Елена Ронина

Местное время – любовь

© Ронина Е., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Часть 1

Зеркало мира

Увидеть Париж и умереть!

«Увидеть Париж и умереть» – я всегда именно так думала про Париж, ждала свидания с ним много лет, готовилась.

В Париж нас пригласили съездить наши друзья – немцы Рената и Густав Бахер. Ну, друзья не друзья – вопрос спорный, но знаем мы друг друга давно. Сейчас, по прошествии большого количества лет, поняли, что, вероятно, все-таки не друзья. Да и кого сейчас в нашей сложной жизни можно назвать друзьями? Наверное, только хорошо живущих друг с другом мужа и жену. Тогда мы этого не знали, в Париж хотелось, сами бы поехать не решились. И страшно, и французского языка не знаем, и дорого. Бахеры нас уговорили, они в Париже бывали неоднократно, хоть по-французски только две фразы знают. Густав – такой «человек мира», как он сам себя называет, умеет быть органичным в любом обществе, в любой компании. Правда, не все и не всегда чувствуют себя с ним комфортно, но он всегда собой доволен.

Итак, в какой-то момент мы приняли решение поехать во Францию. Все срослось, сроки уточнены. Едем в Париж. Ура! Неужели? Не могу поверить своему счастью!

Решили выезжать на машине из Германии, из Кельна. В Кельне живут родители Густава – Карл и Гизелла. У них собственный дом в старинном стиле – небольшой, но очень уютный. Мы с мужем часто бывали в этом доме, и я его очень полюбила. Каждый раз на пороге нас встречали этакие благообразные старички: она всегда в капроновых чулках и в бусах, он всегда в шейном платке. Все остальное – это ладно, но вот эти чулки и шейный платок всегда меня умиляли. Еще умиляло, что каждый раз, когда мы садились за стол, доставался новый сервиз. Мы же привыкли, как у нас в России: один сервиз – парадный, для гостей (лучше, если это будет «Мадонна»), а на каждый день что-нибудь попроще, что не жалко разбить. Ну и билось, конечно! Поэтому на каждый день всегда был некомплект.

После посещения Кельна я дала себе слово, что есть буду всегда из парадных сервизов, на праздник ничего приберегать не стану и на столе каждый день будут стоять одинаковые тарелки!

Приезжая в гости, мы всегда привозили подарки: икру, конфеты, водку. Интересно, что все наши нехитрые презенты клали на какой-нибудь стол в углу и стояли они там вплоть до нашего отъезда, иногда несколько дней. Да… Брезгуют, значит, и на стол не поставили, не открыли, не попробовали. Даже не убрали! Так и стоят наши бедные подарочки, никому не нужные. Потом, когда то же самое происходило и в других домах, я все поняла. Это у них такие правила хорошего тона. Немецкие друзья демонстрируют нам, как они любуются нашими подарками. А есть их они будут втихаря, когда мы уедем, за закрытыми дверями.

Ехали по автобану через Бельгию. Бензин, естественно, пополам, мы уже привыкли к этому: дружба дружбой, а бензин посчитаем! Сейчас уже удивляюсь, почему с нас не спросили за амортизацию автомобиля? Периодически за руль сажали моего мужа. Сережа, нервно улыбаясь, отказать не мог. Я слегка побаивалась, мы не умеем ездить двести километров в час! Для нас все диковато, весь этот их порядок. Но в грязь лицом ударить нельзя, еще будут в этой поездке такие возможности! После часа езды мой муж был весь мокрый, долго не мог прийти в себя, но испытание на прочность прошел на пять с плюсом!

Въехав в Париж, машину сразу поставили на стоянку. Оказалось, передвигаться будем пешком, деньги нужно экономить, бензин очень дорог (даже половина бензина! Ну что за люди?!). Но мне уже было на все наплевать, я в Париже! В него я влюбилась сразу, с самой первой секунды. Поняла, что это абсолютно мой город. Его воздух, его люди, язык – все-все. Просто сидела на скамейке и наслаждалась счастьем, лелеяла чудную мысль: я и Париж. Вся остальная команда рысью бегала по городу и искала для нас гостиницу. Задача была не из простых: гостиница должна была быть «две звезды» и обязательно со скидкой!

Видимо, удобства будут на этаже или вообще за углом, но меня это уже не пугало. Я готова была спать прямо вот на этой лавке. Периодически приходилось пересаживаться в другое место, поближе к очередному отелю. Мои спутники при этом наказывали мне не считать ворон, а сторожить вещи.

Наконец-то наши «две звезды» с дополнительной скидкой в тридцать (!) процентов были найдены. Наш друг Густав потом напоминал об этом все четыре дня, проведенные в Париже. Мы каждый раз должны были восхищаться, как будто услышали об этом впервые, и при этом забывать, что номер состоит из одной кровати. Ни шкафа, ни телевизора, ни тумбочки. Для остальной совершенно ненужной мебели просто не было места. Да и зачем? Приходили мы поздно, чуть живые, и, едва открыв дверь, плюхались спать, практически не раздеваясь (все равно некуда вещи складывать), и оказывались… на полу. Кровать была настолько продавлена, что походила на гамак! Поэтому мы всю ночь друг на друга немножко наезжали. Хорошо, что уставали сильно, спали без задних ног и ничего не чувствовали.

Уставать было с чего: за день мы наматывали пешком километров по пятнадцать. Было принято решение на такси не ездить, на метро – только в случае острой необходимости. Хорошо, что с погодой нам повезло – начало лета. Не жарко и не холодно, так что гулять по Парижу – одно удовольствие. А нашим немцам удовольствие вдвойне, ведь и деньги экономились.

Ничто не могло разочаровать меня в Париже. С каждым днем город нравился все больше. Все было интересно, все живое, за каждым человеком чувствовалась судьба.

Каждый вечер за ужином мы составляли план на следующий день. Четыре человека, четыре дня. Каждый из нас предлагал что-то интересное именно ему, сообща составлялся маршрут. Поэтому новый день был непохож на предыдущий. Было очень здорово. Кстати, полноценно в ресторане мы ели раз в день. Почему – для меня до сих пор остается загадкой. Наши спутники – люди далеко не бедные и много чего себе могут позволить. Но… Мой муж предположил:

– Может, они думают, что у нас денег нет совсем и боятся поставить в дурацкое положение?

Уж не знаю, что они там думали, но на еде мы экономили. В ресторане брали только «меню», по-нашему – комплексный обед. Дешево и сердито. Но мало. Сережа вечно был слегка голодным. Но друзья всю дорогу так восхищались изысканностью кухни, что как-то неловко было заказать что-то еще. Много есть вредно. Завтракали мы в нашем чудном отеле. Ну что можно было получить в таком месте? В Париже вообще завтрак легкий: кофе, круассан и немного джема. Мы собирались в нижнем холле, всем наливалось по одной чашечке кофе, добавка не полагалась. Затем хозяйка гостиницы, дама не очень приветливая, кидала в нас по одному круассану. Джем не давала вообще. Думаю, она никак не могла простить нам тридцати процентов скидки. Немцам это настроение не портило, мне же было как-то не по себе. Все время завтракала с легким чувством вины, спеша съесть свой бублик и убраться по намеченному вечером маршруту.

Полдня мы наслаждались солнечным Парижем. Потом просто покупали багет, сыр, бутылку вина и прямо где стояли, там и садились или ложились в зависимости от того, где нас заставал голод – на лужайке, на ступеньках, – и все купленное съедали. Не могу сказать, что это было плохо. Нет, вкусно, романтично, здорово. А наши спутники опять радовались вдвойне. Ведь сколько денег экономили! Ну пошли бы сейчас в ресторан, и что? Ободрали бы нас как липку. Вкусней бы не было, это точно. И вообще, с какой стати кормить этих французиков? Не дождутся. Нас с Сережей все устраивало. Иногда, правда, во мне восставал дух противоречия:

– Хочу пирожное!

– Елена, в ларьках только сыр!

– Устала я от вашего сыра. Хочу в кондитерскую. Хочу кофе по-венски с каким-нибудь абсолютно французским десертом.

Мне никто отказать не мог, но никто со мной за компанию не ел. Немцы говорили, что не хотят. Сереже было очень неудобно. Так и не поняла, за меня или за них, но он тоже пирожные не ел. Наплевать. Мне было вкусно, комфортно. Чудо как хорошо!

– Сереж, ты чего все время в сумке роешься?

– Подожди…

– Что-нибудь случилось?

– Лена!!!

Поняла, нужно заткнуться, пока не обругали. Зная своего мужа, я догадывалась, что что-то не так, что-то случилось. Но спрашивать было бесполезно, он уже разнервничался настолько, что даже разговаривать не мог. Мы возвращались на метро, день клонился к закату. Все здорово, впечатлений море. Наконец-то я поднялась на Эйфелеву башню. Не скажу, что это самое яркое впечатление от Парижа. Но символ все-таки. Посетить нужно. Галку поставили. Но часть пути на башню пришлось проделать пешком, устали как собаки. Зато после этого восхождения нам даже разрешили в какой-то жуткой кафешке посидеть, а заодно и съесть пиццу. Правда, одну на всех. Да и ладно, впереди еще «комплексный обед» на ужин. Ноги гудели, как хорошо, что сейчас прямиком в номер, в наш гамак.

Господи, да что с моим мужем-то происходит?! Посерел прямо весь и вещи из своей сумки начал на скамейку вытряхивать.

– Лена, я, по-моему, кошелек потерял…

Тут уж и я начала сереть. Деньги у нас все хранились у Сережи. Причем совсем все. За гостиницу мы еще не платили, а после Парижа я собиралась ехать в Ганновер на медицинскую выставку, и на эту поездку деньги в том же кошельке. Действительно, увидеть Париж и умереть… теперь уже от голода.

Тут уже и немцы поняли, что у нас что-то стряслось.

– Сережа потерял кошелек.

– Какая неприятность. А денег много было?

– Много.

Ну как людям объяснить, что денег не просто много, а все? И больше нет вообще ничего. Заикаясь, начинаю рассказывать.

– Подождите, ну вы же в сейф что-то клали?

– Нет…

– У Елены, в ее кошельке?

– Все было у Сергея.

Чувствую, не понимают. Да мы и сами не понимаем, почему так произошло. Начинаем лихорадочно соображать, что делать дальше, как выходить из этой ситуации. А ведь не зря наши спутники такие экономные и нас к этому приучали. Глядишь, и не умрем с голоду: что-то у них займем, на поездку в Ганновер денег попрошу у врача, с которым в Германии встречаюсь. Еще есть время ему позвонить.

– Подождите, давайте все-таки разберемся. Сергей, когда ты в последний раз видел этот кошелек? В кафе? Точно помнишь? Ну да, ты же расплачивался… А в метро как входил? Ай, ну да, в метро же я билеты покупал. – Густав пытается проанализировать ситуацию.

– Знаете, давайте-кa вернемся в кафе. А вдруг ты кошелек просто уронил, и он спокойно лежит под стулом и ждет нашего возвращения?

– С пятью тысячами-то? Вряд ли. Мы в фантастические истории не верим.

– Все, поехали. Нет, так нет. А вдруг!

Едем обратно, настроения никакого. Каждый в душе ищет виноватого. Немцы удивляются нашей халатности. Я – своему мужу. Он находится в прострации. Минут через сорок добираемся до места. Входим в кафе. За нашим столиком сидят уже совершенно другие люди и с очевидным удовольствием уминают пиццу. Сережа лезет под стол, безусловно, вызывая удивление у народа. Ничего! Как и предполагали!

– Все-таки надо на всякий случай спросить у бармена. А вдруг кто-нибудь нашел и отдал? – неуверенно предполагает Рената. Святая простота! Нашел и отдал! Даже предположить такое и то умудриться надо, не то что вслух сказать. Тем не менее Сережа, как зомби, на негнущихся ногах идет к бармену. Мы издалека видим, что они о чем-то говорят. И вдруг! В руках бармена я вижу наш кошелек. Нет, этого не может быть! Наверное, он пустой. Сережа отходит в сторону и проверяет, все забрали из кошелька или нет. Деньги все на месте! До последнего пфеннига… Сережа тут же возвращается назад и, достав из кошелька какие-то деньги, отдает их в благодарность бармену.

Потом мы пытались выяснить, сколько отдал, – Сережа вспомнить уже не мог. Да это уже неважно. Нам вернули наши деньги. Почему это произошло, осталось загадкой. Французы очень честные люди? Это вряд ли. Мы им понравились или нас сочли настолько бедными, что пожалели? Или питают симпатию к русским? (Не к немцам – это точно, во Франции немцев, мягко говоря, недолюбливают.) Не знаю, не знаю… Мне все-таки кажется, что кошелек нашли в чьем-то присутствии и очень много людей это видели. Думаю, это самая вероятная причина, хотя версии высказываются и по сей день. Но главное – это результат. Мы с деньгами, мы в Париже, праздник продолжается!

Очумевшие от счастья, мы наконец-то доехали до нашей гостиницы и упали в наш гамак. Нам нужен был отдых, чтобы осознать случившееся, и время, чтобы придумать, как правильно прятать деньги дальше.

Вечером мы уже идем не в дешевый ресторан, а в хороший. И первым делом заказываем шампанское! Сегодня не экономим, сегодня мы гуляем! Будет и фуа-гра, и ассорти французских сыров, и замковое вино.

Париж еще раз доказал нам свою непохожесть на все другие города. Доказал нам, что это город, где случаются чудеса, – большие и маленькие. Нужно просто приехать сюда с близким по духу человеком, и Париж повернется навстречу, одарит теплыми воспоминаниями на всю жизнь. Уж мы-то с мужем эту поездку теперь никогда не забудем. На это есть еще одна причина…

Сережа открывает шампанское, пробка с силой вылетает из бутылки и падает прямиком в бокал.

– Так, чей бокал? Рената, твой?

– Нет, это Сергея.

– Уверена? А ты знаешь, есть такая примета, если пробка попадает в бокал, это к прибыли. А уж если пробка от шампанского, то это прибавление – к ребенку!

– Сергей, значит, у тебя будет ребенок. Бокал не мой, это точно твой!

– Интересно, кто это родит моему мужу ребенка? Уж точно не я!

Мы все веселимся, у нас прекрасное настроение, и даже эта больная тема для обеих пар не заставляет нас грустить. У Бахеров детей совсем нет, а у нас с Сергеем нет общих. И, несмотря на все усилия, пока и не предвидится. Но сегодня не о том. Мы пьем вино, вкусно едим, потом полночи гуляем по Монмартру. Уже под утро с Ренатой у какой-то африканки заплетаем себе по косичке. Мы счастливы. И ведь очень редко бывает, когда счастье ощущаешь прямо в этот самый момент. Обычно оно приходит с воспоминанием о чем-то. А мы счастливы прямо сейчас.

Навстречу нам идет большая компания. Вдруг один парень, наш ровесник, останавливается, подходит к Ренате, берет ее за руки и начинает что-то быстро говорить по-французски. Потом обнимает, целует в губы, и компания уходит. Мы остаемся стоять с раскрытыми ртами. Что он ей говорил, почему поцеловал? Почему ее, а не, допустим, меня? Опять загадка, опять маленькое чудо, от которого Рената потом долго не могла отойти, все ходила и глупо улыбалась.

А для меня в этом городе произошло самое невероятное, самое долгожданное чудо в моей жизни. Почему для меня? Для нас! Для нашей семьи! Мы привезли из Парижа нашего долгожданного Павлика. Действительно, тот бокал оказался Сережиным, и мы еще раз убедились, что в Париже сбываются все мечты, все надежды. Но обязательно нужно туда ехать с человеком, которого по-настоящему любишь, с которым ты – единое целое. А если уверенности нет, то этот город поможет разобраться и в себе, и в партнере, и в ваших отношениях. Я видела людей в самолете, летящих из Парижа, которым нечего было сказать друг другу, которые, кроме раздражения, не вызывали друг у друга никаких чувств. Нас же Париж соединил навеки, еще раз доказав, что, может, мы и разные, но нам хорошо вместе. В музее Д’Орсе мы восхищались одними картинами, восторг вызывали одни и те же улицы и бульвары этого дивного города.

Увидеть Париж и умереть. Да! Но только от счастья!

По ленинским местам, или Неделя имени меня

Сверху это очень напоминает бархатную бумагу. Как будто кто-то взял ее и измял. Она лежит в причудливых изгибах и изломах, с выпуклостями и вмятинами. И цвет, главное, цвет! Он такой глубокий малахитовый и очень насыщенный. Никогда такого не видела. Но вот уже вдали показалось Женевское озеро, и я понимаю, что никакая это не бархатная бумага, это Швейцарские Альпы, а я лечу в самолете, смотрю в окно и через двадцать минут буду в Женеве. Поверить в это пока не могу, поэтому все-таки горы остаются для меня очень красиво и эстетично скомканной бархатной бумагой, а Женевское озеро – маленькой лужей. Неужели это все-таки я, и я опять в самолете и лечу за границу?

Да, нельзя детей рожать в преклонном возрасте. Все-таки это выбивает. Шутка ли, родить почти в тридцать шесть лет! Да еще через четырнадцать лет после первого ребенка! А ведь казалось, ну что тут такого?! Тридцать шесть – не возраст, дети – это счастье, двое детей – тот минимум, который должен быть у любой женщины. И я наконец могу подарить ребенка своему мужу! Да еще мальчика, продолжателя фамилии.

О том, что это тяжело, я забыла, о том, что мне не двадцать, я не задумывалась, того, что не все дети идеальные, как мой старший сын, я не понимала. Единственное, о чем я размышляла во время беременности, – это какая у моего малыша будет коляска. Требование к коляске определилось одно: она должна быть легкой и просто складываться (главное предназначение коляски – входить в самолет). И еще, конечно, необходим рюкзачок, там будет сидеть мой ребенок. Я считала себя такой прогрессивной бизнес-леди, что дома задерживаться не собиралась: родится ребенок, посажу его в рюкзачок – и сразу в самолет. Ребенок помешать не может! Он меня только украсит! Такая молодая многодетная мама, все успевает: и детей рожать, и бизнесом заниматься, и дети все время с ней. Ну просто идеальная картинка.

Я же ее не придумала! Я все это видела у моих иностранных подружек. У них дети все время с ними: в самолетах, в ресторанах, на отдыхе! Никто никому не мешает, все счастливы. Почему у меня должно быть по-другому? А ни почему. И не будет. У меня будет точно так. Я буду тоже прогрессивная, спокойная и эмансипированная, буду сама собой гордиться и всем докажу, что старые времена прошли. Теперь и у нас все по-другому. Детей не пеленаем, пеленки не стираем, фотографироваться начинаем с роддома. Никаких предрассудков. Все!

Как говорил один мой старинный друг, ошиблась я жестоко!

Во-первых, во время беременности я жутко комплексовала из-за своего, прямо скажем, далеко не юного возраста. И как ни старалась себя украсить всевозможными заморскими нарядами, все равно с гордостью свой живот носить не могла. Мне казалось, все вокруг меня думают: «Ну куда лезет эта старая дура? В ее возрасте нужно на печке сидеть и деньги на старость копить!»

Чувствовала я себя не очень хорошо, мой муж машину водил как-то рывками (естественно, я думала, что нарочно), поэтому ездила на работу на метро. Так мы и жили: вдвоем выходили из дома, а потом расходились каждый в свою сторону.

На работу приезжали практически одновременно, вместе открывали дверь и шли в один кабинет. Я к тому времени – уже обиженная на весь белый свет, мой муж – в недоумении: чем это я так расстроена, может, меня кто обидел?

Обидела меня беременность, все беременные очень обидчивые, это у них такое стойкое физическое состояние. Ну а на кого обижаться? Конечно, на собственного мужа! Вот почему, спрашивается, он не интересуется каждые пять минут, как я себя чувствую? Нет, лучше каждую минуту… Или: вот почему опять не заметил, что на мне новая кофта? Неужели трудно каждое утро говорить: «Какая же ты у меня красавица!»

Не можешь про кофты запомнить – ладно, у меня их действительно много, ошибиться легко. Ну тогда хоть просто, не уточняя: «А кофточка тебе эта идет, просто супер! И живот не очень большой, тебя даже украшает. И вообще, за тот час, что без тебя в машине ехал, так соскучился, так за тебя волновался! Как хорошо, что мы опять вместе».

Вот что, сложно сказать эти три предложения? Можно их даже наизусть выучить и каждый раз повторять только их. Я даже не замечу, что они одни и те же! Все равно приятно, и на душе сразу станет легко и спокойно.

Нет, идет к нашему кабинету и сосредоточенно о чем-то думает. И, похоже, не обо мне. Ну почему не обо мне? И вообще о чем тогда? Наверное, о работе. Да ты подумай одну минуту обо мне, скажи об этом и думай потом опять про работу! А я сразу стану само спокойствие и истериками донимать не буду! Нет, никак и ничего не получается. Мои фантазии постоянно разбиваются об унылую реальность.

– Лена, у тебя плохое настроение?

Боже, ну с чего же оно хорошим-то будет?! Можно, конечно, все мои мысли сейчас повторить вслух, можно написать все то, что он должен мне говорить каждое утро, и давать ему зачитывать при встрече на работе. Но вряд ли и это поможет, все равно найду на что обидеться. Наверняка зачитывать будет не так душевно, как мне бы хотелось. Грустно. Как там у Лермонтова: «И скучно и грустно, и некому руку подать в минуту душевной невзгоды…» Во-во, невзгода – это у меня, ну как же верно сказал Лермонтов, как будто сам беременным был!

– Лена, нужно позвонить в Германию.

Опять за свое! А слова любви? А забота? Ведь целый час не виделись!

Может, плюнуть на все и начать жизнь заново? Хотя заново, наверное, будет все-таки сложновато. Беременной-то… Ладно, позвоню в Германию.

Видно, все беременные одинаково депрессивно недоверчивы к своим мужьям, а все мужья беременных совершенно не понимают. Не понимают, что прежней жизни конец. Ребенка еще нет, а все уже по-другому, реагировать надо на все иначе, постоянно говорить жене, как они, то есть мужья, счастливы и как благодарны…

Да, мужьям этого не понять, не тонкие они натуры, не мягкие. Просто даже черствые. Что там в книжках пишут? Они с Марса, мы с Венеры? Жаль, никак нельзя сейчас на Венеру. Ну да ладно, главное – мне бы ребенка родить. А там его в рюкзачок – и вперед, покорять новые горизонты. Будет себя муж и дальше так же безрадостно вести, мы и без мужа обойдемся. Сейчас, конечно, сложно. Чувство незащищенности очень острое. И потом – кого же я буду все время пилить? Муж останется недопиленным? Не выйдет! Пусть и дальше терпит, в конце концов, ребенок не только мой!

Роды были преждевременными, очень тяжелыми. «Скорую» вызывала себе сама, в роддом привезли не в самый лучший, а в самый ближний – задача врачей была довезти, успеть, спасти.

Довезли, успели, спасли. С трудом. Обоих.

И все, про рюкзачок я забыла сразу. Тот животный ужас, который я испытала при мысли, что мой сын мог не родиться, сразу пригвоздил меня к земле. Я перестала соображать наполовину, и из этого состояния меня вытаскивала вся семья месяцев шесть, если не больше.

Муж не отставал и даже, можно сказать, был на передовой. Вставал со мной ночью, переодевал ребенка, подогревал смеси, просто сидел рядом, пока я кормила Павлика. Для меня это было очень важно. Я думала: ну вот, наконец в нем проснулся отец. Да и пора, ведь уже за тридцать. Как раз тот возраст, когда мужчина начинает понимать, что такое семья, что такое дети.

Как бы не так! Отец-то в нем проснулся, но соображать, видимо со сна, как положено еще не начал. Ведь каждый по-разному просыпается. Вот я просыпаюсь и сразу включаю все мысли, сразу сосредоточиваюсь на сто процентов – «что», «когда», «зачем». Наш старший сын, просыпаясь, всегда ненавидит весь белый свет. И так он всех ненавидит примерно до обеда. Сергей же, проснувшись, тормозит, впадает в прострацию. То есть вроде уже ходит, готовит завтрак, ест, но разговаривать с ним бесполезно. Не добьешься ничего. Похоже, и отец в нем просыпался немного заторможенно. То есть как бы этот отец уже не спит, но еще до конца не понял, что у него родился сын, а главное – еще не успел его полюбить так, чтобы до боли в сердце, чтобы ни вздохнуть, ни выдохнуть. Сразу проснулись только гордость – как же, наследник родился! – и сознание того, что это очень даже хорошо – выполнить основной родительский долг перед ребенком, то есть его родить.

Главным в нашей семье всегда была работа. Кто не работает, тот не ест.

Если мне хочется кушать, я должна идти работать. Так решил мой муж. Что значит «ребенок маленький»? Полгода – уже не маленький. А вполне даже самостоятельный. Конечно, работать пока не способен, но уж точно может перейти на попечение няни.

Бороться с не до конца проснувшимся сознанием мужа было бесполезно. Если мой муж что-то придумал, так просто из него это не выбьешь. Нет, любую другую мысль все-таки, наверное, выбить получилось бы, но только не про работу. Это святое.

Сгорая от желания облегчить мне переход от непривычной роли кормящей матери к привычной роли бизнес-леди, до родов непрестанно разъезжавшей по всей Европе, Сергей предложил путешествие на неделю. Он, мол, останется с Павликом, я съезжу отдохну, а по приезде мы дружно и с хорошим настроением примемся совместно зарабатывать на пропитание.

– Швейцария, – не задумываясь, ответила я.

– Леночка, ты выбрала очень дорогую страну. Может, подумаешь еще? Почему бы тебе не съездить в Чехию?

– Потому что, если ты не согласишься на Швейцарию, я выберу Японию, – зловеще прошипела я.

Муж понял всю серьезность моего настроя и тут же согласился.

О Швейцарии я мечтала давно, хотелось побывать везде: и в Женеве, и в Цюрихе, и в Лозанне, и в Давосе. Вот с таким вот маршрутом «по ленинским местам» я пришла в турагентство.

Там я принялась сбивчиво рассказывать, чего хочу: и про Швейцарию, и про Ленина, но при этом постоянно скатываясь на Павлика. Менеджер смотрела на меня с жалостью.

– Давайте мы вас отправим на два дня в Женеву, а потом вы поедете в санаторий на швейцарские озера в дивной красоты город Ивердон. Мне кажется, вам нужно просто отдохнуть, без всяких экскурсий. Спокойненько поплавать в термальных источниках, посмотреть на горы, полежать на процедурах.

Да, видно, впечатление я производила такое себе, раз меня совершенно незнакомой тетке сразу захотелось куда-нибудь сложить.

– А как же путешествия? А Ленин?

– А Ленин как раз очень любил Женеву и часто там жил. В Ивердоне, правда, не был, но главное, что вы там побываете. Через два дня в Ивердоне вы полностью отключитесь, забудете про Ленина, – продолжала зомбировать менеджер.

Я еще немного посопротивлялась. Нам ведь как хочется? Заплатив один раз, причем не очень много, получить сразу все и по полной программе. Менеджер была непреклонна:

– Да вы не отдохнете совсем! По Швейцарии переезды достаточно длительные, до вокзалов добираться не очень удобно. Сами подумайте: только чемоданы собирать-разбирать сколько раз придется? Ну послушайте вы моего совета. А в Цюрих еще съездите. Например, на горнолыжный курорт, но потом. Отправим вас и с мужем, и с детьми, а сейчас отдохните немного, поживите эту недельку для себя. Еще благодарить меня будете.

Соображала я еще, конечно, туговато, но поняла, что тетка действительно хочет мне добра. Могла бы отправить и туда, куда я хотела, не вникая. А вот ей не все равно, пытается сделать для меня что-то хорошее. Ладно, в Женеву так в Женеву. Попробуем забыть про Павлика, роды и обиды и поедем. Пусть мои ленинские места пока что ограничатся Женевой!

Выхожу из женевского аэропорта, еще до конца не понимая, где я, что я и неужели это я.

Так же – не понимая, я полгода в кроссовках и джинсах, зимой и летом одним цветом, возила коляску по измайловскому лесу. И тоже разные мысли приходили. Как это я здесь оказалась? Почему не в деловом костюме? Где мои туфли на высоком каблуке и дорогие украшения? И когда начнутся очередные деловые переговоры? Переговоров не было. Вся жизнь свелась к кормлениям, прогулкам, вечным недосыпам и хронической усталости.

– Ты же умная женщина! – удивлялся мой умный папа. – Зачем тебе все это было надо? Ведь все вроде было хорошо – и на работе, и дома, и Антону уже четырнадцать. Можно начинать жить для себя. И на тебе – все с самого начала. Пеленки. Распашонки. Бессонные ночи.

– Пап, зато у меня двое детей. Нас же с Наташей у тебя двое. Смотри, какие мы дружные. И потом, вспомни себя – я же все про тебя знаю: ну, как ты на мое появление на свет реагировал? Тоже отмахивался как мог, а потом понял, что я твое самое большое счастье в жизни. Или не так?

– Это верно. Но ведь ты помереть из-за этого ребенка могла!

– Так не померла же! Все, папа. Ты меня знаешь. Я справлюсь, и все будет хорошо. Еще не будешь своей жизни без Павлика представлять!

Выхожу из здания аэровокзала. Как всегда за границей – ровные ряды такси и никакого народа, никакой очереди. Из первой машины выскакивает водитель, хватает мой чемодан и распахивает передо мной заднюю дверцу. Именно заднюю, а не переднюю. И тут наконец до меня доходит. А ведь я в Женеве. Я В ЖЕНЕВЕ! ОДНА! БЕЗ КОЛЯСКИ!

И я опять в форме: красивая, хорошо одетая, с макияжем и легким запахом парфюма. Эту неделю я посвящаю себе. Будет «Неделя имени меня»! При чем здесь Ленин? Я буду ходить по магазинам и хорошим ресторанам, гулять, наслаждаться свободой. Еще буду спать. Спать, не вскакивая по ночам! И ходить по улицам просто так, не спеша. И мне не придется одной рукой толкать перед собой коляску, а другой – греметь погремушкой. Это ж какая-то совсем нереальная жизнь! Или такое бывает? Ну вот же, вот, это уже есть, это уже со мной!

В гостинице у меня есть всего полчаса, чтобы распаковать чемоданы: внизу ждет русскоговорящий гид.

Миловидная женщина средних лет, которую зовут Тамара, пытается показать мне как можно больше достопримечательностей Женевы, с цифрами и датами. Мне все это удержать в голове трудно. Даже воспринимать трудно. Запомнила только это:

– В Женеве можно пить воду из-под крана и нужно обязательно попробовать жареные каштаны.

Пытаюсь при каждом удобном случае Тамару прервать и поведать о том, что действительно интересно. А что может быть интереснее моего маленького сына? Ну, действительно, сколько можно слушать про замечательных людей и революционные события? К тому же про Ленина Тамара не так часто упоминает. Опять я про этого Ленина… Вроде и в Женеве, и одна, а вылечиться до конца ну никак не могу: то о Павлике думаю, а когда пытаюсь отвлечься, так сразу о Ленине. Это во мне мой папа партийный не дремлет.

Мои комментарии Тамара мягко отметает и опять пытается втолковать про разные события. Очень настойчивая женщина! Ну и пусть себе говорит! А мне просто приятно идти рядом с ней, дышать женевским воздухом, наслаждаться хорошей погодой и радоваться, радоваться жизни.

Следующий день у меня, по плану туркомпании, свободный. Что ж, рванем по магазинам! Оценим пресловутое швейцарское качество.

В первом же магазине я столкнулась с Тамарой. Неужели опять про забастовки начнет рассказывать?

– Лена, ну надо же! А вас обувь интересует?

– Нет, меня все интересует, просто этот магазин первым попался. Тамар, а что тут покупать-то вообще надо и куда нестись сначала? А то я завтра уже на воды – психику лечить.

– У меня вообще-то сегодня абсолютно свободный день, и я запланировала подарки родственникам купить. Пойдем вместе?

– Конечно!

– С каких магазинов начнем?

– Разумеется, с детских!

Часа через два Тамара заявила:

– Все, хватит, сколько можно набирать детских вещей? Себе хоть что-нибудь купили? Вы сюда зачем приехали? Мне что рассказывали? Отрываемся, все забываем, думаем только про себя! Ну-ка быстро забыли про детей и про мужа, взяли себя в руки и накупили себе всякого барахла! Давайте хоть примерять что-нибудь начнем. И вообще, пойдем в «Тати»!

Последнюю фразу Тамара произнесла заговорщическим шепотом.

– А «Тати» – это что?

– Это такой магазин дешевых вещей. Ходить туда ужас как неприлично. Никто никогда не сознается, что там бывает! А бывают все. Знаешь, – Тамара незаметно переходит на «ты», – сколько в этих швейцарцах понта? Они-де все только в дорогих магазинах да за бешеные деньги покупают. А я то одного, то другого в «Тати» встречаю – стоят, в кучах роются. И что здесь стыдного-то? В этих кучах можно найти совершенно очаровательные вещи и качества отменного. Швейцарцы – люди прагматичные, а там, если постараться, можно очень много чего купить и значительно дешевле. Страна действительно дорогая. Переплачивать неохота. Вот здесь, например, продаются продукты со скидкой. Если у них истек срок годности.

– Тухлые, что ли?

– Почему тухлые-то? – обиделась Тамара. – Это в Союзе, если даже свежее, то уже немножко тухлое, а здесь вообще все по-другому. Никто никого не обманывает. Просто если мясо привезли вечером, а продавать начали утром, могут скидку и до тридцати процентов сделать. Представляешь, как здорово! Или зелень два часа на улице полежала… Мне какая разница, я все равно ее мыть буду. А тоже дешевле получается.

Да, вот у людей проблема: бегать от лавки к лавке целый день и скидки замеряй. Тут тридцать процентов, тут двадцать. Прямо спорт такой.

– Ну что ж, Тамар, давай в «Тати». Начнем примерять. Обещаю!

В «Тати» я и сама заразилась всеобщим ажиотажем. Рылась, примеряла и в итоге очень даже неплохо приоделась. А главное, мне удалось отключиться, я поняла, что целых полчаса не думала про Павлика. А это при моем воспаленном мозге – уже результат!

– Лена, ты куда пошла?! – с ужасом схватила меня за руку Тамара.

– А что, мы вроде все купили?

– Пакет!!! С этим пакетом нельзя ходить. Все же поймут, что мы в «Тати» были!

Ну надо же, какие мы нежные. А еще вруны. Швейцарцы, называется. Показушники! Сами в «Тати» одеваются, а изображают из себя богатую нацию. Хотя я же с Тамарой общаюсь, она не швейцарка, у нее муж в представительстве «Аэрофлота» работает. А сама она – вся в экскурсиях, музеях, в перерывах – в продуктовых лавках, магазинах, расчете процентов. Жизнь заполнена до предела.

– Ой, Лен, с сыном у меня проблемы. У них тут какая-то новая мода. Подруга должна быть старше молодого человека. Причем не на год, не на два, а на все двадцать!

– Как это?

– Ну мода, я же говорю.

– Тамар, какая мода странная!

– И не говори. У них вообще все тут странное, семь лет живу и никак не привыкну. Зато чисто, конечно, прямо стерильно.

– Да-да, и воду можно из-под крана. – Пусть думает, что я экскурсию внимательно слушала.

– А так – по Союзу скучаем, конечно.

– Вот и я уже начинаю скучать.

– Ты что?! Ты это брось! Тебе же завтра на курорт. Не выдумывай, выкинь семью из головы и отдохни, расслабься. Ведь обратно вернешься – и все, жизнь закрутит. Опять дети, муж… Будешь потом вспоминать и жалеть, что не отдохнула как следует. А Ивердон – место роскошное, можно даже сказать, элитное. Бассейны, спа-процедуры всякие. Воздух кристально чистый. Гулять будешь, питаться вкусно. Знаешь, какой там хлеб с маслинами? Попробуй обязательно! С твоей фигурой можно. Это мне – сто раз подумаешь сначала. Я уже такие продукты стараюсь не покупать, а то купишь – и весь батон одна и съешь. Кошмар!

– Тамар, а Ленин-то в Ивердоне был?

– Ленин в Ивердоне не был…

Тамара смотрит на меня с жалостью, совсем как та приятная тетка из турфирмы. И действительно, с чего это меня на Ленине-то заклинило? Не буду больше ни у кого о нем спрашивать. Буду мемориальные доски читать, может, сама его следы где-нибудь найду. А то получится, что зря в Швейцарию ездила. (Все-таки с головой еще не все в порядке. Но главное – я себя начала адекватно оценивать – и то хлеб!)

Вечером с удовольствием гуляла по берегу Швейцарского озера. Тамара побежала кормить мужа уцененной едой и спасать сына от престарелых невест. А я смотрела на дома, на людей. На людей было интересней. Ну что дома?! В каждом доме банк и аптека. Ну просто в каждом! А люди интересные, особенно тетки, все сплошь в деловых костюмах. Юбки до колен, независимо от возраста, из-под юбки ножки такие сухонькие, кривенькие, туфли на устойчивом каблучке. На лице тонна качественного швейцарского макияжа, золота на тетках тоже тонна. И духи. Вот пройдет мимо такая, и просто можно задохнуться. Это как же так надо облиться, чтоб от тебя несло даже на улице? Наверное, опять же качественный швейцарский продукт. У меня вот так никогда не получается. Утром надушишься, а к обеду уже никто не унюхает. Понятное дело: не в «швейцариях» покупалось!

Тамара была права. Ивердон оказался дивным местом. Нетронутая природа: горы, озеро, зелень. Невероятной красоты частные домики. Земли совсем мало, около каждого домика всего метра по четыре, и каждый такой кусочек – ну прямо японский сад. Да, куда там нашим грядкам капустным. Наверное, нам просто не понять, зачем высаживать что-то ненужное. Ведь камни эти с цветочками ни съесть нельзя, ни продать. А может, это потому, что у них очень земли мало. В лучшем случае по два метра на дом. Как понять, что сначала сажать: картошку или морковку? От чего пользы больше? Швейцарцы не смогли сами себе ответить на этот вопрос и высадили красоту. И ведь действительно лучше. Ничего, я думаю, у нас тоже так будет. Только не на двух метрах, а на гектаре. С нашими-то размахами! Будем разбивать дворцовые сады.

Хлеб и правда оказался фантастический. Съесть можно и два батона в один присест. Хотя за батонами пришлось специально бегать в ближайший гастроном. В элитном ресторане при отеле хлеб не предлагали вообще. Там в основном эксклюзивная французская кухня. Все красиво, официанты в ливреях, по двое стоят, склонившись над тобой, – ждут, когда ты по достоинству начнешь оценивать их умопомрачительную еду и восхищаться ею. Восхищаться надо громко, практически хлопать в ладоши. Только тогда удовлетворенные официанты отвалят от стола. Чем восхищаться, не сразу, правда, и поймешь. Как правило, на огромной тарелке посередине лежит что-нибудь совсем крошечное, но красиво украшенное.

Хорошо хоть гастроном быстро отыскала. Натрескаешься перед ужином хлеба с маслинами, и на сытый желудок уже и повосхищаться изысками можно.

А в первый день лицо у меня, конечно, было кислое при виде красивой, но полупустой тарелки. Я сюда есть пришла или любоваться?! Пообедать днем после приезда из Женевы не успела. Ну, думаю, ничего, ужином наемся в их шикарном ресторане. А там все при свечах, неторопливо. После заказа слюну глотала минут сорок, ждала, пока повар специально для меня свое чудо сотворит. Поэтому, когда наконец важно пришли два официанта, поставили передо мной огромную тарелку, накрытую крышкой, а под крышкой оказалась всего одна креветка, красиво украшенная веточкой салата, я испугалась, что прямо крышкой в этих официантов запущу. Их спасло только мое дикое недоумение и, возможно, голодное бессилие. К тому же я еще надеялась, что это всего лишь гарнир или комплимент от шеф-повара, а когда поняла, в чем дело, официанты уже испарились.

В последующие дни я предварительно наедалась хлебом. И ходить в ресторан стало веселее. На сытый желудок можно и по сторонам поглядывать, народ изучать.

Народ был только по сторонам. Мое одиночество строго охраняли. Мадам приехала одна, значит, хочет покоя и уединения. Тоже как-то не по-нашему. То есть для меня это было удачей, я как раз за этим и приехала. Но была бы на моем месте другая мадам, она бы явно расстроилась. Думаю, у нее имелись бы совсем другие виды. Программа максимум – приехав одной, уехать вдвоем; программа минимум – хотя бы не в одиночку провести эту неделю.

Санаторий мне попался вообще очень пристойный. Все ходят парами, под ручку, причем с любовью глядя друг на друга. Как будто люди не двадцать лет живут вместе, а только встретились и страстно влюбились. Неужели такое возможно? Или и в этом швейцарцы – показушники? Вот у нас мужа и жену на отдыхе сразу можно отличить от любовников. Если друг к другу задом сидят, словом не перекинутся и все время книжки читают, значит, муж и жена. А если воркуют непрерывно – значит, любовники.

Здесь, по рассказам Тамары, отдыхать принято только семейными парами. Может, они дома не видятся? Почему так пристально смотрят друг на друга? И с такой заинтересованностью? И на других теток мужики почему не заглядываются? А у нас почему мужики так быстро забывают собственных жен и смотрят по сторонам? Может, мы что-нибудь неправильно делаем? Или все-таки дело в национальных традициях?

По рассказам той же Тамары, дело скорее в том, что, во-первых, семьями здесь обзаводятся поздно и люди сто раз подумают, прежде чем сделают этот шаг. И потом развестись практически невозможно. Жене после раздела имущества остается так много, что развестись с ней означает остаться фактически без штанов. Так что легче на нее влюбленно смотреть и ездить с ней в отпуск, чем без штанов-то!

Хотя… а может, люди действительно друг друга любят или ценят, или уважают? Я вот лично в это верю!

И вот со своей верой я уже третий день ни с кем не разговариваю. Разговариваю только по вечерам. Удалось найти общий язык с тапером из вечернего бара. Тапером оказался молодой венгр-пианист Марек. Я единственная, кто, слушая его музыку, смотрела на него (остальные же все время смотрят друг на друга). Поэтому уже к концу первого вечера Марек поинтересовался, может, мадам хочет послушать что-нибудь особенное?

– С удовольствием. А, может, вы по-немецки говорите?

– Говорю. Почти все венгры говорят по-немецки.

– Ура! Тогда французский шансон.

Я хлопала Мареку, помогала расставлять вечерами ноты. И так я ему понравилась, что ради меня он пообещал завтра продемонстрировать новый смокинг, который купил за бешеные деньги и которым очень гордился.

На следующий день смокинг был продемонстрирован. Марек принес его на вешалке в целлофановом мешке.

– А почему не надел-то?

– Берегу.

Понятно. Ну что тут скажешь?

Как-то вечером Марек принес целую папку русских нот. Тут были и романсы, и песни: и русские, и цыганские.

– Понимаешь, я их никогда не слушал. Помоги. И по ритму, и по стилю ничего не понимаю.

– Да запросто! – ну, думаю, повезло. Кто ж когда меня еще спеть-то попросит, да еще и слушать меня при этом будет?!

И вот мы полночи с Мареком пели «Отвори потихоньку калитку» и «Подмосковные вечера». Это был последний вечер в Ивердоне и вообще в Швейцарии. Было немножко грустно. И мой Марек загрустил.

– Вот ты уедешь, кто меня слушать будет?

– А ты для себя играй.

– Для себя неинтересно…

– Тогда играй «Калитку» и думай обо мне!

Я уже от всего устала, хотелось домой. Практически пришла в себя, уже могла адекватно соображать, расставить в своей жизни приоритеты, понять, что для меня важнее и где в моей жизни находятся дети, муж, работа.

