

– Да, – ответил он, отдышавшись.

– Я не буду извиняться перед тобой. Я не любила тебя, но любила его. Только за это прости. Но можно ли просить прощения за нелюбовь?

– Так зачем ты выходила за меня?

– Я тогда не понимала, что значит любить.

– Мне этого недостаточно.

– Тогда, может, тебе будет достаточно того, что Артем умер.

– Когда?

– Полгода назад.

Она положила трубку. Мысль о том, что главный его обидчик оказался отомщен в реальной жизни, сделала нереальным весь остальной мир. Он почувствовал, что падает, плывет и вот-вот потеряет сознание. Он зашел обратно в подъезд, вызвал лифт и поднялся к себе. Снова лег на кровать и на этот раз не смог уснуть, но бредил до самой ночи. В бреду ему виделось только одно: он открывает свой черный блокнот, пытается вычеркнуть из него два имени, но у него никак не получается – то ручка перестает писать, то чернила магическим способом исчезают, то страница сминается и рвется.

Около часа ночи в голову пришла ясная и чистая мысль: сейчас. Вот сейчас он умрет, и эта мысль – начало предсмертного катарсиса. Он видел будущее: он тянется к телефону, звонит в «Скорую», «Скорая» приезжает через тридцать минут, они пытаются вернуть его в сознание, но не могут. Из него хлещет кровь, он выплевывает свой желудок, видит чертей, пляшущих на сковородке, а потом – темноту. Часть будущего начала свершаться – он действительно дотянулся до телефона, но не набрал «Скорую», а повторил последний вызов.

– На каком он кладбище? – произнес он сквозь бред, надеясь, что Ксюша слышит то же, что и он.

Она решила ехать с ним и забрала его на машине.

Они нашли могилу, и он прилег рядом с ней, потому что стоять больше был не в силах. По дороге он рассказал ей, что тоже скоро умрет, и просил позвонить маме.

– Глупость какая. Ты не умрешь.

– Умру. А знаешь почему?

– Почему?

– Потому что вы не извинились передо мной. Ты вот не хочешь, а он, – он указал на могилу, – уже не может.

– А нужно принципиально получить извинение?

– Да, иначе я умру от язвы желудка. Обида порождает болезнь. Это психосоматическое.

Ксюша вскинула брови и посмотрела на него, как на дурака.

– И ты правда не видишь другого выхода из этой ситуации?

– Вижу. Я думаю, что сейчас вымолю у тебя извинения, ведь ты не откажешь умирающему. А извинения Артема я услышу, когда буду в предсмертном бреду. Если очень хочешь что-то услышать, это может и прозвучать.

– Гадость, – она злобно посмотрела на него. – Ну и мерзкий же ты, Илья. Вот лежи тут и помирай. Так и быть, я вызову тебе «Скорую».

И она ушла. Уехала на машине.

Илья еще долго лежал и не мог понять, что же он сказал не так, ведь все было довольно логично, несмотря на бредовое состояние. А потом к нему снова пришла идея, и на этот раз простая и верная.

Через час приехала «Скорая». Они нашли Илью то ли спящим, то ли в бреду, прямо на могиле посреди кладбища. Он пытался им что-то сказать, но они всего лишь выполняли свою работу.

– Чего он там бормочет? – спросил фельдшер.

– Что-то про прощение, – ответил санитар. – Говорит, везти его в ЦКБ на Иваньковском, у него там якобы операция должна быть. Говорит, простил всех, и теперь ему что-то можно.

– Даже нас простил, – добавил врач.

Правая щека.

Через две недели Илья был как новенький. У него постоянно толпились посетители: по два раза приходили коллеги с работы – Костя и Наташа, Коля Степанович пришел с ненавистными апельсинами (сказал, что купил их из тех пяти тысяч), даже Семен приехал. Сказал, что по делам, но больше всех дел хотел повидать лучшего друга. Илья наконец увидел тот самый живописный вид, открывавшийся с балкона больницы. За три дня до выписки ему начали приносить настоящую еду: правда, протертую, но зато не из трубочки и не через вену. В больнице медсестры и врачи прозвали его «тот, кладбищенский», но он не обижался.

Когда после операции зашел Круглый Лев, то первое, что сделал Илья, – передал ему свою черную книжечку и попросил сжечь. Лев Борисович, конечно, ее не сжег, а использовал практично – для записи назначений пациентам: имя, фамилия, график, препарат. Только у многих пациентов после таких назначений поднималась высокая температура, поэтому через месяц он все-таки ее утилизировал и купил новую.

Илья несколько раз пробовал заглянуть в своей персональный ад, проверить, что осталось от подземных пещер и жилистых монстров, но, сколько ни пытался, не мог даже близко достигнуть прежнего состояния жара, которое обычно приводило его в подземный мир. Больше не было поводов раскочегаривать котел, даже Гриша, Соня и Толя, страдавшие от амнезии, представлялись ему теперь как старые добрые школьные приятели. Жаль, что попрощаться с лупоглазыми чертями он не успел, они были забавными.

Он вспомнил, что осталось одно имя, которое он никогда не вписывал в книжечку, но с которого вся эта история и начиналась.

– Привет, мама.

– Сынок? Привет. Как ты?

– Я – отлично. Хотел сказать, что я тебя прощаю.

– Прощаешь? Это хорошо. А за что?

– За то, что ты учила меня этой прописной истине. Помнишь?

– Нет, не помню.

– Если тебя ударят по левой щеке – подставь правую.

– Это Библия, сынок. Все в Библии – правда.

– Нет, мама. Это не правда – это срань господня. Но я тебя прощаю.

– Ну и слава богу.

В день выписки Илья позавтракал, неспешно собрал вещи, получил у Льва Борисовича больничный лист и дожидался обеда. За эти недели он сильно похудел и постоянно чувствовал голод, поэтому решил подкрепиться перед уходом.

Наконец он услышал заветное громыхание обеденной тележки, дверь палаты распахнулась, и он направился за едой.