Пора домой. Наверное, неделя была все-таки не совсем «имени меня», а эдаким выходом из послеродовой депрессии. Вот следующий отпуск, наверное, уже может быть как раз «имени меня». А пока состоялся в основном этого самого «меня» поиск. И, по-моему, я его наконец нашла! Теперь четко знаю: «я» снова есть. И все у меня в жизни хорошо и правильно.

По приезде домой я долго благодарила туроператоршу за то, что мой отдых был именно таким. И еще очень хотелось как-нибудь отблагодарить Тамару. Я вообще после поездки как-то подобрела. Может, это ленинские отголоски после Швейцарии сказались? Ленин же очень добрым был, как нас в школе учили. Детишкам елки устраивал, лампочки электрические зажигал. Вот и мне все время хотелось лампочку зажечь. Хотя бы для конкретной Тамары.

Моя умная сестра придумала, что Тамаре надо послать пару книг. Наташа сама сгоняла в книжный магазин, купила свежие тома Донцовой и Марининой, и я послала это со следующими путешественниками в Женеву. Тамара была в восторге, книжками зачитывалось все швейцарское посольство, а мне пошли посылки из Женевы с милыми вещичками для Павлика. Такая наша посылочная дружба длилась года четыре. Павлик рос, и Тамара, никогда не видя его, всегда попадала в размер, а я старалась угадать ее меняющиеся книжные вкусы. С годами эта дружба сошла на нет. Но не забылась. Как и сама ленинская поездка, и «Тати», и ивердонский ресторан. И, наверное, это был единственный случай в моей жизни, когда кто-то восхищался моим пением!

А в самолете знакомиться прилично?

Безусловно, в самолете знакомиться неприлично. Так ведь никто и не знакомится! Еще чего не хватало. Но очень важно, о чем мы говорим, – о полете туда или о полете оттуда. Когда летишь туда, вообще не только знакомиться, разговаривать неохота.

Как правило, всегда летишь безумно уставшей от всей этой московской суеты. Хочется помолчать и… ощутить удовольствие от предвкушения предстоящей поездки. Потому что хоть летишь и по работе, хоть и на переговоры, но все-таки за границу. Причем летишь туда не в первый раз. И знаешь, что тебя встретит хороший человек. И при этом прямо еще в аэропорту будет свежий незагазованный воздух. А если тебя никто не встречает, уж точно чуть ли не у трапа самолета будет ждать такси и останется только спустить чемодан с роликовой дорожки. Через несколько шагов его подхватит таксист и довезет тебя до самой гостиницы. И можно будет выйти из машины, не оглядываясь, зная, что водитель передаст багаж швейцару, а тот отнесет его за два евро прямо в номер.

Поэтому зачем разговаривать с кем-то по дороге туда? Лучше расслабиться и осознать, что это все происходит с тобой, ты это заслужила и ради этого работала долго и тяжело. Едешь ты на самом деле тоже работать. И решать проблемы. Но уже немного в других условиях и в другой атмосфере. И кофе тебе на переговорах будут предлагать другой. И, главное, с этого же кофе, совершенно другого и бодрящего, будет начинаться каждое твое утро в недешевом отеле. И это будет заряжать энергией и уверенностью в себе. И переговоры, безусловно, пройдут успешно.

Нет, я не буду ни с кем знакомиться. Более того, я знаю, что сижу сейчас с таким видом, что никому в голову и не придет знакомиться со мной! У меня на лице написано: это невозможно. Мне это не надо, ни к чему, я абсолютно самодостаточна.

Видимо, лицо может измениться при посадке. И оно действительно меняется, но только когда уже сработал реверс и нас просят оставаться на своих местах до полной остановки самолета и отключения всех двигателей. Видимо, срабатывает инстинкт самосохранения. Хоть я и не боюсь летать на самолетах, все-таки приятно в очередной раз остаться живой. И тут я наконец оглядываюсь по сторонам и улыбаюсь соседу слева. На этом этапе могу даже дать свою визитную карточку в обмен на полученную. Но никогда ею не воспользуюсь. Мне нужно уже собраться с мыслями, улыбнуться и достойно выйти из самолета. Меня будет встречать хороший человек. И я слегка волнуюсь.

Полет обратно – это ну совершенно другое дело. Нет, я все равно ни с кем не знакомлюсь. И никогда ничего не рассказываю про себя. Но я слушаю истории. Те истории, которые можно услышать в поездах. Когда люди встретились и разбежались, и никогда больше не увидят друг друга. Можно даже сокровенное выболтать. Или, наоборот, совет получить.

Женщина говорила очень внятно и немного громче обычного, что сразу выдавало в ней бывшую учительницу. Строго одетая, в очках, она не вызывала расположение к себе. Почему? Сложно сказать. Она вдруг заговорила. Ни с того ни с сего. Причем начала свой рассказ где-то с середины. Видимо, всю дорогу разговаривала сама с собой, а тут не выдержала, и дождем из нее хлынул на меня не просто рассказ, а целый поток мыслей, непонимания и боли.

– Вы понимаете, она столько лет меня приглашала в гости. Столько упрашивала: «Ну приезжай, ну я прошу. У меня тут тоска. Погибаю, загибаюсь». И что?! Я приехала, и она начала изображать из себя иностранку! Вы не представляете, я была как оплеванная. До сих пор не могу в себя прийти.

– А сколько лет-то этой вашей подруге?

– Нет, нет, ни в коем случае, о дружбе теперь не может быть и речи! Сколько ей лет?.. А она меня старше. Если мне шестьдесят пять, то ей, я думаю, шестьдесят семь. Ну, конечно, мы давно не виделись. Она уехала, мне было тридцать пять. Люди меняются, вы знаете, особенно когда уже немолоды. Но измениться так?! И потом, зачем же меня унижать?! Вы понимаете, сразу при встрече в аэропорту: «Где ты взяла это пальто?! В чем ты будешь ходить? Не могу же я в этом показать тебя своим друзьям!» У меня вполне приличное пальто, заявляю вам это официально. Да, я простая учительница, но всегда одевалась достойно и со вкусом. И потом, есть же какие-то этические нормы. Даже если ее это пальто действительно разочаровало! При чем здесь наша дружба? Наша встреча? И этот ее тон! «Ты неправильно ешь. Ты громко разговариваешь». Это, безусловно, так. Я действительно громко разговариваю. Но это же привычка, издержки профессии!

Галка тоже бывшая учительница. Сколько лет мы отработали в одной школе, я преподавала русский язык и литературу, а она – математику. И так мы были дружны, я вам передать не могу. Потом немец ей предложение сделал. Так до смешного! Из-за меня даже думала – уезжать или не уезжать, замуж выходить или не выходить. Галка всегда была очень красивой, я-то нет. Поэтому она уверена была, что если не за Людвига, так за кого другого выйдет, а подругу такую не найдет. Очень переживали обе из-за расставания, но, понятное дело, она уехала.

Мы с ней переписывались и все эти годы мечтали встретиться. Я даже деньги специально откладывала. Очень, вы знаете, очень я ждала этой встречи, переживала, представляла, как это все будет. А она с порога: «Пальто на тебе не то!» Я не понимаю, это время нас так меняет или все-таки заграница? Не строю иллюзий, я тоже изменилась. Тем более что семьей так и не обзавелась. Так и работаю в школе. Правда, уже не словесником. Знаете, начала подводить память. Как только это почувствовала, сразу решила, что не буду смешной, уволюсь. Теперь веду группу продленного дня. Но меня уважают коллеги и дети любят, их же не обманешь. А здесь – ну полное непонимание. И это с человеком, которого я считала самым близким. Все свои мысленные разговоры вела с ней. Как мне теперь жить? Образовалась пустота. Но, может, это и к лучшему… Нельзя жить иллюзиями.

– Ну а этот муж ее, Людвиг? Ему тоже ваше пальто не понравилось?

– Людвиг давно умер. Она вдова. Ой, это вообще отдельный разговор. Главным номером культурной программы было представление меня ее жениху. Правда, как оказалось, он про это не знал. Ну про то, что женихом является. Это были Галкины собственные домыслы. И вот перед ним-то она особо меня унизить пыталась: «Что ты так громко сахар в чашке мешаешь? Почему новую политику не поддерживаешь?» А у меня есть свои взгляды на политику. И я их менять не собираюсь. Про сахар, что ж, наверное, действительно громко. Я и внимания на это никогда не обращала. Только, знаете, Леве, это жениха так зовут, было как будто неловко. И он давай меня защищать: «Ну что ты, Галочка, твоя подруга такая милая». Расспрашивал меня, что там у нас да как. Все ему обо мне было интересно. Он тоже вдовец, из наших, бывших. Не мальчик, конечно, как и мы, но бодрый. И к нам, главное, после исторического знакомства зачастил. То есть его, в отличие от Галки, не испугало громкое размешивание сахара в чашке. Мне и невдомек. А Галка: «Это ты зачем приехала? Мою жизнь разрушать?» «Да что ты, что ты, – говорю. – Мне ничего не надо! Ты же знаешь, как я живу! И я своей жизнью довольна». А она после этого прямо озверела. Вы знаете, я прямо лишний раз и поесть-то боялась. Чувствовала, ей куска жалко.

Провожать меня Галка не поехала. Такси вызвала. Сказала мне: «Если что не так, не обессудь. Но больше не приезжай, разные мы с тобой». А в аэропорту смотрю – Лева стоит. «А я, – говорит, – вас проводить. Хотел адрес ваш взять. Вы не против, я бы вам написал?» И подарок мне протягивает – пряники немецкие и книжку. Приятно было, что и говорить. Галка-то ничего на прощание не подарила. Хотя я, естественно, с подарками к ней приехала. Теперь понимаю, что ни к чему ей мои подарки. А я старалась от души. Хотела ей приятное сделать, вместе молодость повспоминать. Ну вот опять я про нее…

О чем это я? Ах да, Лева. Спросил, не против ли я, если он мне напишет. «Отчего же, – говорю, – напишите». Потом Лева сказал: «Вы на Галю зла не держите. Человек она тяжелый и потому очень одинокий. Все окружение разогнала. А тут ведь и так выбор небольшой. С немцами не общаемся, они нас в свой круг толком не принимают. Только бывшие русские и остаются. Хочешь не хочешь, нравится не нравится, а словом-то с кем-нибудь иногда перемолвиться надо. Как жалко, что вы так далеко. Мне кажется, мы сразу с вами друг друга поняли бы. Ну почему не вы тогда за Людвига замуж вышли, а Галя?» А я ему в ответ: «И хорошо, что Галя, – мне было немного неловко от создавшейся ситуации, – а то стала бы такой, как она. Галка ведь раньше совсем другой была. А сейчас одна желчь». Возникло неловкое молчание. Я уж не знала, как и уйти. Вроде все сказано. «А вы действительно мне напишите, я обязательно отвечу», – добавила под конец.

Вот такая поездка в гости к старинной подруге! Так что хоть и разочарование ужасное, но и вот такое, можно сказать, романтическое знакомство на старости лет! Но Галка-то, Галка…

Есть такие женщины, про которых хочется сказать – славная. Не то чтобы красивая, лет сорока, полноватая, одета совершенно по-немецки: удобные брюки, рубашка, сверху пуловер. Тем не менее сразу понятно, что наша, русская. Она сидела у окна, внимательно следила за взлетом, периодически оглядывалась на меня и улыбалась. Видно было, что ей немного не по себе. Может быть, редко летает, а может, нервничала из-за предстоящей поездки. Она начала говорить практически сразу. Достала из-под ног большую черную сумку, нашла в ней бумажные платочки, высморкалась, тяжело вздохнула и начала свой рассказ:

– Маму в больницу положили. Нужна срочно операция, а я ей деньги перевести на счет не могу. Там такая дыра глухая! Пришлось все бросить и самой полететь. Ну это-то даже хорошо. Все равно бы, конечно, полетела. И перед операцией побуду, и после. Так что все нормально. Лишь бы ничего плохого. Да, на все воля божья. А знаете, как я в Германии оказалась? По объявлению! У нас городок маленький, я ж с Иванова, ой, одни бабы! Когда время пришло, решила для себя ребенка родить, а то по сторонам смотрю, ну перспективы никакой. Так и жила. Я, мама да Колька. Нормально жили, как все. Не хуже, не лучше. А тут объявление в газете попалось. Гражданин Германии, без вредных привычек, столяр, хочет создать семью с русской женщиной. Если с ребенком, то даже лучше. Я взяла да и письмо написала. Ну так, больше для смеха. А он возьми да ответь.

– А язык? Вы что, немецкий язык знаете?

– Да вы что? Откуда? Нет, конечно. Я по-русски писала. Сначала это было через газету. А потом уже напрямую. Ему там кто-то переводил. Много же немцев из России. В общем, сели мы с мамой, подумали и решили: а что, собственно, я теряю? Что у нас здесь такого есть, за что стоит держаться? И потом, я же всегда вернуться могу. Сначала одна поехала. Он мне приглашение выслал. Мандраж был, конечно. В самолете сто раз подумала: «Куда меня, дуру, несет?»

Мужичок оказался такой аккуратный, непротивный. Ну, думаю, уже хлеб! Не Ален Делон, конечно. Но здесь-то меня Ален Делон когда замуж звал? Или хотя бы в любовницы? Что кочевряжиться-то? Дом у него свой, небольшой, правда, но все уютно, чисто очень. Женщина к нему раз в неделю приходила убираться и гладить. Стирал он все сам. И вообще мужик хозяйственный такой, это по дому сразу видно было: все на своих местах. И видно, что непьющий. А для нашей стороны, если непьющий – уже счастье, а если еще и на работу ходит, то это рай!

– А как же вы общались-то?

– Ой, смех да и только. Сначала он женщину пригласил русскую. Она вечерок с нами посидела, попереводила. Да показала мне, что и как в доме. Там же техника сплошная. Я не то что не умела пользоваться, я не знала, что такое в принципе бывает! Даже не предполагала! И не скажу, что уж совсем отсталой-то себя считала. Нет. А тут оробела. Надежда, ну женщина эта, вечером говорит: «Все, девка, ты уж как-нибудь теперь сама давай. Чай, не маленькая. Вон ребенка как-то родила. Я уж домой пойду. Теперь сами разбирайтесь». А и ничего. Жестами, жестами. Я сразу опять за уборку да за готовку. Говорить-то невозможно. А он на подмогу. И как-то так у нас ловко получалось. Потом на участке его цветы пересаживали. За неделю я ему и все постельное белье в порядок привела, и шторы поменяла. В последний вечер опять Надежду пригласили, чтобы выяснить, и как это мы друг другу? Главное, оба ни в чем не уверены. Я для себя поняла, что согласна. В такой красоте-то да при наличии всех этих машин и пылесосов я и здесь уберусь, и к Надежде чистоту наводить ходить буду. А ему я как? Не представляла. Он такой как будто смурной немного. А может, я ему не нравлюсь совсем? Никак не поймешь! Короче, сели мы втроем за стол. Друг на друга смотрим. Надежда первая заговорила:

– Ну чего молчите-то? Людмил, ты как, пойдешь за него?

– Я не против, пойду. – Подумала, что нет смысла из себя кого-то корчить. Если сейчас и опозорюсь, так никто ж об этом не узнает. Уж будь что будет.

– А ты, Зигмунд? Как тебе наша Людмила?

И тут вдруг наш Зигмунд как заговорил! Без остановки. Видно, молчать устал. Я-то, когда его полы драила, все песни пела, чтоб с ума не сойти. А он все молчком и молчком. Вот все у него и выплеснулось. Слушаю и не пойму, не то ругает, не то хвалит. Берет или нет? Ужас, прям как приговора суда ждала. С трудом дотерпела, пока Надежда переводить начала. Она мне вроде кивает, а он ей для перевода даже слова вставить не дает. Во, мужик какой разговорчивый оказался!

– Ну, Людмил, с тебя пол-литра! Говорит, о такой бабе всю жизнь мечтал. Будет тебя любить и уважать и ребеночка твоего никогда не обидит!

– Он же так долго говорил, Надя? Еще-то что?

– А я понимаю, что ли? Видала, как частил. Но основная мысль – берет. А там уже видно будет. Сама-то как, ничего хоть он?

– Да я пока не так уж хорошо его узнала. Но жить с ним точно можно. Приспособлюсь!

Перевезла мальчишку своего. И вот уже четыре года вместе живем. Нормально. Думаю, кое-какие женщины мне еще и позавидовать могут! А то, что я языка поначалу не знала, может, наш союз даже и спасло. Бывало, прибежит Зигмунд в дом, встанет передо мной и что-то там на своем кричит, кричит. А я ж ничего не понимаю. Потом он успокаивался и уходил. А так, если бы понимала, кто знает, что он там говорил? Может, как-то меня очень обидно обзывал. Сейчас я уже курсы закончила, немного говорю. Да и Колька мой по-немецки шпарит, если надо, все мне переводит. И с Зигмундом у них отношения хорошие. У него детей никогда не было, и он, конечно, ко всяким шалостям шумным непривычный. Поэтому мы особо его стараемся не раздражать. Колька, бывает, расшалится, а я его сразу раз и на улицу. «Не нервируй, – говорю, – дядю Зигмунда. Или, может, опять в нашу деревню захотел? Забыл, кто тебе железную дорогу купил?» Это когда я Кольку-то привезла, он ему такой подарок сделал. Может, и не балует, все-таки не родной отец, но справедливый. У меня, как у матери, на него обиды за сына никакой нет.

– А с соседями какие отношения?

– Хорошие. Такие люди приветливые, все улыбаются. Я сначала думала, знаешь, что так, для порядка, а на самом деле мы их раздражаем. А когда Колька в первый класс пошел, они вдруг все пришли его поздравить и каждый подарок вручил. Прям до слез! Я и подумать не могла, что кто-то из них знает, что у нас первоклассник. Вот они, знаешь, очень внимательные. Колька у нас на улице самый маленький оказался. Постоянно с какими-то подарочками прибегает. То тетя Марта пирог испекла, то тетя Густава яички покрасила… Нет, я не жалею, что уехала. Конечно, скучаю, конечно, охота поговорить со своими. И привыкать нужно было, и приспосабливаться. Но что у меня было-то? Жалеть-то о чем? И маме теперь помогать могу как следует. Главное, чтоб сейчас с ней ничего плохого не случилось. Она тоже благодаря Зигмунду только жить по-человечески начала.

Мне неинтересно с кем-то знакомиться в самолете. Это надо и про себя же говорить. А я в самолете люблю слушать.

Такие рассказы мне мозги промывают. Понимаешь, как у всех все бывает по-разному. Начинаешь больше ценить то, что есть. И быть благодарной за то, что жизнь предлагает. Жизнь и конкретные люди. И именно в самолете получаешь ответы на все свои вопросы.

Где-то я читала, что лучший совет – это исповедь. И вот, слушая рассказы совершенно разных людей, я примеряю на себя их ситуации. Думаю про свою жизнь, про себя, как поступить в том или другом случае. И вдруг ответ приходит сам собою. Мне удается найти правильное решение. Самолет дает на это время. Все переварить, обдумать.

Знакомиться мне некогда, и не хочется отвлекаться от своих мыслей. Это того не стоит. Кому-то такое, может, нравится, но я этого делать не буду.

«Лоэнгрин»

Время бежит вперед: меняется жизнь, меняемся мы. Меняются наши возможности, наши взгляды. И теперь я могу блеснуть фразой: «Во время поездки в Вену мы были в Венской опере!» Или нет, лучше так: «Когда мы планировали поездку в Вену, мы, естественно, заказали билеты и в Оперу». Лучше, но все равно что-то не то…

Вот:

– Десятого сентября в Венской опере дают «Лоэнгрина». Думаю, нужно слетать. Дорогой, ты сможешь освободить себе вечер?

Да… Когда-нибудь, наверное, я действительно смогу себе и это позволить. Так и хочется представить себя героиней фильма «Красотка», которую сажают в самолет и везут незнамо куда, незнамо зачем и в безумно дорогих украшениях прямо из ломбарда. Но мне-то это зачем? Все и так в моих руках. Я могу поехать туда, куда захочу, и украшения достать свои собственные, из тумбочки.

Так что начинаем планировать просто поездку в Вену. Оперу посетим заодно – не каждый же день в Вене оказываешься, и не все же по магазинам носиться. Хочется культуры!

Посетить Венскую оперу, я думаю, мечтает каждый образованный человек. Когда мы прилетим в Вену, будут давать Вагнера. Ну, Вагнера так Вагнера. Кроме того, что он был любимым композитором Гитлера, ничего про него не слышала. Заодно и узнаем.

Вагнер… «Лоэнгрин»… Звучит очень красиво, в любом разговоре вставить не стыдно. Билеты стоят астрономических сумм. С нами летят наши друзья, и мы с подругой, как всегда, не посвящаем мужей в нудные денежные подробности. Берем эти неприятные хлопоты на себя. И душещипательный вопрос, почем слушать «Лоэнгрина» – по пятьсот евро или по двести пятьдесят, – решаем сами. Решаем в пользу двухсот пятидесяти. Конечно, и по двести пятьдесят-то уже не хочется его слушать, но до поездки время еще есть, глядишь, сумма из головы и выветрится. Главное – не проговориться мужьям. Если они узнают, сколько стоят билеты, будут сами за эти деньги петь и плясать неделю. Думаю, будет сложно убедить наших благоверных, что их пение – это все-таки не совсем «Лоэнгрин».

В Европе цены на билеты давно уже немаленькие. Это мы привыкли: все за копейку, но только по блату – иначе не достать! А у них все можно достать. Любой гражданин может посетить любой спектакль, пожалуйста!

Есть система скидок для различных слоев населения, например, для студентов и пенсионеров. И отдельная цена – если заказываешь билеты заранее или через Интернет.

Не забываем про «Ночь музеев». Раз в месяц все музеи работают бесплатно с восемнадцати ноль-ноль до двух часов ночи, причем между ними курсируют бесплатные автобусы. Если денег нет и не предвидится, но есть непреодолимое желание приобщиться к культуре, то можно это сделать в ночи. К тому же это очень романтично.

Безусловно, немцы всеми подобными благами пользуются. Средний билет в театр – сто пятьдесят евро. Но рачительный немец обязательно найдет способ купить его со скидкой.

Собираясь в Венскую оперу, я вспоминала свой уже немаленький опыт посещения театров в Германии. Это дело я люблю – бывая в Германии, использую малейшую возможность куда-нибудь сходить, ну хоть в кино!

Как-то немецкий коллега пригласил меня в Берлинскую оперу. Вернее, так: он меня никуда не приглашал, но я все время выражала огромное желание. Потом он вроде как пообещал озаботиться билетами заранее, но «забыл». Видимо, надеялся, что я передумаю в этот раз в театр ходить. А я и не передумала! И по приезде в Берлин интересуюсь:

– Ну что, в театр идем? – и по лицу сразу понимаю, что вроде не идем. Но он так бодро:

– Заранее купить билеты не удалось, купим утром в день спектакля.

Утром приезжаем к кассам. Ажиотажа нет, все задешево уже купили. Билеты есть – хочешь за сто тридцать, хочешь за сто семьдесят евриков.

После долгого общения с кассиром мой западный партнер возвращается без билетов:

– Фрау Ронина, у нас проблемы…

– Что? У кого-то из труппы приступ аппендицита и спектакль отменили?

– Нет, нет, все здоровы, – пугается мой немец, потому что от природной жадности уже потерял чувство юмора. – Билеты по сто тридцать евро!

Про сто семьдесят он даже не заикается, это я сама через его голову прочитала. «Ну, – думаю, – чего бы мне это ни стоило, а в театр я сегодня пойду!»

– Какая тогда проблема?

– Билеты дорогие. Понимаете, можно было купить со скидкой, но делать это неделей раньше. А сейчас таких билетов нет. – Голос у моего коллеги напряженно-расстроенный. Наверняка просчитывает в голове ситуацию и никак не может себе простить, что мог ведь дешевле купить, а не купил!

– Ну а театр-то красивый?

– Очень!

– И спектакль хороший?

– Спектакль прекрасный!

– Тогда у нас с вами нет никаких проблем. Мы сейчас же покупаем билеты и вечером идем в театр!

– Вы в этом уверены?

– Абсолютно. Я не сомневаюсь ни минуты, – продолжаю его зомбировать.

«Вот еще, сто тридцать евро ему жалко. Крохобор! Из вредности пойду».

В Берлине в то время как раз грянули морозы. Хорошо, я приехала в шубе. Берлинцы же все кутаются в шарфы, ходят в тоненьких курточках и кашляют. Ну, все и везде. И зачем, спрашивается, так мучиться, а не одеться тепло в какую-нибудь меховушку? Наверное, все как один приверженцы Гринписа.

Правда, в оперу все в шубах приперлись. Тут они про свою «зеленость» разом забыли. Ну что ж, я вроде как не белая ворона – в театр тоже пойду в шубе. Шуба у меня шикарная, до пола – муж на рождение ребенка подарил. А муж у меня, если что-то начинает покупать, то сначала, как все мужики, жмется, но потом входит в раж и покупает все самое дорогое! Так что страну не опозорим, в оперу войдем в шубе.

Ну это я размечталась! Шубу мне мой спутник предлагает оставить в машине. С какого это, думаю, перепугу? На улице холод собачий, место для машины нашли не самое близкое. Перепуг оказался платным гардеробом. И это из-за полутора евро я по морозу бежала бегом до театра!

Ведут себя немцы в театре тоже не так, как мы. Раз уплатили деньги и пришли в театр спектакль смотреть – взгляда от сцены ни на секунду не отведут. Мы ведь как привыкли? Если что понравилось или что-то вспомнилось – сразу обсудить нужно, что-нибудь шепнуть соседу сбоку или просто понимающим взглядом переброситься. У них не так. Все взгляды – на сцену: не пропустим ничего из того, что нам предлагают за наши деньги.

Недавно была в кино в Берлине. И там та же история. Фильм закончился, пошли титры. Все сидят, внимательно смотрят на экран. Я сначала встала, потом снова села – думаю, может, вторая серия будет. Нет, все просмотрели внимательно титры и пошли восвояси. Я по Германии разъезжаю более десяти лет, пора бы уже привыкнуть и на провокации не поддаваться. Но все равно я долго потом думала, ну зачем им эти титры было читать? Так важно знать, кто монтажер, а кто водитель?

Так что опыт посещения зарубежных театров имеется.

Кстати! Не забыть взять что-нибудь нарядное.

Вот сколько ни крути и как ни ругай любимое кино всех времен и народов, а именно из «Красотки» мы знаем, чем платье для коктейлей отличается от платья вечернего и в чем нужно ходить в оперу. Ну, особо громоздкое в чемодан не влезет, поэтому я останавливаюсь на маленьком черном платье (по «Красотке» – для коктейля) и акцент делаю на украшениях. Здесь опять подарок от моего мужа, очень красивый комплект: в серебре – гранаты с жемчугом. Колье, серьги и кольцо… Комплект действительно сногсшибательный, авторская работа. Я его очень люблю. И вот есть повод его надеть, а заодно и мужа порадовать. Туфли черные с настоящими Сваровски, и на всякий случай возьмем красную пашмину. Ну что, я к опере, по-моему, готова! Спрашиваю у мужа:

– Сережа, ты не забыл, у нас в Вене опера. Какой костюм возьмешь?

– Да там купим…

– Ты не забудь, к костюму нужны ботинки, ремень, рубашка и галстук. Тоже там купим?

– Леночка, не переживай, мы же не в деревню едем, там уж, наверное, все есть. Так что, если я из твоего списка что-то забуду, – не проблема.

Ну-ну. Моему мужу бесполезно помогать собирать чемодан. Это в первые годы совместного жительства я таким неблагодарным делом занималась. Заканчивалось все каждый раз одинаково: «Зачем ты мне это положила и то положила, мне ничего такого не нужно!» – и вещи вываливались обратно. Или уже на месте: «Почему ничего не взяла?»

А теперь, что сам собрал, то и собрал. По приезде оказывалось, что ничего не собрал, – шли и спокойно все покупали. Причем мой муж сам уверен и всех убедил, что по магазинам не ходит, ему ничего не покупается, ничего и не надо!

Так что, прилетев в Вену и небрежно бросив чемоданы в гостинице, мы побежали покупать Сереже костюм (а к нему ремень, рубашку, галстук и ботинки). Ничего из списка он не взял. Почему – объяснить не смог.

В магазин идти Сережа страсть как не хотел: «Все только ради Венской оперы, чтобы любимой жене не стыдно было со мной! Мне вообще-то ничего не надо, я человек скромный!»

Костюма после двухчасовых мытарств (заметим, в одном магазине) мы купили два. Видимо, на случай перемены погоды: один костюм был из фланели, а другой – из тонкой шерсти. Рубашка белая, ботинки и ремень – черные. Галстук муж решил не надевать, мол, так будет по-молодежному. Ну что ж, мне нравится! Муж у меня строен и красив. Я в авторских гранатах, он весь от Черутти – мы готовы к Венской опере!

Начало спектакля в восемнадцать ноль-ноль. Немного настораживает. Что-то рановато. В Германии все спектакли начинаются в восемь. Может, здесь хотят за вечер два спектакля прогнать? Похвально! И поужинать успеем.

Театр потрясает воображение своей роскошью. Кругом мрамор, мозаика, роспись. Очень красиво. Выпиваем по бокалу шампанского и покупаем программку. Вот это новость! Спектакль идет четыре с половиной часа! Это что же можно так долго показывать? Но, с другой стороны, Вагнер же… Может, нас сейчас так захватит вихрь музыки, что все действо будет смотреться на одном дыхании и нам даже не захочется идти на перерыв. Кстати, что у них там с антрактами? Целых два. Вот это очень плохо! Потому что в антракте все время бывает непреодолимое желание из театра сбежать. Ну ладно, зачем мы будем об этом думать? Все-таки Вагнер! С чего это нам сбегать-то захочется?

Пока зрители рассаживаются, рассматриваем театр и людей. Все красиво: и ложи, и дамы в бриллиантах, и кавалеры в бабочках.

Все, мы настроены на серьезную музыку.

Увертюра, занавес!

Что это? Вместо декораций – абсолютно черная сцена. На сцене стоят черные стулья, на стульях сидят люди в черных костюмах, белых рубашках и черных галстуках.

Стоп, а про что, вообще-то, этот «Лоэнгрин»? Начинаю шептаться со своими спутниками. Никто не знает!

Да, неправильно мы подготовились к опере! Надо было не про Красотку смотреть, а про Вагнера читать! Мне как-то всегда казалось, что «Лоэнгрин» – это сказка. Может, перед нами – современное прочтение? Может, это такое режиссерское видение?

Артисты по очереди встают и поют по длинной арии. Понятно, почему у них опера на четыре с лишним часа растянется. Причем встают не по порядку, а хаотично так, из разных рядов. Чтобы нам интереснее, чтобы какая-то интрига была. (Нам интереснее тем не менее не становится.) Потом каждый берет свой стул, и все начинают петь хором, расхаживая со стульями по сцене.

Песнопения ведутся на немецком языке. Но я не понимаю ни слова! Кошмар! Видно, какой-то язык очень древний. Нас в школе тоже не современному языку учили, но уж этот мне совсем непонятен. Все действо сопровождается бегущей строкой. Можно выбрать немецкий язык. Это для тех, кто глухой, что ли? Или глухие в оперу не ходят? Хотя кто его знает, я уже ничему не удивляюсь. А можно выбрать английский язык. Смотрю, Сережа внимательно читает перевод. Ну вот, в антракте нам все и расскажет.

Стулья по сцене носили часа полтора, потом совершенно неожиданно (мне показалось, как-то на полуслове) закрылся занавес, и все ломанули в буфет. Мы даже сначала в буфет от удивления не пошли, все пытались разобраться, про что мы смотрим.

Да нет, по словам Сережи, вроде сказка. Как он понял, один из персонажей был королем, другой – его братом. Тетка одна толстая, тоже в костюме, оказалась вообще слепой принцессой. Это ей тем не менее не мешало вместе со всеми носить свой стул по сцене. Правда, я сразу приметила, что ходит она как-то немного боком и стулом все время на других людей натыкается. Мне ее даже жалко было, что так у нее все неловко. Я же не знала, что она инвалида изображает!

Ну ладно, костюмы, декорации – это, в конце концов, не главное. Главное – музыка и голоса. Голоса хорошие. Теперь музыка. Никак не могу понять, что мне так мешает, что напрягает? Потом понимаю: мы привыкли к совсем другой манере исполнения. Мало того что каждая ария должна иметь мелодию, она еще должна иметь начало и конец. Зрителям, как правило, нравится, и в конце они хлопают, кричат «браво».

Если зрителям не нравится, то хлопают и кричат родственники артистов. Опять же есть возможность немножко встрепенуться и отдохнуть от оперы. А что у Вагнера? Музыка очень сложная, да еще идет нескончаемым потоком. Для аплодисментов нет места – такое ощущение, что не красивую музыку слушаешь, а учебник по алгебре читаешь.

Ну ладно, хряпнули мы в антракте по коньяку для настроения и пошли наслаждаться оперой дальше. Интересно, что они теперь будут по сцене носить?

Второй акт совсем другой.

Здесь есть декорации, все они – ярких кислотных цветов. Артисты затянуты в кожаные брюки, одеты в длинные плащи. В середине акта напряжение в музыке нарастает, артисты поют все громче. И что интересно, на лица они периодически надевают маски экзотических птиц и зверей. Может, перед нами лес, охота? Все-таки с наших мест за двести пятьдесят разобраться не очень просто.

В перерыве мы с удивлением узнаем, что смотрели сцену свадьбы. Короче, к концу второго действия у всех появилось непреодолимое желание покончить с просмотром и пойти ужинать. Надо же обсудить эту дивную вещь! А то, если до конца досидим, сил уже ни на что не хватит и останется бедный Вагнер без нашего мнения. Так нас убеждали мужья. Говорили, что им уже до того понравилось, что просто не хотят испортить впечатления. Неизвестно же, что в последнем акте покажут? Вдруг разочаруемся!

Наша женская половина слабо пыталась намекнуть на сумму, в которую нам все это обошлось, но мужчины были непоколебимы. Им было уже все равно. Даже с билетами по пятьсот они не остались бы в опере ни на секунду.

Общее мнение по поводу увиденного? Странно, затянуто, непонятно.

Приехав в Москву, я пыталась вытянуть из Интернета все касательно этого странного «Лоэнгрина». Нашла много статей о Вагнере. Вагнер пытался сказать новое слово в опере, создать совсем другую концепцию, новую оперу, где у каждого персонажа будет своя музыкальная тема. Эта тема будет идти через весь спектакль и по ней персонажей можно будет узнавать. (Теперь понятно, почему режиссер всех одел одинаково. Это был такой специальный ребус по Вагнеру. Узнаем мы, кто есть кто, или нет). Кстати, оперы у Вагнера все длинные, обычно они идут более шести часов. Так что нам, можно сказать, повезло. А вообще, по воспоминаниям современников, Вагнер был человеком очень жестоким, это его идеи об уничтожении всех евреев в дальнейшем проповедовал Гитлер. На мой взгляд, плохой человек, конечно, может быть и очень талантливым, но лучше, чтобы он свои идеи в массы не толкал. Действительно, музыка его, давящая на психику и очень тяжелая, может и сознание повернуть не в ту сторону у слабого человека. Это что касается Вагнера. Но про себя я выводы тоже сделала. Считая себя музыкально образованным человеком, я немного ошибалась. Оказалось, мало знать репертуар Большого театра – нужно еще разбираться в том, что творится в музыкальном мире. И еще очень многому можно и нужно будет учиться. Дай бог, чтобы наших возможностей на это хватило.

И все-таки, вернувшись в Москву, я теперь нет-нет да и вставлю: «Когда мы в Венской опере слушали “Лоэнгрина”…».

Браво, Лилиана! или Советы начинающим горнолыжницам

Почему-то в этот раз меня все называют Лилианой. Ну прямо как обезьянку из фильма. Того и гляди, опыты ставить начнут. Допустим, понятно: наше русское «Елена» выговорить иностранцу невозможно. Но и «Лена» не выговаривают! Почему? Вроде бы мягкий «ль» привычен для европейца? Нет, невозможно… А мне все равно. Пусть называют меня как хотят. Если бы от этого зависело, свалюсь на сей раз с горы или нет, я бы еще поборолась за свое родное русское имя. А так… Все одно знаю, что свалюсь, все одно трушу непереносимо. И даже нелепое «Лилиана» не может меня рассмешить и хотя бы немного поднять настроение.

– О, Лилиана! – зовет старший тренер.

«Сам ты Лилиана!» – хочется сказать. Но я уже немножко в нирване. Я только и думаю: «Куда я опять приперлась? Ну что же я такая дура? Зачем нужны эти приключения на мою бедную голову?» Тоскливо жду, когда мне назначат тренера. Какого на этот раз? Кто из своры молодых жеребцов (а по-другому и не скажешь) польстится на данное мне экзотическое имя?

– Михаэль, Лилиана приехала в этом году специально к тебе, – широко улыбаясь, говорит старший тренер и ставит галку в бумажке.

Все! Участь моя решена. Буду кататься в этом году с каким-то Михаэлем. А по мне так все едино!

Из толпы выдвигается широкоплечий и белозубый Михаэль. Он сразу же начинает изображать небывалую радость и изо всех сил старается выговорить мое новое мартышкино имя. Безо всякой надежды пытаюсь объяснить, что я вовсе не «Лилиана».

– А, значит, Юлиана?!

– И не Юлиана.

На самом деле, я просто тяну время. Хотя понимаю, что мои два с половиной часа горных мучений так или иначе начнутся. Хочешь не хочешь – «уплочено». И все равно придется куда-нибудь ехать. Причем прямо сейчас. Уговорить тренера попить кофе можно будет потом, где-нибудь через час. А сейчас начнется спуск.

Тяжело вздыхаю и застегиваю крепления. Смотрю по сторонам. Неужели кому-то это может нравиться? Наверняка прикидываются. Небось, половину, как и меня, каждый год сюда на аркане тащат! Да нет, вроде все веселые. У всех прекрасное настроение. Что ж, значит надо взять себя в руки и тоже широко улыбнуться.

– Халло, Михаэль. Я катаюсь отвратительно, трассы мои голубые. Продолжать хочу в том же духе. Квалификацию катания улучшать не будем. Задача понятна? – бодро спрашиваю.

– Лилиана, зачем торговаться? Поезжай за мной. Который год катаешься, третий? О’кей!

И Михаэль начинает спуск. «Постойте, постойте… Куда это он? А рассказать мне подробно маршрут? И что это здесь на горе нарисовано, и почему красным цветом-то?! Ясно же было сказано: голубые трассы, го-лу-бы-е! Нет, так дело не пойдет!» А что не пойдет? Тренер уже уехал. И машет мне откуда-то совсем издалека. Тяжело вздохнув и сжав зубы, начинаю спуск, стараясь не смотреть вниз.

А что еще делать, если у меня ну просто очень спортивный муж? И его всю дорогу куда-то несет? Можно, конечно, расслабиться, и пусть его несет куда угодно, но отдельно от меня. А меня будет нести туда, где нравится мне. Что нравится мне? Лежать, любоваться морем, и лучше – с борта огромного круизного лайнера или с берега экзотического острова. Вариант очень даже достойный, но…

Сразу возникает много-много «но». Во-первых, есть младший сын, и он как раз в том самом возрасте, когда отдыхать хочется с родителями. Причем не с мамой (с папой он никогда не пробовал), а именно с родителями. И это очень правильно: и ребенку полезно, и семью скрепляет. Поэтому если папа в горы, то и мы с ним в горы. Кроме того, семилетний мальчик должен чувствовать, что его родители молодые и спортивные, даже если им за сорок.

Еще одно «но» – попробуй-ка мужика в наше время куда отпусти без жены, без детей!!! Подберут – даже не заметит. Еще молодой, но уже далеко не бедный – улов неплохой и, по мнению женских журналов, часто попадающийся на удочку. Будем надеяться, что это «но» не про мою семью. Но подстраховаться никогда не мешает.

Личное «но» – кто же на экзотические острова потащит мои неподъемные чемоданы?! И потом, давайте разберемся, как выглядит со стороны женщина, отдыхающая с мужем, женщина, отдыхающая с ребенком, и женщина, отдыхающая одна. Ну просто даже нет никакого сомнения, какой вариант предпочтительнее! Поэтому лучше хоть в горы, но зато всем вместе, чтобы потом так же вместе в круизе вспоминать совместно пережитое в горах.

Первый раз к поездке в горы я подготовилась вообще никак. Купила пуховики, особо не размышляя, подойдут они или нет, жарко в них или холодно. О том, что горы – страшно и опасно, я тоже не задумывалась. Просто поехала, потому что хотелось доставить удовольствие мужу.

Чтобы адаптироваться, мы взяли тренера на всю семью. Одного. То есть на ребенка, который поехал сразу, потому что маленький и ничего не боится, на мужа, который тоже поехал сразу, потому что очень спортивный и боится ударить перед нами в грязь лицом, и на меня.

Я не поехала никуда. Просто впала в шок, когда поняла, как быстро эти лыжи катятся и что остановить их практически невозможно. И что скользящие по склону горнолыжники, которых я тысячу раз видела на экране телевизора, – наверняка компьютерная графика, поскольку живые люди так лететь не могут. Тем не менее через полчаса я кое-как сползла с трассы для грудничков.

Как муж меня уболтал поехать сразу на отдаленную вершину, до сих пор не пойму! (С тех пор я ему в горах не верю. Предпочитаю полагаться только на собственную интуицию.)

– Лен, там такая гора легкая. Специально для тебя.

Я, конечно, напряглась:

– Для меня любая гора сложная! Даже если без горы, даже если без лыж, даже просто в ботинках!

Но муж усыпил мою бдительность:

– Я же с тобой!

Ну, думаю, действительно. А, была не была! Горы, солнце, Швейцарские Альпы, красота! В конце концов, все вон как-то едут. Надо только сильно захотеть. Да и подъемники же везде! Если что, как-нибудь обратно спущусь.

Поднимаемся наверх, дух, конечно, захватывает: я высоты боюсь. Но все равно любуюсь, все равно счастлива. Думаю, какая же я молодец! Вот взяла так запросто и в сорок лет на лыжи встала. И ничего, съехала же с детской горки с тренером, – и здесь съеду!

Не вышло! Гора оказалась слишком крутая. Да и не в ней, собственно, дело! Просто я испугалась. Начала падать, плакать… И все. Вот сижу я посреди этой горы и реву. И никто не знает, что делать дальше. Муж меня неуверенно уговаривает:

– Леночка, попробуй еще раз. У тебя получится. Посмотри, как я делаю!

– У, изверг! Ты меня сюда нарочно затащил! Смерти моей хочешь! Давай веди меня к подъемнику!

– Леночка, к подъемнику уже невозможно, он высоко, а промежуточных остановок нет.

Это был первый урок, который я получила в горах. Прежде чем забраться на вершину, думай, сможешь ли скатиться. Вернуться на подъемнике нереально!

– Все! Я отсюда никуда не пойду! Делай что хочешь. Езжай вниз, найди тренера, скажи, что здесь твоя жена распластанная лежит. В конце концов, наши оплаченные два часа еще не прошли. Пусть хотя бы что-нибудь посоветует!

Муж уехал. Я осталась кукарекать посередь горы. Время от времени ко мне подлетали бравые удальцы с вопросом:

– Все о’кей?

И что я должна была им ответить? Когда они от меня только одного ответа и ждали, причем вместе с улыбкой: «О’кей, о’кей, езжайте себе лесом!»

Сижу я и думаю: а дальше-то что? Не смогу я съехать. Это ежу понятно – меня застопорило. И чего сюда притащилась? Нет, сама виновата, только сама. Ведь взрослая тетка. Детей двое, родители престарелые… О душе пора думать, а я в горы поперлась! И как меня тренер-то посреди горы найдет?! Может, пора начинать махать? Только чем? Лыжей, что ли? Беда…

Смотрю – едет мой тренер! Да не один, с сотоварищем. Мужа среди них не наблюдается.