– Кружка где? – отрывисто спросила повариха. – Во что компот наливать?

– Убрал уже, – он улыбнулся, ожидая, что она разделит с ним радость выздоровления.

– Куда убрал? – спросила она резко и грозно.

– В рюкзак. Меня выписывают, – объяснил он, просияв еще больше.

– Тогда обеда нет. Иди домой.

– Но я есть хочу.

– Мало ли, что ты хочешь. Тебе не положено, вон какой здоровый чурбан.

И она укатила тележку к другой палате.

Это было так обидно. Он пожалел, что отдал Круглому Льву свою черную книжечку. Но решение пришло незамедлительно.

– Как скажете, – крикнул он ей вслед, прихватил рюкзак, закрыл дверь палаты и вышел. Он побежал к выходу так радостно, что по пути «случайно» задел кастрюлю с борщом. С тележки на пол опрокинулось десять литров красного варева и растеклось по чистому полу.

Он оглянулся – повариха стояла с открытым ртом, собираясь закричать на все отделение.

– Ой, простите, я случайно, – извинился он, – слишком рослый чурбан, – и вышел на свободу. Не всегда же подставлять вторую щеку.

Александр Кожевников. Сынка

23.59.59

Когда часы запищали и на жидкокристаллическом экране замерцала надпись «ДЕД», Сынка насаживал очередную саранчу на иглу от велосипедного насоса.

– Ох, брателлы. Все. Деду кабзда.

– Блинский блин. А какая у него ПРУЖИНА?

– 24.

– Везунчики.

– Ну, как сказать. Ладно. Я поехал.

– Давай.

Сынка оставил компанию из пяти своих друзей, сидящих на теплотрассе среди тысячи трупов саранчи, заскочил на велосипед и поехал к дому.

– Эй, а стекловатную дубинку можно я себе оставлю тогда? – Толстый кричал ему вслед.

– Оставляй.

– Кле-е-е-ево!

23.45.23

Летнее рассветное солнце осушило всю последождевую грязь, кроме той, что лежала на дороге. Заднее крыло у велосипеда отсутствовало, поэтому спина Сынки была вся испачкана.

– Э, чистюля, классные катафотки!

Двое бритых пареньков, чуть младше Сынки на вид, сидели на завалинке дома, рядом с которым у его велосипеда слетела цепь. Пока Сынка пытался ее надеть, они отчищали от кишок и перьев кусок недавно остывшего бесформенного свинца. От этого занятия их отвлекла новенькая «Кама-2000».

– Дашь погонять, слышь?

– В жопу иди, молофья поросячья.

– Э, слышь, даун!

Сынка надел цепь, вытер испачканные мазутом руки о перед футболки, повернул зад велосипеда в сторону шагающих в его сторону мальчишек и со всей силы крутанул ногой педаль. Грязь с колеса полетела им в лица. Сынка запрыгнул на велосипед и с максимальной скоростью поехал дальше.

– Я тебя запомнил, сучара!

– Мне посра-а-а-а-а-ать!

23.20.30

У дома толпился народ: теть Галя, теть Валя с Артемкой, теть Надя, теть Женя со вторым мужем, теть Зоя, теть Таня, Крестная, дядя Паша «Одноглазый», дядя Вася «Самогонщик», теть Ира с сестрой и племяшкой, дядя Рафал, дядя Айдар, дядя Карим, его бывшая – теть Наташа, дядя Сережа, теть Люба с сыном и еще человек десять, которых Сынка не знал. У каждого на руке были часы «Электроника-99» с такой же функцией оповещения, как и у него. Все женщины были в платках на голове, все мужчины – с бутылками водки, все дети – со скучающим видом.

– Ого, как вы все тут быстро оказались.

– Ох, Сынка, ты чего ж такой чумазый?

Дядя Карим отразил на лице беспокойство, но получилось у него не очень.

– Да я это. Дождь же был.

– Сколько тебя помню – все время чумазый. Где дед-то?

– Сам только приехал. Дома должен был быть вроде как.

– Дык нету.

– Блин. А бабушка?

– Ее тоже нет.

– Значит, искать пошла. А в погребе смотрели?

– Пусто.

– В магазине, значит. Я щас.

Сынка рванул от дома, но тут же остановился: с конца улицы, в распахнутой рубашке на голое тело, постоянно падая в кусты, шел высокий, кудрявый, жилистый мужчина лет 50. Поднимала его бабушка.

– Дед…

Сынка подбежал к ним, положил руку деда себе на плечо и поволок в сторону дома.

– Ожуизиужы ж ш-ш-ш, сука-а-а-а-а!

– Дед, все в порядке, сейчас ляжешь дома в кровать.

– Наааухай, быаааа!

– Все будет хорошо.

Бабушка шла рядом, неся звенящий пакет:

– Паскуда такая, а! Пришла ведь через 10 минут домой, летела к нему, переживала, а уже нету, ну представляешь! В магазин прихожу – уже пьяный стоит, шатается. Мерзавец!

– Успокойся, бабуль.

– Ты на кого меня оставляешь, а! – Бабушка стала дубасить его свободной рукой.

– Бабуля, прекрати! Ну последний день-то хоть давай проведем нормально! – Сынка срывался на крик.

– Тварь ты такая! Козел старый! Да лучше б сдох, пока я тебя не знала еще! Падла!

20.08.05

– Журавли-и-и-и-иулете-е-е-е-ели-и-и-и-и, только я-я-я-я-я с перебитым крыло-о-о-ом…

– Позабы-ы-ы-ы-ы-ыт… Ау-у-у-у-у, а ну давай наливай!

Дед ворвался в гостиную, пританцовывая, в самый разгар проводов. Одна половина гостей пела заунывные песни, другая доедала остатки салатов и творожных масс, беседуя о былом прошлом и волнующем будущем, игнорируя настоящее, будто его не было, нет и не будет никогда.