– Так, снимаем лыжи, палки и ботинки. – Тренер сразу берет ситуацию в свои крепкие мускулистые руки.

– Хорошо! Еще что снимаем? – пытаюсь шутить.

Бравые швейцарские парни юмор мой не воспринимают. Один берет палки и ботинки, другой подставляет спину.

– Залезай!

– Это как?

– Это как я тебе сказал. Сама съехать сможешь?

– Не смогу.

– Тогда лезь мне на спину!

– Но вы же меня уроните!

– А ты крепче держись.

Аттракцион на всю гору! Мне стыдно, моей семье – позорно, всем остальным – весело. Но главное, с горы меня спустили.

Все оставшееся время я с удовольствием каталась исключительно на детских трассах. Вернувшись в Москву, своим знакомым я задавала одни и те же вопросы: «Неужели вам это нравится? И вы не боитесь?! То есть даже удовольствие получаете? А не врете?»

В итоге была собрана бесценная информация, которая в следующей поездке помогла мне адаптироваться к непривычным экстремальным условиям.

Правило первое. Покупаешь красивый прикид. Это очень важно. Без этого просто никуда. На гору заезжаешь с настроением, с подъемника ступаешь королевой. Ну и что, если кататься не умеешь? А все когда-то не умели! Может, ты вообще здесь в первый раз! Но зато на тебе шикарный костюм, он тебе потрясающе идет, ты уверена в себе!

Цвет лучше подбирать яркий, только не красный. Красный – это банально. Смотрится, как детская куртешка. Гора любит бирюзу. Хорош и белый, если с меховой отделкой. Лично мне еще нравятся оранжевый и салатовый. Не забываем спортивную шапочку и кофту «флис» – она надевается под куртку и должна быть в тон, чтобы, когда захочешь расстегнуться, ансамбль не нарушился. Если все-таки собираешься кататься, лучше обзавестись шлемом, тоже красивым. Конечно, внешний вид он подпортит. Однозначно. Но все-таки гораздо хуже, если пострадает голова.

Извечный вопрос: куртка или комбинезон? В комбинезоне, слов нет, ты эффектнее и стройнее. Но, боже, сколько неудобств! Ведь это одежда на целый день – в ней и есть, и, извините, ходить в туалет.

Итак, на гору мы прибываем в полной красе. Глаз невозможно отвесть от такого неземного чуда! И при чем здесь кто и как катается?! Можно для начала просто походить, попить глинтвейнчику. Позагорать. И так далее. Главное – хорошее настроение у нас уже есть!

Условие второе. Оно же самое важное. Без него – никуда. Название ему – «индивидуальный тренер». Только так и никак иначе!

– Чего там у тебя на этих лыжах не получается? Не выдумывай. Возьми тренера! – советовала мне подруга Оксана.

– Мы брали, а толку!

– Кто это «мы»? На семью, что ли? Ты себе должна тренера взять, на себя одну. Поняла? И сразу поедешь. И сразу все получится!

– А разница-то в чем? И дорого как!

– Темнота ты! Вот возьмешь и сразу поймешь, в чем разница. А деньги, по-моему, ты на себя зарабатываешь.

Оксана оказалась права. Разница огромная. Тренер это вам не собственный муж, словарный запас которого при виде жены на горе сводился к следующему: «Ну что ты так раскорячилась?! Присядь, что ли… До чего же ты неповоротливая! Смотри, как я делаю. Это же элементарно! Смотри, смотри… Раз, раз!»

– Уйди с дороги, зашибу!

Муж лавировал на лыжах прямо перед моим носом. Приходилось падать, чтобы действительно не зашибить.

– А может, вам лучше мужа поменять? – советовал доктор, осматривая меня после очередной горнолыжной травмы.

– Не, мужей я уже меняла. Мне этот муж нравится.

– Ну тогда приспосабливайтесь.

Индивидуальный тренер действительно спас положение. Здоровый молодой парень сначала помог мне надеть лыжи, потом чуть не под руки довел до подъемника, всю дорогу не переставая восхищаться тем, как у меня все ловко получается и какая я способная. А уж какая красивая! А уж как схватываю ну прямо на лету! Хотя это не так важно. Важно то, что мы в горах и окружают нас необыкновенные красоты. И не нужно никуда торопиться. Лучше лишний раз остановиться, оглянуться и восхититься тем, чего другие, может, никогда и не увидят – просто возможности у них такой нет. А теперь поехали, но никуда не торопимся. Этих ненормальных лучше пропустим, пусть себе несутся. А мы – не спеша, красоты рассматривая и технику отрабатывая.

Если я хочу попробовать сногсшибательный национальный напиток, нужно подняться на другую трассу, чуть выше. Да нет же, нет, бояться нечего! Да, трасса красная, но пологая, и покатимся мы медленно, след в след. Страшно? Но выпить-то я хочу? Тогда поехали! И отдых там будет целых полчаса, и музыка потрясающая, не в пример той, что здесь.

И я еду, и я верю своему тренеру. Верю, что я молодая и красивая, что вот этот вираж получился у меня особенно эстетично. И что уже даже завтра мне будет не стыдно прокатиться с собственным мужем. Он увидит, как я преуспела в этом нелегком деле, и будет гордиться мной, и станет ему наконец известно, что немереные деньги на молодых и красивых тренеров тратились не зря.

Муж, правда, ничего не оценил:

– А чему он тебя учил-то? И почему ты едешь так медленно?

– Зато я технична.

– Ты? Кто это тебе сказал?

Но я не расстраиваюсь. Я уже в себя поверила, и с пути меня не собьешь.

Тренер, тренер и только тренер! Правда, каждый год все приходится начинать чуть-чуть заново. В этом году с Михаэлем. Он не очень много рассказывает про природу и погоду. Он учит меня кататься. Видимо, чувствует мой потенциал: все-таки я третий год на горе. Пора наконец не только демонстрировать наряды. Пора прекратить панически бояться и получать удовольствие от езды.

И вот свершилось. Я еду! Мне нравятся скорость и свист ветра, и то, что я могу затормозить, когда захочу, и легко обогнуть новичка. Я замечаю теток в самых красивых комбинезонах. Они еще совсем не умеют кататься. У них все впереди.

– Браво, Лилиана! Ты сделала это. Погляди назад. Это же черная трасса! Та самая – «Камикадзе»! Ну да, ты проехала ее не всю. Зато ты все сделала правильно! Я горжусь тобой, Лилиана!

На всякий случай не оборачиваюсь. А то еще голова закружится от ужаса. Верю Михаэлю на слово.

Я счастлива: «Браво, Лилиана, я тоже горжусь собой. Я себя преодолела. И я никому не расскажу про то, что случилось. Я это сделала для себя».

Смотрю на величественные вершины, на ослепительный снег и чувствую себя частичкой этого мира. Мира гор на уровне облаков.

Зарифмованные встречи

Даже не знаю, как тебе объяснить, что это такое?!

Ну представь себе море, а посредине стоит дворец весь в огнях. Это снаружи, а внутри все как в сказках «Тысячи и одной ночи» или в фантастических фильмах.

Нет, не то, не дворец, а целый город. Или даже так: маленький такой мирок с разными крошечными странами или, точнее, уголками этих стран. И в каждом таком уголке свои национальные рестораны, свои концерты, свои традиции. Правят там всем местные жители, которые вас принимают от всей души, со всем местным колоритом, в национальных костюмах. И все эти уютные уголки связаны между собой общими залами для проведения совместных торжеств. Это если все люди, изо всех уголков, вдруг решат вместе что-нибудь выпить или съесть. К культуре какой конкретной страны могут относиться эти роскошные залы, сказать трудно, но там очень красиво. А главное, можно найти на этой крошечной чудо-планете все, что тебе может понадобиться и не понадобиться для жизни на этом островке счастья во время твоего там пребывания: и футбольное поле, и библиотеку, и концертные залы, и ночной клуб, и даже церковь для венчания.

И вот это все еще и плывет.

Ну, понятно я объяснила? Или остались сомнения? У меня сомнений не осталось. Теперь я точно знаю, что значит отдыхать в раю. Это значит – нужно просто поехать в круиз. И этот чудо-остров – всего лишь восемнадцатипалубный лайнер, который бороздит просторы морей и океанов. Он бороздит, а ты чувствуешь себя королевой, потому что все – на это время и на этом лайнере – принадлежит только тебе. Исполняется любое твое желание. Ты находишься в полной красоте и при этом сама ничуть не уступаешь, точно такая же красавица!

Быть красавицей и соответствовать данной роскоши непросто. Поэтому еще до отплытия дают список вещей, которые нужно взять с собой. Вещи делятся на три раздела:

Одежда повседневная.

В нем подробно написано, сколько ты должна взять юбок, сколько кофт, а сколько брюк. (Про нижнее белье, что характерно, нет ни в одном списке, наверное, можно без него.)

Одежда вечерняя.

Для дам предполагаются коктейльные платья, для мужчин обязательны пиджаки и галстуки. Цвет не ограничен.

Одежда торжественная.

Для дам – платья вечерние, для мужчин – смокинг или костюмы черного или темно-синего цвета. Опять же, оговаривается количество платьев и смокингов.

На две недели круиза тебя просят иметь при себе два вечерних платья и четыре платья для коктейлей.

Все эти списки напомнили мне сборы в пионерлагерь. Такой список каждая мама была обязана наклеить ребенку внутрь чемодана. Особенно удобно было собираться из лагеря обратно домой. Если бы списка не было, вообще бы никто никаких вещей обратно не привез. А так, хочешь не хочешь, а «галки» ставить было надо. Так что нужно положить в чемодан трусов пять штук – вот и кладем, уж чьи попадутся.

При сборах в круиз проблема была значительно сложнее, собраться надо было не оттуда, а туда. И потом, где взять столько юбок и кофт, чтобы попасть в нужное количество, про вечернее и коктейльное одеяние вообще отдельный разговор. Непонятно было даже: откуда их взять-то?

И потом, как не ошибиться на месте и правильно оценить: это уже вечер или еще день? Можно еще просто в юбке или пора уже платье надевать и мужу галстук повязывать? И самое сложное: чем просто вечер отличается от торжественного?

Сборы были непростыми. Нужно было не ударить лицом в грязь. Это нам удалось. Даже сообразили, где взять платья для протокольных мероприятий.

Чемоданов собрали два, неподъемных. Корабль был к нашему нашествию готов. Особенно радушно встречали наш багаж. Нигде не давали к нему даже притронуться, все делали за нас специальные люди разных национальностей, при этом улыбаясь до ушей и делая вид, что всю жизнь мечтали таскать наши чемоданы с палубы на палубу. Нам, конечно, было немного не по себе, вот так просто и совершенно добровольно расстаться с нашим добром. Занесут еще куда-нибудь не туда. Да и народу просто так сколько вокруг шатается! Вдруг кто-нибудь прихватит невзначай наши вещички? Как потом его на этих восемнадцати этажах найдешь, этого вора с нашими кровными коктейльными платьями, юбками и синими костюмами? Ну беда, все изнервничались.

Чемоданы тем не менее нам принесли, причем наши, причем опять с улыбкой и поклоном до земли. А приятно! А пусть кланяются! Увидев свой багаж, мы стали как-то поспокойнее. Осмотрелись в каюте. Ну, каюта как каюта, правда, половину нашего не очень большого номера занимает гардеробная с огромным количеством вешалок. Какой-то у них тут культ одежды. На нас места отвели в каюте меньше, чем на наши вещи! Но зато одежда не изомнется, развесили ее широко, свободно. А уж когда что надевать будем, может, и разберемся. Сейчас попробуем выйти просто в джинсах.

Первым, кого мы встретили, выйдя из каюты, был Тимур. Меня всегда поражает, как это можно встретить человека где-нибудь на другом конце земли. Вот живешь не просто в одном городе, а в одном районе, и не видишь друг друга годами или вообще никогда. А тут раз – и встретил! Почему так распоряжается судьба? Почему сводит людей?

У меня такое случается постоянно. Всегда кого-нибудь из знакомых встречаю. А может, я просто внимательная, все время по сторонам глазею, боюсь кого-нибудь не заметить, вот и не пропускаю никогда.

Было как-то, что двух подружек регулярно встречала то в одном городе, то в другом. И главное, все больше в каких-то очередях. Один раз в Питере в очереди к Казанскому собору. Стояли они, нас пропустили перед собой. Другой раз в Москве. Очередь была к магазину «Польская мода». Тут, наоборот, я уже практически была на подходе и дала пройти передо мной. Вот ведь какое удобство, просто нужно внимательно смотреть по сторонам. Очень много можно времени сэкономить.

Раньше постоянно встречала мальчишку из школы, старшеклассника. Мы уже так привыкли, что встречаемся случайно, но постоянно, что начали импровизировать. Стоит он, например, у дороги, а я улицу перехожу. Заметили друг друга. Ну неохота опять охать: «Ну надо же, опять ты!»

Вместо этого Сашка начинает орать на всю улицу:

– Где тебя носит?! Сколько можно ждать?! Стою тут как дурак, битых полчаса! – на нас начинают оглядываться прохожие.

– А ты не стой как дурак, стой как умный! – ору я в ответ. – Ты чего тут-то встал? Слушать надо было ухом, а не другим местом! Мы где договаривались-то? Здесь, что ли?

– А где?!

– А там!

Вокруг нас уже начинал собираться народ, видно, всем было интересно узнать, где же все-таки мы должны были встретиться. На полуслове Саша замолкал, говорил:

– Все, спасибо за внимание, концерт окончен. Лен, пошли отсюда.

И мы с ним убегали куда-нибудь в ближайшую кафешку пить кофе и обсуждать, что ж это мы так часто встречаемся? И почему это мы ходим по одним улицам?

Сейчас, начитавшись много разных умных книг, я понимаю, что все не просто так, есть здесь какой-то скрытый смысл. Кому-то и зачем-то это надо, чтобы люди встретились. Я с этим согласна полностью и теперь к таким встречам отношусь очень бережно. Хотя надо сказать, что они уже стали редкостью. А тогда я не придавала этому никакого значения. Встретились, разошлись. Сами посмеялись над собой, над зрителями, и ладно!

Поэтому когда на огромном лайнере в Средиземном море мы вдруг встретили Тимура, я сразу поняла: это знак. А вдруг он в круизе уже не в первый раз и знает, где тут ресторан, где туалет и правильно ли, что мы по этакой красоте в джинсах ходим?

Тимур на корабле был как дома, ходил вообще в трусах. Присмотревшись, поняла, что трусы вроде спортивные. Ну это, наверное, можно, хотя в списках про такой вид одежды не сказано было ничего.

– Ба, Лена, Сергей! Что вы такие перепуганные? Первый раз, что ли, на корабле? Ну вы даете. Я каждый год плаваю. Вы на какой палубе? Я на восьмой. Уже в тренажерный зал успел сходить, у них тут все оборудование по первому разряду. Ну ладно, пойдемте, я вам все быстро покажу.

– Быстро восемнадцать палуб? Думаешь, получится?

– Ну медленно покажу. Лен, что-то мы с тобой часто встречаться стали. Вроде бы случайно. Это неспроста! А в прошлый раз мы ведь тоже вот так случайно в Мюнхене встретились, помнишь?

В моей жизни рифмуется много чего и как. И действительно, если происходит такая странная нежданная встреча, то она обязательно должна повториться и тоже обязательно так же нежданно.

Действительно, мы с Тимуром несколько лет назад в одно время были в Мюнхене. Тимур врач, причем хороший, работает в одной из крупных московских клиник. В Мюнхене мы с ним оба были на хирургическом конгрессе. Так что, чтобы уж совсем случайно встретились, не скажу. Все-таки была вероятность. И, как правило, в перерывах мы все друг друга видим, хоть приезжаем по разным каналам и живем в разных гостиницах. Я, как всегда, не одна, приехала с главврачом той самой клиники, где работает Тимур. Само собой, вечером договариваемся поужинать вместе.

Дядьки мои по-немецки не говорят; опять же, хоть они люди и не бедные, и я как-никак девушка, но как-то приятно им поесть за мой счет. Ну да ладно, это издержки моей работы. Зато они ко мне не пристают. Хотя впечатление создается, что были бы не против. Но, во-первых, я себя абсолютно правильно веду, держу дистанцию четко. Я здесь на работе. И оплата счетов – одно из доказательств существования этой границы. Во-вторых, в разговоре периодически возвращаюсь к их потребностям, причем не их личным, мужским, а потребностям клиники и операционных. Они, конечно, вздыхают, но понимают, что ужин с приятной дамой, которая мало того что хорошо общается (при этом еще и по-немецки), но и эти ужины оплачивает – это все, что им обломится! Причем мне удается их убедить, что этого им более чем достаточно и сверх того просто ничего и не надо. Они, про себя вздохнув, соглашаются, и мы уже безо всяких недомолвок разговариваем как хорошие и добрые друзья.

Периодически мы скатываемся на совсем уже медицинские темы. Это, конечно, «фу». Здесь главное – их вовремя остановить и плавно перевести разговор на близкую, но все-таки хоть немного иную тему. А то прямо есть невозможно от этих операционных разговоров, кто и как кого разрезал.

Естественно, речь заходит и о семьях. Моего мужа все знают прекрасно, очень уважают, и это, кстати, тоже гарант того, что ко мне отношение особое. Про него говорим, но вскользь.

Меня поражает, как Тимур говорит о своей жене. Он, конечно, на грудь принял уже прилично, но соображает хорошо, и вообще хирурги к выпивке привычные. А потом, как говорится, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Но уж так свою жену расхваливать… Может, я даже немного позавидовала!

– Моя Алька – самая лучшая жена на свете! Вот лучше просто не бывает! Ведь для мужчины что самое главное? Главное – это уважение. Мужчина должен себя чувствовать хозяином. А жена должна предугадывать все его желания и делать его жизнь праздником. Вот моя Алька не работает. Зачем это? Я зарабатываю достаточно, нас двое, мы можем себе позволить все, что захотим, живя на мою зарплату. Зато я домой прихожу, ужин каждый раз разный, стол накрыт праздничной скатертью, со свечой и вином. Аля нарядная, свежая, отдохнувшая, все время с улыбкой. Могу ввалиться в дом с любым количеством гостей, могу предупредить, могу нет. Вот она даже удивления на лице не изобразит. Все так же, с улыбкой, стол накроет такой же красивый, причем еды всегда на всех хватает. А я что, сижу горжусь! И главное, вот пусть за столом будет ее отец сидеть, мой непосредственный руководитель, мне всегда тарелку подаст первому. Вроде мелочь, а для меня это важно, и другим сразу видно. Молодец у меня Аля. Живем ведь с ней уже почти двадцать лет, и понятно, что годы, понятно, что есть и моложе, и красивее. Но я ее ни на кого не променяю. Ну возьму я молодую, и что? Бегай за ней, ее прихоти выполняй. Больно охота, а здесь живу в свое удовольствие.

Ну что, молодец Тимур. Я сидела и думала, как любая женщина на моем месте: а что мой муж про меня говорит? А еще интереснее, что он про меня думает? Хотя, безусловно, хочется, чтобы даже если и думал что не то, а вслух бы говорил как надо.

Мой муж немногословный, ни мне много не говорит, ни про меня. Главное поступки, а не разговоры, убеждают другие. Это-то, конечно, так. Но все равно, вот послушала я Тимура, понятно, что непростая у этой Али жизнь. Он все-таки заслуженный человек, известный хирург, наверное, в семейной жизни не подарок. И всю себя мужу посвятить тоже непросто. Но за такие слова и за такую оценку постараться можно. Не каждый мужчина вот так долго и при других людях будет тебя хвалить.

На следующий день едем с моим главным врачом Борисом Ефимовичем на конгресс, и все эти мысли я, захлебываясь от восторгов, вываливаю ему:

– Нет, ну Тимур меня вчера просто поразил! Двадцать лет живет со своей женой, и такая любовь. И ведь детей нет. Я вот тоже согласна, ну не дал бог детей, можно же и для себя хорошо жить. С Тимура просто пример нужно брать, ну образец идеального мужа! А какая она, эта Аля, Борис Ефимович? Вы ее знаете? Даже интересно!

– Эта Аля, Елена Николаевна, обычная, и старше Тимура лет на семь. А вы идеалистка. И вообще, что вы его слушаете и так всему сразу верите?

– Ну верю. А что? – смутившись, говорю я. – И почему не верить-то, если муж про любовь к собственной жене после двадцати лет брака говорит? Очень хочется верить!

– А кто это вам про любовь-то говорил? Про любовь Тимур не говорил, он про удобство говорил. Немного разные вещи.

Да Борис Ефимович просто ревнует. Хоть я ему и никто, а неприятно, когда женщина начинает хвалить другого мужика в его присутствии. Я знаю, что нравлюсь ему, а «никто» я ему, потому что он моего мужа уважает, а я мужа люблю. Но все равно, заели его мои рассуждения!

– Не говорил он про любовь, хорошо. Но говорил с любовью в голосе!

– Детский сад какой-то! Да от него два месяца назад наша операционная сестра сына родила!

От неожиданности я начала задыхаться. Нет, не может такого быть. Да как же это? А рассказики вчерашние к чему были? Для кого, зачем? Как жить-то после всего этого на белом свете?! Верить кому?!

Мы выходим из трамвая, я не могу идти на конгресс, не могу видеть лживого Тимура, сажусь на лавочку. На моих глазах уже слезы.

Мудрый Борис Ефимович все сразу прочитал по моему расстроенному лицу:

– Ну, миленькая, ну не расстраивайтесь так! Может, и зря вам это сказал. Дурак я старый! Но вы все за чистую монету всегда принимаете. Вы же тоже уже не девочка, через три года сорок будет, а выходит, любой вас вот так надуть может, а вы верите. Фильтровать надо, дорогая! А про Алю с Тимуром я вам так скажу. Это жизнь.

– Не хочу, не хочу, чтобы жизнь была такая! Не может быть, чтобы у всех так. Вот у вас медсестра есть, и она что, тоже от вас детей рожает? – Я уже плачу в голос.

– От меня медсестра детей не рожает, – спокойно отвечает Борис Ефимович. Своим затуманенным от горя умом все же понимаю, что на первую часть вопроса он не ответил: видно, медсестра тоже есть. Господи, ну какая гадость!

– Вы поймите, Елена Николаевна, во-первых, мы врачи. У нас все немножко не так. Вот вам вчера кушать было неприятно, когда мы про гнойные операции рассказывали, а нам все равно. Со студенческих лет уже в морге могли чай пить. Мы более циничные. Это плохо. И отношения между мужчиной и женщиной для нас другие. Все гораздо проще. И дежурства эти ночные. И так случается, что у многих врачей есть вторая семья на работе. Ну, ужас, конечно, согласен с вами. Но это так. И вы всех этих врачей прекрасно знаете. Вы не можете же сказать, что все они плохие люди? Как правило, этим медсестрам ведь никто особо ничего не обещает. Хотя бывает и по-другому, и с женами разводятся. А бывает, не разводятся и живут всю жизнь на два дома. А бывает вот как у Тимура. Эта медсестра – девчонка совсем простая, деревенская. Тимур – парень не промах, ну была возможность, он ее не упустил. Она не отказывала, так что почему бы и нет? Когда узнал о том, что ребенок будет, сразу ей сказал, чтобы на его помощь не рассчитывала. Она, между прочим, девчонка очень хорошая, все ведь в больнице про эту ситуацию знают, и я с ней разговаривать пытался. Но она ни в какую: «Ребенка оставлю, помощь мне никакая не нужна, выращу сама». – Помолчав, Борис Ефимович добавил: – И еще скажу вам про вас. Не примеряйте все сразу на себя. Вас муж любит, вот у него медсестры точно нет. Он человек очень порядочный. Доверяйте ему и не подозревайте во всех грехах после этих приобретенных сегодня знаний.

А вот за это спасибо тебе, Бориска, для меня важно было услышать эти слова. Он действительно хорошо знает моего мужа. Попытаемся ему поверить.

– А Тимур сына-то видел?

– Да, один раз пришел посмотреть. На следующий день приходит в мой кабинет: «Знаешь, Борис, вот даже не шевельнулось во мне ничего. Маленький такой, страшный. Может, я урод какой? Сам боялся, думал, заплачу от умиления. А тут, ну вообще эмоций никаких». Вот так, Елена Николаевна.

– А он помогает хоть?

– Ну вот что с вами делать? Теперь вам уже Машу с сыном жалко. Не знаю! И давайте закроем эту тему. Все, пойдемте на конгресс, в конце концов, мы с вами на работе!

Тимур поводил нас по всему лайнеру. Это, конечно, впечатляет, и как тут все запомнить?!

– Ребята, разберетесь. Это с непривычки, а так все тут несложно и удобно. Ну что ж, я еще по спорту свою программу не закончил, просто выбежал воды купить. По-моему, сегодня капитанский вечер, так что увидимся. – И Тимур убежал дальше качать свои и так фактурные мышцы.

Мы остались стоять на месте, совершенно оглушенные увиденным.

– Так, теперь, главное, не запутаться и до вечера найти свою каюту. Не в джинсах же на ужин идти. Стоп! А мы же про одежду ничего не спросили. Ну и что теперь делать?

Каюту свою нашли на удивление легко и быстро. В почтовом ящике на двери лежала листовка с полным описанием сегодняшнего вечера. Были перечислены все мероприятия. Где, во сколько, что за концерт, что за шоу, во сколько начинается, во сколько заканчивается, краткое содержание кинофильмов, идущих в кинотеатрах, и т. д. А в конце была приписка крупными буквами. Форма одежды на сегодняшний вечер торжественная!

Вот это я понимаю – организация! И никто никого не ставит в неловкое положение.

Кстати, если все-таки вы вдруг оплошали и нет у вас ни платья вечернего, ни смокинга, на лайнере все это можно взять напрокат. Тимур нам по дороге и об этом успел сказать.

Капитанский вечер – это событие на всю жизнь. Безусловно, главное здесь – антураж. Огромное помещение с высокими потолками, наверное, на все восемнадцать палуб, украшено шарами, живыми цветами. Играет оркестр, официанты бегают между нами и наперебой предлагают шампанское, коктейли и легкие закуски. Пассажиры лайнера действительно все в вечерне-торжественном. Причем в вечернем по-крупному. То есть к платью – туфли в стразах. Соответственно к ним – театральная сумочка. У многих дам – диадемы в волосах и платья, расшитые камнями. Неужели натуральными?!

Возраст дам, правда, далеко не юный, поэтому нередко к наряду добавляется нарядная тросточка, на которую дама тяжело опирается, или праздничная инвалидная коляска. Круизный отдых, безусловно, специфический, он рассчитан на не очень, мягко говоря, молодых людей.

Поэтому, прямо скажем, старики здесь – это основная часть публики, причем дряхлые старики составляют абсолютное большинство, а таких, как мы, совсем мало. Меня эти иностранные старики не раздражают и не напрягают. Вызывают только удивление – как не боятся помереть в дороге и что мы все будем делать с телом? Хотя, думаю, если уж на лайнере церковь для венчания есть, может, у них и морг предусмотрен. И главное – это возможность для стариков путешествовать по миру. Дорого ведь. Ну представьте нашу бабушку. Откуда у нее такие деньги? А если и будут, ей и в голову не придет потратить их на круиз. Потому что они у нее последние. А последние не тратятся, если только внуку на машину. А у этих, значит, есть постоянный доход, и они не боятся остаться ни с чем, страна не бросит. Счастливые люди.

Среди окружающей нас публики несколько мужчин в шотландских юбках. Странно, конечно, видеть кривенькие мужские ножки затянутыми в гольфы! Очень необычно. Есть и невеста, молоденькая такая, страшненькая, тоже с диадемой на голове, жених почему-то в мундире! Может, принцы какие? Одна семья на руках держит маленькую девочку. Понятно, что ей и годика нет, но на ней тоже вечернее черное бархатное платье, на голове шапочка в виде короны. Восторг!

Я изо всех сил верчу головой, боюсь что-нибудь пропустить.

Музыка нарастает, включают все электричество, зрители начинают дружно аплодировать, и наконец появляется капитан! В зале всеобщее ликование. Мы радуемся вместе со всеми, как будто человек в космос полетел. То есть тоже впадаем в экстаз. Вот ведь какую сумели организовать торжественную и захватывающую обстановку!

Капитан приветствует нас, представляет команду, говорит твердым и уверенным голосом, и у всех сразу рассеиваются постоянно лезущие в голову мысли про «Титаник». В конце спича капитан приглашает всех на праздничный ужин в его честь. Ресторан тоже украшен парадно, все официанты в черных фраках. Здорово, ну просто дух захватывает!

Что-то не видно Тимура, а я так поняла, что ужинать мы будем вместе. Ну да ладно, неизвестно же, какая там эта его Аля. Да и история все-таки грустная, настроение в такой день себе портить неохота!

Тимур появляется, уже когда мы доедаем десерт.

– Ну как вы? Впечатлились? Это они тут любят – пыль в глаза пустить.

– А жена-то твоя где?

– А я с моей матрешкой вон за тем столом, – и кивает в сторону. Я следую за его взглядом и вижу приятную даму средних лет, напряженно смотрящую на меня. Так, все понятно, общаться они с нами не собираются. Ну и ладно, не очень-то и хотелось. В конце концов, мы сюда затем и приехали, чтобы вдвоем побыть. Ну а на меня-то что так смотреть, как на врага народа? Может, она думает, что я Маша-медсестра, неужели похожа? Ужас какой! Или все-таки она про эту историю не знает? А если знает, то, понятное дело, есть повод ото всех шарахаться. Бедная женщина.

– Так, ну ладно, я побежал. А то моя заскучала уже.

«Это же надо, за пять-то минут!» – думаю я. Да, довел Тимур жену.

– У вас если какие вопросы, я все свободное время в спортзале.

– А на экскурсии что, не будете ездить?

– Лен, я в этом круизе уже второй раз, видел все, Алька поехать захотела. Ну сама посуди, сколько можно – дом Гауди, музей Гауди. Нет, я лучше о здоровье подумаю.

Ну-ну, о здоровье так о здоровье. Мы лично в круизе первый раз, на все экскурсии записались. Хотя, конечно, отдыхом это назвать сложно. Начало всех экскурсий в восемь утра. И это понятно, потому что лайнер в это время в порт прибывает, и потом, позже просто начинается невыносимая жара. А попробуй-ка по такой жаре залезь на Акрополь в Афинах или по развалинам Помпей побегай. Тяжело! Так что в восемь утра это правильно, но и вставать приходится в шесть!

А жизнь-то вечерняя на корабле длинная и интересная. По два бродвейских шоу за вечер, в 19:00 и в 21:00. И после этого еще что-нибудь: то фейерверк, то конкурс. И все посетить хочется. Так что до каюты добредаем чуть живые, падаем на кровать, чтобы с утра побежать смотреть очередные развалины в очередной стране. Под конец двухнедельного круиза в голове уже все начинает слегка путаться. Где, что и в каком веке развалилось. Но это не главное, главное – участие. И мы можем теперь говорить, что были и в Пизе, и в Неаполе, и в Ницце, и в Монте-Карло, и много-много где еще.

Тимура почти не вижу. Он беспрестанно тренируется. Вижу иногда Алю, она часто гуляет одна по палубе, всегда сосредоточенная и задумчивая. Увидев меня, всегда вежливо здоровается и тут же отворачивается.

Это странно. Русских на корабле немного. Мы уже все перезнакомились и уж во всяком случае парой слов обязательно перекидываемся. А она всегда в стороне. Но на меня она не производит впечатления заносчивого человека. Скорее человека, который недавно много пережил в жизни тяжелого. Хотя, может, я и придумываю. Все-таки мои знания не дают мне покоя.

Последний порт – Венеция. Город-сказка, город-чудо. Экскурсовод, хорошая тетка, сразу уводит нас с площади Святого Марка, где людское столпотворение не дает ни вдохнуть, ни выдохнуть. И мы четыре часа бродим по узким улочкам, по романтическим мосточкам и полностью погружаемся в совершенно другое время.

Мы вместе, нам с мужем хорошо вдвоем.

Есть несколько городов в мире, где возникают подобные настроения, преисполненные любви друг к другу и покоя. Среди них, конечно, Париж, Прага, и вот теперь добавилась Венеция.

Сегодня на корабле прощальный вечер. Все опять феерически красиво, из бокалов с шампанским строят огромную пирамиду, и все фотографируются на ее фоне.

Немного грустно, потому что праздник заканчивается. Но какой он был!

Вечером я в последний раз выхожу на палубу. Вдалеке горят огни Венеции. Я завороженно смотрю на эти огни и не сразу понимаю, что я здесь не одна. Хорошо еще, вслух ничего не сказала. Рядом со мной стоит Аля.

– Ой, я вас не заметила. Ну как вам поездка?

Как ни странно, Аля отвечает, причем пространно:

– Спасибо, да мы, собственно, с мужем уже в этом круизе были, давно правда. Тогда все было по-другому, попроще. И жили мы не на восьмой палубе в каюте с балконом, а совсем в крошечной, даже без окна. Но тот круиз так понравился, что просто захотелось еще раз пережить те ощущения, вернуться в те годы и те отношения…

– Получилось?

– Нет, – жестко ответила она и замолчала. Я оказалась в каком-то дурацком положении, как реагировать, непонятно. Через некоторое время она продолжила, видимо, решилась на разговор, что-то внутренне переломила в себе:

– А вы с Тимуром работаете вместе?

– У нас с мужем своя фирма, мы продаем медицинское оборудование, работаем с больницей, где оперирует Тимур. Ну, конечно, всех врачей знаем.

– Ну да, и про нас вы тоже, конечно, все знаете. Даже с ним не работаете, а все знаете. Не знала только я одна. Причем много лет. А вот сейчас узнала, и с этим надо как-то жить. – Она говорит спокойным, ровным голосом, и от этого мне становится страшно. От неожиданности ничего не могу из себя выдавить. Мое замешательство Аля понимает правильно: мне действительно все известно, и обе мы знаем, о чем идет речь.

– Вас ведь Лена зовут? Вы извините, я даже на ваши приветствия эти две недели не отвечала, хотя вы мне сразу симпатичны стали. Просто, знаете, у меня период сейчас такой, не самый лучший для совместных развлечений, просто не хотела вам с мужем своей угрюмостью настроение портить. Видела, как вы радуетесь этому круизу. А я тут две недели молчу и все думаю. Думаю. Пытаюсь как-то анализировать. Пытаюсь встать то на одну сторону, то на другую. Наверное, надо уже сказать что-то вслух, а то так и чокнуться недолго. После того звонка Тимур оправдываться не стал. Сказал, да, есть сын, и ему пять лет. И что он не общается ни с ним, ни с его матерью. «Да пойми ты, Аля, я люблю тебя и ни на кого тебя никогда не променяю. Ну вот так случилось в жизни. Своими мыслями я сам себя наказал по полной программе. Да, было, но я этого ребенка не хотел. И не променяю жизнь с тобой ни на какого ребенка. Ни на дочь, ни на сына, мне все равно. Ты для меня значишь не просто много, ты для меня все. Постарайся понять и простить. Больше мне тебе сказать нечего».

Аля расплакалась:

– Даже не представляете, Лена, сколько во мне обиды и как мне тяжело. Я ведь этого всю жизнь боялась. Я старше Тимура, и когда мы поженились, он уже тогда знал, что я не могу иметь детей. Но тогда Тимур сказал, что это не важно, что он очень любит меня и никогда не будет жалеть о своем выборе, что бы ни случилось. И втайне я всю жизнь ждала и боялась, что что-нибудь подобное может произойти. Меня эта история просто сломала сначала. Думала, или сопьюсь, или искурюсь, или еще что. Сейчас уже немного полегче, я хотя бы начала трезво думать. И где-то поняла Тимура, а главное, поверила ему. Я ведь еще зачем в этот круиз-то поехала. Мне силы были нужны для того, чтобы сделать то, что задумала. Ведь все равно это ребенок Тимура, и у нас никого нет – ни племянников, ни сестер, ни братьев, и я, и Тимур – единственные дети в семьях. Кому-то же должно достаться все, что мы нажили. Но даже не это главное. Я хочу сходить к этой женщине, может, она нам разрешит как-то участвовать в воспитании, ведь мы с Тимуром оба люди очень образованные, нам есть чем поделиться с малышом. Я ничего не хочу говорить, но что может дать этому мальчику простая медсестра? А муж – известный хирург, как и его отец. У них это в роду – профессия врача передается от отца к сыну. Может, я что не то говорю, но это то, что я чувствую. И в этой поездке я в своих мыслях только укрепилась.

– А с Тимуром вы уже поговорили?

– Нет, я поговорю дома, как только мы вернемся.

Я не знала, что говорить, я вообще не понимала, что делать, услышав такие откровения от совершенно посторонней женщины. Но это, наверное, как в поезде или самолете, когда случайному попутчику можно рассказать о самом сокровенном. Больше же его никогда не встретишь. Я могла только восхищаться силой воли этой женщины и думала о том, что не дай бог попасть в подобную ситуацию.

– Аля, держитесь, все правильно и все будет хорошо. А Тимур вас действительно любит. Вы знаете, несколько лет тому назад мы с ним встречались на конференции в Мюнхене. Он за ужином только и рассказывал, как любит свою жену. Я тогда очень удивлена была, никогда такого не слышала, даже позавидовала вам.

– А когда это было?

– Да лет пять назад.

– То есть ребенок уже был. Вот так вот.

– Аль, да не сопоставляйте вы теперь ничего! Он вас действительно любит, и, главное, вы его любите. Вы умная и очень красивая женщина, и все, что вы решили сейчас, наверное, будет правильным. Делайте, что задумали. Все будет в порядке.

– Все, Лена, спасибо тебе, спасибо за все. И знаешь, было важно произнести эти мысли вслух. Когда я просто об этом думала, это было одно, а вот сейчас сказала громко – и все, уже ни в чем не сомневаюсь. Пойду собирать вещи.

Аля обняла меня и, не оглядываясь, пошла по палубе к своей каюте. Я смотрела ей вслед, и вся ее прямая и быстрая фигура говорила о полной решимости. При этом шла она легко, и не было в ней той мучительной сосредоточенности, которую я наблюдала все эти две недели.

Рано утром мы покидали наш корабль, наше пристанище, наш чудо-остров. Чемоданы опять никуда носить было не надо, достаточно было просто выставить их за дверь. И они как-то самостоятельно должны были приехать отдельно от нас прямо в аэропорт. Мы так и сделали, все, как было написано в инструкции по отъезду. Немножко волновались, конечно, хотелось все-таки увидеть наши чемоданы еще раз. Тем более что за эти две недели было куплено огромное количество сувениров, нужных и ненужных вещей. Все-таки мы взяли себя в руки, выставили багаж за дверь и налегке покинули наш лайнер.

Пассажиры рассаживались на берегу по автобусам, все было опять предельно четко организовано. Как всегда, сутолоку и неразбериху вносили наши соотечественники. Они никак не хотели расставаться со своими вещами и сами тащили чемоданы, чем вызывали бурю удивления у иностранцев. Ну как осуждать наших людей? Ну не привыкли они к тому, что кто-то за них все сделает: слишком много обманывали их в этой жизни.

В самолете я издали видела Тимура и Алю. Тимур читал журнал, а Аля спокойно спала всю дорогу. Я же размышляла на тему поездки и моих зарифмованных встреч, и почему с годами этих встреч становится все меньше, и почему в этот раз в рифму попал Тимур. Может, это было судьбой предначертано для того, чтобы я познакомилась с Алей и поняла, какой мудрой и спокойной может и должна оставаться женщина в любой ситуации.

Женщина – абсолютная и единственная хозяйка своей судьбы. Она может все, и из любой ситуации может выйти достойно. И если она умна, то еще и с пользой для себя. Аля своим примером мне это показала.

Про их союз было все понятно: все у них будет хорошо, и по какому бы сценарию ни развивалась история с сыном Тимура, они будут жить долго и счастливо, в ладу между собой.

И как хорошо, что в моей жизни рифмуются не только встречи, но и события. И, бог даст, зарифмуется еще раз и этот фантастический круиз, и эти две романтические недели с собственным мужем, полные любви и взаимопонимания. И еще пусть попадет в очередную рифму Венеция – город, где мы оба были так счастливы.

Все дело в имени. Изольда. Нора. Донателла

– Нет, ну почему у меня такое некрасивое имя – Лена? Наташ, вот ты меня так зачем назвала? – Я долгое время мучила свою старшую сестру этим вопросом. Из семейных хроник было известно, что имя Лена родилось именно в ее голове.

– И как же тебя надо было назвать?

– Ну хотя бы Катарина. Нет, ты только представь – Катарина Царская – звучит?

– Нет.

– А по мне, очень даже звучит!

Любовь к звучным именам я пронесла через всю жизнь. И каждый раз останавливалась около женщин с подобными именами. Всегда мне казалось, что за именем скрывается какая-то более совершенная история, удачливость. Какие они, эти женщины, которым судьба преподнесла подарок в виде необычного имени?

Изольда… Нора… Донателла…

ИЗОЛЬДА

Гостиница оказалась очень своеобразной. Входишь вроде бы в маленькую избушку, а потом понимаешь, что и не избушка это вовсе, а огромный ресторан с большим количеством залов. Все помещения оформлены в охотничьем стиле, причем у каждой комнаты он свой. Где-то развешаны охотничьи трофеи, где-то старинное оружие. И в каждой комнате на стенах – картины. Опять же, один зал отличается от другого. В одном представлены только портреты рыбаков, охотников, в другом – картины уже более парадные и изображены на них князья всякие, герцоги. Следующее помещение поражает обилием развешанных на стенах натюрмортов, причем обязательно с убитой дичью или рыбой. И повсюду старинная мебель, натуральный дуб, ковры ручной работы.

– Ну а спать у вас тут где?

– Спать у нас тут через дорогу, здесь только ресторан.

– А красота-то какая!

– Отель охотничий и ресторан для охотников. Хотя среди местных очень знаменит. Блюда национальные – баварские, и шеф-повар известен на всю округу. У нас тут и свадьбы справляют, и юбилеи. Фрау этим не интересуется?

– Нет, не интересуется, – мне стало смешно, – свадьбы мои уже, я надеюсь, позади, а юбилеи будем дома праздновать. Так что с удовольствием у вас переночуем, ну и, естественно, попробуем вашу кухню. Столик резервировать на вечер не надо, мы же гости отеля?

– У нас как раз надо. Не смотрите, что ресторан большой. Сегодня суббота. Большой зал снят под банкет, в гостинице постояльцев много, так что давайте я все-таки столик вам зарезервирую. Семь часов – нормально?

– Идеально.

– Тогда до вечера.

Гостиница эта нам попалась по пути совершенно случайно. Мы с мужем ехали на машине в Штутгарт живописной лесной дорогой. Хотели переночевать в городе и на следующий день улететь в Будапешт. О ночлеге заранее не побеспокоились в надежде, что проблем с этим не будет. Небольшой придорожный отель был как раз кстати. Решили не испытывать судьбу поиском гостиницы в Штутгарте, а снять номер прямо здесь. Тем более что всего-то на одну ночь. И вот были вознаграждены таким чудом.

Быстро распаковав вещи, мы решили пройтись и заодно нагулять аппетит. Порции в Германии огромные, съесть их практически невозможно. Но и оставлять в тарелке жалко, уж больно вкусно. Я, правда, приспособилась, беру одну порцию на двоих. У немцев это сомнений и вопросов не вызывает. Они понимают, это не от моей жадности. Хуже будет, если я закажу, а до конца не съем. Вот это действительно не приветствуется. Немецкая бережливость, ничего не скажешь.