– Посмотрите вы на него, вылупился! А говна на лопате тебе не дать?

– Мать, ну чего ты?

– На часы свои хоть смотрел? Ты хоть помнишь, чего мы тут сидим все? Козлина ты такая!

– Мать, хорош.

– Ух, щас как дам!

18.12.20

– Как думаешь, когда они закончат?

– Не знаю. Им неделю дай, они неделю будут гулять.

Сынка и Толстый сидели на завалинке, периодически заглядывая в дом, где продолжались проводы. За смогом от сигарет почти ничего не было видно, но была слышна музыка и как танцует тетя Люба с дядей Каримом.

– Это да. У моих вот ПРУЖИНА-1 была. Так они весь час и пропили все, а в конце подрались, и дед умер за минуту до включения режима автономии. Бабушка его топором зарубила.

– Капец.

– Ага.

– Пойдем покатаемся.

– Пойдем.

16.14.28

– Лови его!

– Порублю, сука!

– А-а-а-а-а-а-а-а!

– Кариииим! Опусти топор!

– Дед, не ввязывайся!

– Да оставь ты их!

– Я тебе щас покажу кузькину мать…

12.45.58

– Эй, Сынка, подойди!

– Зачем?

– Хочешь Москву покажу?

Дядя Карим вышел покурить на улицу, где Сынка и Толстый хоронили бродячую кошку. Он вытер кровь со лба и протянул свои руки по направлению к ушам Сынки.

– Нет, спасибо. Я на мертвых тут насмотрелся.

– Да при чем здесь мертвые, эть-ты, молодежь, шуток не понимает.

09.04.13

Дед, проспав последние 5 часов, вышел посидеть на завалинке, покурить, подышать свежим воздухом. Он затянулся самокруткой и уставился на ночное небо. Полярная звезда светила все так же, как и в детстве: кому – неясно, зачем – тоже, но ярко и маняще. Когда он был ребенком, ему очень хотелось потеряться, чтобы по ней найти путь домой. Но чтобы потеряться, сперва нужно было куда-то уйти. А куда уходить, если ты уже живешь на Маяке – не совсем было ясно. Вот бы была звезда Антиполярная, такая же яркая, такая же притягательная, которая уводила бы тебя от дома, которая вынуждала бы заблудиться. А потом – ты бы находил Полярную и возвращался бы по ее свету к дому. Возможно, это и была бы жизнь. Точка становилась бы прямой. Нулевое измерение превращалось в Первое. Хотя бы в Первое. Хотя бы туда и обратно. Вот бы.

– Дед, пойдем тост скажу!

Флер мыслей развеялся, дед даже не мог с уверенностью сказать, что это он их думал, а не кто-то еще.

– Иду, Рафал, опа-а-а-а!

05.04.30

– Толстый, Толстый! Спишь?

Сынка стоял в палисаднике и тихонько тарабанил по окну. Открылась форточка.

– Ты чего? У меня спят все уже!

– У меня тоже, в этом и проблема. Ты не помнишь, кому дед продал свой мотороллер?

– Стасевичу вроде, а что?

– Нам нужно его украсть.

– Нам?

– Захвати дубинку на всякий.

04.40.30

Сынка и Толстый перелезли через проволочный забор, пробрались по огороду к сараю и нашли там старенькую «Вятку ВП-777» с припаянной люлькой и встроенным электронным атласом дорог.

– Он. Как им управлять, знаешь?

– Ну, батя давал пару раз прокатиться…

– Показывай.

– Да как мы уедем-то отсюда?

– Забор ляжет под весом.

– Сынка! Ты… Ладно, залазий в люльку.

В лица ребят ударил яркий свет от фонарика.

– Это еще что такое, я не понял?

– Стасевич, привет. А мы тут это…

– Ебашь!

04.00.00

– Знакомый какой-то пес. Капустинский, кажется. Жалко, блин. Чо ж он бросился-то под колеса прям.

– Не время. Потом закопаем. Едь дальше.

03.40.57

– Во-о-о-от так!

Сынка и Толстый погрузили деда в люльку, еле выбравшись из дома, ступая по телам, разбросанным по всему дому.

– Как саранча прям.

– Хуже.

– Как управлять – помнишь?

– Ага.

– Давай тогда, я следом.

– Спасибо.

03.20.00

– Э, слышь, чистюля. А ну стопэ!

– Вы откуда здесь, тюфяки?

Двое уже знакомых Сынке мелких живодеров выскочили на перекрестке прямо перед мотоциклом, когда тот заглох.

– Это видел, чмырина?

Один из пареньков достал из кармана лезвие ножа, со слоями синей изоленты вместо ручки, и подошел вплотную к Сынке.

– Чо, велик жалко было, да? Ну теперь мотоцикл отдашь.

– Это мотороллер.

– Да мне посра-а-а-а-ать!

Скользящим ударом по виску на малолетнего вора опустилась дубинка, обмотанная серой ватной массой.

– Беру на себя, газуй! ГАЗУЙ! – проорал во всю глотку Толстый.

02.52.34

– Ого-о-о-онь!

– Дед?

– Ого-о-о-онь!

– Ты проснулся?

– Хр-р-р-р…

– Дед?

02.34.15

Сынка одиноко стоял у мотороллера. Дед попросил его остановиться у ближайшего круглосуточного, чтобы купить опохмела. Когда он вернулся, на нем не было часов. Сынка не сразу сообразил, что дед пошел в магазин в одних подштанниках, и купить водки ему было не на что.

– Мне-то они все равно не понадобятся больше. А у продавщицы модель старая была. Погнали!

01.55.13

Солнце поднималось из-за полей. Туман был хозяином этого утра: все выходило из него, все в него и уходило. Сынка гнал по проселочной дороге, как ему казалось, уже столько, сколько он себя помнит. От мороза по коже бегали мурашки. То тут, то там возникали одинокие брошенные постройки. Как будто до тумана там еще кто-то жил, и вмиг – все пустело. Сынка дышал этим туманом. Он проникал в его легкие, заполнял все живое в нем. И уходил с выдохами. С каждой минутой ехать становилось легче.