К семи идем в ресторан, он еще не заполнен. Как правило, к вечернему ужину немцы собираются часам к восьми. Но оживленность в ресторане уже чувствуется.

Нам достается столик в уютном маленьком зале, увешанном старинными портретами. Ну как тут блюда в меню выбирать?! Мы с мужем не можем оторвать глаз от лиц на стенах. Такое впечатление, что на какое-то мгновение оказались в начале прошлого столетия. Со стен на нас задумчиво и грустно смотрели городские и деревенские жители. Морщинистые лица, добрые глаза, шляпы с перышками. А вот на картине семейная пара, очень преклонного возраста, сидят, взявшись за руки, и с грустью смотрят на художника. Теперь уже на нас, словно говоря: «Жизнь прожита, она была длинная и разная и вот уже подходит к концу. Почему? Почему так быстро? Кто из нас уйдет первым? Как остаться в одиночестве?» Никуда не торопясь, мы рассматривали эти живые картины и даже не заметили, что возле нас уже давно стоял официант.

– Может, все-таки сделаете заказ? А потом рассматривайте наших постоянных жильцов себе на здоровье, – с улыбкой произнес он.

– Оторваться невозможно. Музей просто. И эффект присутствия потрясающий. Они у вас тут, часом, но ночам не бродят? Уж больно живо смотрятся.

– Да, да, это так, работаю тут давно, а сам привыкнуть не могу. Вхожу в зал, и он никогда не бывает пустой, здесь всегда полно народу, – он кивает на стены, – даже не по себе как-то. А про ужин – давайте я вам посоветую, не против?

– Будем благодарны.

– У нас прекрасный тыквенный суп-пюре, потом возьмите ягненка с нежным картофельным пюре, разочарованы не будете. Про десерт поговорим позднее. Идет?

– Хорошо.

– Воду, вино?

– Да, да, воду и вино красное, сухое, давайте тоже на ваш вкус. – Муж захлопнул меню, оно нам сегодня не пригодилось. Всегда лучше положиться на вкус знающего человека.

Официант уходит, мы остаемся в окружении незнакомых нам пожилых людей на картинах.

– Лена, а официант ведь прав, они действительно живые, эти люди на полотнах.

– Ну ладно, не пугай меня. Это еще освещение такое приглушенное, мебель старая дубовая. Надо же, как сохранен стиль. Но все-таки хорошо, что мы именно в этом зале. Пусть уж лучше эти старички на нас смотрят. Все лучше, чем убитые животные.

Ужин был отменный, все свежайшее, мясо мягкое, суп ароматный. Вино дополнило баранину как нельзя лучше.

Во время перемены блюд прочитали рекламный листочек об отеле-ресторане. Буклет был красочно оформлен фотографиями, сделанными в разные времена года. И природа, и ресторан. А главное, все – правда. Обычно как бывает – на картинке все и всегда лучше. Потом на место после такой рекламы приезжаешь, вроде и то, и совсем даже не то. А здесь все то.

Еще в каждой рекламке заголовок: «В нашем отеле-ресторане вас от души приветствует Изольда Грюнефельд».

– Ничего себе тетя! Сколько добра! Посмотреть бы на нее. Причем вот ведь интересно, всегда пишется: «Вас приветствует семья такая-то». И фотография семьи прилагается. Включая собак и младенцев. А здесь, значит, она единственная владелица. И фотографии нет. Интересно, а сколько ей лет? Скорее всего, почтенного возраста.

– А может, это и есть ее портрет? – Муж кивнул на особенно устрашающего вида картину на стене. После выпитого вина настроение у нас приподнятое, приведений с картин уже не боимся.

На десерт мы все же отважились, а после, тяжело передвигаясь после всего съеденного, подались в сторону гостиницы.

– Думаю, нужно немного пройтись, иначе просто не уснуть. – Муж взял меня под руку и увлек в сторону парка.

– Да, десерт, наверное, был все-таки лишним.

Мы гуляли по освещенным парковым дорожкам. По дороге никого не встретили, хотя ветки то и дело трещали по сторонам и каждый раз я испуганно вздрагивала, внимательно вглядываясь в темноту. Пытаясь отвлечься, все думала про ресторан-музей и богатую Изольду. Интересно все-таки, какая она.

Я знала в своей жизни одну женщину с именем Изольда. Естественно, если не считать бессмертного произведения «Тристан и Изольда». Изольда из жизни была совсем не похожа на свою тезку из книжки. Довольно крупная, высокая, с необыкновенно красивым лицом и очень организованная по жизни.

Изольда (Павловна) готовила меня к поступлению в институт, занималась со мной географией. У нее был определенный педагогический талант. Она так заинтересовала меня добычей каменного угля и медной руды, так вбила мне в голову, почему заводы по этой самой добыче находятся именно в том, а не в другом месте, что именно эту, самую, как мне казалось, нудную тему из географии я сдала при поступлении в институт на пятерку.

Изольда Московская жила вместе с мужем и взрослой дочерью в коммунальной квартире. Именно в этой комнате и проходили наши географические занятия. В первый же день я попыталась удивиться. Как же здесь могут жить три взрослых человека? На что Изольда мне ответила:

– Прекрасно.

И провела со мной экскурсию по периметру комнаты. Комната была вытянутой в длину, такую еще называли «трамваем». По одной стене друг за другом у входа стояли холодильник и круглый обеденный стол.

– Это у нас кухня-столовая, – объясняла Изольда.

Далее шла небольшая китайская ширма, за ней кровать дочери и тумбочка:

– Зона Любаши.

Тумбочка упиралась в огромное трехстворчатое окно. И уже по другой стене прямо от окна стоял большой старинный комод. Над ним зеркало. На комоде аккуратно размещались красивые шкатулки и фотографии в резных деревянных рамках.

– Это мои родители, – гордо вела экскурсию Изольда, – а это старший брат, он в Ленинграде живет.

Следом расположился платяной шкаф, стоящий не вдоль стены, а боком, отгораживая роскошную кровать родителей с медными набалдашниками. Напротив круглого стола высился дубовый буфет. Сквозь стеклянные дверцы была видна фарфоровая посуда.

– Ну согласись, очень уютно, у каждого свой угол, никто никому не мешает. И совсем даже не тесно. Или ты считаешь по-другому?

Я тоже так считала, у Изольды действительно было уютно. Вещей ровно столько, сколько необходимо, никакой захламленности, всем хватает места.

Я любила приходить в эту комнату. Несмотря на коммуналку, там не было бедности, не было чувства неловкости за маленькое пространство. Даже наоборот, сидя за круглым столом с тяжелой скатертью, я видела свое отражение в буфете и всегда думала, вот почему у моих родителей нет такой красивой старинной мебели. И чем диван и «стенка» лучше? И вот же люди живут все вместе в одной комнате, а спят на кроватях. А у нас трехкомнатная квартира, и приходится каждый вечер раскладывать диваны и стелить себе постель. Я даже иногда завидовала, что Изольда живет именно так.

И вот через много лет мне встретилась другая Изольда, владелица отеля, ресторана и всего этого антиквариата. Может, эти люди на портретах – тоже сплошь родственники, кумовья с зятьями? Из соседних городов.

Утром, придя завтракать в ресторан, я все оглядывалась по сторонам. Через час уезжать, а мы так и не познакомились с хозяйкой. При дневном свете уже не было этого эффекта присутствия духов старины. Картины и картины, статуи и статуи.

Уже когда мы допивали кофе, из коридора послышался страшный крик. По голосу немолодой мужчина ругал свою непутевую жену.

– Ты глупая баба! Куда ты смотрела! Ничего не можешь сделать, тебе ничего нельзя доверить! Это черт знает что!

И дальше в таком же роде. В ресторане завтракали еще пять-шесть человек. Все делали вид, что это их не касается, но, естественно, было неприятно.

Время от времени к нам в зал заходила какая-то абсолютно безликая женщина, быстро раскладывала свежий сыр, колбасу и уходила обратно.

Мужчина в соседнем помещении все так же продолжал свою пламенную речь.

– Интересно, он сам с собой разговаривает или обращается к кому-то? Вроде народа в ресторане больше нет. Ты что-нибудь понимаешь? – Мой Сергей вопросительно смотрел на меня.

Я перевела странные речи недовольного немца.

– По-моему, он все-таки имеет в виду вот эту самую разносчицу колбасы, – высказал свои предположения мой супруг.

Разносчица колбасы, шаркая ногами, в это время как раз принесла свежий кофе. Я посмотрела на нее внимательно. Ничем не приметная женщина, лет пятидесяти-шестидесяти (разобрать было сложно), в национальном баварском костюме, немного мятом и не очень свежем. Как, впрочем, и сама хозяйка костюма. Светлые волосы стянуты на затылке в нелепый пучок, неухоженные руки. Лица разглядеть было нельзя, женщина все время смотрела вниз.

– А ведь ты прав, все эти ругательства адресованы ей, смотри, как ей неудобно.

– Все, надоело! – Голос из соседней комнаты опять перешел на крик. – Я ухожу, пойду попробую разобраться сам! Но, думаю, бесполезно, ты уже все испортила. Как я только это терплю!

В коридоре хлопнула входная дверь, разгневанный муж подался восвояси. Ну действительно, посетители все доели, перед кем спектакль-то устраивать? Следующий акт, видимо, будет уже завтра, перед полным зрительным залом.

Мы вышли в коридор. Беспомощную женщину нашли за барной стойкой – она растерянно протирала стаканы. Было жалко вот так сразу покидать этот антикварный ресторан, хотелось напоследок, опять же при дневном свете, еще раз взглянуть на картины и другие работы старых мастеров.

– Извините, – проговорила я, – а можно пройтись по другим залам? Тут так интересно.

Женщина только кивнула.

Мы с мужем принялись рассматривать картины и экспонаты. Чего тут только не было! Потряс наше воображение зал для банкетов. Стены, оббитые шелком. На огромных полотнах знаменитые курфюрсты возвышались во всем своем великолепии, при орденах и шпагах. Массивные часы с боем и маленькие с кукушками, фигурки, вырезанные из дерева, разные по величине и сюжетам.

– Лена, спроси, может, тут что-то купить можно. Из мелочи какой?

– Ага, только это надо хозяйку ждать. Сейчас спрошу.

За барной стойкой все так же одиноко протирала стаканы «глупая жена».

– У вас необыкновенно красиво! – начала я. – А кому это все принадлежит?

– Мне, – односложно ответила женщина, показав для убедительности рукой себе на грудь.

– Вам?! Значит вы – Изольда? – В моем голосе было, думаю, страшное удивление, отчего мне самой сразу стало неловко.

Женщина покраснела, ей было неудобно оттого, что мы стали свидетелями утренней перепалки. То есть она уже вроде как к этому привыкла, это чувствовалось по ее затравленному взгляду, но неловкость тем не менее чувствовалась.

– Да, Изольда – это я.

– Наверное, коллекция собиралась вашей семьей? Много лет?

– Нет, это собирала я, и коллекция принадлежит мне.

Уму непостижимо! Стало быть, есть на что собирать.

– А вы что-нибудь продаете?

– Нет, нет, ну что вы, конечно нет. Я же это все собираю. Зачем продавать?

Мне захотелось разговорить ее. Я ничего не понимала. Все не укладывалось в моей голове. Передо мной как будто были две разные женщины. Одна – владелица гостиницы и ресторана и при этом обладательница средств для пополнения коллекций. А другая – с потухшим выцветшим взглядом, мятым лицом, в несвежем шарфе и стоптанных туфлях. Женщина, которая боится своего мужа, не может дать ему отпор и терпит прилюдное унижение. Может, все-таки все это принадлежит ему? Да нет, она же ясно сказала – все ее.

Я сделала еще одну попытку продолжить разговор:

– А это все немецкие мастера?

– Нет, нет. – Изольда вышла из-за барной стойки и достаточно быстро прошаркала вперед. Я поспешила за ней.

– Вот, смотрите, здесь, в этом зале, только венгры. В основном один художник, он не очень известный, но посмотрите, сколько жизни в его пейзажах.

Ну да, жизни. Только очень мрачной. Все пейзажи были выполнены в ненастную погоду.

– А вот здесь, – мы перешли в банкетный зал, – здесь австрийцы. Особенно мне дорог вот этот парадный портрет. Узнаете, это Август Сильный? Все любят изображать Августа на коне, а здесь он просто стоит, опершись на стул. Правда, интересно?

Изольда разговаривала как будто сама с собой. Нет, скорее с персонажами своих картин. Видно, что всех их она очень любила. Каждый портрет занимал свое, только ему одному отведенное место, и персонажи словно ждали прихода своей хозяйки, ждали ее восхищенного взгляда, полного любви и гордости. Изольде было как будто бы все равно, следую я за ней или нет. Она перемещалась из одного зала в другой, подходила к портретам, гладила рамы руками, заглядывала в глаза курфюрстам и простым старикам, рассказывала их истории и как приобрела картины. Ее собственные глаза из бесцветных стали светло-коричневыми, распрямились плечи и походка стала менее шаркающая.

– Изольда, это прекрасно! Я получила истинное удовольствие. У вас есть дети?

Хозяйка гостиницы остановилась, повернулась ко мне, внимательно посмотрела на меня и, опять ссутулив плечи, вернулась за барную стойку.

– Нет, мы живем с мужем вдвоем, – сказала она безразличным голосом, опять начав протирать стаканы.

Я поняла, что спугнула ее, и она о себе мне ничего и никогда не расскажет. Немцы – закрытые люди. Никто не должен знать. Почему? Как?

Мы запаковали свои чемоданы, погрузили в автомобиль и поехали в сторону Штутгартского аэропорта. Вдалеке осталась придорожная охотничья гостиница с антикварным рестораном и непонятной хозяйкой с красивым и гордым именем Изольда.

Две Изольды, и до конца мне были непонятны обе. Одна счастливая, не имеющая почти ничего, другая – несчастная при своих несметных богатствах.

Загадка. Может, все дело в имени?

НОРА

Мне позвонил наш давний знакомый, хирург из Новосибирска.

– Леночка, приезжает мой дядя из Америки, у него здесь выходит книжка. Презентация в Доме литераторов. Вам с Сергеем это интересно?

– Думаю, да. Хотя смотря когда. Если на этой неделе, то мы в Москве. А что за книжка-то?

– Понимаешь, Лен, тут дело какое. Дядька решил всю свою жизнь для потомков описать. Я пробежался глазами по рукописи и увидел там фамилию Бреннер. Как тебе это?

– Что вы хотите сказать? Ой, нет, подождите, Петр Петрович, я не поняла. То есть вы думаете, это может быть не простое совпадение? Ах, ну да, дядя же ваш живет в Чикаго?

– Лена, Лена, ты главное успокойся, может, и совпадение. А вдруг нет. Вот я тебя и спрашиваю, тебе книжка такая нужна? На презентацию пойдешь? Кстати, познакомишься с моей теткой.

– Конечно, пойду. Спрашиваете еще! Нет, ну неужели смогу что-то узнать? Расскажу прямо сейчас маме. Или нет, не буду ее волновать. Мало ли. Все-таки Бреннер – фамилия достаточно распространенная, да и Чикаго город большой.

Я вздохнула:

– А тетя ваша, Нора Ароновна, не ошиблась?

– Да нет, – Петр Петрович усмехнулся на другом конце провода, – надо же, такое имя запомнила!

– А я, знаете, с детства люблю необычные имена. Всех кукол называла Азалиями и Фильгебуенами. А Нора – имя вообще какое-то особенное, очень музыкальное.

– Представляешь, а тетка-то моя действительно пианистка. Московскую консерваторию окончила. Даже в конкурсах каких-то участвовала. Правда, без особых успехов. Думаю, вот там-то как раз имя-отчество Нора Ароновна сыграло свою роль.

Понятно, Петр намекал на тетину национальность. Что ж, очень даже могло быть и так. Ни для кого не секрет, что евреям у нас в 70-е годы было несладко.

С Петром мы познакомились на конференции «Евротравма» в Будапеште. Докторов было много, но мы как-то сразу выхватили друг друга из толпы. Он был с профессиональным фотоаппаратом, все время что-то снимал на свою огромную и очень красивую камеру.

Мне всегда интересно наблюдать за фотографами. Они смотрят на нас немного свысока. И действительно, мужчина с фотоаппаратом, тем более с таким мощным, выглядит совсем по-другому. Значительнее, что ли, внушительнее.

Петра, видимо, чем-то привлекло мое лицо.

– Можно у вас жену украсть ненадолго? – заговорщицки спросил он у моего мужа. У мужа по этому поводу возражений не возникло.

– А у меня кто будет спрашивать, может, я против? – возмутилась я.

– Но ты ж не против! – Петр Петрович смотрел на меня своими огромными глазами, веселыми и грустными одновременно.

– Идти куда?

– Тут недалеко.

В павильоне, где проходила медицинская выставка, стояла старинная карета. Петр Петрович подвел меня к ней и быстро начал щелкать. Снимки получились фантастическими, а заодно было положено начало нашей дружбе.

Петр Петрович, мой муж и я – мы много гуляли втроем по Будапешту, разговаривали. С профессиональной деятельности незаметно сами для себя перешли к рассказам о семьях, детях, родителях.

Оказалось, что родная тетка Петра Петровича вот уже двадцать семь лет живет в Америке.

– А как она туда попала?

– По еврейской линии.

– А вы что, еврей? У вас же фамилия совсем не еврейская – Морозов.

Петр Петрович внимательно на меня посмотрел.

– Так и у тебя не еврейская!

Да, действительно. Все время забываю, что евреи меня чуют. Правильнее сказать, чуют они мою еврейскую бабушку – Рахиль Моисеевну Бреннер.

А Морозов, значит, тоже к евреям отношение имеет. Вот уж никогда бы не подумала. Скорее, просто про это не задумывалась. Значит, не зря мне сразу глаза его огромные одновременно грустные и добрые такими знакомыми показались. Да и ладно. Какая, в конце концов, разница, еврей или не еврей? Главное, мы приобрели с Сергеем хорошего друга, приятного собеседника.

И уже безо всякого стеснения принялись спокойно рассказывать про тетушек и дядюшек, вслух произнося их экзотические имена и гордые фамилии. Я рассказывала про свою бабусю Роню, про ее тетку Тину, которая в далекие революционные годы бежала с мужем в Америку и по слухам обосновалась где-то в Чикаго.

– А искать пробовали?

– Да нет как-то, мама желания не высказывает, ну и мы помалкиваем. Хотя интересно, конечно. Вдруг там наследство какое?!

– А вдруг долги?! – Мой муж с украинскими корнями, как всегда, в своем репертуаре.

Тогда и возникла в первый раз Нора, которая тоже, кстати, жила в Чикаго. Совпадение? Мы радовались этому обстоятельству.

Имя Нора не совсем еврейское и очень звучное – сразу мне очень понравилось. Все-таки было во мне чувство неловкости за все эти вычурные еврейские имена. Я никому и никогда не рассказывала, что родных братьев моей бабушки – звали Исаак и Израиль, а саму бабушку Рахиль. А уж история про то, что бабушкин второй муж, милейший старикан, вообще оказался совсем даже не Юрием Михайловичем, а Иудой Мойшевичем, повергла меня когда-то в полнейший шок. Ну как можно было своего ребенка назвать таким именем и обречь на постоянные подозрительные взгляды со стороны соотечественников!

Мы давно уже не живем в Стране Советов, но привычка бояться и оглядываться, что люди скажут, укоренилась во мне прочно.

– Лена, ты не в пионерском лагере, – часто опускает меня на землю моя подруга. Да, не в пионерском. Но ловлю себя на мысли, что никогда бы не назвала свою дочь Сарой, а сына – Абрамом. Все-таки мне кажется, что неудачное имя может испортить ребенку всю жизнь. Вот так вот, с самого начала.

Когда у меня родился младший сын, мы тоже никак не могли сойтись в имени. Придуманное мною «Павел» не устраивало мою семью, а я плакала и настаивала, и была уверена, что мой выбор единственно правильный. Ну не зря же, когда врачи с трудом разбудили меня после наркоза, именно это имя я и произнесла вслух. А в послеродовой палате уже лежала девушка с сыном Петей. Я сразу решила: Петр и Павел – это судьба. Мой муж этих судьбоносных знаков упорно видеть не хотел.

Как вскоре выяснилось, в своей трагедии я была не одинока. Позже, в детской поликлинике, я познакомилась с миловидной русоволосой девушкой. Мы сидели рядом на стульчиках, ждали своей очереди, в руках держали одинаковые одеяльца, в которых мирно посапывали наши сыновья. Как выяснилось, оба до сих пор безымянные. Девушка негодовала:

– Представляешь, они против. Все объединились против меня. Не будем так называть ребенка, и все тут! Нет, ну как тебе это нравится. Они, что ли, моего сына рожали? – Она гневно посмотрела в сторону свекра и мужа. Они ответили ей натянутыми улыбками, как смотрят обычно на не очень здорового психически человека. Очень красивая, длинноволосая и темноглазая девушка, понятно, что еще не отошедшая полностью от родов, все говорила и говорила про то, как ее не понимают, не дают ей настоять на своем.

Я с ней соглашалась, сама пребывала точно в такой же ситуации. Ну почему нас не поддерживают наши родные, почему не хотят не пойти нам навстречу? В конце концов, мы же пережили всю эту боль, весь этот страх?! И вот в семье появился маленький человечек. Кто как не мама любит его больше всех, кто как не она больше всех желает ему добра? Ну почему же к нашему мнению не прислушаться и не назвать ребенка так, как мы придумали?

Мы сидели в очереди долго, наши сыновья мирно спали, а мы все говорили, говорили. И когда моя случайная знакомая уже заходила в дверь кабинета, я опомнилась:

– А имя-то? Ты как сына назвать хочешь?

Красивая девушка посмотрела на меня внимательно и спокойно произнесла:

– Натан.

Я так и осталась сидеть с раскрытым ртом. Ну что тут скажешь?! Ее родственникам можно только посочувствовать. Я бы тоже на их месте переживала.

А вот интересно, чем не угодил моей родне Павел?

После Будапешта мы продолжали с Морозовым общаться. Перезванивались, делились новостями, встречались на медицинских выставках.

И вот я получила от него приглашение на презентацию книги американского дядюшки.

– Понимаешь, сам в Москву приехать не смогу, дел невпроворот. Обидно ужасно, но ничего не поделаешь. А вы обязательно сходите!

По дороге на литературный вечер мы с мужем попали в автомобильную аварию. Не то чтобы сильно, но машину нам помяли изрядно. И главное, пока тянулась вся эта катавасия с милиционерами и каким-то там специальным комиссаром, литературный вечер благополучно закончился без нас.

Морозов звонил нам из Новосибирска.

– Лен, я знаю, что народу на вечере уйма, но мои родственники вас ждут, вам оставили книги, прорывайтесь туда.

– Петр Петрович, мы не на вечере. Ужасно обидно: попали в аварию, в Москве страшный снегопад. И вот вместо Дома литераторов мы уже два часа стоим разбираемся со всей этой историей на Садовом кольце. Досадно ну просто до слез.

Мой муж, несмотря на то что машину было безумно жалко, потешался надо мной.

– Да, Лена, видно, не судьба тебе американский клад получить!

На следующее утро Морозов объявился, дал мне телефон Норы и сказал, что я могу договориться о встрече.

Я позвонила сразу. На другом конце провода мне ответил достаточно молодой и очень приятный голос:

– Деточка, послезавтра мы улетаем обратно в Америку. Если у вас есть возможность приехать к нам домой, я буду бесконечно признательна.

– Конечно, во сколько вам удобно?

– Ну, если не очень рано, скажем, к одиннадцати. Я постараюсь к этому времени быть готовой. Если буду без галстука, это вас не очень расстроит?

Я сразу подхватила шутливую волну:

– Безусловно, расстроит, но я постараюсь это пережить.

Мы обе рассмеялись, было ясно: разговариваем на одном языке, нам будет легко. Уже обе ждали свидания.

Я не стала раньше времени волновать маму, решила все сначала разузнать сама. Бабушка умерла давно, но мама и по сей день винила себя в ее смерти. Мало уделяла внимания, мало была рядом. Родственные связи с еврейской линией были напрочь утеряны. Только семья брата. Переживала ли мама по этому поводу? Думаю, да, но с нами она старалась это не обсуждать. Время от времени такие разговоры всплывали. А что, если кто-то жив там, в Америке, что это за люди? Какие они?

Неужели встреча с Норой прольет свет на то, что давно казалось канувшим в Лету?

Мне всегда интересно пообщаться с людьми, уехавшими из Союза. А про Нору я знала: они выезжали, когда ей было уже за пятьдесят, ее муж был еще старше. 80-е годы. Все непросто.

После того как принимают документы на выезд, работать ты уже не можешь. Все. Ты просто сидишь и ждешь приглашения. Когда оно придет? Через полгода, через год? Хватит ли отложенных денег или нужно будет продавать вещи? По рассказам Петра Петровича я знала, что семья Норы все эти тяготы хлебнула с лихвой. И сыну пришлось бросить институт, и из комсомола уйти. Хотя все равно бы выгнали. Как начать жизнь в пятьдесят лет, без языка, без друзей, без привычной крыши над головой, без родного неба?

Опять же, по рассказам Петра, я уже знала, что, в отличие от многих наших соотечественников, Норе и ее семье все удалось. Они построили свою жизнь заново, были успешными.

Еще меня, безусловно, всегда интересуют еврейские семьи. Я потеряла связи со своей родней. И иногда бывает жаль, хочется прикоснуться, хотя бы заглянуть в замочную скважину.

И еще мне очень приятно общаться с пожилыми людьми. Они не лукавят, их возраст этого уже не позволяет. У стариков есть большое преимущество перед нами. Они могут быть искренними. Им не надо рисоваться, не надо ничего из себя изображать. Они такие, какие есть.

Ровно в одиннадцать утра я стояла у старинного парадного в центре Москвы. Памятуя про галстук, я переждала несколько минут. Восемьдесят три года – возраст для женщины серьезный. Уже не все делается быстро, нужно время. И лучше чуть-чуть задержаться. Слишком ранний приход может помешать, расстроить какие-то планы. А этого мне совсем не хотелось.

В 11:05 я позвонила в дверь. Мне открыли практически сразу. Минуту мы смотрели друг на друга оценивающе. Нора улыбалась и молчала. Чтобы прервать затянувшуюся паузу, я сама сняла куртку, повесила ее на вешалку в прихожей, и, говоря что-то незначительное, прошла в просторную гостиную. Нора опомнилась, немножко стушевалась от своей медлительности и предложила мне сесть за большой круглый стол.

Я огляделась. Просторная комната, высокие потолки, на стенах неизвестные мне картины, написанные в авангардной манере и напомнившие стиль Малевича.

На столе лежала та самая книга, ради которой я пришла. Но я не могла оторвать взгляд от Норы.

Когда ехала сюда, думала: какая она, Нора? И мне представлялась, маленькая сухая старушка с крючковатым носом и морщинистым лицом.

Передо мной сидела редкой красоты женщина.

Сложно встретить красивую пожилую еврейку. И молодую-то непросто. Хотя иногда встречаются. Яркие – да, это присуще еврейкам. Пожилые еврейки – как правило, женщины грузные, с печатью горького опыта на лице.

Нора оказалась миловидной женщиной с правильными чертами лица, точеным носиком, широко распахнутыми глазами и приятной улыбкой.

Моя новая знакомая в свою очередь рассматривала меня. Не знаю, что там рассказывал Петр или ее удивила моя настойчивость, но Нора смотрела на меня с явным любопытством.

– Спасибо, что согласились меня принять и извините за беспокойство. Смотрю, галстук вы все-таки надеть успели. – Я попыталась прервать неловкое молчание и начать разговор первой.

Нора улыбнулась, про галстук я не приукрасила. Она действительно к приходу ранней гостьи была при параде. Черная юбка и черная трикотажная кофта на пуговицах поверх белой блузки. Темные чулки и туфли в тон на низких каблуках. Было видно, что двигается пожилая женщина уже не очень легко. Но туфли вместо тапочек все же надела. Ансамбль дополняли украшения из серебра с довольно крупными малахитами. Кольцо и сережки. Ни убавить ни прибавить.

Да, в любом возрасте и в любой обстановке женщина должна выглядеть хорошо! Причем в соответствии с временем суток, с местом и, главное, не забывая, сколько ей на самом деле лет. Это целое искусство! Я смотрела на Нору и понимала, она им владеет в совершенстве. Все строго, но не чопорно. Верхняя пуговица на блузке расстегнута, воротник распахнут. Шея открыта, но не слишком. Про возраст не забывает. Трикотажная кофта вроде бы черная, но, приглядевшись, я заметила небольшие блестки, которые придавали костюму небольшое кокетство.

Ну и главное – украшения благородного зеленого цвета. Они, с одной стороны, идеально подходили к серо-зеленым Нориным глазам. С другой – оживляли черный цвет. И потом утро. Не подобает надевать брильянты. Думаю, у Норы и такие украшения есть. Только она знает, что утром уважающая себя женщина к завтраку наденет все-таки серебро. А вечером все будет зависеть от ситуации. И для каждого случая украшения будут свои. И уж как новогоднюю елку, наряженную без разбора игрушками, я думаю, Нору мы не увидим ни днем, ни вечером. Все и всегда будет выверено. В этой женщине есть чувство меры.

Косметики – минимальное количество. Накрашены практически одни губы. Помада достаточно яркая, но это Норе идет. Еще больше оттеняет черные волосы, подстриженные в аккуратное каре. И опять ни убавить ни прибавить.

Я смотрела на нее и восхищалась. Невольно на меня нахлынули воспоминания.

Когда я была маленькой девочкой, частенько выслушивала советы на тему, как хорошо выглядеть, от своей еврейской бабушки Рони. Роня – уменьшительно-ласкательное от Рахиль. Ох уж эти еврейские имена!

Бабуся, кстати, тоже была женщиной с идеальным вкусом и чувством меры. Другое дело, не было возможности все это применить. Не было ни средств, ни свободного времени. Бабушка жила тяжело, растила одна двоих детей.

Какая тут опера или светские рауты?! Это у бабушки было в далеком ее детстве или в очень недолгой молодости с мужем Алексеем, пока он не сгинул в сталинских застенках. Были и театры, и выходы. Наверное, и соответствующие наряды, и украшения. Все закончилось очень быстро. Нужно было много работать, ставить на ноги двоих детей Бориса и Тамару, мою маму.

Зарабатывала бабушка тем, что после своей основной работы обшивала всех знакомых и незнакомых. Причем делала это блестяще. С выдумкой, со вкусом.

Почему среди евреев много портных? Причем уникальных! Необъяснимо. Интересно, что у мамы моей этого дара нет. Во мне он проявился вновь. Когда уже в моей семье наступили не очень легкие времена, вязала кофты и себе, и сестре, и маме.

Бабушка Роня выдумывала интересные фасоны, объединяла цвета, ткани, добавляла вышивки – все вручную. Никогда не забуду платье, которое бабушка сшила для моей старшей сестры. Лимонную шерсть она отделала черным кружевом. Сказка была, а не платье!

А уж какие бабуся мастерила нам карнавальные костюмы! Это вам не банальные снежинки! Сестра выступала, к примеру, на одном из праздников в роли подсолнуха. При этом были продуманы и шляпка, и сумочка, и туфельки. Желтая, зеленая, коричневая хлопчатобумажная ткань, вырезанная в форме лепестков, расшитая воображаемыми семечками. Сколько же в этом платье было выдумки, фантазии. Сестра была королевой бала!

Или костюм клоуна. Я этот наряд видела только на фотографии. В нем хохочущая, молодая и задорная мама сидела в окружении своих друзей-студентов на одном из новогодних институтских вечеров. Роскошный клоунский комбинезон был скроен из двухцветного красно-белого шелка. Длинные рукава, огромный гофрированный воротник, веселая шапка с помпоном. Такими же помпонами были украшены смешные ботинки с загнутыми носами. Костюм был сшит от души, весело и задорно, как будто швея ничем другим в этой жизни не занималась, только хохотала и веселила людей!

Я-то знала, что это не так. Бабуся в жизни была обделена простым женским счастьем. В двадцать четыре года остаться без мужа с двумя маленькими детьми, одной растить их, воспитывать. Где брать силы? Физические, моральные? Свои эмоции она выплескивала в яркие и красивые наряды. И радовалась. Радовалась за людей, которых одевала. Радовалась чужому счастью.

А как же бабуся Роня любила рассуждать на тему моды! Я не всегда с ней соглашалась, хотя теперь понимаю, что зря. Нужно было прислушиваться, нужно было учиться. У бабуси был природный дар, талант от Бога.

А сама бабушка одевалась скромно. Сначала росла дочь, потом две внучки. Было куда растрачивать свои таланты. Всегда просто, но очень аккуратно одетая, наша Роня не привлекала к себе внимания. Разве что яркие воротнички, пришитые к вороту платья или в тон, или, наоборот, контрастные. Но за чем она следила всегда, это за тем, чтобы были накрашены губы. Один из основных ее постулатов был такой: «Нельзя выйти на улицу с ненакрашенными губами! Выщипай брови и накрась губы! Все остальное не так уж и важно».

Тогда я удивлялась, неужели это действительно самое важное. Черт-те как одеться, накрасить губы и все будет у тебя в порядке? Теперь мне уже понятно. Бабуся Роня верила в наше природное чувство вкуса. Кое-как мы с сестрой одеться не могли. При том, что вообще долго одевались в пошитые бабушкой платья. Значит, по ее мнению, очень хорошо. И это было чистой правдой. Но губы у женщины должны быть всегда яркими. Это было мнение нашей Рони. А может, национальная особенность?

Это мне пришло в голову сразу, как только я увидела Нору. Приятную женщину, со вкусом одетую и с ярко накрашенными губами.

– Нора, вы выглядите прекрасно! Как вам это удается?

Норе приятно, но это и впрямь не пустой комплимент, мне действительно страшно интересно, как научиться оставаться всегда красивой? В чем секрет?

– А секрет, Леночка, простой. Я знаю, что я красивая, мною гордятся и муж, и сын. И я не допущу, чтобы они во мне разочаровались. Безусловно, это требует определенных усилий. Нет, нет, я против пластических операций! Но я каждое утро по часу занимаюсь собой. Обязательная маска для лица, специальные упражнения, массаж. Все делаю сама. Да я вам сейчас расскажу все рецепты!

Значит, секрет прост. Любим себя. Да еще и делаем вид, что в первую очередь стараемся для мужа и сына. Рецепт действительно уникальный!

Я с удовольствием слушала Нору. Она с увлечением включилась в разговор. А я все ждала удачного момента, чтобы задать свой основной вопрос, вопрос ради которого я здесь. Знает ли она Тину Бреннер.

Но перебивать Нору мне было неловко, да и слушала я ее истории с неподдельным интересом.

Нора рассказывала мне о своей семье, о том, сколько им пришлось пережить при переезде в Америку. Но это несопоставимо с тем, сколько пришлось хлебнуть здесь.

– Окончательное решение прияли все-таки из-за Бориса. Наш сын был очень талантлив. Когда поняли, что ни в одно художественное заведение его не принимают, стало ясно: другого выхода нет. Нужно уезжать. Нет, конечно! Борис все-таки поступил в Архитектурный! Но это нам просто повезло! Лена, конец 70-х. Ты помнишь это время? Это последний год, когда в Архитектурный принимали евреев. А что потом? Где бы он стал работать? Почему еврею мало быть просто талантливым? Все время еще надо пробивать лбом стенку? Если бы мой муж смолоду оказался в Америке с его-то способностями! Он бы добился совсем других результатов. А здесь он всю жизнь проработал простым инженером. Да и у меня за плечами, между прочим, была московская консерватория. Тоже и амбиции были, и способности, и желание огромное что-нибудь этакое сделать. И что в итоге? Лена, я всю жизнь учила детей музыке. Я не жалуюсь, просто в один прекрасный день мы с мужем поняли, что не хотим такой судьбы своему сыну. И прошли через все эти испытания. Не знаю, кто нам помог, Бог, наше упорство, Борискин талант. Думаю, все вместе.

Нора иногда останавливалась, у нее перехватывало дыхание.

– Но у нас все в Америке сложилось. Нет, не сразу. И муж с трудом нашел себе работу: пришлось доказывать, что он высококлассный инженер. Но он был настойчив! Трудился по двенадцать часов в день! Я могла только одно: учить детей музыке. Но где взять инструмент? Нашли в какой-то старой антикварной лавке страшно расстроенный рояль за триста долларов. Лена, вы не поверите, рояль был яркого желтого цвета. Нет, ну естественно, когда-то он был черным. Кто его так покрасил, кому это было надо?! Я не знаю! Но главное – этот звук. Я не была уверена, что что-то получится. Но муж сказал: «Звони Мише, он специалист». Что было делать? Как-то надо было выживать, я позвонила Мише, сыграла ему в трубку терцию, Миша сказал: «Берите! Что, нету трехсот долларов? Сейчас привезу, отдадите как сможете». Так мы купили этот рояль. И, действительно, настройщик его довел до ума. Вот на этом самом инструменте я и начала давать свои первые уроки. Я учила детей музыке, они учили меня английскому языку. Вот так. Этот рояль до сих пор стоит у нас в доме. Рядом с дорогущей «Ямахой».

Нора задумалась, было видно, она вернулась в те далекие годы.

– Вы знаете, со многими этими ребятами я дружу до сих пор. И новых учеников по-прежнему беру. Но больше делаю это из любви к искусству. Вполне могу уже не работать: и возраст дает о себе знать, и денег хватает. Все преодолели, все пережили. Было много разочарований, и друзья предавали, все было. Даже обокрали нас как-то. Чикаго! Ну, это длинная история. Жаль, Леночка, у нас с вами так мало времени. Рассказать-то есть что.

Нора улыбалась мне, своим воспоминаниям, и я слушала ее с нескрываемым волнением.

– А Борис в Америке очень известный и востребованный художник. Да вот, собственно, его картины висят! – Нора с гордостью показала на стены.

– Я ни дня не жалею о том, что уехали. Мы знали, почему уезжаем, и знали, чего хотим в будущем. Работали, как «папа Карло». И у нас все получилось. Да и у нас же еще все впереди! Вот муж книгу выпустил. Надеюсь, у вас, Леночка, она тоже отклик найдет. И я сейчас пишу свои мемуары.

Я внимательно слушала рассказ Норы, видела, как светятся ее глаза, когда она говорила о сыне, с какой чудесной улыбкой рассказывала о своих новых американских друзьях.

К своей цели нужно идти. Каждый труд бывает вознагражден. Нужно любить жизнь и верить в свои силы. Нора не учила меня этому – все следовало из рассказа.

Время за разговорами пролетело быстро. Не успела я оглянуться, прошло почти два часа. Я не имела права более задерживать пожилую даму. Уходить не хотелось. Но я видела, что Нора немного утомлена, а я так и не задала своего основного вопроса. Я решилась.

– Нора, Петр мне сказал, что в книге вы пишите о Бреннерах. Тетя моей бабушки в 17-м году с мужем эмигрировали в Америку. Последние известия от них были как раз из Чикаго.

– Как ее звали?

– Тина.

– Нет, нет. К сожалению. У нас действительно есть друзья Владимир и Наталия Бреннеры. И я точно знаю, что мать Натальи звали Розой. А приехали они одновременно с нами. Собственно, поэтому муж про них и написал. Все первые невзгоды с Наташей и Володей делили вместе.

– Ну и ладно, это я так, к слову, – сказала я, подумав про себя: «ну и черт с ним, с кладом»!

Мы расцеловались на прощание уже как близкие друзья. Наша встреча закончилась. Когда я уходила, произошла заминка, книга, из-за которой я и пришла, оказалась последним экземпляром, а Норе нужно было сделать какой-то важный подарок.

Я попросила ее не переживать по этому поводу, заверила, что куплю книгу в магазине, что и сделала достаточно быстро.

Внимательно прочитав книгу, я поняла, что моих родственников в ней действительно нет, есть много другого. Но как же хорошо, что я познакомилась с Норой!

ДОНАТЕЛЛА

В памятке туриста значилось, что экскурсию по Милану будет проводить гид под звучным именем Донателла.

Похоже, еще один итальянец думает, что выучил русский язык, и завтра будет упражняться в своих навыках на нас. Опыт подсказывает, нам опять предстоят мучения. Нет, бывают, конечно, иностранцы, которые хорошо говорят по-русски, но это редко. Я бы даже сказала – очень.

А здесь еще и Донателла. Да, в таких именах мне сразу слышатся черепашки-ниндзя из детских комиксов. Как их там? Леонардо, Рафаэль, Микеланджело и Донателло.

Эти черепашки стойко идут со мной по жизни. Сначала в них играл мой старший сын. Ему скоро будет двадцать пять. Начал подрастать младший, ему одиннадцать, и тоже наступило время этих странных черепашек с громкими именами знаменитых художников эпохи Возрождения. Сначала я приставала к старшему сыну, все никак не могла понять, какая связь? Что может быть общего между неповоротливыми черепахами, всемогущими ниндзя и талантливыми художниками. Мой старший сын связи между ними не обнаружил. Младший на правах более прагматичного и продвинутого поколения мне ответил:

– Мам, ну ты же не спрашиваешь, почему колбасу называют колбасой?

Вот действительно. И как это я не додумалась? Но больше с вопросами лезть не стала. Уж если Леонардо сравнивают с колбасой, то, наверное, действительно черепашки могут быть ниндзя. Кроме меня это, кстати, никого не удивляло.

Донателла пришла в гостиницу ровно в девять, как значилось в памятке. Она оказалась непохожей ни на черепашку, ни на ниндзя, и опознавательной банданки на голове у нее не было. На типичную итальянку она тоже не походила.

Один из моих сыновей, не помню уже который, когда видел худого человека, говорил «узкий». Вот Донателла была узкой. Не худой, а именно узкой. Очень высокая и ровная в своей фигуре по всей длине. Росту ей еще прибавляли коротковатые брючки, из которых виднелись носки розового цвета. И вообще вся одежда ей была немного не по росту. Рукава куртки заканчивались на запястьях, открывая для обозрения длинные кисти рук. Тонкую длинную шею в несколько рядов обвивал кургузый шарфик. Мне таких женщин хочется все время нарядить поярче. А тут штанишки тускло-бежевые, куртенка сероватенькая, все в тон курчавых и таких же тусклых волос. При этом лицо у Донателлы было очень приятное.

Немного смешная, неуклюжая, но с домашней милой открытой улыбкой она нам сразу понравилась. Да ладно, подумали мы, уж пусть говорит что хочет. Понятно, человек добрый, будет делать все от него зависящее. Уж как-нибудь разберемся. И мы пошли разбираться пешком по Милану.

– Меня зовут Донателла, а вас?

– Елена.

– Валентина.

– А! – закричала, радуясь, Донателла. – Я знаю, я знаю! Это очень красивое имя, очень! Я знаю это имя!

Мы переглянулись. Хорошо, значит, знает имя Валентина. Посмотрим, знает ли она еще что-нибудь. Донателла говорила по-русски немного с трудом, долго подбирая слова, чуть их коверкая и путая ударения.

– Нет, ну ты погляди, как ведь бедная старается, – отметили мы для себя.

С моей коллегой по работе Валентиной мы в Милане уже были и разнообразные экскурсии по городу прослушали несколько раз. И в исполнении итальянцев, и наших бывших соотечественников. То есть общее впечатление составлено. И в Дуоме были, и, конечно, в галерее Витторио Эммануила.

В этот раз мы решили посетить какой-нибудь музей. В Москве нам посоветовали Пинакотеку Брера. Наш выбор немного удивил Донателлу.

– Это очень хорошая галерея, очень! Моя самая любимая! Но только не самая известная.

Не важно, куда идти. Главное – приобщиться к итальянской культуре.

Донателла шагала впереди, как землемер, мы за ней поспевали с трудом.