00.57.43

– Товарищ майор, вот, взгляните на часы. Он меньше чем через час умрет, если я не довезу его до вокзала.

– Чо, сердце? А его где?

– Ага. Да на водку променял.

– Понятно. А что, автономный режим не подключали, что ли?

– Не хватило денег. И так модель «24 часа» взяли – и ему и бабушке.

– Ну, ты, конечно, юркий для своих лет.

– Не впервой просто. Отпустите, пожалуйста.

– Ладно, малец, езжай.

00.14.12

Сынка подъехал к вокзалу. Вокруг толпились сотни людей, сажая своих умирающих родственников на поезд до Москвы. Их с дедом никто не замечал – каждый был убит собственным горем. Сынка искал специальный поезд с вагоном автономии, чтобы ему можно было продлить жизнь до прибытия в Москву.

– Дяденька, простите, а где тут вагон автономии?

– Ой, малыш, это на противоположной стороне вокзала. 14-й путь. Вот туда езжай. Там поезд стоит.

– А пункт приема сообщений?

– Там же.

– Спасибо.

00.05.13

Сынка вытащил деда из люльки. Легче было затащить сам мотороллер в вагон, чем пьяное тело, подумал он. Помочь никто не вызвался, проводники были заняты помощью остальным. Сынка поднял деда на ступеньки, держа его в подмышках, и что было сил потянул на себя.

00.02.58

– Кто-нибудь, помогите подключить!

00.01.30

– Как это работает?

00.00.52

– Не подключается! Помогите, пожалуйста!

00.00.28

– Кто-нибудь, прошу!

00.00.15

– Дед, дед, дед!

00.00.07

– Пустите меня, уберите руки, нет!

00.00.03

– ДЕД!

00.00.00

Сынка сидел на платформе и жевал соленые губы, трясясь, как заведенный мотор «Вятки». Тысячи натянутых до предела лесок вытягивали из него частицы его давно уже не целостной души. Маленькие холодные крючки, нанизанные на кости рук, дергаясь, со свистом вырывали остатки живого. Мозг будто пытался покинуть тело, окунуться в холодную воду, забыть все, что в него вложили, очиститься. Огромная черная дыра внутри проглотила окружающую действительность, обсосала ее и выплюнула обратно: кашеобразную, полную мелких костей, гниющую субстанцию. Могла пройти вечность – он бы не заметил хода времени. От транса его отвлек сигнал с часов: входящее сообщение. Сынка встал с холодного пола платформы и медленно побрел в сторону пункта приема сообщений. Пищание часов усилилось, он подошел к огромной красной будке и прислонил руку к датчику. Дверь открылась, он зашел внутрь. Надев лежащий там шлем, он нажал кнопку play где-то в области уха. Перед глазами, словно диафильм, забегали картинки. Вглядевшись, Сынка разглядел силуэт мужчины и женщины.

– Сынок, Сыночек, Сынка, дорогой!

Мама не сдержалась и заплакала. Папа прижал ее к плечу. Такие же молодые, как и пять лет назад. Даже как будто моложе. Они стояли в абсолютно белой комнате, одетые в странные, словно светящиеся, серые мантии.

– Сынок, мы с мамой очень скучаем. Мы очень, очень по тебе скучаем.

Папа вытер скатившиеся по щекам слезы.

– Мы знаем, что ты получишь это сообщение. И мы хотим сказать тебе: мы тебя ждем. Прости нас, что мы не выходили на связь раньше, прости, что мы здесь, а ты там. Но мы не можем вернуться, а ты к нам – можешь. Ты можешь оказаться здесь, с нами. Ты можешь стать таким же, как мы. Здесь, Сынка, смерти не существует. Представляешь? Ее здесь отменили. Вот просто взяли и отменили. И когда ты приедешь, мы все тебе покажем и расскажем. Господи, как же хочется тебя увидеть. Ты ведь взрослеешь там, узнаешь жизнь… без нас. Прости нас, Сынка. Прости. Если ты сейчас смотришь это – садись на поезд. Садись на ближайший поезд до Москвы. Тебе не нужны деньги, вещи никакие тоже не нужны – здесь все есть. Мы встретим тебя. Просто запрыгивай в ближайший поезд.

– Мы тебя очень любим, Сынка. Очень-очень. И ждем тебя, дорогой наш сынок. Обнять бы тебя скорее…

Мама начала рыдать, папа принялся ее успокаивать. Картинка замерцала, а затем исчезла, оставив черный экран и звенящую тишину. Сынка снял шлем и вышел из будки. Поезд до Москвы стоял прямо перед ним и, судя по табло, отправлялся через 5 минут. Он потер запястье, на котором вот уже 11 лет, не снимая, носил часы. В своей голове Сынка уже мчался на поезде, высунув голову из окна тамбура. На вокзале в Москве его встречали родители, сажали в летающее такси и отвозили в новый дом, самый высокий в мире. Они мыли его, гладили ему новую чистую одежду, готовили ему самую вкусную на свете яичницу. Они укладывали его спать, читая перед сном сказки, они будили его с утра и отвозили в зоопарк, в планетарий, в аквапарк. День за днем они любили его и заботились о нем. День за днем он слышал их голоса. День за днем он радовался каждой минуте жизни. День за днем…

23.59.59

На часах, после продолжительного сигнала, замигало слово «БАБУШКА».

– Нет.

Сынка сжал свою руку до посинения. Зубы заскрипели, на лбу мгновенно выступил пот. Он бросился к поезду и стал бить по нему кулаками, истошно вопя. Боль уже не чувствовалась.