– Может, скажем, чтобы не неслась так, куда торопимся-то? – предложила Валентина.

По возрасту мы все находились в орбите цифры пятьдесят. Мне еще до этой цифры нужно было несколько лет дожить, Донателла, судя по внешности, только с этой цифрой встретилась, Валентина за этот рубеж перевалила.

Судя по тому, как прытко бежала вперед наша итальянская подруга, несмотря на возраст, она была среди нас самая спортивная.

– Донателла, нам идти далеко? – запыхавшись, спросила я.

– О! Так как мы гуляем, минут двадцать.

– Нет, я так минут двадцать не выдержу. – Валентина остановила Донателлу. – Давай передохнем немного.

– О! Я виновата, да! Я думаю, все время думаю! Когда думаю, мне надо сразу быстро идти! Да, извините. Такая у меня сегодня история, она очень некрасивая, очень. Я расстроена.

Это ж надо, мы, когда расстроены, наоборот, становимся немного заторможенными, а итальянцы, значит, наоборот, бегать начинают. Все-таки хорошо, что экскурсовод у нас местный, так, глядишь, традиции какие национальные узнаешь.

– Донателла, что у вас случилось? Может, вы и экскурсию вести не можете?

– Нет, что вы, что вы! Это моя работа. Это важно. Мы идем с вами в Брера. Это очень, очень хорошо. Это мое любимое место в Милане. Правда, еще фреска. Это конечно. Если у меня на сердце неспокойно, я иду к фреске. Смотрю на нее, и мне легко!

Понятно, имеется в виду фреска Леонарда да Винчи «Тайная вечеря». Мы с Валентиной эту фреску уже видели. Действительно, впечатление производит необыкновенное. Начнем с того, что попасть в этот музей крайне сложно. Записываться нужно заранее. Билеты тоже не даром, двенадцать евро. То есть непросто и недешево дается нашей Донателле поднятие настроения. А сама фреска… Сначала поражает вся атмосфера, потому что ты попадаешь – нет, не в музей – в сейф! За тобой постоянно на все замки закрывают двери, помещения друг от друга отделены огромными железными дверьми. Людей не больше двадцати пяти, рядом с фреской можно находиться только пятнадцать минут, определенная температура, влажность и так далее. Все сделано для того, чтобы не только мы смогли насладиться бессмертным творением Леонардо да Винчи, но и наши потомки. Чтобы своим дыханием и топотом мы не потревожили старые краски. «Тайная вечеря» – это действительно потрясение. И, наверное, Донателла права: выходишь из старой доминиканской трапезной после просмотра фрески немного просветленным. Есть ощущение, что к тебе вот прямо сейчас, лично, обращался Иисус Христос. Я думала, у меня это от новизны, от шока. Однако ж, по мнению Донателлы, это происходит каждый раз. Вот он – гений Леонардо. А они в честь него черепашку!

А что же наша Донателла? Мы стояли посредине уютного района Брера, узкие улочки, высокие дома, постройки времен Муссолини, мощеные тротуары.

Донателла заламывала свои тонкие, длинные руки и говорила:

– Это мой муж, это все мой муж! Джованни! Это все он! – В глазах у нее стояли слезы.

– Поругались? – предположила Валентина. – Неужели побил?

Донателла с сомнением посмотрела на нас.

– Почему побил? Как побил? Я пригласила его в ресторан сегодня на вечер! Нашла прекрасный ресторан здесь, в Брера. Это очень хороший район, тут прекрасные повара. Очень вкусно, очень! Таких ресторанов нет в других районах, потому что этот район не туристический.

Слово «туристический» дается Донателле с особым трудом, но она справляется.

– Да, Брера – это для миланцев, здесь нет туристов. И поэтому мало народу и вкусно очень! Я готовлю дома мало. Ем овощи, еще немного рыбу. Муж ест все, но я это «все» не готовлю. Решила пригласить его в ресторан в Брера. Будем есть салат из руколы, это очень вкусно, очень! А он?!

– Что? Заболел? – предположили мы.

– Он! Отказался! Да! Говорит, у него к вечеру будет болеть голова.

– То есть пока еще не болит? – уточнила я.

– Нет! – Донателла говорила, немного наклоняясь ко мне, видимо, чтобы было лучше слышно. – Но говорит, он чувствует (это слово она произнесла по слогам: «чу-вству-ет»), что вечером точно заболит.

– Поди ж ты, какой чувствительный. Донателла, да ты так не убивайся, может, еще и не заболит. И сходишь ты в свой ресторан. А мужик твой мяса наконец поест! – успокаивала ее Валентина.

– Вы так думаете? А салат?

– Салат тоже закажите, не помешает! – как можно убедительнее говорили мы. – Но мясо – обязательно. Мужиков кормить надо. И пойдем уже в Бреру.

– Да, да, Брера. Это чудесная галерея. Она небольшая, около четырехсот полотен, но каких! Вы начнете удивляться прямо с внутреннего дворика.

Донателла вспомнила про экскурсию и понеслась вперед, смешно переставляя длинные ноги и размахивая руками. Ну прям кузнечик какой-то! Нам ничего не оставалось делать, как опять припустить за ней. Мы уже поняли, если сейчас остановимся, то будем слушать про мужа, которому надоело быть вегетарианцем. Так что надо бежать вслед за Донателлой, пока она не исчезла за поворотом. Мы взялись за руки и, спотыкаясь о средневековые кирпичи, поскакали ей вслед. Рассматривать старинный район Брера возможности у нас не было.

– Вот, вот! Вы думаете, это греческий бог? – Мы добежали до внутреннего дворика картинной галереи.

Мы еще ничего не думали, нам нужно было отдышаться и осмотреться. Ровный квадрат лужайки был обрамлен роскошными стенами музея в стиле барокко. Посредине дворика возвышалась красивая статуя, изображающая идеальную по форме мужскую фигуру.

– Это Наполеон. Вот таким он видел себя сам. Ну что, я вас удивила? А вы думали, он маленький и толстый? И другие тоже так думали. А он сам думал, что он высокий, стройный и красивый. Вот как этот бог. Но это не так важно. Главное, это он собрал все эти картины. Сейчас вы все увидите.

Донателла говорила, тщательно проговаривая слоги, делая акцент на каждом слове.

– Ну, пойдемте наверх. Это очень интересно. Здесь и библиотека, и галерея.

– Надо же! Опять куда-то лезть. И чтобы им галерею на первом этаже не организовать. Не у всех же ноги, как у нашей Донателлы.

Пока мы внизу рассуждали, Донателла уже купила билеты и махала нам со второго этажа своей длинной рукой.

– Сейчас вы удивитесь, – опять принялась она за свое, как только мы одолели практически потемкинскую лестницу, поминая про себя знаменитый фильм Эйзенштейна «Броненосец Потемкин».

– Мы с вами будем смотреть Тинторетто, Караваджо, Хаеса и, конечно, Рафаэля, – в глазах у Донателлы блеснули слезы.

– Мне кажется, ей все-таки нужно есть мясо, – тихо предположила Валентина, – вот чего рыдает, скажи мне. Нет, это определенно недостаток белка.

– Ну, пойдем, – обратилась она к восторженной Донателле. – Где тут твой Рафаэль?

Музей действительно нас впечатлил. Я люблю небольшие коллекции, где все просматривается, где, по выражениям художников, хорошо развешаны картины. Можно подойти поближе, подальше, найти свою точку, откуда именно тебе нужно смотреть на это полотно. И ты можешь погрузиться в то время и понять, что хотел сказать художник, и угадать, как он жил, что думал.

Мы долго стояли около Рафаэля, около его шедевра «Обручение Девы Марии». Донателла подводила нас и к знаменитым полотнам Рубенса и Тинторетто, и к тем картинам, которые нравятся лично ей. Показала самый первый поцелуй, который был запечатлен художником, – теперь эти влюбленные навеки поселились в Брере. Это была работа Франческо Айеца «Поцелуй». И нам было странно, что этот способ выражения чувств нарисовали только в 1859 году.

Опять загрустила наша Донателла около картины Караваджо «Ужин в Эммаусе».

– Нет, ну почему он отказался? Джованни! Я не так часто его приглашаю! Почему он не хотел пойти? А я уже продумала меню. Это вкусно. Как это по-русски? Мне сложно. Такие племяннички с тивкой.

Мы с Валентиной озадаченно посмотрели друг на друга.

– Это она про что? Родственников, что ли, еще позвать хотела?

– Донателла, вы с кем еще в ресторан пойдете?

– Нет, я неправильно все объясняю! Это такие красивые пирожки из муки!

Она опять начала размахивать руками.

– Пельмени, может? Тивка… С тыквой?

– Да, да! Конечно, я путаю буквы! Но это очень вкусно. Джованни понравится. А он?

– Да не расстраивайся ты, может, пойдет еще! Только опять ты с тыквой. Мужика все травой кормишь. Ладно, давай лучше про Караваджо.

И Донателла тут же вернулась к Караваджо. Она не всегда правильно произносила слова, переставляла буквы, путала ударения. Но очень любила свою работу, любила картины, знала про них все. Если она не могла подобрать нужного слова, то начинала размахивать руками, бегать по залу, загребая длинными ногами, что-то изображала. Ей очень хотелось, чтобы мы поняли, чтобы нам понравилось, чтобы мы тоже полюбили эту ее Брера.

Ей удалось нас увлечь. Мы вышли из галереи вдохновленными творчеством великих итальянцев.

При расставании наша Донателла опять загрустила.

– Я ему сказала: «Джованни, сегодня я тебя приглашаю», – она сделала ударение на «Я», – значит, сама буду платить, мне же не нужно его денег. А он все равно сказал, что у него вечером будет болеть голова. Может, ему не понравилось, что буду платить я?

Донателла с надеждой смотрела на нас. Что мы могли сказать? Почем мы знали, как там у них принято, кто за кого должен платить? Вот у нас все понятно. Кто бы ни заплатил, денег все равно меньше станет у всей семьи.

– Донателла, не расстраивайся, ты его на следующее воскресенье в ресторан пригласи. А сегодня пожарь ему дома кусок мяса с картошечкой жареной!

– Да? Только это не здоровое!

– Зато вкусное, – заверили ее мы, – нельзя всю жизнь все только здоровое есть, озвереть можно.

Донателла смотрела на нас с сомнением.

– А я попробую!

– А вот ты попробуй!

Тепло с нами попрощавшись, Донателла побежала к месту своей следующей экскурсии.

Валентина и я еще долго стояли и смотрели на быстро шагающую Донателлу. Пару раз она оглянулась, чтобы помахать нам своей нескладной длинной рукой и улыбнуться приятной белозубой улыбкой.

А мы неторопливо побрели по старинному району Брера к своему отелю, с удовольствием рассматривая старинные особняки, маленькие лавчонки и милые итальянские кафешки.

Близкие люди

– Прошу тебя, отдай наконец этого ребенка матери! Что ты его все время носишь?

Ну почему, почему всех мужчин раздражают маленькие дети? Особенно чужие! Мой муж, безусловно, не исключение. Детей он не шибко любит.

То есть любит, но очень издалека. Да, дети, по его мнению, должны быть. Это просто даже неприлично кому-то сказать, что детей у нас нет. Ну и потом, наверное, важно знать, что имеется продолжатель рода.

Мы нашего общего мальчика ждали шесть лет. Я безумно хотела ребенка. Муж тоже хотел, и мне казалось, так же безумно, как и я. Наверное, так оно и есть, просто у мужчин психология другая. Их принцип – дети должны быть, но они не должны мешать полноценной жизни и тем более полноценной работе. Когда наш ребенок родился раньше срока и мы с ним были еще в роддоме, Сергей радостно мне сказал:

– Как здорово! Значит, мы сможем вместе поехать на медицинский конгресс в Рим!

О том, что ребенок еще в кислородной кроватке и весь в проводах, Сергей не думал. Главное, что сын есть и как-нибудь все образуется. Главное, мы его родили!

Где-то я читала, что многие мужчины начинают осознавать детей лет с трех, когда с ними можно общаться. Наверное, это наш вариант. Павлику трех лет еще нет. Так что поживем – увидим.

Отдыхать в Турцию мы поехали без него. Оставили сына на няню. По словам Сергея, с няней ему значительно лучше, чем с нами. (Интересно, почему это?) Я из-за этого отдохнуть полноценно не могла. Меня всю дорогу глодало чувство вины. Как же там без нас наш Павлик? А вдруг ему плохо, а вдруг няня его обижает, а вдруг он плачет? Поэтому наш отпуск я начала с того, что присмотрела себе молодую семью и ринулась ей всячески помогать. Совершенно очаровательные молодые ребята Марина и Артур отдыхали как раз с детьми, причем с двумя. Они себя убедили, что без детей отдых – это не отдых. Или Марина более настойчивая оказалась, чем я. Но итог – я без детей. Отдыхай, но с душевным дискомфортом. Она замотанная, уставшая, но дети с ней.

Причем у Артура отдыхать получалось, он все больше в баре гадкое турецкое пиво потягивал, а бедная Маринка все время втроем: на руках семимесячный Ванечка, за юбку держится четырехлетняя Ира. В глазах у Марины – тоска.

Я как эту картину увидела, даже ничего спрашивать не стала, просто взяла ребенка на руки со словами: «Давай быстро в море». Марина поняла меня с полуслова, уговаривать ее не пришлось. И после этого, когда я приходила на пляж, Марина стояла уже наготове, держа Ванечку на вытянутых руках. Я его ловила практически в полете, а мать в это время уже отплывала. Ваня минут пять удивлялся, минут пять радовался, а потом начинал слегка нервничать. В общей сложности у Марины было минут двадцать. Потом было уже неприлично, Ваня так орал, что нас могли с ним выгнать с пляжа. Марина выходила из моря другим человеком, с веселыми глазами и улыбкой на лице. И жизнь не казалась ей уже такой безысходной. Я же была абсолютно счастлива – пусть хоть не своему, так другому ребенку смогла помочь. А то, что он кричал и вертелся у меня в руках, так меня это вообще не волновало. Просто вот ведь парадокс. Если плачет твой собственный сын, вся изнервничаешься и за него, и за то, что он всем мешает. А здесь – ну абсолютно все равно. Правильно наши бабушки говорили, золотая слеза не выкатится. Этим принципом, наверное, все няни руководствуются! Няня, няня, как там наш бедный Павлик? Вот они, две крайности – я и Марина. И обе мы не можем расслабиться и отдохнуть.

Главное, вокруг нас много иностранцев и много с маленькими детьми. Немало тех, кто совсем с крошечками. И никто из них не нервничает. Поснимали купальники, развалились на шезлонгах и отдыхают. И дети-то у них не орут. Ну у них и собаки не лают! Все-таки как-то загадочно они живут, непонятно для нас. Наши мамаши живут в вечном страхе, что с детьми что-то случится, в лучшем случае – заболеют. И мы очень плохо умеем радоваться малышам в первые месяцы рождения. Вся жизнь – от кормления до кормления, бесконечные бессонные ночи и, как результат, безумная усталость и постоянное чувство раздражения. Почему иностранки все время рассказывают, какое удовольствие они испытывают от обязанностей мамы, выгоняют нянь, все делают сами, ловят каждый миг от общения с ребенком? Ведь у нас уже тоже есть и памперсы, и смеси, все как у них. А головы остались наши, советские. Ничего-то с нами не поделаешь!

Вот и Маринка хотела по-европейски отдохнуть, приехала, как иностранка, со всеми детьми. Ну и что? Муж забутыливает, дети кричат и все время что-то просят. Короче, получилось все по-русски. Ну как тут не помочь?

Времени свободного навалом, целый день на пляже ничего не делаю, даже книжки читать лень. Наблюдаю за людьми. Очень интересное занятие.

Что-то моей любимой бабульки сегодня нет? Видно, не время еще. Муж пытается освоить буржуазный вид спорта – виндсерфинг. Второй день пытается залезть на доску и при этом поднять парус. Ну как же человек мучается! Прямо жалко его. Значительно лучше, конечно, кататься на водном мотоцикле. Но дорого. Муж у меня бережливый, прокатился пару раз, а дальше жаба начала душить. Виндсерфинг бесплатный, так что будет лезть и дальше.

А вот и моя бабулька. Прелесть, а не женщина! На вид ей под семьдесят. Но очень она спортивная. Всегда идет быстрым шагом, кидает полотенце на шезлонг – и в море. Плавает подолгу, потом ловко переодевается, замотавшись полотенцем, в сухой купальник и – под тент, читать книгу. Читает по-немецки – наш человек, надо познакомиться. Мы уже несколько дней друг другу киваем, улыбаемся, но в пространство друг друга не вторгаемся. Тоже, между прочим, одна из очень хороших черт иностранцев: они не навязчивы и не грузят тебя своими проблемами.

– А сегодня совсем не жарко, и ветерок такой приятный, – начинаю я по-немецки.

– Вы правы, – с радостью подхватывает она. – Надо же, вы по-немецки говорите, как это мило. По-немецки говорят сегодня так редко. А вы хорошо говорите.

Тут я пускаю в ход набившую уже мне оскомину фразу про мою родную шестьдесят шестую школу с преподаванием ряда предметов на немецком языке.

– А где же ваш муж?

Я вот, кстати, тоже уже начала думать, а где же это наш муж? Обычно к этому времени он бросал свою доску и приходил со мной плавать в море. Неужели ему все-таки удалось встать, и он теперь плывет куда-то по волнам, представляя себя капитаном дальнего плавания?

Надо сходить проверить. Мой муж имеет обыкновение задумываться. Задумается и уплывет куда-нибудь. Мне-то что делать? Ладно, подожду минут пятнадцать. Только знакомство завязала.

Я вообще люблю женщин преклонного возраста. Про молодых все понятно – как правило, они сейчас все одноклеточные. Женщинам бальзаковского и постбальзаковского возраста, видимо, не интересна я, они со мной не общаются. Чувствуют во мне конкурентку. Зря, между прочим, они все значительно лучше меня. Возраст им только в плюс, а не в минус. Они умеют себя правильно подать, знают все свои достоинства, умеют их подчеркнуть, умеют быть хорошими собеседницами. Я у них учусь издалека и тоже в свое время буду такой. (Ну, надеюсь.) А вот женщины возраста более старшего общаются со мной с удовольствием. Видимо, чувствуют мой неподдельный интерес, а это, наверное, встречается сейчас совсем нечасто. Хотя что может быть интереснее опыта женщины, которая прожила уже длинную жизнь. Я ни разу не ошиблась, начиная общаться с такими, – всегда вознаграждалась какой-нибудь удивительной историей.

– Мой муж изучает виндсерфинг, он у меня очень спортивный. Правда, пока у него не очень получается, но он упорный.

– Ну как же не получается я видела, как он лихо шел под парусом!

– Боже, вы же уже здесь минут двадцать! Куда он уплыл-то?

– Да не волнуйтесь так. Видите, сколько здесь лодок со спасателями. Никому никуда уплыть не дадут!

Ладно, значит, пообщаемся.

– А вы здесь одна отдыхаете?

– Нет, я с другом. Меня зовут Анна, а вас?

– Елена. Очень приятно. Он, наверное, не очень «морской» человек. Я всегда только вас вижу. Вы, кстати, прекрасно плаваете. И вообще необыкновенно спортивны. И бегаете каждое утро. Да вы даже ходить медленно не умеете, все у вас быстрым шагом. Как вам удается сохранять такую прекрасную форму?

Анна улыбается. Я вижу, что ей приятны мои слова, и она знает себе цену.

Таких женщин, как она, нельзя назвать красавицами. Но они подкупают очаровательной улыбкой, легкой походкой, стройной фигурой. Даже в таком возрасте. И вообще, если женщина улыбчива и жизнерадостна, ни о каком ее возрасте речи не будет никогда.

– Спасибо. Я с детства дружу со спортом, занималась плаванием, даже одно время могла пойти в большой спорт, но решила, что это не для меня. Я человек обширных интересов, и не хотелось замыкаться только на спорте. Но плавать очень люблю, хожу в бассейн. Зимой обязательно лыжи. Я живу под Веной, у нас прекрасная природа, подолгу гуляю в лесу и зимой, и летом. У меня небольшой сад, много цветов. Это требует заботы и, между прочим, физической нагрузки достаточно приличной! Так что все просто: здоровый образ жизни, свежий воздух, много движения. И с улыбкой смотреть на все происходящее – вот, пожалуй, и весь мой секрет!

– Анна, у вас большая семья?

– Да, но это семья моей сестры. У нее двое взрослых детей, внуки уже есть. Так получилось, что я живу их интересами. Их заботы – это мои заботы, а их радость – наша общая радость. Со своей семьей как-то не получилось. Сначала училась, потом делала карьеру. Я по специальности экономист и всегда очень любила свою работу. Цифры меня буквально завораживают, в них какая-то потрясающая гармония. Работа была для меня всем. Да честно говоря, замуж выйти никто и не предлагал. Знаете, Елена, я всегда была для мужчин хорошим другом, а женились они на других. Я уже нахожусь в таком возрасте, что могу этого не скрывать. И знаете, поняла, что не только это в жизни важно. Конечно, и детей хотелось, и мужа. Но я помогала много своей сестре, с внуками возилась и сейчас живу их интересами. По прошествии времени понимаю, что все было правильно в моей жизни, стараюсь ни о чем не жалеть и смотреть вперед. Думаю, там еще много интересного!

– Про сестру – это мне знакомо, у меня тоже сестра, старшая. Мы с ней очень дружны, жить друг без друга не можем. Но все-таки, Анна, отдыхаете вы с другом!

Анна тяжело вздыхает:

– Не знаю, что вам на это и сказать. Я так устала, и вся эта история так давит на меня. Если я вас не сильно напрягу, то могу рассказать, что может произойти с нами, женщинами, на старости лет.

– Ну про старость это вы загнули! Конечно, я вся внимание!

– Знаете, Елена, я оказалась в ужасной ситуации! Не знаю, как из нее выйти. Да, приехала с другом, теперь не знаю, куда его деть, зачем мне это все нужно и как эту историю закончить. Сама, конечно, виновата, такую кашу заварила… А теперь понимаю, что мне все это не надо. Знаете, умные люди говорят, что если тебе чего-нибудь очень хочется, подумай, что ты с этим будешь делать, если получишь. Вот это про меня. Я не подумала. Да и как я предположить-то могла? Ой, я, наверное, уж замучила вас своими загадками! Расскажу по порядку. Попробую, во всяком случае, эмоции меня просто захлестывают.

Да, я отдыхаю с другом. Он старше меня на двенадцать лет, то есть ему немного за восемьдесят. Познакомились мы давно, и восемь лет я его ждала. Да, да, не делайте такие удивленные глаза. Райнер работает в филиале нашей фирмы в Зальцбурге. Была большая плановая финансовая проверка. Ее поручили провести мне. На самом деле это тяжелая бумажная работа. Нужно вникнуть, разобраться, сверить все с нормативными документами. Райнера дали мне в помощь. Одной разобраться тяжелее: человек, который непосредственно работал с этими документами, действительно очень полезен. Не нужно много времени, чтобы найти тот или другой документ, понять, откуда взялась та или другая цифра и так далее. Я влюбилась в него сразу. Да, да, моя милая, влюбляешься в любом возрасте. И все происходит точно так же, как в молодости: и дух захватывает, и сердце в пятки падает, и голос дрожит. Он был необыкновенно красив – высокий, с прекрасной фигурой, обаятельный. Думаю, он разбил немало женских сердец. Не сомневайся, Елена, и в семьдесят лет мужчина может заворожить женщину! Работы было много, сроки жесткие, и когда наконец закончили, он пригласил меня в ресторан. Естественно, он оказался женат, дети взрослые. Про жену особо не распространялся, но мне было понятно, что люди прожили жизнь, и все это не мое и не про меня. Пили вино, смеялись, мне было легко и приятно, я чувствовала, что и ему неплохо. Потом были телефонные звонки, вроде по работе, а вроде бы и нет. Потом он приехал в наш головной офис в командировку. Мне тогда показалось, что это были самые счастливые дни моей жизни. Я зачеркнула все и стала жить только его звонками, его редкими приездами. Мы виделись при малейшей возможности. Было это нечасто, раз в два-три месяца. Я просто заболела этой любовью. Безумно страдала, что принадлежит он другой женщине. Райнер уверял меня, что его жизнь тоже очень изменилась, наконец-то он встретил близкого человека. Человека, с которым ему интересно, и рано или поздно мы должны быть вместе.

И так потекли годы. В какой-то момент я стала понимать, что жизнь-то свою я изменила не в лучшую сторону. Вместо бассейна сижу дома и смотрю на телефон: позвонит, не позвонит. Праздники в семье моей сестры меня перестали радовать, потому что я думала о нем, о том, что он с женой, и все настроение сразу портилось. Я стала раздражительной, нервной. Порой приходили мысли, а нужно ли это все? Что это за жизнь за дверью чужой семьи? А где же я сама с моими интересами, с моей активной жизнью и активной позицией? Райнер мгновенно чувствовал перемены в моих настроениях, приезжал, уверял, что я ему нужна и что все как-нибудь образуется.

В один прекрасный день я поняла, что надорвалась и, если не поставлю точку во всей этой истории, то просто сойду с ума. Мне удалось это сделать. Не буду рассказывать, как боролась с собой, со своими мыслями, но выжила, вылечилась, увидела снова, что жизнь прекрасна. А через год он приехал снова, рассказал, что умерла его жена, и предложил мне переехать к нему.

Скажу тебе честно, девочка моя, в глубине души я его ждала, моя любовь не умерла, я просто запрятала ее очень глубоко. Но она, как мячик, выпрыгнула из моей груди, как только он надавил на болевые точки. Я не сомневалась ни минуты. Отметить начало нашей новой жизни мы решили поездкой сюда, на этот курорт. Я приехала на своей машине к нему, и из Зальцбурга мы вылетели уже вместе.

О том, какую я сделала ошибку, поняла на третий день. Елена, это кошмар, это абсолютно не мой человек! Он живет в другом жизненном ритме. Я не могла об этом знать. Он поздно встает, его раздражают мои утренние пробежки, мои далекие заплывы. Его раздражает вообще все: обилие людей, обилие детей, шум, жара. У него постоянно плохое настроение. Через неделю он еще и заболел, причем сильно, есть подозрение на воспаление легких. Самое ужасное, что мне его даже не жалко, во мне только глухое раздражение и обида на себя за то, что не смогла разобраться ни в человеке, ни в ситуации. Боже, что мне делать? А если он умрет, как я заберу свою машину из его гаража? И вообще, вы даже не представляете, как я хочу вернуться к моей прежней жизни. Не нужно мне ничего. Дрожь пробегает по телу от того, что я чуть было все не поменяла.

– Да, Анна, история! А вы с Райнером-то уже объяснились?

– А ему тоже все ясно. Никаких иллюзий. Он всю дорогу рассказывает о том, что бы сейчас делала его жена, как бы она за ним ухаживала, и вообще, будь она жива, он никогда бы не заболел, и что я абсолютно не приспособлена к совместной жизни. И вы знаете, он абсолютно прав. Уж к жизни с ним я точно не приспособлена. Понимание того, что любовь не самое важное, пришло с опозданием.

Анна вздыхает, но, как мне кажется, уже с некоторым облегчением. Ей удалось выговориться. Представляю, как она ходила с грузом этих мыслей!

– А что, Анна, главное?

– А вы знаете, главное – это все-таки хотеть быть вместе и поэтому постоянно идти друг другу навстречу, прислушиваться. Еще важно быть доброжелательным, побольше улыбаться и, если чувствуешь, что что-то не выходит, превратить все в шутку. Вот так, моя милая!

– Да, просто книгу написать можно. Знаете, Анна, вы абсолютно правы, думайте о себе. Мужчины такие эгоисты! Попробуйте побыть эгоисткой тоже.

А вот и мой муж, покоритель морей. Между прочим, прошло почти два часа.

– Сережа, как ты?

– И не говори, туда плыл, плыл, когда обратно решил повернуть, понял, что могу плыть только в одну сторону, от берега. Хорошо, спасатели рядом были.

В один из вечеров я увидела Анну в ресторане с Райнером. Ничего не скажешь, действительно было в кого влюбиться. Они мило беседовали за бокалом вина. Со стороны ничего не поймешь. Немцы никогда не показывают своих настоящих чувств. Это не принято.

В последний день отмечали наш отъезд. Как всегда, Ваня кочевал с одних рук на другие. Мой муж уже смирился и воспринимал эту ситуацию как данность. Маринка благодарила своих детей за то, что они не заболели. Это было, видимо, самое яркое впечатление всего отпуска.

Через какое-то время Артур был в командировке в Москве, заехал к нам с грудой подарков. То есть все-таки из-за стойки бара ему было видно, как я самоотверженно помогала его жене.

От Анны я получила письмо. Она рассказывала о внучках, о погоде, об экономическом кризисе в Германии. О Райнере не было ни слова.

Часть 2

Окно в другую реальность

Утренний рейс

Утренний аэропорт всегда слегка сонный. И это в лучшем случае. Аэропорт в шесть утра, в полдень и в час ночи – это разные аэропорты.

Днем – это праздник! Бравые авиапассажиры с чемоданами на колесиках идут бодрой походкой, как правило, модно одетые. Кеды, бейсболки, худи с капюшонами. Скорее всего, люди едут отдыхать. А даже если и работать, то правильно и позитивно заряженные. В них много энергии. Они улыбаются внутрь себя, с удовольствием ищут на табло свои рейсы. Впереди их ждет что-то новое, неизвестность и, возможно, осуществление мечты.

Вечерний аэропорт – аэропорт расслабленный. Или пассажиры готовятся к ночному длительному перелету, или, понимая, что прилетят «ночь в полночь», берегут свои силы. Это задумчивый аэропорт.

Утренний аэропорт – не только сонный аэропорт. Да простят меня господа пассажиры – это аэропорт злобный. Тетки, не только не успевшие накраситься, но и не соизволившие причесаться. Дети, вечно снующие между ногами и спотыкающиеся о чужие чемоданы. Вот дети здесь точно сонные. Причем настолько, что даже плакать еще не проснулись. Так и бегают кругами с полузакрытыми глазами, на ощупь. Родители им замечаний не делают, не ругают, не успокаивают. Большее, что можно от них услышать:

– Допрыгался? Ну-ну.

Галина абсолютно вписывалась в схему. Поскольку рейс был утренний, настроение то самое – злобное. На рейс, на работу и на весь мир кругом.

Вот уже минут десять она бесцельно ходила по магазину «Дьюти Фри». Пыталась смотреть духи и косметику. Рядом сновали навязчивые продавщицы, постоянно пытаясь заинтересовать, предложить что-то явно ненужное.

Галя отмахивалась.

– Я этим не душусь.

– А чем вы душитесь?

– Да есть у меня все.

– И все же?

– Ну, может быть, что-то из нишевого сегмента.

Девушка ее уже оттесняла от выхода и как-то боком подталкивала к стенду с красивыми флакончиками.

– Вы только посмотрите. Парфюмер из Парижа! Вы такого в Москве не найдете.

– Ну давайте посмотрим.

Галя духи любила и в свои пятьдесят семь лет могла уже на зарплату финансового директора купить то, что нравится.

Сегодня было не до духов. Какие духи в шесть утра? Девушка-продавец смотрела на нее оценивающе, как выглядит. Прикидывала, сколько ей лет, и потянет ли она эти самые нишевые духи.

Раньше Галина бы заинтересованно принюхивалась, делала бы удивленно-счастливое лицо, потом говорила бы, что запах не ее. А на самом деле просто очень дорого.

Перешагнув порог пятьдесят пять лет, на многое уже смотришь по-другому. А главное, ты честен сам с собой и тебе уже не так важно чужое мнение.

– Я все поняла. Сколько стоит?

– Что?

– Духи. Вот эти самые духи.

– Это парфюмерная вода.

– Тем более. Сколько стоит?

Еще один оценивающий взгляд. Вот прямо снизу доверху.

Галя тоже попыталась увидеть себя со стороны. Да, сапоги, видавшие виды, и она надела их сознательно. Потому что удобные, разношенные. Ей же лететь! Причем далеко и в экономклассе. Обувь должна быть удобной, желательно без каблука. Галя летать не боится, но живо может представить себе нештатные ситуации и периодически прокручивает их в голове. Вот она выбирается из самолета, вот съезжает по надувному трапу.

Галя читала, что нельзя себе такие ситуации представлять, мол, можно и беду накликать. Но это не ее образ мысли. Она лучше подумает и будет готова.

Лишними знаниями Галя свою голову не отягощала, та и так была забита нужными и ненужными цифрами. Поэтому, к примеру, как выжить, если ты заблудился в лесу, она книжек читать не будет. Зачем? По лесу не гуляет, ей некогда. И вообще, Галя – человек городской. И в самолетах гость частый. Поэтому летает всегда в брюках, под них удобно поддеть компрессионные чулки, обязательно в удобной обуви, верх лучше трикотажный. Да, еще шарф. Про это тоже не забываем. Шарф, чтобы укрыться, если вдруг получится уснуть, или замотаться, если будет дуть из кондиционера.

По внешнему виду не поймешь, кто она – успешный работник большой компании или обычная учительница с зарплатой на один такой флакончик.

Говорят, продавцы – психологи. Неправильно говорят. Никакие они не психологи. А еще их раздражают женщины, которые смотрят и не покупают. Они не просто мгновенно теряют к ним интерес, они даже на них обижаются. Практически фыркают, отворачиваясь. Последнюю фразу говорят, уже отвернувшись через плечо, или просто не говорят. Кстати, вопрос, как они относятся к женщинам, которые эти духи покупают? Возможно, они раздражают их еще больше.

Ну и ладно. Не нужны Гале духи, не до того. Хотя, конечно же, была возможность настроение себе поднять, отвлечься от дурных мыслей.

Поругалась с директором. Нет, он не кричал, не обвинял. Он просто сказал, что удивлен. Что раньше такая ситуация решалась «на раз». И вроде как выеденного яйца та ситуация не стоит. Так в чем же дело? Она потеряла чутье? Честно говоря, еще кое-что добавил. И вот это что-то ее просто размазало, раздавило. Она в один момент поняла, что зря прожила свою жизнь. Жизнь, где все было посвящено работе и лично ему, этому самому удивленному на сей момент директору. И захотелось тоже что-то сказать. Она и сказала. Два слова.

В их семье матерился сын. Причем отборно. Забывая, что рядом мать и отец. Муж хмыкал в кулак, Галя громко стучала по столу: «Не сметь в присутствии матери!» Но одно выражение из двух слов накрепко вбила себе в голову и очень даже пользовалась. Нет, не в слух. Про себя. Или шепотом. Особенно помогало на дороге. Тут впервые она эти два заветных слова на букву «с» и букву «б» скороговоркой прошептала в сторону директора. Да, очень важно было их произнести как одно слово, и тогда реально работало. Могучий русский язык. А что? Может, Тургенев и не выражался, а Пушкин, который наше все, очень даже не брезговал.

Итак, Галя была отправлена во Владивосток разруливать ситуацию. А в чем она виновата? Что сделала не так? Она ж компанию защищала! И лично директора. Многоуважаемого Александра Денисовича. Будь он неладен.

Сколько лет Галя работала на фирму финансовым директором? Восемнадцать лет. Восемнадцать! Сколько всего они с Денисычем прошли вместе? Сколько разруливали, из скольких ситуаций она его вытаскивала. И каждый раз видела его благодарные глаза. Да и не только глаза. Денисыч умел и локоть пожать, и сказать от сердца:

– Что бы без тебя делал, Сергеевна?

– Незаменимых нет, Александр Денисович.

– Не права, Сергеевна. Есть незаменимые. Вот ты, например. Я, может, тебе не всегда об этом говорю, но ты же чувствуешь?

Что она должна была чувствовать? Животный ужас, когда он вбегал в кабинет с очередной страшной новостью? «Партнеры кинули, денег не заплатят, нужно выкручиваться». Или:

– Инсайдерские новости, банк приказал долго жить.

– Так там же все деньги!

– Сам знаю, нужно их спасти.

– Как?!

– Хотя бы не потерять лицо.

И она спасала. Неслась на амбразуру, подставляя свое лицо. Главное, чтобы лицо не потерял Денисыч, а с ним и вся компания.

Ему лицо, а ей баланс сводить и перед налоговой оправдываться. Но она знала: они в одной лодке, они вместе, они хорошие партнеры. Денисыч на ее мнение опирается, но за спину не спрячется, не подставит и не отречется.

Когда все пошло не так? Да уже давно. Она вдруг заметила, что не так уж часто он влетает в кабинет. Раньше боялась этого, а теперь выходит, что лучше, когда влетал, роняя на ходу стулья и смахивая отчеты со стола:

– Быстро бери листок бумаги и пиши!

Да, все вопросы они прописывали. Он говорил, она рисовала схемы с прямоугольничками. Ровным, спокойным голосом повторяла то, что он нервно выкрикивал. Александр Денисович смотрел на эти прямоугольнички-квадратики, которые стрелочками разъезжались, как машинки по листку бумаги, и постепенно успокаивался.

– Вроде выруливаем…

– А когда мы не выруливали?

Человеку важно осознавать свою значимость. Настоящее счастье – это не любовь, не страсть. Это четкое понимание: без тебя не могут обойтись.

Что же получается? Она уставала как собака, не спала ночами, ругалась с мужем, потому что приползала домой в девять, ничего не соображая, и вместо соли сыпала в суп сахар. Стало быть, так лучше? Это было и есть счастье?

Сегодня, когда Гале уже не нужно задерживаться и она закрывает свой кабинет равно в 18:00, вроде как чего-то не хватает.

Да, работа была на первом месте. Всегда. Она любила цифры, умела с ними управляться, испытывала прямо-таки эстетическое наслаждение, когда все сходилось, когда дебет бился с кредитом, когда уплачены налоги и все распланировано на год вперед.

А еще она умела собраться и вырулить. Директор, конечно, был умнее, он был мозг. Но терялся. Как многие мужики.

Любому мужчине нужна мама или боевая подруга, или психотерапевт.

Она стала для него всем. Любовницей не стала. Могла бы, если бы захотела, но Галя была не по этому делу. Читая в исторических романах о ненасытных царицах и герцогинях, думала: мне бы ваши заботы. Потом поняла. Она – человек творческий. Цифры – ее любовь и настоящая страсть.

Замуж вышла по молодости за того, кто позвал. Боялась остаться одной. Не жалела. Муж как муж. В меру заботливый, в меру занудный. Вспыхнул потом роман на горизонте, и она даже сходила налево, сама себя испугалась, быстро родила двух детей и погрузилась с головой в работу.

Нормальная семья, можно сказать, любимая. У каждого давно уже своя жизнь, но они знают, что есть друг у друга. Единственное, о чем жалела, – что не брала больничный, когда дети болели, просила соседку помочь. Какой больничный, когда всегда аврал, когда она нужна директору позарез и всю дорогу.

И вот дети выросли. Каждое утро начинается с сообщения дочери, сыну звонит сама по средам и воскресеньем. Тот разговаривает от пятнадцати минут до двадцати двух. Галя засекала. Видимо, столько времени положено у него на мать. И что? У нее у самой все по часам. Зато все праздники отмечают вместе. Муж все такой же в меру заботливый. Обязательно встречает в дверях, забирает сумки, несет их на кухню.

– Ужин греть?

– Да я сама!

– Да уже поставил.

Разговаривать стали меньше, хотя есть возможность, так что практически уже и не занудный. Просто жизнь. Из тех, когда и работа любимая, и к мужу благодарность за вот это «греть – не греть» есть.

Галина очень тяжело переживала новый статус. Она больше не на первых ролях. Все вопросы и так решаются. Без авралов и совещаний, за закрытыми дверями только на двоих.

А потом и еще хуже. Директор начал ее отчитывать. Причем на совещании, в присутствии других сотрудников.

А тут еще на последнем аудите и вовсе сделал ее виноватой в просчете. Она прямо рот открыла от изумления. Вместе же принимали решение.

Эта поездка во Владивосток стала последней каплей.

– Короче! – Директор взял длинную паузу. – Ты заварила, тебе и расхлебывать.

– Ну ладно… Может, мне туда за свой счет слетать? – вылетело в сердцах.

Она видела, как у директора глаза начали наливаться кровью. Он вообще в последнее время нехорошо краснел, дышал тяжело. Хотя моложе был ее на два года.

– Ладно, ладно. Не кипятись. Раз ты так считаешь, поеду конечно.

Галина вышла из магазина «Дьюти Фри» с твердым решением. Вернусь и уволюсь. Ну их всех. Сколько, в конце концов, можно? Пенсию она заработала. Что-то отложила. Будет не хватать – бухгалтеры всегда нужны.

Посадка через полчаса, провозилась с этими духами, а нужно было еще заглянуть в туалетную комнату.

Да, теперь и у нас тут только что розами не пахнет. Сказано сильно, розами, конечно, не пахнет, но тоже все чисто, цивильно и даже с претензией на дизайн. И уборщица обязательно навстречу идет с ведром. Галя по привычке заглянула в ведро. Полное. И то хлеб.

В одной из кабинок истерично орала женщина в телефон. И что за манера? В конце концов, это просто неприлично. Но не прислушаться было невозможно.

– Мама, что ты говоришь? Он пошел без штанов? Нет, ну как это? Да я не поверю. Быть того не может! Что? Он к тебе заходил? И что? А объяснил как? Ну ты подумай. Идиот! Ему сколько лет! Мам, ты видела идиота! Не оправдывай его! С ума сошла?! Тебе кто здесь дочь?

Господи, подумала Галя, это что ж делается. Люди забывают штаны надевать.

Пока мыла руки, разговор продолжался. Видимо, несчастная женщина решила выяснить ситуацию до конца. Бедная. А она еще на свою жизнь жалуется. Ее окружение хотя бы в своем уме. Без штанов еще никто из дома не выходил.

Тон у женщины из кабинки поменялся. Видимо, она тоже опасается орать на этого бесштанного. Мало ли что. Говорила тихо, но твердо.

– Я только что говорила с мамой. Это правда? Ты забыл надеть штаны? А ум у тебя есть? Что значит недалеко? И что? Ты вообще соображаешь? А почему ты не вернулся? Ах, ты опаздывал? При чем здесь моя мама? И что, что к ней нужно было зайти. А как он теперь на прогулку пойдет? Без теплых штанов?!

До Галины начало доходить. Стало быть, не сам мужик без штанов на работу пошел, а забыл их надеть на ребенка. У женщины из кабинки реакции были теми же.

– Ты сам штаны не забыл надеть? Вот ты в следующий раз про себя лучше забудь.

Давясь от смеха, Галя выбежала из туалета.

Ну народ. А что? Мужики народ такой. Она помнит, как муж однажды дочку привез на работу. Забыл высадить у детского сада. Хорошо, что у него портфель на заднем сиденье лежал. Оглянувшись, заодно увидел там ребенка.

Вечером Галя трясла Катьку, понятное дело, мужа было спрашивать бесполезно. На все вопросы ответ один: ну закрутился.

– А ты чего молчала? А если бы папа тебя в машине закрыл?

– Если б закрыл, я бы заорала.

– А если б ты уснула?

Муж первый не выдержал экзекуции.

– А давай ты будешь Катьку в сад отвозить.

Да, удар ниже пояса. У Галины на это не было ни сил, ни времени.

Невольно мыслями вернулась к работе. Все так.

Даже в сад не могла ребенка отвести. Ни туда, ни обратно. А всегда ли надевал Лешка на дочку теплые штаны? Кто его знает?

Неожиданно раздался телефонный звонок. На экране высветилось «начальник». Еще что-то забыл. А может, трубку не брать? То, что она кругом виновата, и так уже поняла. Опять объясняться? Опять извиняться? Захотелось плакать. И что за жизнь такая. Прокашлявшись, все же нажала на «ответ».

– Сергеевна, привет. Ты где, в аэропорту уже?

– Да.

– Отчет взяла?

– Я компьютер взяла.

– Ну да, ну да.

– Что-то еще?

– Да нет вроде.

Александр Денисович немного помолчал и продолжил:

– Поговорить хотел…

– Ну говори… Увольняешь, что ли?

– Почему? С чего это я тебя увольнять буду? А работать кому?

– Ну. Слушаю.

– Прикинь, вот только «Скорая» уехала…

– Что случилось?

– Говорят, предынфарктное состояние…

– Так, я сейчас приеду! Твоя же Марья в санатории. Ты ей звонил?

– Сначала вот тебе звоню. Марье успеется. Нет, нет, приезжать не надо. Все под контролем. Знаешь, как сразу в голове все вихрем пронеслось. И вот интересное дело, в воспоминаниях все работа и как мы с тобой фирму из разных ям вытаскивали. Нет, чтоб что доброе вспомнить? Мальдивы там, к примеру. Или как Витька женился. Красивая ведь свадьба была?

– Очень красивая. Да у тебя вообще сын хоть куда.

– А в голове вот только работа да радость, что мы с тобой опять победили. В которой раз.

– Я приеду.

– Нет, там, во Владивостоке, только ты вопрос решить сможешь. Я, может, в последнее время какой-то грубый был. Это все, наверное, предвестники вот этого моего состояния.

– Дак уж года три.

– А ты думала. Это все ж не просто так. Сердце. Там все небыстро.

– Слушай, Денисыч, тебе волноваться сейчас вредно. И ты не думай ни о чем. Что я, не понимаю, что ли? Жизнь идет вперед, мы с тобой уже оба в годах, и хорошо, что ты молодежь на работу набираешь. Мы с ними опытом делимся, они с нами – новыми технологиями. Все правильно.

Галина говорила и сама для себя делала открытия. Так вот ведь, оказывается, как.

– Так и я о чем! То есть не обижаешься на меня?

– Да нет, что ты! Ты себя береги! И для Марьи, и для Витьки. Ты нам всем нужен.

– А тебе?

– И мне. Если со мной что стрясется, я, наверное, тоже наши авралы вспоминать буду. Никто же про это не знал. Только мы двое. И каждый раз побеждали.

Объявили посадку. Очередь на проверку документов шла медленно. Работники аэропорта сличали билеты с паспортами, находили время на улыбку и пожелание хорошего полета. Посмотрев на заплаканное лицо Галины, девушка тронула ее за рукав:

– Все в порядке?

– Теперь уже все в порядке, – улыбнулась Галя.

Хорошо, что рейс утренний и она не накрашена. Сейчас бы размазала тушь по всему лицу. Вечно напридумывает себе лишнего. Лишь бы был здоров. Все неприятности от наших мыслей. От того, что мы ситуацию, не понимая до конца, додумываем сами.

Миссис совершенство

– Адель нас покинула. – Женя сообщила о скорбном событии с таким воодушевлением, как будто Адель уехала отдыхать в пятизвездочный санаторий. Или вышла замуж за миллиардера. Хотя о каком замужестве, собственно, могла идти речь, если Адель восемьдесят семь и она год назад похоронила мужа?

– Ужас какой, – задохнулась мать Жени на другом конце провода.

– Никакого ужаса. Мама, я поняла, что эвтаназия – это не просто не страшно. Это прекрасно!

– Господи! О чем ты говоришь?! Не забывай, мы верующие люди! Грех-то какой…

– Ой, да я не про себя. И не про тебя. Хотя, знаешь, спланировать свои похороны, знать, когда уйдешь… Как английская королева. Ты знаешь, что она несколько раз репетировала свои похороны? Сама предлагала, обсуждала, несколько раз прошла весь траурный маршрут.

– Ты про что-нибудь другое можешь говорить? Как Макс себя ведет? Как школа?

Говорить, конечно, Женя про что-нибудь могла, но вот думать в последние дни она могла только про Адель и Рихарда…

Это была необыкновенная пара. Они оба прожили долгую и очень красивую жизнь. Рихард ушел из жизни год назад, не дожив двух лет до ста. Его жена Адель пережила смерть мужа достаточно стойко, пообещав себе, детям и внукам, что полна сил и желания жить дальше. Отказалась переехать к ним в другой город. В конце концов, они живут в Германии, здесь прекрасная социальная служба, приедут, причешут, кашку сварят, еще и книжку почитают.

Да, немецкие бабушки – те еще затейницы. Они могут выбирать для себя сиделок. Для кого-то важен голос, кому-то не нравится, что сиделка шаркает тапочками или громко чихает. Господи, что они там уже слышат? Но у работниц социальных служб хватало на старушек сил и чувства юмора. Не вопрос и не проблема. Не хотите, чтобы шаркала, отправим шаркающую к дедушке из соседнего дома. Он как раз просил с формами, а вам молоденькую тростинку подберем, которая не ходит, а плывет по воздуху.

Женя часто из окна наблюдала такую картину. Подъезжает машина социальной службы. Работница лихо паркуется в их достаточно сложном для парковки дворе. Выходит, достает с заднего сиденья свой волшебный чемоданчик, где для бабушки уже готово все необходимое, и поднимает глаза наверх. Старушка уже посылает приветственные пассы из окна. Работница улыбается и широко машет рукой в ответ. И только после этого бодро направляется к дверям дома. Белый брючный костюм идеально сшит по фигуре, волосы затянуты в хвост. Да, сразу видно, что медработник. Но страха не вызывает, одно лишь доверие. Бабушка тоже исчезает в окне, спешит открыть дверь. Женя эту бабушку знает, они живут на одной лестничной клетке. Уже слышно, как хлопнула дверь лифта, как раздался нетерпеливый звук открывающегося дверного замка. Да, медработница должна выйти из лифта и тут же увидеть в распахнутых дверях улыбающуюся фрау Шпигель.

– О! Вы как всегда! Точны, как королева. Но лучше. Королева старая, а вы молодая.

– Фрау Шпигель, вы мне льстите, вы же знаете, мне в этом году будет пятьдесят.

– Боже мой, пятьдесят. Вы юная девочка!

На этих словах дверь захлопывается, и дальнейший диалог происходит уже в квартире фрау Шпигель.

К Зигелям, пока был жив Рихард, никакие медицинские машины не ездили. Это они ездили на своей машине. Выходили под ручку. Оба в кокетливых шляпах, он – в длинном плаще, она в модном пальто. Сначала Рихард всегда открывал дверь для нее и помогал усесться своей даме. При этом галантно приподнимал край шляпы. Игра? Традиция? Или по-другому они просто не привыкли. А потом он обходил автомобиль, чинно садился за руль, включал поворотник, машина мигала фарой и трогалась с места.

Женя опять же задавалась вопросом. Зачем он приподнимал шляпу? К чему фара, если во дворе никого нет?

Когда за ней заезжал брат, он всегда ждал ее во дворе с включенным двигателем. Она выходила из дома, нагруженная как вьючный мул. В одной руке люлька с Максиком, через плечо походная сумка. Брат смотрел строго перед собой. О чем-то думал. На то он и мужчина, чтобы думать. Что она, сама в машину, что ли, залезть не сможет? Сын рос, уже сам открывал заднюю дверь и пристегивался ремнем на детском сиденье. Брат все так же смотрел вперед, племяннику посылал приветствие через зеркало заднего вида. Другие люди, другие нравы.

Женя жила над Зигелями. И познакомились они буквально сразу. Она въехала в квартиру, беременная Максом. Квартиру искала долго, никак не могла найти такую, чтобы и по душе, и удобная для нее и для ребенка. Обо всем нужно было заботиться самой. Это только ее решение, стало быть, и ее ответственность. Ребенок будет и точка. Охала мать, бил кулаком по столу брат, но Женя стояла на своем. Раз так получилось, то так тому и быть. Не пропадем.

Удивительное дело, но этот мир был «за нее». За всю беременность она ни разу не заболела, носила ребенка очень легко, сил хватало на все, энергии хоть отбавляй. Вот и квартира нашлась та, о которой мечтала. Окна прямо в лес, вид с балкона просто сумасшедший. Охотничий домик, утопающий в зелени, высокие плакучие буки, клены. На дворе стояла осень, невероятно красивое время года, когда природа дарит нам самые яркие краски. Рыжие, огненно-красные, золотые. Ну и запахи. Запахи звенящей чистоты и прелой листвы. Женя просыпалась рано. Раньше всегда была соней, а беременность девушку изменила кардинально: столько всего нужно было успеть. Если вдруг ей и хотелось полежать в кровати, Максимка тут же толкал ногой в бок. Женя мгновенно переваливалась на бок и мчалась что есть духу в туалет. Ну а дальше распахивала дверь балкона. Глубокий вдох и можно жить дальше. Да не просто жить дальше. Бежать дальше.

До родов оставалась всего неделя, Женя нервничала, до сих пор не привезли кухню. Повесить шторы – не такая большая проблема, но кухня… Детская кроватка, пеленальный столик готовы, коляску обещал купить брат, одежку на выписку – мама.

Кухню пообещали привезти в субботу. Вообще-то, в Германии по субботам сверлить не принято, и, понятное дело, соседи будут недовольны. Ну куда деваться. Ей ждать нельзя. Объяснит. Все люди, все человеки.

Именно так все и произошло, мастера начали подготовку к навешиванию шкафов и раздался звонок. Женя приготовилась к отпору и решительно открыла дверь. Перед ней стояла очень симпатичная пожилая дама. Ярковато накрашенная для своего почтенного возраста, одетая в длинную цветастую юбку, на голове тюрбан из хлопка, льняную кофту дополняла нитка крупных бус. Немного экзотично. Дама пыталась перекричать звук дрели.

– Я ваша соседка снизу и меня зовут Адель.

– Вы понимаете, мне кухню нужно повесить! – прокричала Женя в ответ. – У меня срок на следующей неделе. Я просто не успею. Вы меня слышите? Вы меня понимаете?

Женя убрала потной рукой прядь волос со лба. Она знала, что неидеально говорит по-немецки, возможно, пожилая дама уже в силу возраста плохо слышит, а возможно, виной ее плохой немецкий. Девушка поймала себя на том, что злится, она тут кричит про дрель, а дама смотрит на нее и улыбается.

Женя приехала в страну, когда ей уже исполнилось двадцать пять. Она всего безумно стеснялась, все было неловко. Еще и видела снисходительные взгляды молодых немцев. За десять лет, проведенные в Германии, она язык толком так и не выучила. Понимала все, но сама говорила с ошибками, ну и, конечно же, со среднерусским акцентом. На курсы по приезде ходить было некогда, решила, что и сама все осилит, лучше сразу начать работать, маме нужно было помогать. И не пожалела. Все правильно она сделала: и маме помогла, и работа у нее хорошая. А вот язык хромал.

– Я вас прекрасно слышу и понимаю, я принесла вам мясной пирог. У вас наверняка не будет времени на готовку, а вам нужно хорошо питаться.

Женя сначала опешила, а потом заплакала. В последнее время ей казалось, что все хотят ее обидеть, что она никому не нужна и все ее осуждают. Про отца ребенка она и вовсе не хотела ни вспоминать, ни думать, просто вычеркнула его как элемент и все.

Она постоянно находилась в позиции обороны. Защищалась от матери, которая бесконечно задавала одни и те же вопросы:

– Что ты скажешь сыну?

– Что надо будет, то и скажу. То, что мой отец алкоголик и я его знаю, лучше, что ли?

– Естественно, ребенок должен знать свои корни.

– Иногда лучше о них забыть. И все, не нервируй меня!

Защищалась от брата. Тот постоянно пытался разобраться и защитить. Но у Валеры были свои методы. Найти горе-отца и набить морду.

При чем тут помощь?! Помощь – это вот! Посидеть с рабочими, объяснить, почему ей нужно вешать шкафы на этой высоте, а не той.

Защищалась от взглядов коллег по работе. Продавщицы родного бакалейного отдела в русском магазине смотрели на нее снисходительно. Или ей так казалось? Может, они просто по-хорошему завидовали? Что вот она решилась, нашла в себе силы, а они в свое время испугались, хотя многие оказывались в подобной ситуации. Это уже она потом поняла. Когда принесла родившегося Максика в сумке, как принято в Германии, практически через месяц после его рождения, и девчонки кричали «Ура!», пили шампанское и радовались, что Женя родила им жениха.

– Вы че?! Побойтесь Бога.

– Это ты побойся Бога. Дочерей же у нас нет, куда деваться? Не немкам же его отдавать?! Подумаешь, разница каких-то тридцать лет! Сегодня это совсем даже не повод не выходить замуж.

Адель была француженкой. Может быть, поэтому в ней не было немецкой сухости. Или просто была человеком. Она тогда обняла рыдающую Женю, которая никак не могла успокоиться, и сказала:

– Ну-ну! Все будет хорошо. Тебе нельзя волноваться. А плакать можно. От счастья. Приходи завтра к нам пить чай. В пять нормально?

Она пришла ровно в пять. С собой принесла немного фруктов, Адель испекла штрудель. Тогда она впервые увидела Рихарда и поразилась, как можно быть таким красивым, когда тебе девяносто?!

– О! Ты не видела его в двадцать пять! Я тогда была так себе. Слишком длинный нос и тонкие ноги.

– Нос и вправду был длинноват. Но ты права, ноги спасли все, – откликнулся Рихард.

Адель принесла из соседней комнаты фотографический альбом. С фотографий смотрел потрясающе красивый голубоглазый блондин. Это считывалось даже с черно-белых фотографий. Правда, было одно «но». Арийская форма. Они поняли замешательство Жени.

– Такое было время. Да, мальчишкой был в Гитлерюгенд, потом воевал. Но совсем недолго. Адель привез из Парижа.

– Вывез. Можно сказать, спас.

– Да, увидел качающуюся балеринку на тонких ножках в огромных ботинках и не смог ее там оставить.

– Короче, из жалости.

Они перебрасывались между собой ироничными шутками, при этом громко смеялись, смотрели друг на друга с нежностью, периодически брались за руки. Адель, проходя мимо, обязательно целовала Рихарда в макушку.

Женя решила не обращать внимания на гитлеровское прошлое своего соседа. Как она может судить? «Такое было время», – поставил точку в ее сомнениях Рихард, а немецкий народ извинился пред миром сполна. Собственно, именно благодаря этому она сейчас проживает в Германии. И ее Максик родится именно здесь.

Шторы вешала у нее в квартире уже Адель. «Тебе это ни к чему». Также частенько забегала принести что-нибудь поесть. А мать только причитала по телефону: «Я же тебе говорила». Адель звонила в дверь. И потом не жаловалось на то, что Макс оказался таким оручим. Хотя соседка сбоку постоянно делала замечания.

– А я что? Кляп ему, что ли, в рот вставлю? – огрызалась Женя. – А еще раз мне что скажете, я на вас полиции нажалуюсь, что на меня давление оказываете. Максим, между прочим, гражданин Германии. В отличие от вас он тут родился.

Женя не преминула уколоть. Да, та, которая жаловалась, тоже была с ее бывшей родины.

Вечера Женя ждала как манны небесной. Когда ей наконец-то удавалось уложить сына, она выходила на балкон, наливала себе бокал вина и слушала доносящуюся плавную французскую речь Адель. Та читала мужу по-французски. На людях они никогда по-французски не говорили, а между собой, вечерами, себе позволяли.

Именно по-французски Адель начала говорить и с Максимом. Мальчик отозвался очень быстро.

– Oh là là[1]! Какой способный ребенок.

Так иногда случается в жизни. Соседи могут стать ближе родной бабушки. Это был именно тот случай.

Первым из жизни ушел Рихард. И это было естественно. Возраст, почти сто лет, да и рост сто девяносто сантиметров не помогал, а мешал.

Адель стойко держалась на похоронах. Приехали дети. Женя их видела впервые и, к своему удивлению, узнала, что жили они совсем даже не далеко, не в Америке и не в Японии, а в соседних городах, на поездах езды от силы часа три. Дети предлагали матери продать квартиру и переехать жить к ним, но она отказалась. Полгода все шло достаточно неплохо, а потом Адель упала. Результат – перелом шейки бедра, больница, операция. Выписали пожилую женщину в удовлетворительном состоянии, но она сломалась психологически. И тогда приняла это решение.

Почему? Она вполне себе окрепла после операции. Да, передвигалась с палочкой, но могла вести вполне нормальную и достойную жизнь. Тем более в Германии. Вон, машина социальной службы к их дому приезжает по нескольку раз в день.

Про эвтаназию Женя узнала от соседки. От фрау Херц.

– Вы слышали? Адель приняла решение, приезжали дети, утрясли все детали, нотариально заверили необходимые документы, подписали договор со швейцарской клиникой.

Женя только-только вернулась с Максом из Греции. Их не было всего две недели, а тут вот какие перемены.

– Как же так? Зачем?

– Как мы можем осуждать? Адель решила, что для нее это единственный выход.

Женя тут же спустилась к ней. Дверь открыла красивая, в меру накрашенная Адель.

– Подожди, надену слуховой аппарат. Ты же знаешь, без него я полчеловека.

Они прошли в гостиную.

– Ну рассказывай. Как отдых? Как греки? Все так же пляшут?

Женя проглотила комок и попыталась что-то рассказать.

– Теперь про главное. Наверняка фрау Херц тебе уже все рассказала. Я попрошу тебя мне помочь. Нужно написать кучу писем. И пожалуйста. Пойми, я счастлива.

Глаза ее действительно лучились покоем и счастьем. Женя не нашлась что сказать. Она поняла, что ей не хочется плакать. Адель же не плакала, провожая ее в отпуск. Вот и она не должна плакать, провожая своего старшего друга в ее самое главное путешествие в жизни. Она должна радоваться за нее, помочь ей собраться и ничего при этом не забыть.

Адель решила, что всю последнюю неделю дверь квартиры будет открытой. Все, кто захочет, могут зайти на бокал шампанского и дружескую беседу. Они с Женей вместе писали письма, продумывали, кого позвать и в какой день, готовили наряды на всю неделю. Женя старалась как можно чаще спускаться к соседке, перемыть посуду, посмотреть, достаточно ли бутербродов и фруктов, заказать еще канапе и пирожных. Шампанское Адель открывала сама, тут она была непревзойденным мастером.

– Рихард обалдеет, когда меня увидит. Скажет, что я превратилась в заядлую алкоголичку. И да, Женя, я прошу, чтобы во вторник ты меня накрасила сама. Договорились?

– Конечно!

В понедельник вечером собралась семья. Женя пришла во вторник с утра пораньше. Она красиво уложила Адель волосы и накрасила ее. Наряд был продуман заранее. Бирюзовый брючный костюм. Они когда-то покупали его вместе с Рихардом в Париже.

– Я не выгляжу в нем как старая кошелка?

– Напротив! Вы выгладите шикарно. Наверняка ваш муж тут же потащит вас в койку.

Адель хохотала так, что потекла тушь.

– Я вас предупреждала, что слезы вам лить теперь нельзя. Слезы счастья тоже. Пожалейте мою работу.

Они не стали обниматься и плакать друг у друга на плече. Это не было расставанием навсегда. Или даже так. Это было расставание, конечно. Но это была дорога счастья.

– Я не буду тебе ничего говорить. Ты умница, я тебя люблю, и мы с Рихардом будем за вами приглядывать. Если что – подам знак. Просто помни об этом.

– Слушаюсь, миссис Совершенство.

Да, Женя потом много видела этих знаков повсюду. Она стала более собранной, более аккуратной. Они научили ее жизни. Красивой, наполненной, интеллигентной. Жизни в любви. К себе, к окружающим людям и к сегодняшнему дню.

Шаг навстречу

Аля зажгла свечу и красиво разложила салфетки. Что еще? Вино в холодильнике, дыня нарезана. Немного сыра, и стол готов. В это время года в Испании особенно жарко, есть все равно не хочется. Как хорошо, что в этом номере большой балкон. Чувствуешь, что ты на море, практически не выходя из здания. Сказка, иначе не скажешь! Это будет просто романтический вечер. Вечер только для двоих. Для нее и Кости. Вовка спит без задних ног. Можно чувствовать себя совершенно свободно.

Две недели в Испании пролетели быстро. Время подвести итоги.

Сколько лет они уже женаты? Почти двенадцать. Люди, как правило, за столько лет сближаются, некоторые вообще становятся одним целым. Как часто можно услышать, что муж и жена похожи друг на друга. У них же все наоборот. Как два полюса.

Ее первая школьная любовь. Безответная. Она даже за него не боролась, понимала, не про нее. Самый красивый парень в классе. Высокий, разряд по плаванию. Да, звезд с неба не хватал, но ему и не надо было. Все девчонки его! Учителя, да и те не могли устоять перед шармом и улыбкой Костика.

Алька, напротив, никогда не была красавицей. Худая, сутулая, еще и в очках. Не хуже и не лучше других. Обычная. Костик, естественно, не обращал на нее внимания. В классе лидировала Люся, или Люси, как называли ее одноклассники на французский манер. Она была недосягаемой. Одежда из «Березки», туфли на каблуках. Полная противоположность очень просто одетой Але. Альку мать воспитывала одна, не до нарядов. «Порядочной девушке это не нужно. Ты учись хорошо, остальное само приложится», – любила повторять мать.

Алька училась хорошо. Наверное, от злости. Понимая, что это вместо нарядов, или действительно вникала в то, что говорит мать. Остальное не прилагалось. Но с Алькой одноклассники дружили.

Контрольную решить – запросто. Подсказать у доски – пожалуйста. Из-за зрения Аля всегда сидела на первой парте. И все уже привыкли. Вызывают к доске – смотрим на Алю. Она обладала гениальной артикуляцией. Все понятно по губам. Не одного Костика Аля выручала в сложных ситуациях. И за это в классе ее уважали. И Костя тоже.

– Может, тебе в чревовещатели после школы податься? Такой талант пропадает!

– Еще одно слово, и в следующий раз смотри на Люську. И отвечай по ее улыбкам. Глядишь, на трояк наотвечаешь.

– Алька, не обижайся. Разве чревовещатель – слово обидное? Куклу тебе сделаем… Ладно, ладно. Проехали. На Люську смотреть – последние знания из головы выветрятся.

Костик Альку, конечно, уважал, но дружить не предлагал. То есть он считал, что дружба вот такая и есть. А Алька ждала совсем других отношений.

После школы пути ребят разошлись. Алька поступила в Политехнический. Люси выскочила замуж за соседа-бизнесмена. Уж за бизнесмена или за его красный «Мерседес», точно не понятно. Или бизнесмен женился на связях Люськиного папы? Через год после свадьбы бизнес молодых пошел в гору еще быстрее.

Костик же загремел в армию. В институт поступать не стал.

– А зачем? Все равно в водители пойду. Как батя. Нравится мне баранку крутить. Это мое. Не место украшает человека, а человек место.

– Кость, все-таки образование получить нужно.

– А есть у меня образование. Наша советская школа учит гармонично и капитально. Или ты, Алька, газеты не читаешь? Ну посмотри на наших предков. Закончили они техникумы и институты. И что? В нашем городе одна фабрика. Вот и корячатся с утра до ночи за копейки. Смотреть тошно. И тебе на что этот институт? Кем ты там будешь после своего Политехнического? Инженером или бухгалтером? Маму на пенсии сменишь?

– Я в Москве устроюсь, – упрямо стояла на своем Алька.

– Да кому ты там нужна! Разве что замуж выйдешь. Да только с твоим-то рвением к учебе. С утра институт, вечером курсы английского. Спишь-то когда? В электричке, что ли?

– Не твое дело! – с вызовом отвечала Аля. – Главное – видеть свою цель. Я в жизни всего добьюсь. Я это знаю.

Алька действительно добилась всего. Сегодня она работала в Москве, руководила отделом в крупной иностранной консалтинговой компании, в подчинении у нее трудились пятнадцать человек. Ее уважал президент, частенько вызывал в свой кабинет посоветоваться, брал с собой на важные переговоры. Аля была потрясающе работоспособна и организованна. Уникальная память, натренированная за долгие годы учебы, служила ей верой и правдой. Вовремя напомнить, постоянно быть в курсе, подсказать неслышно.

Начинала помощником руководителя. Ничего не требовала, просто работала. Много и плодотворно. Нужно остаться после работы? Нет вопроса. Помочь сделать проект соседнего отдела? А почему бы и нет?

И через какое-то время Алю заметили и начали продвигать. Всегда собранная, стильно и аккуратно одетая, с приятной деловой внешностью, Аля методично строила свою карьеру.

Ее начальники не задумывались, что каждый день она тяжело добирается на работу из близлежащего подмосковного городка. Сначала на автобусе до станции, потом на электричке. Полчаса на метро, пешком пятнадцать минут. И всегда на работе самая первая, с разложенными по порядку документами и с хорошим настроением. Автомобиль купила только спустя два года вот такой изматывающей гонки. Стало легче.

А в этом году наконец сбылась ее мечта. Аля заработала на квартиру в Москве. Да, не такую большую, о которой мечтала, зато район, который всегда нравился, – Измайлово. Дом сталинской постройки, рядом парк. Зелено, уютно – все, что она хотела. Пришлось взять кредит, влезть в долги. Но оно того стоило.

Аля шла по жизни уверенно вперед, в соответствии со своей программой. Уставая, недосыпая. Никто не знал, чего ей стоит каждодневная улыбка шефу в восемь утра у него в кабинете с папкой, полной дельных предложений на ближайший период. Но цели поставлены, и они выполнялись.

Был ли Костя когда-нибудь целью? Нет. Он был просто мечтой. И недосягаемой. Ну, например, как слетать на Луну. Она понимала, что он никогда не станет ее. Хотя и в армию ему писала, и встречи ждала. Но сильно в эту мечту не верила, поэтому и не планировала наперед. Как, например, обязательный иностранный язык, второе специальное образование и престижную работу. А получила в итоге и Костю.

После армии Костя сначала работал в такси, потом его пригласили пройти определенные курсы (парень он был видный, здоровый), и очень скоро он стал личным водителем.

У Али не было времени на новые знакомства, в этом Костя оказался прав. Даже полтора часа в электричке использовались по назначению. Или изучались рабочие документы, или просматривались модные журналы, чтобы идти в ногу со временем.

Костя занят был не меньше Альки. Что такое личный водитель? Работа не просто от зари и до зари. В любую минуту можешь быть вызван. Встретить в аэропорту, отвезти с банкета, да и просто помочь порой по домашним делам. Вечный генеральский ординарец. И при этом всегда начеку, нужно внимательно смотреть по сторонам. Все ли у шефа в порядке? Ничего не угрожает?

С Алькой по старой дружбе пересекались по выходным. Сходить в киношку, просто посидеть в излюбленной еще со школьных лет «блинной».

Костю наставлял отец:

– Если сейчас не женишься на Але, ты, во-первых, не женишься никогда, а, во-вторых, упустишь хорошую девчонку!

Костя отцу доверял и к советам его прислушивался. Городок небольшой, все и всё друг про друга знают. И про Альку действительно ничего плохого не скажешь. Да и, честно говоря, московская учеба однокласснице пошла на пользу. Стройная, куда-то делась вечная сутулость, одета всегда со вкусом, прическа модная. Да и знает ее Костя сто лет. Друг верный, проверенный. Только рано. Зачем ему это все сейчас? Обуза, ответственность. Хотя умом уже понимал, такую, как Алька, не найти. И тянуло к ней. Выходных ждал целую неделю. С ней было интересно. Улыбчивая, легкая в общении. Настоящий друг. Или все же уже нечто больше?

Отец не отступал:

– Жена – это не на год, это на всю жизнь. Или, может, тебе нужна вертихвостка типа Люськи? Вон приехала уже из-за своих «заграниц». А муж ее где? Что-то не видать. А Алька и не шляется нигде, и приветливая какая, и ладненькая. Смотри, локти кусать будешь, если упустишь.

Костя приглядывался. А, собственно, почему и нет? И льстил Косте тот самый обожающий Алин взгляд, который не могли скрыть никакие очки. Да и со стороны на них посматривали. Пара была одно загляденье!

А Аля после школы действительно сильно изменилась. Само собой ничего не приходит, всего нужно добиваться. Девушка работала над своей внешностью кропотливо, искала свой стиль, долго примеряла мысленно, что ей пойдет, что нет. Хорошо изучила свои недостатки, определила оптимальную длину юбки. Поняла, что брюки ей можно носить только определенных моделей. Покрасила волосы, сделала модную стрижку с большой челкой, чтобы отвлечь взгляд от очков. Да и на очки от дизайнера разорилась. Мать долго ахала и охала, узнав цену. Но в этом вопросе всегда очень скромная в покупках Аля стояла насмерть. Очки – это лицо. На этом мы экономить не будем.

Ребята поженились, когда обоим исполнилось по двадцать пять. Аля к тому времени закончила институт. Сразу получила два диплома, второй, как переводчик с английского языка. Костя уже работал водителям у Ковалева.

Аля была счастлива. Первая ступенька преодолена. Да даже с еще бо́льшим успехом, чем она ожидала. Есть профессия, есть еще и знания консалтинга. А за этим будущее, она это точно знала. И она сильно повысила свое знание английского. Перед ней открывались любые перспективы. И ничего, что нет блата. Она знала точно, в какой компании хотела работать. И она убедит руководство фирмы, что ее обязательно нужно взять. На сегодняшний день она согласна на любую должность, на любую зарплату. Аля сумеет доказать свою необходимость, свою незаменимость.

Но главное все-таки Костик. То, о чем даже не мечтала. Но втайне надеялась. И вот тебе, пожалуйста. Рядом человек, которого она любит, с которым хотела связать жизнь. А это значит, путь выбран верный. И не страшно, что на дорогу до работы тратит больше двух часов в один конец и не досыпает, и времени нет ни на что. У нее теперь есть опора. Она видела, с каким уважением стал относиться к ней Костик после возвращения из армии. Любовь? Ну, конечно, любовь тоже. Но это его восхищенное «ты вааще!» тоже важно и тоже придавало ей дополнительных сил.

И вот уже вместе двенадцать лет. Вовке – восемь. Что изменилось за эти годы? Аля стала настоящей матерой бизнес-леди, как сейчас принято говорить. Собственные проекты, командировки, руководство отделом. Все это ее изменило.

Наконец-то выплатила кредит за автомобиль, получила ипотеку на квартиру. И вот уже полгода, как ей не надо вставать в пять утра, она перебралась в свое любимое Измайлово, о котором так мечтала. Перебралась, правда, с Вовкой и с мамой. Костя остался работать в родном городке. И соответственно там жить. Приезжал только по выходным. Ждала ли его Алька? Очень. Вот только разговоров не получалось. Как правило, сценарий оставался без изменений.

– А ты и Ковалеву квартиру в Измайлове купи, раз все вопросы решить можешь! Умная, да?! – Костя говорил с вызовом. – Или, может, мне вообще работу бросить? А что, ты же у нас сама семью содержишь! Это кому ты вчера по телефону пела? Татьяне?

– Костя, ну зачем ты так. – Аля заливалась краской. – Но я действительно получаю больше тебя.

– Не настолько, чтобы кричать об этом на каждом углу, – отрезал муж.

Аля пыталась взять себя в руки, разговор заворачивал не в ту сторону.

– Эту тему мы обсуждали сто раз, учиться ты не хочешь. Тебе это неинтересно.

– Представь себе. Люди работают не только механическими игрушками в виде человечков в розовых рубашечках и сереньких костюмчиках. Вся жизнь – протокол. В руках папочка, на лице улыбочка, машинка «Рено» от компании, пока работает. Не хочу! – Костя разводил руками. – Я занимаюсь делом, которое люблю. И сам себя за это уважаю! И хочу, чтобы сын мой не стал этим роботом, а тоже выбрал себе дело по душе.

– Как ты? – уточнила Аля.

– Я не вижу ничего дурного в профессии водителя. Если хочешь, то и как я! – с вызовом отвечал Костя.

– Наверное, именно эта перспектива нам и грозит. Во всяком случае, учиться он уже не хочет, как его отец! – Аля не могла сдержаться.

За последнее время такие разговоры происходили между ними все чаще. Мама, прошмыгнув в кухню, плотно прикрывала за собой дверь. Вовка с шумом возил по полу машинки, громко бибикая. Родные переживали, видели, что не клеится. А Костя с Алей все спорили, все доказывали что-то друг другу, находясь на противоположных полюсах и поэтому ничего не слыша и не понимая друг друга.

– Аля, так нельзя, – пыталась потихоньку увещевать мама.

– Мама, не начинай, думаешь мне легко?!

– Ничего я не думаю. Но он твой муж. И у вас сын.

– Это банальные истины!

– А то, что он каждую пятницу с букетом приезжает, тоже банальные истины? Добросаешься! Ты ж сколько слез из-за него в школе пролила? Забыла? Лучше него не было. А сейчас чего? Хороший ведь парень.

Аля начинала что-нибудь громко передвигать в комнате, мама со вздохом опять закрывалась на кухне.

Сильный порыв ветра задул свечу. Аля чиркнула спичкой.

– Костя, я жду тебя, – крикнула она в раскрытую балконную дверь. – Где ты?

– Уже иду!

«Взял электронную игрушку сына и проходит очередной этап гонок. Мог бы и книгу почитать». – Аля попыталась подумать об этом без привычного раздражения.

В Испанию они приехали вместе впервые за долгие годы. Давно уже вошло в привычку: Алька ездит отдыхать на море с Вовкой, а Костя берет недельку на работе порыбачить с отцом. А, собственно, почему? Почему всегда отдельно? И в жизни отдельно, и в отпуске. И Вовка стал задавать вопросы.

– Не поеду на море! С папой хочу, с дедом. Они вон каких рыбин в прошлый раз наловили. А мы с тобой – ничего! Дед говорит: «Зазря ездили. Холостая ходка!» Обещаешь, что поймаем акулу, поеду с тобой на море!

Нет, нужно что-то менять. Мама права. Или хотя бы попытаться.

Как давно Аля стала думать о муже с неприкрытым раздражением? Все Костя делал не так. Не так говорил, не так ходил, не так ел, слишком громко смеялся. Раньше же ей все в Косте нравилось. Что изменилось? Он что, раньше ел по-другому? Да нет, так же.

Только вот она стала другой. Аля так тянулась вырваться из маленького городка, из этой провинциальной жизни. Ей так хотелось занять свое достойное место. И вот Аля практически всего достигла. Только вот семья-то осталась там, в ее прошлой жизни.

Она уже здесь, в своем будущем, которое сама себе когда-то нарисовала и наконец построила. А семья, так получается, сильно от нее отстала.

Как она не заметила, что росла одна? И вот выросла. А рост мужа остановился еще тогда, в их далекой юности. Столько нужно было всего выучить, освоить, она была так занята, что не заметила: все это интересно только ей одной.

Но она же любит мужа! Или все-таки уже – любила? Нет, мама права, нельзя вычеркивать из жизни тех, кто нам дорог. Это нечестно.

Испанский курорт она выбирала особенно тщательно. Але нужно было разобраться в себе, в Косте, в их отношениях. Можно ли что-то спасти? И нужно ли? Или они уже разошлись настолько далеко, что это невозможно.

Аля попытается вернуть то, что растеряла по дороге к своей мечте. Даже в недалекой юности, когда она радовалась первым своим победам, Костя победой стал самой желанной. Самой главной. Нельзя сейчас все разрушить.

Да, она не может его до себя дотянуть. Он сопротивляется, не хочет. Мужской эгоизм, привычка или просто упорное нежелание.

Значит, нужно самой спуститься немножко вниз. Не для того, чтобы там остаться, а чтобы взяться за руки и пойти по лестнице наверх вместе.

Убрать глухое раздражение, не видеть этих дурацких игрушек. Съездили же они вместе в Барселону. Костя вел автомобиль уверенно, по интуиции выезжая на нужные им улицы.

– Пап, ты даже в карту не смотришь! – восхищался Вовка.

– А вчера вечером зачем мы с тобой маршрут разрабатывали? – снисходительно улыбался Костя, не отрывая взгляд от дороги.

– И ты все-все запомнил? Ну ты даешь. – Вовка со вздохом качал головой.

Аля как можно доходчивее рассказывала и про Гауди, и про Саграда Фамилия.

– Мам, ну откуда ты все знаешь? Или приврала?

Всем было весело и хорошо вместе.

Что делать, когда уходит любовь? Воспользоваться советами Салмана Рушди? И попытаться полюбить человека по частям, как делала героиня его книги «Дети полуночи»?

– Сегодня я должна полюбить мочку его левого уха. Потрачу на это целый день. Завтра ноздри носа. И так в течение года… Ерунда, полная ерунда.

Аля любила мужа за рулем машины. Уверенный, все такой же красивый. Да, здесь он на своем месте. Она смотрела на него сбоку и любовалась, вновь влюбляясь в него.

Да, играет в компьютерные игры, да не смотрит финансовые новости и не читает журналы по бизнесу. Но смогла бы она продвинуться по службе, если бы не он? Кто сидел с Вовкой, когда тот болел? Кто поджидал ее с готовым ужином и закупал на рынке все продукты?

Давно уже Алька избавлена от этих забот. Даже сейчас, когда они живут отдельно и Костя приезжает на выходные, он привозит полные сумки, забивает холодильник, не забывая и про горький шоколад, который так любит Алька. И права мама, никогда не приезжает без цветов для нее, Альки.

А вот разговоров в эти их редкие встречи не получалось. Таких, какие придумывала себе Алька. Костя сразу утыкался в телевизор, она начинала раздражаться.

– И так видимся два дня в неделю, может, все-таки пообщаемся?

– Так мы общаемся. Только что с Вовкой обсудили, что в школе произошло. И я тебе рассказал, как жена Ковалева напилась, я ее с трудом до квартиры довел.

Да, действительно. Вроде рассказал. Только все не то. Да, про жену Ковалева. А про что она хотела услышать? Как он в Третьяковскую галерею сходил с коротким отчетом по Врубелю? Да нет, не пойдет Костя в Третьяковку! Как-то предлагала.

– Так я там был! Что ботинки зря бить?

– Когда? – раздражалась Аля.

– Когда, когда? Ну ты, мать, даешь! С тобой же и был!

– Это в пятом классе, что ли?

– А искусство, Алечка, оно непроходящее. Можно и в десять лет посмотреть, можно и в тридцать. А из детства оно как-то лучше запоминается. Вот слышала, когда человек на смертном одре лежит. Он не вспомнит, что случилось вчера. Он вспомнит картинки из детства. Так что все, что мы делаем сейчас, уже, наверное, и зря. Одно только напряжение. – И Костя с чувством выполненного долга ложился с пультом на диван.

Нет. Алька не хотела обратно, не хотела в пятый класс. Но сейчас, проведя неделю вместе, посидев на пассажирском сиденье рядом с мужем, задумалась: а кто сказал, что она со своим карьерным ростом стала лучше, а Костя хуже? Вон такой же добряк и с чувством юмора все в порядке. Вовку любит до безумия. Да, книжки с ним не читает, по музеям не ходит. Зато в футбол гоняет, на турнике подтягивается.

Где та самая шкала ценностей? Вот эти люди хорошие, потому что на престижной работе служат. А эти не очень.

Аля присматривалась к мужчинам на своей фирме. Был момент, когда даже подумывала о замене. И коллеги пытались приударить за ней на нечастых вечеринках.

Костя на «корперативы» с ней не ходил.

– Не, кто я там среди твоих? И галстук ни за что не надену, хоть стреляй, – постоянно отшучивался Костя. Не ревновал ее, был в жене уверен.

– Кость, ну при чем тут галстук? Должен же меня кто-нибудь сопровождать?!

– Я тебя сопровождаю! Привезу, отвезу. Хочешь, в машине посижу подожду. Всего-то пару часов. Не, давай сама.

И Алька «давала сама». Но во время всех этих напыщенных праздников ей было неуютно, хотелось скорей в машину к Косте. А увидев Костю, опять начинала нервничать и искать повод, чтобы к нему придраться.

В этот отпуск Аля хотела посмотреть на мужа со стороны. Побыть втроем. И решить наконец, что ей самой нужно. Что важно? Галстук или муж. Вот такой, какой он есть. Немножко расхлябанный, не очень образованный. Но добрый, любящий, настоящий. Ее муж.

Она сидела на плетеном стуле и задумчиво вглядывалась в лунную дорожку на черном море. Внизу шумел прибой, вдалеке страдала испанская гитара.

Кто-то должен сделать шаг навстречу. И его сделает она, Аля. Она это поняла здесь, в Испании. И пусть для этого придется немножечко спуститься по лестнице. На одну маленькую ступенечку. А может, на ней и остаться. Но она сохранит свою семью. Она попробует.

Родовое гнездо

– Александр Ильич, проходите. Ну что, чувствуете перемены?! – бодрым голосом докладывал Алексей Клюев. – Начали потихоньку мебель выносить. Так что внимания на беспорядок, на разруху не обращаем. У вас будет совершенно новая квартира. Не сомневайтесь. И окна все поменяем, и двери. Все это старье – на помойку. Как я работаю, вы знаете.

Клюев быстро ходил по квартире, открывал и закрывал двери, простукивал стены, отодвигал стулья.

– Анжелика, ну что, как вам муж квартиру выбрал? Не разочарованы? Поверьте, в Бадене на сегодняшний день вы лучше не найдете. Да вообще не найдете уже ничего! Умные люди давно все раскупили. Это нам с вами повезло. Вы знаете, кто тут жил? Врач один очень известный. Немцы – они не дураки, знали, что покупать.

– Квартира замечательная, Леша. Только есть здесь присутствие какой-то другой жизни. Чужой. И запах. Как будто духами женскими пахнет. Знаете, бабушка моя еще такими душилась. Запах такой терпкий и немного сладковатый. Чувствуете?

Молодая приятная женщина неуверенно оглядывалась по сторонам. Было видно, квартира произвела на нее впечатление. А как могло быть по-другому? Огромные комнаты, деревянные панели, мощные бронзовые люстры, распашные широкие двери. Но и чувство неуверенности в правильности покупки не оставляло. Смогут ли они наладить здесь свою жизнь? Не будут ли давить старые стены?

– Это мы все уберем, я ж говорю, будем вам делать новую квартиру. Сейчас поедем по объектам, и я покажу, как делаю ремонт. Потом выберем материалы. Вот здесь, смотрите, – Клюев открыл створки окна, – ну кто сейчас так делает, что это за рамы? Сделаем сплошное французское окно. Панели сдерем, стены под покраску. Думаю, гостиную сделаем светло-персиковой. Александр Ильич, что скажете?

– Это пусть жена выбирает. Мне все равно. Для меня главное вот что. – Приходько подошел к балконной двери, сильно дернул за старую ручку и вышел на широкую балконную веранду. Лика, ты только посмотри, какой вид?! Это ж чудо!

– А вы думали?! – Клюев в один момент оказался рядом. В самом сердце парка. Напротив – вилла Рубинштейна. Ну я ж говорю – нам просто повезло! Анжелика, где вы там? Идите к нам!

Клюев побежал искать Лику. Та сидела в огромном кожаном кресле и листала старый фотографический альбом.

– Леш, вы только посмотрите, даже страшно подумать, сколько лет прошло, а на фотографиях бушует жизнь. И как все оформлено. Рамочки, надписи. А женщина какая интересная, да? Настоящая немка, одно слово – порода. Это ведь она на большой семейной фотографии, в окружении детей и внуков? Только уже очень пожилая.

Анжелика кивнула на стену.

– Да, похоже на то. – Клюев нетерпеливо посмотрел на часы. – Ладно, Лика, все. Времени нет, пойдемте посмотрим на вид с балкона и нужно ехать дальше.

Анжелика разочарованно закрыла альбом и положила его на затейливый журнальный столик со столешницей из темного малахита.