Алена Гмызина. Лотерея

Памяти Павла Дементьева

«Привет, я – Ваня, у меня рак», – знакомился я на ступени для продвинутых. Даже нравилось ловить ужас в их глазах. Им было страшно и жалко, мне – только страшно. А ей… Сначала она протянула свою холодную руку и посмотрела на меня, как на инопланетное существо, потом нырнула взглядом куда-то глубоко внутрь, словно видела меня насквозь, и тут же бережно обняла, прижала к себе: «Привет, я – Ника, капитан твоей команды».

Тогда еще только начались тренинги личностного роста, брат меня затащил, специально в Москву привез. «Самое время всерьез в себе разобраться, – говорил, – я тебя поддержу».

Я не сразу понял, что с ним, моим Сашкой, уже все это было: рыданья вместе с сотней людей – вскрывали нарывы на душе. Люди за несколько дней менялись на глазах, внутренние пружины разжимались, глаза становились ярче, лица – мягче. Мне впервые за год болезни хотелось ежеминутной радости по венам, мурашек по телу, чувствовать себя живым до кончиков пальцев.

Этап был жестким, сильнее химии. Я буквально выворачивал свое нутро на глазах у людей. Было похоже на чистку, казалось, опухоль из кишечника выйдет наружу. Так было с каждым.

Руководила процессом – тренер из Прибалтики, курировала Ника – моя капитанша – красивая до головокружения. За пять дней такого тремора мы стали почти прозрачными, без кожи, и очень близкими, как в пионерском лагере после смены.

Я примагничивался к ней – смотрел в рот, когда она говорила, впитывал каждое слово, ловил движение губ. Зубы ее тончайшего фарфора, когда она стискивала их в гневе, казалось, вот-вот откроет рот, а там – осколки.

Мои часы тикали с удвоенной скоростью, ненавистная кукушка отсчитывала каждый час. Цель была одна – жать на гашетку и гнать на всей скорости, сквозь открытые окна паровоза под названием «жизнь» глубокой осенью вдруг замаячила весна.

Без промедлений я двигался к цели, которой стала Ника. Несмотря на отсутствие шансов на жизнь, я чувствовал, что Вселенная протянула мне лотерейный билет «5 из 36».

В предпоследний вечер я уткнулся на прощанье носом в ее плечо и обхватил узкое запястье в кольцо своих боксерских пальцев. Она дернула кисть, не смогла ее вытащить и заливисто засмеялась: «Да ты сильный, Ванечка» – закокетничала. И я почувствовал – первый шар совпал с номером на билете, шанс!

– Я провожу тебя, Ника, – безапелляционно заявил я.

– Ты что? Ты же рядом у ребят живешь, зачем ночами болтаться по незнакомому городу?

– Ник, я решил.

– Ну хорошо, – выдохнула она. – Как хочешь.

Второй шанс, еще чуть-чуть – и в дамки.

Мы вместе долго ехали на метро, потом на троллейбусе в противоположный конец Москвы, я хотел так ехать бесконечно. Она смеялась над моими шутками, щебетала весело, словно совсем недавно мы не плакали в унисон. У подъезда я решил еще раз крутануть лототрон.

– Ника, у нас там, – я махнул головой в противоположную сторону, – концентрат жизни, я совсем не хочу его разбавлять. Мы писали про цели, ставили сроки. Моего завтра может не быть. И все, что я хочу сейчас, – жить подольше. И только с тобой.

Шар подпрыгивал на выходе из барабана, никак не мог выпасть, а я все еще не мог понять числа на нем.

– Ванечка, – задыхаясь от застрявших вдруг слез в глазах, прошептала она. – Да что ж ты такое говоришь…

Пока она зависла в растерянности, я стал целовать ее рассмотренные долгожданные губы, теплые и пухлые. На вкус – персиковый компот из детства. Она отозвалась на поцелуй, еще одно совпадение! Я дрожал – от восторга, ноябрьской промозглости, страсти, волнения, не мог от нее оторваться. Остановилась она. Обхватила ладонями мое лицо и погладила щеки – заботливо, нежно.

– Ванечка, из меня сейчас не самый хороший партнер, я никак не могу расстаться с мужчиной, ты же знаешь.

Внутри разрывался многочисленными залпами салют.

– Ты уже с ним рассталась. Только что. Если что-то почувствовала, сдавайся. Мне правда тебя послали, бросили спасательный круг.

Она глубоко вздохнула и попросила подождать у подъезда. Полчаса я нервно мерил шагами поребрик, ветер свистел в ушах, а внутри подпрыгивали шары. Когда она спустилась с тяжелой сумкой, четвертый шар с нужным номером бухнулся в желоб. Я подскочил от радости, подхватил ее вместе с сумкой, закружил, мы чуть не свалились прямо на асфальт у подъезда.

– Спасибо, – она прикоснулась к моей отрастающей после химии шевелюре. – Без тебя я бы вряд ли так быстро решилась.

Я почувствовал себя самолетом, на борт которого попал ценный внушительный груз, на сверхзвуковой скорости, вспарывая облака, я парил до дома ее родителей. В третьем за вечер конце бесконечной Москвы она благодарно поцеловала меня сама. Коротко оставила сладкий след на губах.

Малая вероятность, пошаговый алгоритм и абсолютное чистое везение – это был первый серьезный выигрыш, обычно новичкам везет. Или это химиотерапия, застрявшая в венах, сработала? Любовь ведь всегда немного химия.

С того момента мы стали дуэтом – везде вдвоем, взявшись за руки. После работы «она любила летать по ночам» – в темном парке, на каруселях, которые не останавливались той теплой зимой.

Я ждал ее возвращения внизу и влюблялся все больше. Ее душа была изувечена мужчинами, под одеждой она тоже прятала шрамы.

В парке я играл в кегельбан, ее радовали трофеи из мягкого плюша. В глазах после карусельной круговерти подпрыгивали чертята, в сущности она была совсем девчонкой. В далеком углу мы облюбовали фастфуд с картошкой, почти как из костра. Я рассказывал ей про школьные экспедиции, она слушала, уронив голову на ладонь. Когда говорила о работе, волновалась, поправляла рукой струящиеся каскадом волосы, закрывающие высокую грудь, за которой пульсировало такое большое сердце.