Нет, она бы лучше досмотрела альбом. Что вид из окна? Он таким и останется. А сейчас она как будто прикоснулась к другой жизни. Жила в доме семья. Жена, муж, дети. Те, что на этой большой фотографии. И вот никого нет, вещи разбросаны, в углу свалены никому не нужные книги, картины вынуты из рам и уныло стоят вдоль стен. Как это все грустно. Анжелика вздохнула. Клюев, прав, что про это думать. Наверное, рано или поздно это ожидает каждого из нас.

* * *

Доктор Клаус Вагнер тяжело встал с кресла и медленно направился в сторону кухни. Старинные часы на стене в гостиной пробили одиннадцать часов, время утреннего кофе. Нет, не потому что ему хотелось, просто вошло в привычку. Сейчас он пойдет на кухню, намешает себе кофе из баночки и сделает маленький бутерброд с сыром. Раньше это был аппетитный горячий бутерброд с сыром, ветчиной и тонким слоем масла. Именно такой делала в тостере Вильгельмина. Но вот уже три года Вильгельмины нет, а он все делает себе этот бутерброд и готовит кофе. По привычке или в память о былых годах? Это будет совсем другой бутерброд и другой кофе.

В их прежней совместной жизни он просыпался раньше всех, в полшестого утра, садился на велосипед и ехал к булочнику на Вернерштрассе. Булочник выходил встречать его на улицу, завидев издалека.

– Морген, доктор Вагнер. Как ваше здоровье? Жена? Дети? Ваш заказ уже готов, как всегда. Булочки только достал из печи. Все свежайшее.

– Морген, господин Краузе. Вы, как всегда, очень внимательны. Дети ждут ваших булочек. Да и жена довольна. Про свою сестру не волнуйтесь, она идет на поправку. Думаю, в среду можно будет ее из клиники забрать. И не благодарите меня, – строго прибавил он, – я не сделал ничего сверхъестественного, Симона – здоровая женщина с прекрасным иммунитетом.

Мужчины с чувством пожимали друг другу руки, и, расплатившись, Клаус ехал домой. На руле велосипеда вкусно пахнул пакет свежим хлебом. Вильгельмина любила булочки с тмином, а Юрген с маком, близнецам было вообще все равно, что есть, Хильда же, напротив, предпочитала обычный французский батон. Она любила его намазывать тонким слоем масла, а сверху вишневым джемом. И больше никогда и ничего не ела на завтрак. Мать возмущалась, но ничего не могла сделать, дочь с детства была упрямой.

Воспитать четверых детей – это вам не шутка. У каждого свой характер, свои привычки. Самыми неприхотливыми были, как ни странно, близнецы. Может, потому что самые маленькие. И родились они уже, когда в семье росли двое детей и установились свои порядки, традиции.

Труднее всего было со старшей, Хильдой. И что за характер? В кого? В последнее время, думая о рассыпавшейся семье, доктор Вагнер все больше приходил к выводу, что дочь пошла в него. И поэтому произошел этот ужасный разрыв. И врачом стала, как отец, и возражений не терпела.

Сын – другой. Мягкий, добрый и очень близкий к матери. Потерять его первым было страшной утратой. Вильгельмина не выдержала этого удара. Именно после смерти Юргена она стала растерянной, забывчивой, а потом появился этот страшный диагноз – болезнь Альцгеймера.

Клаус нетвердой рукой открыл дверцу навесного шкафа и достал баночку растворимого кофе. Никогда они с женой не признавали этого напитка. А что сделаешь? Уже год, как он из-за больных ног самостоятельно не может спуститься на улицу. Продукты приносит молодая женщина Рита. Конечно, он мог бы попросить и кофе в зернах, но руки уже не очень слушались, и после того как несколько раз он опрокинул кофеварку и сильно обжегся, больше не стал рисковать.

Кофе из баночки заварил кипятком, добавил сливок из холодильника. Оттуда же достал батон, уже нарезанный на ровные квадратные ломти. Тоже Рита. Она хотела как лучше, чтобы у старика было меньше проблем. Или думала о себе? О том, чтобы ей легче было убирать в последующий приход. «К старости люди становятся желчными», – подумал про себя доктор Вагнер. Зачем он так? Рита прекрасно справлялась со своей социальной работой. Приходила вовремя, приносила продукты, немного убирала в его огромной четырехкомнатной квартире, всегда спрашивала, не нужно ли что-нибудь еще.

Клаус старался справляться сам, но время шло, и силы неумолимо оставляли его. Это было страшно. Сначала перестали ходить ноги, а теперь уже и не слушались руки. Два месяца назад Рита пришла в квартиру не одна, а с местным доктором.

– Господин Вагнер, как вы смотрите на то, чтобы переехать в квартиру на Лихтентайлер аллее?

Руки у доктора Вагнера от этих слов затряслись еще сильнее. Какая ирония! Самое красивое место в Баден-Бадене, где когда-то гуляли Тургенев с Виардо и Клара Шуман играла свои произведения для Брамса. И сейчас это излюбленное место прогулок туристов, они и не догадываются, что между вековыми дубами, прямо на берегу реки Ооз, расположился дом престарелых.

– Вы же сами понимаете, что прихода Риты два раза в неделю уже недостаточно. Артрит прогрессирует быстро, через пару месяцев, возможно, руки перестанут слушаться совсем и вам понадобится круглосуточная сиделка. У нас вам будет лучше, поверьте мне. И вы же бывали у своего друга господина Маттеса, видели, как ему хорошо, как он ухожен.

«Хорошо ему, потому что уже давно ничего не соображает», – про себя подумал Вагнер, а вслух произнес:

– Уход в вашей клинике превосходный, не спорю. Доктор Хуммель, я могу подумать?

– Да, да, конечно. И поймите правильно, я ни на чем не настаиваю, это должен быть ваш выбор. Все продумайте, взвесьте, Рита будет к вам приходить, как и прежде. Если понадобится – каждый день. Только поверьте, для вас лучше переехать к нам. Мы вас полностью обследуем, назначим поддерживающие уколы, капельницы. Все, что захотите, сможете взять с собой.

Доктор Хуммель обвел глазами большую гостиную, обитую дубовыми панелями. Картины в дорогих рамах, старинная мебель из натуральной ольхи, украшенная богатыми инкрустациями. Безусловно, все это пациент не сможет взять с собой. Так, мелочь, небольшие шкатулки, пару фотографий, немного личных вещей. Но надежду лучше пациенту дать. И потом, у них действительно прекрасные условия. Каждому пациенту предоставляется маленькая квартирка. Небольшая гостиная и спальня. Естественно – ванная комната. Все очень чисто, светло, окна выходят на парк, и пожилые люди слышат, как журчит Ооз, как резвятся дети на лужайке. Конечно, это не родное гнездо, что и говорить. Но это и не богадельня. Вздохнув, продолжил:

– У вас удивительный дом, доктор Вагнер. Я знаю, вы вырастили здесь четверых детей. Это ваша жизнь, ваша история. Но все когда-нибудь заканчивается.

Клаусу Вагнеру не нужно было ничего рассказывать, сам по профессии врач, он прекрасно понимал перспективы своего диагноза и давно сам вынес себе страшный приговор. И все равно это бесстрастное и безжалостное заявление врача его немного покоробило.

В Германии так принято. Пациент должен знать свой диагноз. Раньше диагноз скрывали, говорили только родственникам, а потом решили, что если человек не знает о грозящей опасности, то он и не борется. Хотел ли бороться он? Сложно сказать. восемьдесят семь лет – возраст не юный, жить хотелось. Вот только для кого?

Уже десять лет, как нет с ними их милого Юргена. Клаус сам поставил ему диагноз и сам озвучил его сыну. Это было страшно. Юрген был не борец, он плакал, расклеился и приготовился сразу умирать, вместо того чтобы бороться. А кому этот диагноз нужно было говорить? Матери? Матери, которая любила Юргена больше жизни… Сына не стало за полгода. До сих пор Клаус не мог простить себе этого шага. Зачем сказал? Но как было не говорить? Операция предстояла сложная, от Юргена требовалось подписать необходимые бумаги. Все оказалось бесполезным. А для матери смерть сына стала ударом, который она пережить не смогла.

Двойняшки Петра и Торстен давно жили в Штатах. Остались там после окончания университета. В родительский дом приезжали раз в два-три года показать внуков. А что на них было смотреть? Клаусу они давно перестали быть интересны. Лохматые подростки в вечно вытянутых майках и постоянно жующие жвачку. Притом еще и неговорящие по-немецки. Нет, это не его внуки.

Еще когда была жива Вильгельмина, она что-то пыталась склеить. А после ее смерти ему совсем неохота стало встречаться с этой далекой ему братией. Так что довольствовались открытками. И два раза в год Клаус получал посылки: к Рождеству и на день рождения. Теплые шарфы, пижамы и вязаные носки. Какое представление у детей осталось об их отце? Неужели они забыли, что он всегда был франтом? Из дома не выходил без бабочки или шейного платка. Даже когда уже не мог обходиться без своей трости, все равно неверной рукой завязывал на шее платок. Бабочка в последнее время тоже была ненастоящей, на резинке, как у первоклассника. При мыслях об этом глаза у Клауса немного затуманились от навернувшихся слез.

Какая все-таки странная старость! Вот его сегодня не расстроили ни кофе из банки, ни бутерброд без свежей хрустящей булочки. А невозможность красиво завязать бабочку, как, бывало, и вставить в кармашек пиджака платок ему в тон привели к слезам.

И почему сейчас он вспомнил вот эту бабочку? Разве об этом нужно думать? К двум часам придет Рита. Только она не принесет ни квадратный нарезанный хлеб, ни его любимый паштет в стеклянной банке. Она придет за доктором Вагнером, чтобы навсегда увезти его из этого дома. Из его родового гнезда.

Как все-таки хорошо, что Вильгельмина ушла первой. Она не смогла бы перенести этого. Он сильный, он сможет, и сейчас он будет думать только про бабочку. Да, да, так лучше. Думать про бабочку, а не про отъезд. У него еще есть целых два часа, и нужно сосредоточиться, придумать, что же взять с собой. А с чем придется расстаться навсегда.

Доктор Вагнер заставил себя выпить кофе, хотя в голове и возникали мысли: «Ради чего?» Но немецкая привычка к порядку брала свое. Так надо. Ничего не должно меняться. Вильгельмина бы расстроилась, если бы узнала, что он не выпил кофе и не съел свой бутерброд. А ведь его это раздражало, это вечное ее бурчание.

– Ну вот, стараюсь, готовлю… Иди поешь, пока горячее!

Он не понимал, что случится, если он выпьет свой кофе не в одиннадцать, а в половину двенадцатого, а перед этим досмотрит игру своего любимого баварского клуба по телевизору. И как же ему стало недоставать, когда она перестала его звать к одиннадцати часам пить кофе! Она просто забыла про это, как и про многое другое. Жила в каком-то своем мире. Вся в своих мыслях, говорила невпопад. Он варил кофе сам, каждый день ровно в одиннадцать часов, поил ее из ложечки, и ему казалось, что подобие улыбки и понимания мелькало на ее безразличном лице именно в эти минуты. И он верил: сознание вернется. И не сдавал ее в Хайм – местный дом престарелых, а ухаживал сам до последнего дня.

Клаусу казалось, что он виноват перед женой. Вечно занят, вечно со своими больными. Еще и ссора с Хильдой. Это тоже камнем висело у него на шее. Отлучить дочь от дома, да так, что та даже не пришла на похороны матери и до сих пор с отцом не общалась! Тогда ему казалось, что повод был веским. Хильда пошла по стопам отца, они и работали в одной клинике. Конфликт разгорелся на профессиональной почве, дочь высказала отцу недоверие в его компетенции, причем при коллегах. Нет, этого доктор Вагнер перенести не мог. Вильгельмина не заступилась за дочь, встала на сторону мужа. Много позже Клаус понял, какой ценой далось ей это решение, тогда же все воспринялось им как должное.

Почему понимание многих истин приходит к нам так поздно? Клаус, кормя жену с ложечки, рассказывал Вильгельмине про своих пациентов, про то, что действительно иногда ошибался. Но, как говорится, у каждого врача есть свое кладбище. Ему хотелось верить, что жена его слышит, и иногда он видел тень мысли на ее лице. Или ему это казалось? Про дочь сказать так и не решился, про то, что переживает, что, наверное, был не прав. Все откладывал трудный рассказ на потом.

Вильгельмина умерла тихо, во сне. Так же, как и жила. Это было страшным ударом. Клаус не мог себе простить ни Хильду, ни жесткого обращения с женой. Говорил ли он ей когда-нибудь ласковые слова? Он не мог припомнить. Все ставил он себе в укор… И вот теперь каждый день он пил этот кофе, сразу же, как только закипал чайник, всегда обжигая губы. Он пил его горячим, чтобы больше никогда не обидеть Вильгельмину.

Тяжело опираясь на палку, доктор Вагнер прошел в гостиную и сел в свое любимое кресло. В последний раз. Он оглядел глазами комнату. На стене висела огромная фотография – семейный портрет. Ничего особенного – такая фотография висит на стене в любом немецком доме. Вся семья в сборе, все довольны и счастливы. Доктор Вагнер не любил эту фотографию, она всегда казалась ему неестественной, неискренней.

Он ничего не возьмет с собой. Нельзя унести эти стены, этот только ему слышный тонкий аромат духов его жены. Он даже не будет брать свой любимый фотографический альбом, который с такой нежностью оформила Вильгельмина. Он просто посмотрит его еще раз, в распоряжении Клауса был целый час.

Первый раз он увидел этот альбом уже после смерти жены. И вот он смотрел его на протяжении трех лет каждый день и каждый день пил после этого сердечные капли. А не смотреть не мог.

Все фотографии были подписаны красивым и четким почерком Вильгельмины. «Таким я увидела мужа первый раз», «Этот букет он подарил мне на нашем первом свидании», «Кукла, которую Клаус привез Хильде из Мюнхена в подарок», Клаус и Юрген, не правда ли, одно лицо?»

Доктор Вагнер рассматривал фотографии, с любовью сделанные и подписанные его женой. Он не мог подумать, что Вильгельмине придет в голову фотографировать тот самый букет. Но ведь цветы же он ей дарил? Да, но только не очень часто. А что еще он делал нечасто? Клаус гладил непослушными пальцами лицо жены на пожелтевших фотографиях, обведенных в рамки разноцветными карандашами. Вильгельмина не была хрупкой женщиной. Высокая, с крупными чертами лица, голубыми глазами и светлыми вьющимися волосами. Немножко крупноват нос и при этом маленький ротик, и задорная ямочка на подбородке. Сколько бы он отдал сейчас, чтобы дотронуться до этой ямочки, посмотреть в светлые глаза.

Нет, он не возьмет и этот альбом тоже. Пусть воспоминания просто останутся в его памяти. Он не станет разрушать свое родовое гнездо. Пусть все остается, как при их совместной жизни. Все фотографии он помнил наизусть.

Вот он из-за спины достает руку и протягивает невесте веселый букет тюльпанов, а вот он вытаскивает из чемодана смешного клоуна, и маленькая Хильда бросается отцу на шею, крепко обнимая его худющими ручонками. А вот они поехали в Мюнхен и в последний момент решили взять с собой Юргена. Как же счастлива была Вильгельмина и всю дорогу доказывала, как сын похож на папу! А он ведь видел в мальчишке только материнские черты. Вся их совместная и, как он свято верил, счастливая жизнь вдруг пронеслась перед ним. Нет, все было хорошо, все правильно.

Ровно в два часа дня Рита своим ключом открыла дверь. Доктор Вагнер все так же сидел в кресле, у его ног лежал раскрытый альбом с семейными фотографиями.

Перламутровый период

– Она звонит мне постоянно…

– Как постоянно?

– Практически каждый день.

– А хочет-то чего?

– Каждый раз договаривается, когда придет ко мне в гости.

– Какой кошмар. А Вернер что?

– По-моему, он уже просто устал. Видимо, раньше он отвечал на все ее вопросы, терпеливо выслушивал, уговаривал. А сейчас готов оплачивать эти дорогущие международные переговоры, лишь бы Виктория от него отстала. Ну сколько можно ей объяснять, что она живет в Германии, а я, ее подруга, в России, и что мама Вики давно умерла! Ему нужен какой-то передых, вот он мой телефон наберет, а сам отдыхает. А я по полчаса ее уговариваю.

Мы неторопливо пьем кофе, пытаемся обсуждать что-то другое, но Вика не выходит из головы. Ведь так у нее все было замечательно. И на тебе – эта ужасная авария! Главное, миг какой-то, доля секунды. И вот, пожалуйста, из молодой красивой женщины она превратилась в малого ребенка. Ничего не помнит, ничего не соображает. Памперсы, сиделки. Никому не пожелаешь.

Нашу неспешную задумчивость прерывает телефонный звонок.

– Наверное, она, – прикрыв трубку рукой, говорит Наталья и после короткой паузы:

– Hallo, Werner! Wie gehts?[2] – тяжело вздыхает, глядя на меня. – Na gut, gut![3] Вика, привет! Ну как ты?

Слышимость очень хорошая, я слышу Викторию, как будто она сидит рядом с нами. Она говорит отрывисто, торопливо, но в остальном никогда не подумаешь, что человек не в себе. Вроде все разумно. Но это только для тех, кто не в курсе.

– Наталья, значит, я у тебя завтра буду в семь вечера. Ты успеешь с работы прийти? Ты уж, пожалуйста, поторопись. Вопросы серьезные, надо все обсудить.

– Вика, это невозможно, ты не сможешь приехать…

– Не волнуйся, – перебивает ее Виктория, – я уже все продумала. Я, конечно, еще слабая, передвигаюсь с трудом. Но Вернер отвезет меня на машине. С врачами, я думаю, тоже договорюсь.

– Вика, ты просто забыла, я же в Москве, а ты во Франкфурте.

– Во Франкфурте? – На минуту Вика задумывается и продолжает говорить уже не так уверенно: – Да, наверное, я действительно что-то не помню, ну это не страшно. – Опять появляется безапелляционный тон. – Мы живем в цивилизованном мире. И, слава богу, летают самолеты. Вернер, когда самолет на Москву? Иди и срочно купи билеты. В Москве мы должны быть не позднее завтрашнего дня. Думаю, к обеду будет нормально.

– Вика, у Вернера нет визы. Мы же вчера с тобой все обсудили. Ты обязательно приедешь, но не завтра, а, к примеру, через месяц. Вернер как раз подаст документы, в посольстве всю информацию обработают. Ну, пожалуйста, не плачь. Вот увидишь, все будет хорошо. И ты приедешь, и мы решим все вопросы… Gut, Werner, gut. Aufwiederhören[4].

Наталья прощается с Вернером. Мы минуту в молчании смотрим друг на друга. Я нарушаю молчание первая:

– А сколько времени прошло после аварии?

– Вчера два месяца было. Нет, ну она, конечно, сама виновата, что говорить. Решила развернуться через две сплошные. Ее машина просто всмятку была. И у Вики еще долго состояние пограничное было, не то выживет, не то нет. Вернер, конечно, с ней возится. Ему не позавидуешь. Она же вообще ничего не соображает. В памяти провал. Вика вернулась лет на десять назад. И эти десять лет не помнит.

– А у тебя не создалось впечатление, что она это специально сделала? Ты же в последнее время всю дорогу говорила, что Вика тебе как-то не нравится?

– Я об этом, Лен, думала. Ну конечно, думала. Нет, нет, все-таки нет. Не может быть. Хотя… – Наташа тяжело вздыхает.

Именно десять лет назад я впервые увидела Вику. Моя подруга Наташа какое-то время с ней вместе работала, и, как это бывает, мы познакомились, придя к Наташе в гости. Виктория сразу поразила меня своей нестандартной внешностью. Высокая, с прекрасной фигурой. Нет, не красавица, но яркая, запоминающаяся, с очень интересной манерой в разговоре растягивать слова. Это добавляло ей какой-то томности и шарма. И хотелось ее слушать и слушать. Виктория приехала из Азербайджана. Она была абсолютно русской девушкой, из семьи военных. Но прожила в Баку долго. То ли от природы она была смуглой, то ли от южного солнца, но что-то в ней было такое восточное. И потому притягательное. Может, правда, только для меня.

С личной жизнью у нее как-то все не клеилось. Вообще, я заметила, что женская красота – вопрос достаточно спорный. Особенно, когда спорят об этом мужчина и женщина. Мнения не всегда совпадают. Или часто совсем не совпадают. Вот если я беру на работу девушку, всегда обращаю внимание на ее внешние данные. И, как правило, беру ту, которую считаю симпатичной. Потом выясняется, что нравится она мне одной. А мужчины с нашей работы ничего привлекательного в ней найти не могут. Почему? Непонятно.

Хотя, что касается Вики, то здесь вопрос неоднозначный. Все-таки она не москвичка. И понятно, что потенциальных кавалеров это охлаждало сразу. Во всяком случае, многих. Потому что с ней сразу предполагалось много проблем. Вопросы прописки, гражданства, квартира съемная, приехала из другой страны и так далее. Иногда в наше время слово «любовь» отходит на очень далекий план. И на первый план выступает трезвый расчет. Ну да, девушка хорошая. Ну да, красивая, ну да, умная. Но таких много и с московской пропиской, и с московской квартирой. И не обремененных проблемами родственников, оставшихся в Азербайджане.

И еще на Вике была печать человека, хлебнувшего всего в этой жизни. Вот я даже про нее еще ничего не знала, но как-то сразу было понятно, что с ней все непросто. Есть же девушки, порхающие по жизни. При папе, при маме, при деньгах. Лучезарные, светящиеся. В Вике не было ни лучезарности, ни внутреннего света. Была постоянная сосредоточенность. Наверное, это тоже мужиков отталкивало. Всем в отношениях охота легкости. Непринужденности. А Вика пережила войну, бежала из Баку. Усталость от пережитого, от чувства страха, что все это может в жизни повториться, засела в ней так крепко, что всегда ставила стену между ней и потенциальным кавалером.

Как-то, спустя какое-то время после знакомства, мы встретились с Викой в рабочей обстановке. Я после длительного перерыва должна была лететь в Германию. Очень нервничала, что и как. Вика работала в то время в офисе «Люфтганза». Решив на себе не экономить, я приехала к ней покупать авиабилеты. В холл ко мне вышла все та же Виктория, на этот раз очень холеная, красивая, уверенная в себе, хорошо и со вкусом одетая. Но грусть из глаз не ушла. На мое замечание, что-де у нее наконец-то все устраивается – и офис хороший, и зарплата приличная, – она опять долго рассказывала мне про Баку, про то, как было непереносимо, о том, как страшно болела мама, а в больнице не было даже бинтов. Как она ничем не могла помочь и так и не смогла – мамы не стало. Как тяжело она выбиралась сюда. И как здесь все непросто. На работе отношение все-таки, как к приезжей. И за квартиру нужно платить прилично.

– Вик, ну так не бывает. Обязательно придет другой период. Ты же понимаешь, за черной полосой всегда наступает белая. Ну всегда. А ты уже перенесла столько, что эта полоса у тебя будет не просто белая, она будет с перламутровым отливом. Вот увидишь. Но только – выше нос! И блеска в глазах добавь. Что у тебя с кавалерами?

– Лена, о чем ты говоришь? Какие кавалеры? Мне кажется, они от меня за версту шарахаются.

– И будут шарахаться! Ты же ни про что позитивное не говоришь!

– А если позитивного-то нет? Вот сейчас наконец папу удалось перевезти. Никак не могу гражданство ему получить. Вот ходим, доказываем, что он родом из Костромской области. Дела нет никому. Все ждут взятки. А я на такую еще не накопила.

– Но ведь жизнь продолжается? Ну улыбнись! У тебя такая шикарная улыбка!

Вика улыбнулась:

– А ты знаешь? Есть ведь хорошее. Через месяц на десять дней еду отдыхать в Кению. На работе премировали как достойного сотрудника. Во всяком случае, отосплюсь!

– А может, это шанс?!

– Ты что! Там одни туземцы и львы.

– Туземцы тоже люди, только черные.

– Но мы же ждем белой полосы! Так что, наверное, она начнется не в Кении.

Вика спустилась в бар, как всегда, уже ближе к одиннадцати. Заканчивался ее четвертый день пребывания в африканской стране. Как ни странно, все было хорошо. И первое из этого «хорошо» – все здесь было абсолютно другое. Другое, непривычное, на что хочешь не хочешь, но нужно было переключиться. И это помогло на время обо всем забыть.

Жара и потрясающие яркие краски. Они присутствовали во всем: в природе, в костюмах местных жителей, в интерьерах, в блюдах местной кухни. Виктория вдруг поняла: во всем этом многоцветии она выглядит белой вороной. Ее давняя привычка одеваться строго и чопорно совсем не подходила к этой немного легкомысленной стране. Боже, как долго ей не приходило в голову пойти в магазин и накупить себе чего-нибудь яркого! А здесь появилось прямо-таки непреодолимое желание немедленно что-нибудь этакое приобрести и срочно во все это переодеться. Были куплены яркие шорты, куча маек, белый купальник, короткое цветастое платье из марлевки и, главное, роскошная шляпа из соломки с огромными полями и красной лентой вокруг тульи. Шляпа была сразу надета, и грустное лицо из-под полей начало куда-то исчезать само собой. А ведь действительно море, а ведь действительно солнце! А воздух? А запахи?

Гиды как-то сразу взяли Викторию в оборот. Она в первый же день съездила на экскурсию в Найроби, на следующий день – в национальный заповедник посмотреть на диких животных. Все свободное время валялась на пляже, много читала. Единственным минусом было то, что не с кем общаться. В отеле русские были и на экскурсии ездили вместе. Но контакта как-то не получалось.

А общения вдруг захотелось непреодолимо: кому-нибудь рассказать, как все здесь здорово! Просто распирало изнутри, так хотелось поделиться нахлынувшими вдруг впечатлениями. Поделиться было не с кем. Вика видела, что нужно это только ей, потому что всем было уже с кем. Отдыхали в основном парами. И здесь совсем все было бесперспективно.

Часть пар были безумно влюбленными друг в друга молодоженами. Они мало разговаривали, больше зачарованно смотрели один на другого и целовались. Вика вообще не понимала, зачем они сюда приехали: все равно ничего и никого вокруг не видели. Стоило тратить такие деньги! Хотя, ну конечно, стоило. В конце концов, останутся фотографии, и на них потом можно будет все внимательно рассмотреть.

Следующая категория пар – люди, прожившие друг с другом много лет, со всем грузом совместных отношений, обид и недоверия. В этих парах жены смотрели на Викторию тревожно. Видимо, у них были на это какие-то основания, и Вика не омрачала их отдых своей застенчивой улыбкой из-под огромных полей новой шляпы. В итоге собеседник появился за эти четыре дня один – пятилетний мальчишка. Родители ребенка были очень благодарны Виктории, когда та брала мальчика на часок и вместе с ним строила на пляже замки из песка. Но мальчик хотел говорить на темы, интересные ему, а не Вике. Да и не сказать, чтобы она безумно любила детей. Это было от нее еще очень далеко. Вика про это еще не задумывалась. Лет ей всего тридцать, впереди еще целая жизнь. И как минимум лет шесть есть для решения именно этой проблемы.

Привычка спускаться в бар вечерами, пить коктейли и потом неторопливо гулять перед сном по прохладному пляжу с белым как снег песком образовалась в первый же день. Рядом с барной стойкой каждый вечер гитарист наигрывал какие-то милые национальные мелодии. Этот черный музыкант в яркой длинной рубахе своим тихим, но слегка надрывным голосом добавлял еще больше покоя и умиротворения Викиной душе.

Вика тянула неторопливо из трубочки заказанный напиток и улыбалась про себя, глядя в одну точку. В какой-то момент она вдруг поняла, что одна точка является приятным мужчиной средних лет, который мило улыбался ей в ответ. Причем, скорее всего, мужчина понимал, что Викина улыбка предназначалась не ему, что Вика смотрела сквозь него, а он просто попал под романтический, ничего не значащий взгляд. Он видел, что этой молодой женщине сейчас хорошо и что уж точно это никак не связано с его персоной. Но смотреть на нее ему было приятно, и он интеллигентно ждал продолжения истории со стороны женщины.

«Боже, как неудобно! – подумала Вика, когда поняла, что вот уже минут десять пристально смотрит на мужчину. – Наверное, он считает, что я с ним заигрываю. Хотя вроде нет… А если и да, то почему не подойдет? Или ему это не надо? Или просто хорошо воспитан и не хочет мешать моему одиночеству? А чего хочу я?»

В дурацком толстом журнале в самолете Виктории как раз попалась статья о скоротечных курортных романах. Выводы, которые она из этой статьи сделала, были следующие: во-первых, не принимать ничего всерьез и не строить планов на будущее, во-вторых, если хочется с кем-нибудь познакомиться, – не стесняться и заговорить первой. На отдыхе не должно быть понятий «удобно», «неудобно», «прилично», «неприлично». Просто нет времени для разбега. Пока будешь думать, либо отдых закончится, либо тебя кто-то опередит. Да и, собственно, почему нет?

Национальной принадлежности мужчины Вика определить не могла. Не русский – это все, что было понятно. С официантами общается по-английски. А почему все-таки сразу не русский? Наверное, даже не из-за одежды. А по взгляду – спокойному, уверенному и в себе, и в жизни, которую он ведет, и в завтрашнем дне. Еще по походке, по манере садиться на высокий барный стул. Словами не объяснить, но иностранцы чувствуют себя не то что хозяевами жизни, но постоянными ее завсегдатаями. Им эта роскошная жизнь привычна, она их не удивляет. И они ею пользуются, принимая все как должное.

– Простите, не помешаю вашему одиночеству? – набралась храбрости и спросила Виктория.

Мужчина широко улыбнулся. Вот-вот, главное все-таки улыбка. Открытая, с идеальными белыми зубами. Да! Открытый взгляд и улыбка. Ну конечно, иностранец!

– Это я вам боялся помешать и давно хотел с вами познакомиться. Вы не против? Вернер Херст.

– Очень приятно, господин Херст. Меня зовут Виктория. Можно просто Вика. Так, наверное, проще.

– Ну а я просто Вернер. Так тоже проще. Вы ведь русская? Откуда приехали? Надолго ли здесь?

– Всего на десять дней, и вот не заметила, как четыре уже позади. А я действительно русская, приехала из Москвы. – Вика отметила, что первый раз за длительное время сказала, что она просто из Москвы, и при этом не добавила ни слова про Баку. Ей в первый раз не захотелось будить воспоминаний. Хотелось продлить ту легкость, которая образовалась в отношениях между ними с первых же фраз. – А вы откуда?

– Я живу неподалеку от Франкфурта.

– Вы немец, а почему мы тогда разговариваем по-английски?

– А вы, значит, к внешним достоинствам еще и по-немецки говорите?

– Ну да, я профессиональная переводчица по образованию. Английский у меня второй язык, а немецкий первый.

– Да мы просто нашли друг друга! Давайте выпьем по бокалу шампанского за знакомство и прогуляемся к морю. Вы ведь каждый день вечерами гуляете?

– А вы, значит, за мной наблюдаете?

– Не просто наблюдаю, но и сопровождаю издалека. Все-таки страна не очень спокойная. Отель хоть и дорогой, и вроде все здесь очень достойно, но мало ли. Вы девушка уж очень броская.

– И тем не менее вы ко мне ни разу не подошли.

– А вам было одной очень хорошо.

– А вот и неправда! Я уже пару дней как заскучала, и мне очень захотелось все вот это обсудить. Страну, отель…

– Тогда есть предложение. С завтрашнего дня будем сначала все вместе смотреть, а потом обсуждать. Я здесь уже вторую неделю и у меня о Кении сложилось свое впечатление. Давно сюда приехать собирался. Да жары боялся, и одно время хотелось чего-то более цивильного. Знаете, как-то давно мне попалась книга Барбары Вуд о Кении. Не читали случайно? Она называется «Мираж черной пустыни».

– Нет, даже писательницы такой не слышала. Может, она на русский язык не переведена?

– Может, но книга эта меня очень зацепила. Там о том, как приезжали в Кению первые колонизаторы. Они не знали почему-то, что едут в джунгли, в абсолютно отсталую страну, и везли с собой столовое серебро, фарфоровые сервизы, кровати из натурального дуба. А здесь все их кровати надо было ставить в палатки, совершенно не приспособленные не то что к роскошной, но и просто к нормальной жизни. В этой книге много чего. И шикарно наряженные английские женщины в драгоценностях с поломанными здесь судьбами, и отношения между англичанами и туземцами. Англичане местных презирали поначалу, но вскоре поняли, что прожить-то они без них не смогут. И была другая категория приезжих, которые, наоборот, кинулись лечить коренное население, учить их детей грамоте, приобщать туземцев к своей религии. Ну, естественно, и смешанные браки появились. Люди-то живые, влюблялись. Семьи разбивались. Всего не перескажешь. Книга очень любопытная. Я вам обязательно ее перешлю на немецком языке. Она у нас очень популярна. Что интересно, следы тех колонизаторов я нашел здесь, вся эклектика в колорите страны из тех времен. Я, кстати, взял напрокат машину. Подходит? Хотите, я покажу вам свою Кению?

Вика кивнула.

– Мы обязательно поедем к горе Кения, – взахлеб продолжал Вернер. – Вы ведь там не были? Почему туристов туда не возят? Это вторая по высоте гора в Африке, место проживания бога племени Кикую-Нгай. По традиции все дома этого племени строятся лицом к этой горе. Они называют ее Кириянга, или «место света». Посетить это место считается очень доброй приметой. У вас есть какое-то сокровенное желание? Бога Кикую-Нгай можно просить только об очень важном. По пустякам к нему не обращаются! Мы поедем туда на рассвете, когда свет восходящего солнца как будто возвышает ее над окружающими равнинами. Не представляете, какое это захватывающее зрелище! Вершина горы покрыта снегом, а склоны – густыми лесами. А еще мы обязательно должны с вами увидеть розовых фламинго. Они здесь живут огромными стаями. Потрясающе красиво!

– Вернер, вы так захватывающе рассказываете, я готова ехать прямо сейчас. Может, вы и на суахили говорите? А на гору забираться не надо? А то я высоты боюсь.

Вернер рассмеялся.

– Нет, чтобы забраться на гору, нужно от трех до пяти дней. Но я уже разговаривал с людьми, которые это проделывали. Впечатления незабываемые и от природы, и от диких зверей, которые встречаются по пути. И главное – сама вершина, покрытая экваториальным снегом. Такого нигде не увидишь! В своем роде это единственное место в мире. Нет, не бойтесь, мы туда с вами не полезем!

Почему сразу у Вики появилось доверие к этому человеку? У Вики, которая столько лет была закрыта не только для других, но и порой для самой себя?

За годы, проведенные в Москве, у нее был один опыт общения с немцем. Опыт, который оставил неприятный осадок. Он приезжал в их компанию по работе, Виктория его сопровождала, и как-то незаметно их отношения из деловых перешли в личные. Ей хотелось романтики и нежности. А у него все было слишком прагматично. Уже со второго своего приезда Петер в целях экономии останавливался у Вики. Все и всегда у него было распланировано, до миллиметра. Каждый раз перед отъездом Петер открывал блокнот и спрашивал, что привезти Вике в следующий раз? И привозил то, что было продиктовано. Никакой инициативы. Никаких подарков и сюрпризов. И за все Вика всегда расплачивалась. А Петер никогда от денег не отказывался. Связь эта Вику тяготила, но добровольно от нее она почему-то не отказывалась. Все решилось само собой, когда Петера перевели на другую работу. И он перестал ездить в командировки. Какое-то время Виктории даже не хватало его. Хотя сама себе она не могла объяснить, что же такого ценного она потеряла. Потом успокоилась.

С самого первого момента было ясно, что Вернер совсем другой. От него веяло надежностью и силой. Нельзя сказать, что он был красив. Но высок, строен и достаточно моложав для своего возраста. Сколько ему лет, он сказал практически сразу – сорок девять. Последние семь лет разведен, живет один. Помогает теперь уже взрослому сыну.

Оставшиеся дни пролетели для Вики как один миг. Они много ездили с Вернером, многое посмотрели. Вернер рассказывал ей о Кении, показывал, что открыл для себя интересного. Потом они просто бродили по пляжу. Как так получилось, что, встретившись в чужой африканской стране, два совершенно разных человека оказались настолько похожими, настолько близкими друг другу? Все время Вика и Вернер проводили вдвоем. И чем больше они были вместе, тем страшнее им было расставаться. Вика была абсолютно уверена, что с отъездом из Кении эта сказка завершится. И она горевала об этом, но все же была благодарна судьбе за то, что эта неделя в ее жизни состоялась. Она решила ничего не загадывать и ни о чем не жалеть.

По стечению обстоятельств их самолеты улетали в один день с разницей в два часа. Первой улетала Вика. Они стояли в аэропорту Найроби, Вернер держал ее руки в своих:

– Я хочу, чтобы ты приехала ко мне в Германию. Хочу, чтобы ты посмотрела, как я живу. Я уже не молод и не могу делать необдуманных поступков. Но за эти дни понял, как ты для меня дорога. Ты молода, красива. У тебя может быть совсем другая жизнь. У тебя есть выбор. И если мы решимся быть вместе, я хочу, чтобы мы оба подумали об этом очень и очень серьезно. Постарайся приехать недели на две. Это важно.

Вика ждала совсем не тех слов. Хотелось больше любви, чего-то более романтичного. Сказка должна и заканчиваться сказочно. А тут обсуждались какие-то житейские обыденности. Но она видела, что Вернер очень нервничает, она видела, что ему трудно…

Уже когда объявили посадку и Вика практически ушла, он крикнул ей вслед:

– И когда приедешь, обязательно возьми свою замечательную шляпу, ту, которая с красной лентой. Она тебе безумно идет. – И практически шепотом: – Это наваждение какое-то. Обычно шляпа лицо закрывает, а твое лицо она, наоборот, открыла. Я влюбился в тебя, когда увидел на тебе эту шляпу. Все, иди, я тебя буду очень ждать.

Вика вернулась в серые московские будни. Все было как и раньше: много работы, проблемы с папиным гражданством и со съемными квартирами. Но жизнь изменилась, в ней появился Вернер. Он звонил часто. Говорил, как правило, о каких-то делах и никогда о любви и чувствах, но голос был полон грусти и нежности. И весь разговор всегда сводился к будущему Викиному визиту.

Вика часто думала о Вернере. Со временем романтичный образ стал тускнеть. И все больше вспоминалось, как скрупулезно проверялись счета в ресторанах, как аккуратно складывались все квитанции в определенный кармашек бумажника. Вернер оставался немцем. Рачительным и экономным. Хотя во время их совместных посещений ресторанов всегда платил он. Никаких денег от Вики не принимал. И Вика уже не знала, как она относится к этому человеку. Не понимала, что ей отвечать, если возникнет вдруг вопрос о замужестве. Хотя что значит – «что отвечать»? Можно подумать, у нее есть какой-то выбор. На самом-то деле это, может, единственный шанс в ее непростой ситуации. И в ее положении вообще капризничать не приходится. Подумаешь – чеки проверяет. И молодец, что проверяет. Вот наш русский мужик ничего не проверяет. И что? Кому от этого лучше?

Отпуск Вике дали. И, как она и просила, дали две недели. Она стояла в аэропорту Франкфурта, теребила в руках шляпу и ничего не понимала. Вернера не было. Какие только мысли не пронеслись у нее в голове! Может, он приходить и не собирался?! Может, это она сама все выдумала?! А еще ей вдруг стало ясно, как же она скучала, как хотела его увидеть!

Вернер появился внезапно, откуда-то сбоку. Сначала она почувствовала, как кто-то сгреб ее в охапку, приподнял и закружил. И только потом увидела счастливое лицо Вернера и огромный букет лилий.

– Прости, прости, эти пробки когда-нибудь выведут меня из себя! – Вика даже не ожидала, что так обрадуется, увидев своего африканского немца. Рядом с ним все ее напряжение немедленно исчезло. Жизнь не казалась страшной и никчемной, хотелось петь и смеяться.

– А еще мы будем с тобой ходить на танцы. Ты любишь танцевать?

У Вики шла кругом голова от информации, которую выплескивал на нее Вернер.

– Танцевать? Это было у меня так давно. Ты знаешь, а я ведь неплохо танцую…

– Ну это ты так думаешь! Мы будем ходить с тобой в специальную школу, чтобы не просто танцевать неплохо. Мы будем с тобой танцевать танго и рок-н-ролл! Как тебе такая перспектива? – Вика не знала, смеяться ей или плакать.

– Мы едем сейчас к тебе домой?

– Да, но по дороге мы заедем в банк, я уже обо всем договорился, нужно открыть счет на твое имя и заказать банковскую карточку.

– Зачем?!

– Вика, я хочу, чтобы ты постаралась почувствовать свою независимость. А для этого у тебя должны быть собственные деньги. Мне хочется, чтобы ты попробовала здесь жить. Не быть просто в гостях. И сделать для себя вывод: сможешь тут остаться или нет? Это все для тебя совсем чужое, или ты когда-нибудь сможешь привыкнуть? Я скучал без тебя, Вика. И хочу, чтобы мы были вместе. Но сначала нужно попробовать. Я буду очень стараться. Хочу идти тебе навстречу. Но мне много лет. И есть уклад, к которому я привык, жизнь свою поменять не смогу. Но постараюсь, чтобы тебе в этой жизни нашлось место, чтобы тебе было интересно. Ну вот, собственно, эти две недели должны нас продвинуть в этом направлении. Кстати, ты права с собой взяла?

– Какие права?

– Как «какие»? Автомобильные!

– У меня нет прав, и машину я водить не умею.

Вернер задумался.

– Я как-то даже не предполагал. Думал, сразу напишу тебе доверенность. У меня две машины. Одна городская, чтобы без проблем парковаться, другая – джип, для отпуска. Как же ты по магазинам ездить будешь? Проблема.

– Ну, давай я не буду. Или с тобой.

Вернер рассмеялся.

– Со мной-то само собой, просто я хотел, чтобы ты чувствовала себя независимой, что ли. Ладно, разберемся.

И начали разбираться. Вернер действительно открыл на Викино имя карточку и положил на нее приличную сумму денег. Но при этом сказал:

– Продукты мы будем покупать тоже с этой карточки. Учись планировать. Что нам нужно, на что хватит, на что не хватит. Если не хватит, я положу денег еще.

– Думаю, тут на год продуктов покупать хватит.

– Но ты же захочешь себе что-нибудь купить. И подарки друзьям. У тебя не должно складываться впечатление, будто тебе надо у меня что-то просить. Эти деньги твои. Но вести хозяйство ты тоже должна из своих денег.

Вика не знала, радоваться или огорчаться. Что это – признак огромной любви или ее нанимают в домработницы?

У Вернера был свой дом в пригороде Франкфурта. Милый и уютный, с небольшим ухоженным садом. На первом этаже находился небольшой офис, где Вернер до обеда работал, комнаты для гостей, а второй и мансардный этаж были полностью теперь в распоряжении Виктории.

– Если тебе что-нибудь здесь не нравится, кажется неудобным или старомодным, мы можем это обсудить и что-то поменять.

– Вернер, мне все здесь нравится. И никогда я ничего не буду менять в твоем доме. Это же твой дом.

– А я хочу, чтобы этот дом был нашим общим. И очень хочу, чтобы ты что-то поменяла. Для меня это важно. Вот видишь этот гвоздь в стене? Как думаешь, зачем я его здесь прибил?

– Ну… Наверное, для моей шляпы?!

Вика тонула в глазах Вернера, полных любви и желания. Она видела, что хозяйственные разговоры – своеобразная ширма. Вернер как будто боялся, что Вика догадается, как на самом деле он относится к ней, как ждал ее, как продумывал каждый шаг.

Вика тряхнула головой:

– Что ж, показывай мне кухню. Уж там-то я точно найду, что поменять. Я так понимаю, что теперь самостоятельно и продукты покупаю, и готовлю, и на стол накрываю, и после нас с тобой убираю?