Она была немного фантазеркой, верила, что я здоров и по-настоящему жив. Как только мы встретились, я перестал себя жалеть. Мне хотелось расправить крылья и быть сильным – найти деньги и жить вместе с Никой.

Дома в Питере, на последней химии, родители насобирали мне денег на месяц аренды квартиры. Новые друзья помогли нам угнездиться в маленькой московской хрущевке. Для меня был старт чего-то серьезного. На новоселье я достал из пакетика и надел нам колечки «Спаси и сохрани» из Лавры. Внутри каждого гравировка с именами.

– Никуля, здесь все написано. Я верю, потому что ты со мной.

Она не надела кольцо на палец, продела сквозь него тонкую длинную цепочку и повесила на шею.

– Так оно будет ближе к сердцу, – сказала она.

Каждый раз потом, в минуты интимной близости, когда подушки и одеяла нестерпимо сковывали движения, я выискивал глазами кольцо на ее груди. Оно будило во мне страсть и нежность. Я сильнее прижимал ее к себе, с трепетом целовал ее грудь, ощущая на губах бархат кожи, чувствуя прерывистое горячее дыхание на своем лице. Иногда она откидывала его назад, чтобы лишние движения не нарушали ритм и такт, выбранный нашими телами.

После ей нравилось сидеть у меня на коленях, я обнимал ее за талию, гладил и украдкой целовал шрамы на руке и шее. Да, я был счастлив!

Насытиться друг другом никогда не хватало времени, да и не будет никогда столько времени в человеческих часах. Нас разлучала ее работа. Пока ждал – представлял Крым весной: взлететь вместе на Ай-Петри, парить над соснами, на закате спуститься к морю, довериться ночным волнам.

Целям нужны были средства. В «Чайхане» рядом с домом требовались официанты. Мое русское лицо и крепкая комплекция, хоть и сдувшаяся в последнее время, устроили руководство, нравились клиентам. Зарплаты «с чаем» впритык хватало на оплату однушки. Кормила нас Ника.

Каждый день звонила мама, напоминая о необходимости показаться врачу. Я жил какую-то новую жизнь – она совсем не пересекалась с предыдущей, в которой мой финал уже должен был состояться. На дворе тем временем полыхала солнцем весна.

Мы бродили с Никой по парку, наблюдая за обновлением: почки на деревьях взрывались быстро, вокруг было много жизни. А в кегельбане я впервые проиграл. На следующий же день я упал с подносом в середине смены. Силы неожиданно покинули меня, процесс пошел бесконтрольно.

Ничего больше не хотелось, только спать, обнимая Нику, сцепившись руками и ногами.

Первого мая нам пришлось перебраться в Питер лечиться, сдали гнездо друзьям до сентября. Я стал заложником собственной молодости, в свои двадцать два я еще рос, а вместе со мной – неоперабельная она.

Почти сразу положили маяться в больницу. После майских Ника взяла отпуск за свой счет и поселилась в моей палате. Держала за руку долгие часы под капельницей, читала книги вслух, пела колыбельные – я плохо засыпал.

Из боксера я резко превратился в узника Освенцима, с огромными провалившимися глазами. Ходить сил не было. Иногда Ника вывозила меня на коляске в больничный парк, в буйство майской зелени. Над окном палаты свили гнездо разноцветные сойки, сквозь стекло мы наблюдали за планированием новой жизни.

Пока я еще соображал, я поклялся себе и Богу, что в любом случае буду оберегать ее от всего.

Накануне ухода уговорил ее поехать домой. И умер, как и родился, рядом с мамой. Знал – Ника этого не вынесет.

На мне произошел какой-то сбой, а может, снова повезло в лотерею, я помню все: как упаковали в черный пакет, отвезли тело в морг – вскрыли, я ужаснулся – она вросла в меня, была размером с младенца в моем животе.

Помню, как мазали гримом из черной коробки, везли в катафалке, трясли кадилом над лицом. Пришло неожиданно много народу. На отпевании Ника стояла на коленях возле моего тела. Мама рыдала в голос, когда опускали гроб в семейную могилу, под березкой. Я наблюдал сверху. А потом – снова тренинг на сорок дней. И цель одна – вернуться к Нике. Меня допустили. Так мы снова встретились. Я почти не узнал ее в бледной девушке с короткой стрижкой. Она вернулась к родителям, спала с мамой, обнимая плюшевого мишку.

Я прилепился к ней, теперь просто берегу. И выпросил у Бога для нее сына. С мужчинами ей как-то не везет. Вот уже десять лет мы безразлучно вместе: днем, ночью, без отпусков и перерывов на обед. Никуда ей без меня.

Декабрь, 2017

Ольга Буданова. След

Если ты не можешь быть дорогой, будь тропинкой,

Если ты не можешь быть солнцем, будь звездой;

Выигрываем мы или проигрываем – неважно,

Проявляй лучшее, что есть в тебе.

Дуглас Мэллок

Он ехал на электричке к своей радости – или боли. Он сам не знал. Он не знал, как она примет его, и примет ли вообще. Будет ли она сердиться или плакать, смеяться от радости или отвернется и обиженно уйдет, а может, вообще посмотрит на него с безразличием и скажет: извини, мол, я уже не одна, ведь уже больше полгода прошло, как ты пропал, как ты исчез. Полгода, всего полгода! Нет, так она не скажет никогда, ему хотелось в это верить. Он затряс головой из стороны в сторону, как бы выгоняя из головы неприятные мысли. Чтоб отвлечься от мучащего его ожидания, он стал просматривать ленту соцсети. Вернулся он в информационное поле совсем недавно и был там инкогнито, мертвым аккаунтом. Фото, пост с текстом, реклама: «Эльбрус выходного дня». «Абсурд! Как это возможно? Хотя за деньги всякое возможно», – он ухмыльнулся про себя и вспомнил, как приятели-альпинисты рассказывали про богатого китайца, который считал свою попытку восхождения на Эверест неудачной только потому, что заказал мало шерпов. Было бы их больше, они точно донесли бы его до вершины. Опять гора возникла в мыслях против его воли. Тогда они решили, что восхождение на Эльбрус будет их последним соревнованием в противоборствующих командах. От волнения его стал душить кашель. Кашель и нервный тик – теперь его постоянные спутники, хотя от тика, надо сказать, он практически избавился.

Они познакомились на товарищеских играх по легкой атлетике, проводимых между командами-участниками спортивной индустрии. Она – SMM-менеджер крупного спортивного магазина, он – менеджер по закупкам ритейл-конкурента. Их столкновение произошло на последнем этапе эстафеты, когда для того, чтобы определить победителя, судье пришлось замерять длину прыжка по их следам, оставшимся на песке. Тогда она принесла победу своей команде. И с товарищеского рукопожатия началась их история. Они как нельзя подходили друг другу. Молодые, красивые, развивающиеся в профессии, с общими интересами и взглядами на жизнь. Они любили спорт и риск, экстремалами назвать их было нельзя, но грани физических возможностей они исследовали не раз. Им был присущ дух соревнования. Каждый раз в любом деле они ставили планку все выше и выше, тем самым подталкивая себя на пути развития. Они соревновались во всем: кто быстрее освоит новую программу на компьютере, кто больше прочтет страниц книги за час, кто скорее выйдет из квест-комнаты, кто первым войдет в квартиру. Порой доходило до абсурда, когда они, ворвавшись одновременно в дом, присаживались на корточки и смотрели, чей след был первым на придверном коврике. Дух соревнований подстегивал их и без того страстные отношения. Иногда они не могли уступить друг другу, точнее, он не мог. Он считал, что в жизни есть вещи, где женщина по определению не может быть первой. Они спорили, ссорились, она могла даже заплакать. С течением времени она научилась обходить острые углы их отношений. Перевела соревновательный дух между ними из бытовой жизни – в спорт. Будучи участниками разных команд, они поддерживали друг друга, болели и радовались победам другого. Впереди их ждала официальная регистрация отношений и свадебное путешествие в Танзанию в совместном и только вдвоем восхождении на Килиманджаро. А пока перед ними возвышался гордый Эльбрус, и каждый из них смотрел на него под своим углом. На Эльбрус они поднимались на скорость с двух сторон: с западной и восточной. Был февраль. Худший месяц для восхождений по погодным условиям. Но тем интереснее для соревнований. Кто кого? Кто первый? Он шел с западной стороны. Его маршрут был более коротким, но имел сложные участки, требующие хорошей альпинистской подготовки. Ее группа шла с восточной, маршрут более пологий, но намного продолжительнее, требующий хорошей физической выносливости. В итоге количество затраченного времени на восхождение у двух групп выравнивалось. Ему непременно хотелось победить в этом их последнем соревновании, он хотел закрепить свою мужскую пальму первенства и встретить ее с победоносной улыбкой на вершине. Он был уверен, что она поймет его, тем более что в нагрудном кармане куртки лежало обручальное кольцо, кольцо их связки навеки. Он спешил, он очень спешил. Он спешил несмотря на то, что несколько недель назад перенес острый бронхит. Он не счел это поводом для отказа от соревнований. Он спешил на подъеме, когда почувствовал легкое головокружение, он продолжал спешить, когда его стало тошнить, он не остановился, когда почувствовал сильное сердцебиение и боль в груди. Когда по рации он услышал, что ее команде осталось 500 метров до вершины, он понял, что может вдруг уступить, не успеть, – и сделал рывок. Он практически бежал, как возможно бежать по траверсу на высоте выше 5000. Вот уже и седловина – подумал он перед тем, как в глазах его стало мутнеть, и из груди вырвался кашель с пеной и кровью… Его сняли с маршрута в экстренном порядке, несмотря на попытки сопротивления. Горная болезнь дала о себе знать, проявившись в неадекватном поведении и возбуждении. «Отек легких и отек головного мозга», – эти слова он услышал уже внизу, в поселковой больнице. Спустя несколько дней, придя в себя, он узнал, что ее команда была на вершине первой. Больше он ничего не хотел про нее слышать. Он не мог простить себе и ей свое поражение, свою слабость. Восстановление было долгим, проявились последствия отека мозга. У него нарушилась речь, его походка была больше похожа на походку пингвина, его рефлексы были заторможены. Он считал себя недостойным ее. Он прекратил все связи с внешним миром. А больше всего его задевало то, что она почему-то даже не пыталась его искать. Но, думал он, победителей не судят.

И вот теперь, спустя чуть больше, чем полгода, он ехал к ней. Он ехал к своей радости или к своей боли. Он сам не знал. Он знал и понимал теперь только одно, что дух соревнования – это разжигание пустого интереса, отвлекающего от самой сути жизни. Это вред, не приносящий человеку ничего, кроме ограничений. И, в конце концов, – это комплексы. Его комплексы. Этими мыслями он хотел поделиться с ней.

Вот уже и станция. Вот он идет по дорожке, запорошенной мокрой листвой, к дому ее родителей. А вот уже и их зеленый забор. И откуда вообще у него уверенность, что она дома? Он нажал на ручку глухой калитки, и взгляд его уперся в след на земле. Это был глубокий и тонкий след от колеса. «Она пересела на шоссейный велосипед, – с улыбкой подумал он, – это на нее непохоже. Видимо кто-то этому поспособствовал», – его взгляд уперся в такой же параллельный след. Он опоздал? Силой толкнув калитку и приняв позу старта, он практически вбежал во двор. Но от волнения споткнулся и упал. Его глаза уперлись в два колеса, два тонких параллельных колеса новой инвалидной коляски. И поверх этих двух колес на него смотрели знакомые глаза, ее глаза…

Только теперь он вспомнил разговор двух соседей по больничной палате, которые сокрушались над судьбой молодой девушки – покорительницы Эльбруса. Вписав свое имя в историю самых быстрых восхождений, при спуске она сорвалась. Ее жизнь спасло то, что она шла в связке, но сорвавшись, сломала позвоночник, ударившись о скалу.

Она не искала его, считая себя проигравшей.

Яна Норина. Город на дне

– Я рассказывал вам о старике, который утаскивал детей на дно озера? Сейчас расскажу.

– Молчи, старый дурак, гости теперь на озеро-то не пойдут.

– Ну что вы, нам интересно. Дедушка, расскажи.

– На дне нашего озера есть город…

– Ну все, началось…

Мы оставили Люсю болтать с дедушкой и его женой на крыльце и зашли внутрь.

Люся заходит в дом и начинает говорить нам с женой:

– Этот город существует.

– Нет, не существует. – Моя жена зачем-то спорит с Люсей.

– Я докажу вам. – Люся надулась.

Люся убежала.

Люся вернулась. Дня через три. Полиция местная по привычке вписала в протокол исчезновение еще одного ребенка близ озера Светлояр. Днем мы искали ее по всему побережью, ночью садились на крыльцо и смотрели на озеро в ожидании чуда. Мы знали, что она придет.

Люся пришла на рассвете. Она не рассказывала про город на дне озера. Она ничего не говорила. Ни слова. Только смотрела на озеро.

Однажды мы с женой наблюдали привычную картину: озеро гипнотизирует Люсю, и Люся что-то мысленно отвечает озеру.

– Ты знаешь, кажется, она права. Мы просто не умеем мечтать, – неуверенно начала жена.

– Это тебе старик сказал. – Я не был скептиком, просто видел очевидное. Это его разговоры утаскивали детей в озеро.

– Это я сама поняла. Люся рассказала мне кое-что.

– Она же не разговаривает.

– Это не было раговором. Она сказала лишь три слова.

– ?

– «Петя зовет маму».

– Петя? Она же не знает про Петю.

– Не знает. Но общалась с ним. Там. В озере.

Петя – это наш нерожденный первый ребенок. Он не родился, и, более того, у жены даже не было выкидыша. Он просто исчез на 3-месячном сроке беременности. Мы не смогли его похоронить, но придумали ему имя. Петя.

Моя жена исчезла ночью. Бесследно. Люся не плакала, только поговорила с озером в своей безмолвной манере. Я не пошел. Я не подходил с тех пор к воде, кроме одного-единственного раза.

Мы уехали. Люся продолжала рисовать город Китеж, продолжая молчать. Я думал, как мне жить без Люсиной матери. Я смотрел на рисунки Люси, но они тоже молчали.

Старик сказал, что взрослые не могут вернуться из Китежа, это под силу только детям. Но я все равно поехал к озеру.

Я пошел по берегу, впервые за пять лет. И увидел ее. Огромную сине-зеленую рыбину с выпученными глазами и распахнутым ртом, из которого пахло тиной. Я попытался сдвинуть ее палкой, но она стала биться еще больше. Я обхватил ее руками и потащил в воду. Рыбина не сопротивлялась, судорожно хватала ртом воздух и смотрела на меня. Я втащил ее в воду, и она уплыла.

Я посмотрел ей вслед. Передо мной был город. Ни на дне озера, ни на поверхности. Большой, мерцающий на солнце луковками куполов, окруженный крепостными стенами.

И я пошел туда.

Медленно, как будто меня ждали и торопиться уже некуда.

Боже, сделай так, чтобы это был не сон.

Content

Мой самый второй: шанс изменить все

Елена Фарба. Желания

Короткая повесть

Пролог

Глава 1. Смутные воспоминания

Глава 2. Восьмой дом

Глава 3. Полет

Глава 4. Любовь

Глава 5. Школа

Глава 6. Музыкальная школа

Глава 7. Неведомые луга

Глава 8. Виола от Валио

Глава 9. Девичество

Глава 10. Путь без конца

Анна Буданова. Барабанщица

Марина Ковалюк. Танец с огнем

Стелла Прюдон. Идеальная чистота

Татьяна Золочевская. Обгони песок

Анна Бобровская. Эмма

Елена Помазан. Выпрямила

Наталия Рубина. Варенька и ее мечта

Ольга Хотимская. История одного счастья

Вера Заватрова. Маленькая ночная серенада

Largo – Няшка

Moderato – Казус

Allegro – Платье

Presto – Победа

Мария Аносова. Сахалин

Андрей Ковылкин. Узор на ковре

Ирина Штырник. Стул крутящийся. Чайник электрический

I

II

III

IV

Марина Шахворостова. Кот писателя

История первая

История вторая

История третья

Юлия Ренн. Три истории

Джентльмен

Химию и Брови

Как ежик любопытством жил

Светлана Завтоньева. Девятый кот

Ольга Лопинова. Сплетения любви

Елена Помазан. Обычная история

Алла Гугель. Странное происшествие в прачечной

Елена Сахарова. Не целуйтесь с незнакомыми единорогами

Анна Шипилова. За холстом

Марина Копытина. Котел

Реорганизация

Новая надежда

1

2

3

Побег

1

2

3

4

Мелкие пакостники

Все круги ада

1

2

3

4

Александр Кожевников. Сынка

23.59.59

23.45.23

23.20.30

20.08.05

18.12.20

16.14.28

12.45.58

09.04.13

05.04.30

04.40.30

04.00.00

03.40.57

03.20.00

02.52.34

02.34.15

01.55.13

00.57.43

00.14.12

00.05.13

00.02.58

00.01.30

00.00.52

00.00.28

00.00.15

00.00.07

00.00.03

00.00.00

23.59.59

Алена Гмызина. Лотерея

Ольга Буданова. След

Яна Норина. Город на дне