– Правильно понимаешь. – Вернер был рад, что Вика дала ему возможность не показать своей слабости. Только почему же только после нас с тобой? У нас с тобой гости приглашены к ужину почти на каждый день. Да и потом, через три дня приезжает моя мама на пару дней. Ей тоже не терпится с тобой познакомиться!

– По-моему, ты развернулся не на шутку! А может, спальню покажешь? Вдруг там тоже что-нибудь нужно будет поменять?!

Нельзя сказать, что Виктория так представляла свое пребывание в Германии. Можно сказать, она представляла эту поездку совсем по-другому. Во всяком случае, отдыхом-то это уже назвать было никак нельзя. Скорее даже наоборот. Сплошное напряжение с утра до вечера. Сначала Вика растерялась вконец. Что, как, почему? Чужой дом, чужая кухня, кто знает, что Вернер любит есть, а что любит есть его любимая мама и дорогие гости? А вдруг она сделает что-то не так? Опозорится сама, опозорит Вернера. А ведь ей нравился этот дом, и она хотела бы стать здесь хозяйкой. Да и хозяин ей нравился. Но уж как-то все было слишком неожиданно. Она была не готова к такому раскладу. Вот так, с наскоку. В конце концов, она же отдыхать приехала, а не нервничать с утра до вечера!

Все эти безрадостные мысли вылились в истерику. Вика плакала так горько, что Вернер испугался. И главное, он никак не мог понять, что вызвало такую реакцию. У нас ведь, у женщин, как? Нет, чтобы сказать все вслух, задать все вопросы сразу. Нет, мы сначала не понимаем, начинаем придумывать, потом додумывать. И вот мы уже обиделись. И вот нам уже кажется, что нас хотели обидеть специально, с нами не посоветовались. С нами не согласовали!

– Ну что ты, любимая… – Вернер в растерянности моргал глазами и ничего не мог понять. – Я что-то сделал не так? На что ты обиделась?

Вика только мотала головой и плакала еще громче.

– Ты пойми, глупенькая. Все, что я сейчас делаю, я делаю для тебя. Мне было бы значительно легче водить тебя каждый день в ресторан или заказывать готовую еду на дом. Но мне хочется, чтобы ты поняла для себя, что такое не только немецкие праздники, но и будни. Мне хотелось, чтобы ты представила себя здесь не только в отпуске, но и в дальнейшей жизни. И поняла, что это не так страшно, а очень даже удобно. Вика, пойми, я старше тебя и кое-что понимаю в этой жизни, может быть, лучше тебя. Ну вспомни, как встретила тебя Москва, когда ты приехала из Баку? Сколько было боли и разочарования. Я не хочу, чтобы это повторилось в твоей жизни. Я хочу подготовить тебя к этому переезду. Очень важно быть социально адаптированной. Иначе сначала ты возненавидишь эту жизнь, а потом и меня заодно. А я чувствую, мы можем быть счастливы. – Вернер говорил и говорил, и Вика потихоньку начала приходить в себя.

– Ты обязательно научишься жить здесь. Я познакомлю тебя с нашими соседями. Они приятные люди и уже ждут. Пусть у тебя будут не только твои московские подруги, но и немецкие. И их надо найти, научиться с ними общаться. Потому что здесь люди общаются немножко по-другому. Свои привычки, свои правила. По четвергам я встречаюсь со своими друзьями, мы играем вечерами в бридж. Теоретически ты должна на этот вечер оставаться одна. Но если ты захочешь, мы обязательно найдем тебе какое-нибудь дело по душе. Можно купить абонемент в бассейн. Или местные женщины сейчас, например, увлекаются корейской национальной кухней, существует масса курсов на эту тему. По пятницам я уже записал нас с тобой в танцкласс, это я тебе уже рассказывал. Глупенькая моя, я ни в коем случае не хотел делать из тебя домработницу. Мне думалось, ты должна стать как можно скорее независимой, привыкнуть к этой новой жизни, а потом и полюбить ее.

Вернер обнимал Вику, гладил ее по голове, и она потихоньку успокаивалась. И не могла поверить в реальность происходящего. Что же это? Неужели так действительно бывает? Неужели никто и не собирался ее обижать, а действительно делал все только из добрых побуждений. И ведь если поверить Вернеру, то этот человек просто счастье для нее. Счастье и удача всей ее жизни. И, может, именно сейчас начинается та самая полоса с перламутровым отливом? А Вика не могла ее разглядеть? Ведь не зря же говорится, что ощущение того, что был счастлив, приходит позднее. А сам этот миг или период человек не ощущает. И Вика повернула ход своих мыслей на сто восемьдесят градусов. И за что ей так повезло в жизни? И почему этот немолодой и умудренный опытом человек так возится с ней. Чем она заслужила это?

– Вика, я люблю тебя. Но нам обоим не по двадцать лет. Мы уже не можем переделать себя. Мы должны принять друг друга такими, какие мы есть. И будет сложно. Это труд. Поэтому у каждого должно быть свое маленькое пространство без напряжения и дискомфорта. И обещаю, мы будем с тобой счастливы.

Немецкий быт действительно сильно отличался. Мы так не привыкли. Но все абсолютно верно и правильно. Вика удивлялась, почему у нас по-другому?! Вернер терпеливо объяснял ей, как приготовить все так, чтобы хватило ровно на один раз и на определенное количество человек. В Германии не принято выбрасывать еду, не принято доедать то, что осталось со вчерашнего дня. Все должно быть рассчитано порционно.

– А если кто случайно в гости зайдет?

– Он случайно не зайдет, а если зайдет, то есть не будет.

– Ну а вот мы сидим едим, и вдруг пришел сосед…

– Он никогда не придет в то время, когда мы едим. Мой сосед знает, в какое время я ужинаю, а уж если что непредвиденное и случится, то все вопросы решаются очень быстро, за пределами столовой.

– Странно это как-то…

– Да ничего странного нет! Ну что, вот тебе обязательно есть у соседей? Почему ты тогда думаешь, что им это так уж нужно?

Еще сложнее было мыть посуду. Это, наверное, было самое сложное. Вообще вопрос экономии воды для немцев очень важен. Вика долго не могла понять, чем можно заниматься в ванной комнате, практически не включая краны. После первого Викиного похода в душ Вернер не стал делать ей замечание, а просто подвел ее к счетчику воды. Потом достал расчетные книжки, объяснил про бюджет на месяц, сколько можно потратить и сколько сэкономить. Может, по нашим меркам и противно, но очень доказательно.

– Милая, давай я не буду рассказывать тебе про запасы пресной воды на земле. Думай, что просто это для нас будет дешевле.

Вика думала, но все время забывала. Как задумается, так и пустит воду на весь опор. Поэтому поначалу посуду мыл Вернер сам. В надежде, видимо, что потом Вике станет стыдно и она научится все-таки затыкать эту несчастную раковину и наливать туда моющего средства ровно пять капель, не больше, чтобы посуду потом можно было и не ополаскивать.

Наука нехитрая. Но, наверное, в определенном возрасте уже не очень простая. Вика путалась. Но уже не боялась. И они вместе с Вернером хохотали над ее бестолковостью.

Зато по пятницам были танцы. С сальсой, румбой, медленным вальсом, с завораживающей музыкой и отличным партнером Вернером. Они сами не могли предположить, что будут такой идеальной танцевальной парой, тонко чувствующей друг друга. И даже не могли себе представить, что оба будут испытывать такое удовольствие от этих занятий! После танцев можно было пережить нудную сортировку мусора на стекло, бумагу и пластмассу.

В Москву Вика вернулась слегка ошалевшая. С одной стороны, она очень соскучилась и по папе, и по подружкам и просто по российскому телевидению. А с другой – она начала замечать, как мы порой неправильно живем, и где-то рассказывала о своих мытарствах со смехом, а где-то уже у нее проскальзывал наставительный тон. Ну почему у нас все не так?

А через неделю после возвращения Вика безумно заскучала по Вернеру, по его заботе, по его бережному отношению к ней. Никто, кроме родителей, никогда так не боялся за нее. Никто не готовил к трудностям жизни. Всем было все равно. А Вернеру вот было не все равно. Наверное, было в Вике больше не страсти и влюбленности, а скорее понимания, что с этим человеком ей очень хорошо. И она хотела бы с ним провести остаток жизни. И сложно было понять, это ли настоящая любовь и есть или это лишь благодарность. Конечно, она думала и о том, что там у Вернера в ее распоряжении все (все, правда, включало и сортировку мусора), а здесь ничего. И здесь не было Вернера. Это было самое плохое. Отношение Вики к Вернеру перевешивало ее отношение к удобству и комфорту. Хотя вот если бы Вернера сюда, в Москву? Это, наверное, невозможно. Он все-таки был неотделим от Германии.

Они договорились, что он приедет через три месяца. Опять решал все он. И Вика до конца не понимала, эти три месяца – проверка его чувств или ее? Вернер не уверен в себе или в ней? А главное, она для себя до конца тоже решить ничего не могла. Было боязно. И она была благодарна Вернеру за то, что он принимает пока эти решения за нее. Хотя понимала, что наступит день и решать придется ей самой.

– Вик, ну ты обалдела – столько подарков накупила!

– Наталья, не своими же деньгами платила. Знаешь, на себя было неловко как-то тратить. Подумает, что я крохоборка какая-то.

– Какая же крохоборка?! Что ты себе-то купила? Вот эту майку? А что он тебе подарил? Букет лилий? Что-то я больше ничего не слышала. А, ну да, еще карточку в танцкласс. Но он ведь сам рядом с тобой и плясал. Ну мужики!

– Да, выходит, что ничего больше не подарил. Но он же счет открыл на мое имя. И сумму знаешь какую положил? Закачаешься!

– И где эта твоя кредитная карточка? Очень охота на нее посмотреть! Давай вместе покачаемся.

– Я ее там оставила. Как бы, по-твоему, я ее взяла?! Что бы сказала?

– Молодец Вика! Еще что оставила?

– Больше ничего. А, шляпу еще! Он попросил. Говорил, что она ему воспоминания навевает.

– Да, Вика. Он какой-то фетишист. Шляпа ему воспоминания навевает. И ты ему веришь. Пахала на него две недели, стирала, готовила. А он тебе вместо брильянтов какую-то мифическую карточку показывал. Знал же, что ты из скромности не воспользуешься!

– Наташка, а может, ты права? Сейчас, знаешь, вспоминаю, и как-то все по-другому видится. Он, кстати, приезжает через две недели. Просил меня счет здесь в России открыть. Странно как-то…

– Во, во! Ты, Виктория, даешь! Прекрати верить всем подряд! Вспомни Петера. Тот хоть по списку все привозил. И то польза. А этот, ты гляди, карточкой перед носом помашет – и все, никаких забот. Может, он маньяк? Тут карточка, там карточка… Это уже на навязчивые идейки смахивает!

– Ой, мне прямо страшно. А я уж думала, может, я его и вправду люблю?

– Любить надо только себя!

– Наталья, прекрати немедленно, – не выдержала я, – ну что ты девку расстраиваешь? Вика, не слушай ее. И вообще никого не слушай. Нормальный мужик, хочет жизнь с тобой строить. Еще Петера они вспомнили. Что про него думать-то, про Петера?! Что ты с ним хорошего видела? А с Вернером вы же не только посуду мыли? Вы же и в гости ходили, и на озера ездили.

– И все, главное, бесплатно! – Наталья никак не могла успокоиться.

– Он же немец в конце-то концов! Он должен быть и бережливым, и экономным. Не бывает сказочных историй, не бывает! – мне все-таки хотелось Вернера защитить. – Как может, так и ухаживает. Вдруг и не знает, как лучше? Ты, Вик, потом его можешь как-то направить: это нравится, это не нравится, это лучше, это хуже. Он же тебе навстречу идет?

– Конечно. Мы вообще друг друга с полуслова понимаем.

– Вот видишь! Это самое главное. А деньги?.. Да, это всегда сложно. Вот мой муж, когда за мной ухаживал, то есть мы практически уже жили вместе, он почему-то денег мне не предлагал вообще. А я очень нервничала. Потому что у меня их не было, а попросить я не могла. Он покупал продукты. И что? Накупит вечно сметаны почему-то. А я должна ужин готовить. Из сметаны, что ли? В итоге однажды утром у меня не было пяти копеек, чтобы поехать на метро. И когда я наконец, рыдая, рассказала ему про свои трудности, он был страшно удивлен. Никак не мог понять, почему я ему ничего не рассказывала. Все ему объяснила, обо всем договорились. Вика, просто нужно друг с другом разговаривать. Плохого он тебе точно не желает. Это чувствуется.

– Что ты ей голову забиваешь? – не унималась Наташа. – Смотри, опять счета, карточки кредитные, опять денег положит, чтобы Виктория ему могла качественные продукты покупать. Вика, не расслабляйся!

Вернер действительно опять положил Вике кучу денег на счет и по приезде в нашу родную столицу сначала купил квартиру в Москве Вике, потом – в ближнем Подмосковье – ее папе. И уладил вопросы с получением его гражданства.

И… уехал. Поездка, как он объяснил, была деловая. Его ждала работа, приезжал специально, чтобы решить эти проблемы. С фирмами по продаже недвижимости Вернер связывался, оказывается, еще из Германии. Поэтому все было подготовлено. Быстро, без волокиты и промедлений. Вике оставалось отсмотреть несколько вариантов, выбрать квартиру для себя и папы из того, что было представлено, и поставить свою подпись на договорах. Владелицей обеих квартир была она.

– Вика, я не хочу, чтобы ты приехала ко мне от безысходности. От того, что ТАМ у тебя будет все, а ЗДЕСЬ нет ничего. Это было бы неправильно. Я не хочу ставить тебя в такое затруднительное положение. Теперь у тебя есть жилье, ты абсолютно независимая женщина, и я делаю тебе предложение. Вика, я тебя люблю, выходи за меня замуж! Сразу, пожалуйста, не отвечай. Я уеду, и ты подумай, не торопясь. Все взвесь, поживи в новой квартире. Может, тебе уже ничего не захочется. И я ни в коем случае не жду от тебя никакой благодарности. Я это сделал просто потому, что люблю тебя, и я видел, как тебе тяжело. И у меня есть такая возможность. Почему же мне не потратить свои деньги на тебя, на человека, который мне бесконечно дорог?!

Мы сидели втроем на кухне у Натальи, как в старые добрые времена, но все трое понимали, что неизвестно когда появится возможность еще раз вот так посидеть. Мы провожали Вику в Германию.

– Ой, не знаю, девчонки, боюсь. И куда меня несет? И это после того, как в кои-то веки появился свой угол!

– Не забудь, благодаря кому он у тебя появился! – вставляю я.

– Нельзя выходить замуж из благодарности, – парирует Наташа.

– Во-первых, можно, – защищаю я Вернера. – Благодарность – это прекрасное чувство. Потом, Вернер действительно необыкновенный человек. За него замуж выходить просто даже нужно!

– Девчонки, ну при чем здесь благодарность! Я его люблю, он для меня такой дорогой человек… Просто страшно же вот так сразу-то все менять. Чужая страна, чужие привычки, скучать буду.

– И мы по тебе. Но все равно поезжай и не думай, мы к тебе в гости приедем.

– Это если нас еще кто пустит! – Наталья остается в своем репертуаре.

На какое-то время Виктория пропала из нашей жизни. Она никогда не была моей подругой. Она была подругой Наташи. И встречались мы все вместе только у нее на наших нечастых посиделках. Радовались встречам, но напрямую никогда не общались. Всегда находили друг друга через Наташу. У каждой были свои дела, свои заботы и не так уж много свободного времени. При встречах я всегда спрашивала у Наташки, как там наша иностранка.

– Ой, Вика стала такая фрау, куда там! Вся из себя.

– А счастлива, не жалеет?

– Знаешь, Лен, я думаю, правы мы с тобой были обе, когда рассуждали в присутствии Вики о ее жизни. На первый взгляд все вроде просто здорово. Отдыхать ездят три-четыре раза в году. Вика, по-моему, уже весь мир объездила. Кривиться начала – это не то, то не это… Жизнь спокойная, размеренная, все по плану.

– Так это же тоска!

– Во-во! Вика, по-моему, уже немного от этого озверела.

– А дети?

– Это вообще целая история. Она аборт сделала. Вернер начал на нее давить, что им это особо не надо.

– Понятное дело, ему не надо, у него же сын есть.

– Вот. А Вика ждала, что он будет ее уговаривать, может, даже на коленях стоять. Короче, как-то сдуру или назло, или не подумав, избавилась от ребенка. А потом у нее началась жуткая депрессия, даже в клинике лежала.

– С депрессией?

– Да. Это у нас плохое настроение никого не волнует, а там это болезнь, которую надо лечить.

– Вылечили?

– Ты знаешь, по-моему, не до конца. Она какая-то слегка заторможенная стала. Может, от лекарств?

В один из Викиных приездов в Москву нам наконец удалось встретиться, и мы как в старые добрые времена сидели на Наташкиной кухне, гоняли чаи и говорили о своем, о девичьем. Вика выглядела прекрасно.

– Вика, у тебя такой прекрасный цвет лица! И кожа!

– Лена, это все солярий.

– Так вредно же!

– Ага, во всем мире не вредно, а у нас вредно. У нас и памперсы вредно, и противозачаточные таблетки! Просто смех. Да я круглый год в солярий бегаю. Чего синего цвета-то ходить, когда вполне можно иметь красивый здоровый вид.

– Ну а как твоя готовка, как с домашним хозяйством?

– Вот в этом я, девчонки, действительно преуспела, скажу без ложной скромности. К тому же там все очень легко. Сначала книжек разных накупила. А книжки не просто к Германии адаптированы, а, мне кажется, конкретно к каждой улице. Там прямо так и написано: «Идешь в магазин такой-то, покупаешь пакетик такой-то. Кипятишь содержимое пять минут. В магазине напротив покупаешь другой пакетик. Им все засыпаешь, и получается легко, вкусно и некалорийно». И так про все. Любо-дорого. Вернер мной гордится. Если к нам гости приходят, я такие блюда забабахиваю – закачаешься!

– И главное, все из одного пакетика. – Наталья остается верна себе.

– Ну тебя! Не из одного. А собственно, что плохого, что люди едят немного и правильно?!

– Вика, а как у тебя отношения с его семьей-то сложились, с сыном, с мамашей? – мне все интересно.

Вика, уплетая очередное пирожное (про правильное питание думать будем по возвращении), рассказывала дальше:

– Сыночка почти не видим. У Вернера с ним взгляды не сходятся. А мамаша, божий одуванчик, у нас частенько пропадает. Но с ней никаких забот. Не видать ее, не слыхать. Со всем согласна. С утра до машины ее доведешь, руль в руки вложишь, и она в парикмахерскую порулила. После парикмахерской сеточку на укладочку нацепила и на встречу с такими же, как она, подружками. Сидят, кофеек с ликерчиком попивают. Как потом за руль-то садиться не боятся?!

Время, не останавливаясь, бежит вперед, и чем старше становишься, тем оно бежит все быстрее. И периодически понимаешь, что уже долго кого-то не видел, с кем-то не разговаривал. Мы не обижаемся друг на друга. Понимаем, что это жизнь. У всех семьи, работа, свои обязательства. Просто не до кого. Но в душе я всегда помню о своих подругах, о людях, которые мне дороги, и переживаю за них. Общение, к сожалению, и то очень редкое, случается в основном телефонически.

– Наталья, молодец, что позвонила. Я про тебя все время думаю. А времени не было набрать. Закрутилась совсем…

– Лен, ну о чем ты?! У меня все то же самое! Ты послушай, что я тебе расскажу. Вчера из Германии вернулась. Ездила к Виктории на день рождения.

– Вот это да! Ты же не собиралась.

– Представляешь, звонит мне тут Вернер и говорит, что решил жене на день рождения подарок сделать. Представляешь, за столько-то лет решился наконец. Чем же, говорю, Вернер, я могу тебе помочь? А он говорит, мол, ты и будешь подарком. «Вика моя опять что-то загрустила, вот я и подумал: давай ты приедешь сюрпризом! Виза у тебя рабочая есть, за билеты деньги компенсирую. У нас тебе тратиться ни на что не придется».

– Ну дает! Вот ведь мужик!

– Ты знаешь, я тоже о нем свое мнение изменила. Немец, конечно, зануда. Но Вику любит. На все ради нее готов! А с Викой, видимо, все-таки что-то не то. Рассказывал, что даже в Кению ее возил. Пытался повторить то романтическое путешествие. Они даже на гору поднялись. Но, правда, по щадящему маршруту. Который для туристов, с невысокой долей адреналина. Она была и счастлива, и благодарна. А потом опять в меланхолию впала…

– Вернер, ты можешь мне объяснить, зачем мы приехали в аэропорт?! У меня на сегодня были совершенно другие планы. Вот когда я теперь, по-твоему, пойду в магазин?!

– Вика, я же тебе говорил, что договорился с туристической компанией. А в магазин мы потом вместе съездим. А хочешь, я один съезжу.

– Один? И что ты там купишь?! Может, и приготовишь сам? Какая еще фирма туристическая? – Вика быстро шагала уверенной походкой по аэропорту. Вернер едва поспевал за ней.

– Я хоть в ту сторону иду? Привет, Наталья! Вернер, ну так что…

Вика остановилась оглушенная, понимая, что только что прошла мимо своей подруги, и с диким криком кинулась Наташке на шею.

– Аааа! Неужели это ты?! – Вика плакала и смеялась одновременно. – Наташка, как же я соскучилась! Постой, а что ты вообще здесь делаешь?!

– Привет, подруга! Приехала к тебе на день рождения!

– А меня почему не предупредила? И вообще, кто тебя встречает-то? Постойте, кажется, до меня дошло. Это мы, что ли, тебя встречаем?!

Вика повернулась к Вернеру.

– Вернер! Дорогой мой, хороший Вернер, спасибо тебе, за все спасибо. Я люблю тебя и очень счастлива с тобой. – Она подошла к мужу и обняла его. На глазах у обоих были слезы.

– Так, а меня кто-нибудь здесь любит? Я же все-таки гость!

– Гость, гость, самый дорогой и желанный, Наташка, как же я рада!

Не все в жизни Вики и Вернера было просто. Вика стала раздражительной, взрывалась по каждому поводу. Постоянно пилила Вернера. И все-то он делал не так и не то.

– Вик, ну так нельзя. Что ты его упрекаешь всю дорогу?

– А что ты его защищаешь? Он же тебе не нравился?

– Я была неправа. А теперь вижу, он настоящий, тебя любит. Это же надо подругу на день рождения жены за границу за свой счет притащить!

– Никак не могу ему того ребенка простить. И вообще, все чаще начала думать: а правильно ли сделала, что сюда приехала? Может, это была ошибка? Может, моя судьба осталась там, в Москве?

– Вика, ты живешь здесь уже почти десять лет. Ты просто забыла, как там все у нас. С жиру бесишься, подруга. Не дури. Вот я смотрю на вашу жизнь, на взаимопонимание. У вас все хорошо. Это просто у тебя период какой-то мрачный.

– Это правда, Наташка, период мрачный. Надо опять курс таблеток пропить.

– Вот такие, Лена, дела. В общем, им тяжело. И Вернера жалко, и Вику жалко.

– Действительно, может, период такой?

– Будем надеяться. Но как-то мне за нее неспокойно.

А вскоре случилась эта авария, искалечившая Вику. Вернер боролся долго, но в итоге сдал Вику в дом инвалидов.

– А знаешь, Лен, я его не осуждаю! Ну сколько можно ей памперсы менять? Он же молодой еще мужик. А с ней оставаться – себя похоронить. К тому же их больницы не то что наши, ты же понимаешь!

– Все равно, Наташ. У нее же никого там, кроме него, нет. Она вообще одна! Вот уж судьба. Может, и действительно ей уезжать не надо было? Так она страшно из Баку бежала, помнишь? И все у нее как-то было тяжело, все через препятствия, через преодоление. И такой ужасный конец. Что это, почему и за что? Неужели каждому свое предопределено и от судьбы не убежишь? Или все-таки дело в самом человеке? И нужно уметь радоваться тому, что есть, и принимать все с благодарностью, не сомневаясь. Или все-таки это та самая пресловутая тоска по родине, из-за которой невозможно нашим людям жить за границей и быть там счастливыми? Сложно все и страшно. Во всяком случае, вопросов в этой истории больше, чем ответов. Вот тебе и белый период с перламутровым отливом! И за всеми этими рассуждениями стоят два человека с переломанными судьбами… Что с ними теперь будет?

Призрак оперы

Лоран еще раз критически посмотрела на себя в зеркало. Да нет, все нормально, с чего это она так разнервничалась. Ей действительно не дашь пятьдесят лет. Никогда. Сорок, не больше. Подтянутая спортивная фигура, живой взгляд, быстрая походка. Особенно ее радуют комплименты Оливера. Юноши в пятнадцать лет отличаются особым максимализмом и отрицанием. Оливер, такой мягкий и ласковый еще буквально пару лет назад, изменился кардинально. Плохими враз стали все. Преподаватели, она, его мать, бабушка… Они всегда находили общий язык с Николь. Лоран иногда даже обижалась.

– В конце концов, это мой сын!

– А что ж ты его не воспитываешь? И почему он живет со мной?

– Мама, какое это имеет значение?! Школа рядом с твоим домом. Так всем удобнее. И потом, ты сама знаешь, сколько у меня в году командировок!

– Что ж ты не думала про командировки, когда его рожала?

И понеслась душа в рай.

Рождение Оливера обсуждалось. И Николь первая заговорила о ребенке.

– Ну хорошо, ты не хочешь замуж, кругом одни идиоты, безостановочно лезешь вверх по карьерной лестнице. Но ребенка-то родить нужно!

Мать об этом талдычила дочери в течение пяти лет. Лоран и сама все понимала. Она действительно много работала, руководила в крупном концерне в Инсбруке отделом внешнеэкономической деятельности. Работа отнимала все время и все силы. Или она сама так решила и заместила работой всю свою жизнь? И может, мать права? Про личную жизнь не думалось, ее все устраивало и так. И про детей раньше не думала, не видела их. А тут вдруг стала замечать милые детские кудряшки, беззубые улыбки, и уже не могла спокойно пройти мимо песочниц и гуляющих нянь с колясками. Сердце сжималось, появлялось совершенно новое и незнакомое чувство. Чувство одиночества.

Работа и вечно нервная Николь, которая не принимала ее жизнь. Вот если бы у нее появился сын, именно сын, он бы стал ее отдушиной, ее любовью и опорой. Ее Оливер. Откуда она взяла это имя? Нравилось. Лоран вскидывала голову, дергала плечом на очередные указания матери, но и сама думала о том же самом.

И вот Оливер родился. Ровно в тридцать пять лет. Они были счастливы, эти женщины, мать и дочь, Николь и Лоран. Лоран давно уже жила в своей студии на двадцать пятом этаже, в центре Инсбрука, а тут перебралась в родительский дом Николь. Это было замечательное время, вместе кормили, вместе купали, гуляли по осеннему лесу с ярко-синей коляской. Николь играла Оливеру на пианино ее любимого Моцарта. И даже это не раздражало Лоран. Она любила слушать игру Николь, в прошлом профессиональной пианистки. Но не любила Моцарта. Для Лоран композитор был слишком суетлив, легковесен. Вот когда Николь исполняла Рахманинова или Вагнера…

– Для этой музыки он еще слишком мал.

– Ты права, мама.

Да, как давно Лоран не называла ее просто мама. Все время Николь. У вечно враждующих матери и дочери в душе вдруг появилось друг к другу тепло, нежность.

Оливер рос хорошеньким и послушным мальчиком, в три года его отдали в вальдорфский детский сад, так решили они обе, и Лоран вернулась к себе в студию. Опять началась работа, опять командировки.

Сначала Лоран приезжала каждый вечер и даже оставалась ночевать. Постепенно поездки свелись к одному разу в неделю и выходным, которые она в обязательном порядке проводила с Николь и Оливером.

– Оливер скучает, – поджав губы, цедила мать.

– Но я же все равно целый день на работе.

– Но ты бы могла целовать его на ночь.

– И ради этого ехать пятьдесят километров!

– А ты думаешь, того не стоит?

Опять стена непонимания, опять недовольство.

Лоран не соглашалась с матерью. Оливер производил впечатление здорового и счастливого ребенка. Он рос в гармонии с природой благодаря установкам вальдорфской школы, был очень откровенным. Если бы что-то шло не так, он бы сказал Лоран. В школе их учили открытости, дети не были закрепощены. Главное, это быть самим собой. Найти себя в этом мире и жить в гармонии.

Николь жила по старинке, ей были непонятны такие отношения. Мать и сын должны жить вместе, бабушка не может заменить семью, достаточно того, что у Оливера нет отца. Она не верила в то, что и Лоран, и Оливер полностью довольны ситуацией.

Николь сама много лет назад приняла подобное решение – просто родила дочь. Это не было чем-то из ряда вон. Многие ее подруги рожали детей вне брака. Была ли она счастлива? Очень. У нее была ее дочь, ее музыка. И только много лет спустя Николь поняла, какую допустила ошибку. Она подумала о себе и не подумала о дочери. В итоге у Лоран в голове сформировалась совершенно неправильная, на взгляд Николь, схема жизни.

Лоран же так не думала. Ей казалось, что все течет разумно. У нее есть любимый сын, у мальчика есть мать, которой он гордится, которой может позвонить в любое время. Что еще нужно? Что про это думал Оливер, Лоран в голову не брала. И с тем, как к этому вопросу относилась Николь, она была не согласна.

Лоран умела отметать. Иначе бы она никогда не добилась своего нынешнего положения в компании.

Она ценила то, что имела, гордилась своими немалыми достижениями и радовалась сегодняшнему дню. У нее есть в жизни все. Ее Оливер, работа, которая приносит удовлетворение, Николь, которая не доставляет хлопот плохим здоровьем. Все, что требуется от жизни. И еще музыка. То, что привила с детства Николь. Сама Лоран, несмотря на свое добротное музыкальное образование, никогда не садилась за инструмент, хотя раньше подавала большие надежды и вполне могла продолжить дело матери.

Нет, она не захотела стать пианисткой. Кому все это нужно? Всю жизнь по четыре часа сидеть за роялем, потом глупо сломать мизинец и в итоге стать обыкновенной учительницей музыки?! Лоран не хотела стать заложницей обстоятельств. Она выбрала точные науки. Но музыка осталась для души. Она стала важной частью ее жизни. И ее тайной, Николь даже не догадывалось об этом. Лоран скрывала. Почему? Сама иногда удивлялась своей вредности. А ведь Николь была бы счастлива, узнав, что, надев наушники, дочь слушает Шопена, при этом не сомневаясь, что Николь играет куда лучше – акценты, расставленные ею, очень точны. В каждой командировке Лоран бежала в театр и поездки свои чаще всего планировала, сверяясь с репертуаром Венской оперы или Миланской «Ла Скала».

С Робертом они познакомились три года назад как раз в Венской опере. Лоран в антракте прогуливалась с бокалом шампанского по ее любимой верхней галерее, прокручивая в голове непростую музыку Шостаковича и восхищаясь великолепной росписью стен. В Венскую оперу можно просто ходить на экскурсию, это правда, где еще найдешь подобные интерьеры?

Незнакомый мужчина неловко развернулся со своим бокалом, и Лоран пролила шампанское на лиловую шелковую блузку. Тут же образовалось уродливое темное пятно.

– Непростительно! Что я наделал! – Мужчина вытащил платок из кармана пиджака и протянул его Лоран.

– Да нет, нет, все в порядке. – Лоран ужасно расстроилась, блузка была новой, но даже не в этом дело. Пятно на самом видном месте, впереди еще целых два отделения, а ей сейчас идти обратно в зал. Второй звонок. Она замотала головой, отказываясь от платка, попыталась отряхнуть пятно рукой, но стало еще хуже.

– Мне правда очень неприятно. Почти незаметно, – попытался соврать незнакомец, при этом густо покраснев.

Лоран отвела взгляд от своего пятна и взглянула на мужчину. Дорогой костюм, белая рубашка, идеально начищенные ботинки. Да, еще платок из тонкого батиста. Все атрибуты работника высшего звена. Наконец Лоран посмотрела в лицо обидчика. Ей уже очень давно стали неважны выражения мужских лиц. Рубашка, ботинки, часы, ручка. Вот так она оценивала всех мужчин. Лицо – только если в очках. Модные – не модные, что за оправа, какой фирмы.

А здесь она вдруг увидела глаза. Виноватые, испуганные, детские. Такие глаза были у Оливера лет до десяти. Потом подернулись холодом, но Лоран этим даже гордилась. Растет настоящий мужчина. А тут вдруг такая беззащитность.

– Вы только не переживайте, все высохнет, даже пятна не останется. Это хорошее шампанское.

Лоран наконец взяла себя в руки.

– Глупости все это! Не обращайте внимания. Лоран Боме. – Она протянула свободную руку.

– Очень приятно. Роберт Штерн. Можно просто Роберт. О! Третий звонок, позвольте я вас провожу. Где вы сидите?

Проходя мимо буфетной стойки, Роберт поставил пустые бокалы из-под шампанского и, поддерживая Лоран под руку, провел ее в зрительный зал.

– Если вы не возражаете, я угощу вас шампанским в следующем антракте.

– А как я вас найду? Мне вас здесь подождать? – Лоран сама удивилась своему неловкому вопросу. На них уже начали бросать недовольные взгляды.

– У бюста Малера, – бросил Роберт и скрылся уже в темном зале.

Надо же, у бюста Малера. Ведь не каждый знает, что в Венской опере есть бюст бывшему директору театра. Причем работы самого Огюста Родена. Лоран знала. Интересно, что и Роберт тоже. Она производит впечатление культурной женщины? Или Роберт только с такими и общается? Или это была проверка?

Весь следующий акт Лоран пыталась сосредоточиться на балете Баланчина и не обращать внимания на холодящий влажный шелк блузки. Но из головы не шел Роберт, его наивные глаза и то, что он знает, кто встречает гостей Венской оперы. Только истинные ценители театра обращают внимание на бюст Густава Малера.

Они встретились и в антракте, и после спектакля, и потом полночи гуляли по Рингу.

В жизни Лоран случались мужчины, но ей это было не очень интересно. Иногда ей вообще казалось, что она не такая как все. Холодная, как и Николь. Лоран не знала своего отца и никогда не видела друга у матери. Мать много внимания уделяла дочери, своим ученикам и музыке. Находила новые клавиры, с удовольствием играла вечерами просто для себя. Как правило, Лоран с вызовом закрывалась у себя в комнате, делая вид, что это ее никак не трогает. А на самом деле, она сидела на диване и, затаив дыхание, слушала, как играет мать. И никогда не говорила, что это божественно.

Может, такое передается по наследству, и любовь к музыке может заменить любовь к мужчине?

А если мужчина так же влюблен в музыку, как и она сама? В чем-то их взгляды с Робертом сходились, в чем-то нет. Малер – да! Вагнер – да! Моцарт – у Роберта тоже получалось – да, у Лоран – нет! Не совпали и по Чайковскому. Еще почему-то Роберт не любил «Севильского цирюльника» Россини.

– Но почему?!

– Ну а почему ты не любишь «Волшебную флейту» Моцарта?

– Терпеть не могу. – Они смеялись, улыбались друг другу, как-то незаметно уже взялись за руки.

Роберт к тому же был потрясающим рассказчиком.

– А ты знаешь, кто придумал выключать свет в зрительном зале? Густав Малер! Чтобы зрители смотрели на сцену, а не на драгоценности друг на друге.

– А я не всегда понимаю его музыку. Слишком много полифонии.

– Он вообще был сложным человеком. – Роберт даже остановился. – Еврейский мальчик из очень бедной семьи, всего добился сам. Ты знаешь, что для того, чтобы стать директором Венской оперы, ему даже пришлось принять католичество?

– Ты считаешь это возможным? Он же в какой-то мере предал свой народ? – Лоран сразу пожалела, что высказалась так резко.

– А я считаю, и, кстати, не только я, что с его приходом в Венскую оперу произошла маленькая революция. И ради вот этого стоило. Конечно, стоило!

Они разговаривали и разговаривали, обсуждая без устали оперы Вагнера и Верди. О том, что ей так дорого, Лоран говорила первый раз в жизни так откровенно. Она даже не предполагала, как это важно не просто чем-то увлекаться, а найти единомышленника, с кем-то наконец обсудить свои взгляды. И потом, ей очень понравился Роберт. Она не хотела расставаться, вновь и вновь наматывая круги по Рингу.

– А вот и мой отель.

– Хорошо, я рада, что мы встретились. – Лоран протянула руку, и Роберт взял ее, поднес к губам и поцеловал.

– Можно сейчас сказать все что угодно, но мы говорим уже три часа подряд. Ты можешь повернуться и уйти, или мы вместе пойдем ко мне в номер. Выбирай.

Решение было принято. Роберт решил за обоих. Лоран была счастлива просто подчиниться Роберту, безотчетному чувству. Сколько лет она все решения принимала сама. За всех. За себя, за Николь, за Оливера. Она к этому так привыкла, что не представляла себе, что бывает по-другому! И это так чудесно, когда тебе говорят: «А сейчас ты идешь вот в этот отель, и проводишь ночь со мной. И никогда об этом не пожалеешь».

Так закружилась ее голова первый раз в жизни. Возвращаясь на машине домой, в Инсбрук, она думала, сколько же лет прошли у нее впустую! Как могла она жить без этих чувств, без Роберта, довольствуясь только сыном, мамой и работой?! Да, еще музыкой. И ведь именно музыка скрепила их удивительную связь!

Лоран ни с кем не говорила об этой своей страсти, а Роберт вдруг поддержал ее, он точно так же бредил музыкой. Знал, где в следующем месяце поет известный итальянский тенор Флорес и когда заканчивает сезон в Вене Государственный симфонический оркестр. Он тоже ни с кем не делился своими чувствами к музыке. Хотя возможностей у него было больше. Кроме сына у Роберта в наличии имелись дочь и жена.

Лоран решила не зацикливаться на этом. Она не собиралась никого уводить: просто провела прекрасные выходные, была рада, что есть люди, близкие по духу, и, как женщина, полна чувств и эмоций.

Да, она никого не уводила, но с Робертом они стали встречаться. Место свидания было всегда одним и тем же. Все тот же Густав Малер. А дальше спектакль Венской оперы, который они смотрели из одной и той же ложи. Затем шампанское в антракте, прогулка по Рингу и ночь в пятизвездочном отеле. Иногда это были два дня. Но все и всегда начиналось с Малера. Роберт придумал такое романтическое начало всех их свиданий, и Лоран поддерживала эту таинственность. Они никогда не виделись до спектакля, никогда не шли в театр вместе. Встречались у бюста или уже в ложе, если Роберт предчувствовал, что может опоздать. И каждый раз Лоран наряжалась с особым трепетом и шла как на первое свидание, не зная, что ждет ее сегодня.

Изменения в Лоран не могли не заметить ни Николь, ни Оливер.

– Мам, никто никогда не даст тебе твой возраст. А в последнее время ты стала одеваться по-другому. Раньше ты юбки не носила.

– Да? Ты заметил, иди сюда. – Лоран притянула к себе сына. – А тебе как больше нравится?

– А мне все равно, ты же моя мама.

– Ты знаешь, мне больше нравится, когда ты называешь меня мама, а не Лоран.

– Но ты же называешь бабушку только Николь?

Лоран никогда не приходило в голову, что Оливеру это важно и что он вообще обращает на такое внимание.

– Да? Не замечала.

– А ты вообще стала очень рассеянной!

– Да? – Лоран поняла, что ведет себя глупо. Она потрепала сына по голове. Как же он изменился. Вырос и стал очень похож на своего биологического отца. Лоран не любила вспоминать эту давнюю историю. Да истории, собственно, и не было. Встретились с бывшим одноклассником. Зачем Лоран отправилась к нему домой, да еще и осталась у него ночевать, ей было неясно самой. Но что случилось, то случилось. И вот у них есть Оливер. С его отцом она больше никогда не встречалась, от общих знакомых знала, что он переехал в Венгрию. Ей даже никогда не хотелось увидеться с ним, рассказать, что вот есть сын, и, между прочим, они похожи. Только внешне. Оливер стопроцентно только ее сын. Ну и, отдавая долги, немного Николь тоже.

Николь спросила прямо:

– Ты влюбилась?

– Так заметно?

– Естественно!

– Да. Мама, я счастлива.

– У него есть семья?

– И опять – да. Это имеет значение?

– Если ты влюблена, то самое прямое.

– Что же делать?

Николь задумчиво посмотрела на дочь.

– Ты знаешь, почему-то говорят, что дочь часто повторяет судьбу матери. Я не хотела, чтобы ты оставалась одна, я мечтала о том, что у тебя будет семья, любящий муж. Но тебе это было не надо. Я рада, что ты наконец проснулась. Но я не хочу, чтобы тебя обидели.

– Как он может меня обидеть?

– Закончив ваши отношения. А это рано или поздно произойдет.

– Останутся воспоминания. И благодарность за то, что помог мне узнать себя.

– Больше всего на свете я хочу, чтобы ты была счастлива.

Лоран подошла к Николь и поплотнее запахнула на ней шаль.

– А я думала, что значение имеет только Оливер.

– Оливер – внук, а ты была и останешься для меня моей единственной девочкой. И я за тебя волнуюсь.

Лоран переживала новый период в своей жизни. Вдруг на все начало не хватать времени. Она поняла, что нельзя работать постоянно, стала чаще ночевать в доме матери, вникать в переходный возраст Оливера, проводить среди недели тихие семейные вечера.

– Мама, а поиграй-ка Шопена. Оливер, посиди с нами. Шопена никто так не играет, как наша Николь!

Билет на сегодняшний спектакль Лоран получила по почте. Как всегда. И впереди еще целых две недели, можно правильно спланировать свое время. Почему она вдруг почувствовала неладное? Россини, «Севильский цирюльник»? У Роберта поменялись взгляды или что-то изменилось в их отношениях? А что, если их отношения оборвутся, она расстроится? Нет, нет, Лоран старалась не думать об этом. Она никогда не была паникершей, умела принимать удары судьбы. И потом, о каких ударах, собственно, идет речь? Никакой паники! Любая ситуация решаема, все в наших руках.

Но, собираясь в Вену, она не стала брать с собой специально купленное для следующего выхода ярко-красное платье с открытой спиной, взяла строгую серебристую юбку от Сары Пачини и шелковый черный свитер. Будь что будет.

Лоран еще раз посмотрела на себя в зеркало. Ухоженная женщина с красивой стрижкой, хорошей фигурой. А ведь она должна нравиться мужчинам. Почему же за столько лет – и только Роберт? Главное – что наконец-то Роберт. Она выбросила дурацкие мысли, взяла маленькую театральную сумочку и решительно пошла к двери.

Странно, почему же ему не нравится «Севильский цирюльник». Она смотрела в зал на улыбающихся людей, которые неотрывно следили за веселыми персонажами оперы. Вон напротив какая приятная пара, сразу видно – муж и жена, всю дорогу держатся за руки, в следующей ложе – трое, две женщины и мужчина, видимо, коллеги по работе, а вот вездесущие японцы, потом будут всем рассказывать, что были в Венской опере.

Лоран не смотрела на сцену и не слышала музыки, она смотрела в зал, все-таки пытаясь найти Роберта. Она знала, что обманывает себя, Роберт больше не придет. Почему же так вышло, почему закончился этот роман и был ли он вообще? А может, к ней явился тот самый Призрак Оперы? Да, он пришел за ней, побыл какое-то время рядом, а когда понял, что с Лоран все в порядке, скрылся за портьерой. Или она все придумала? И не было никакого Призрака Оперы и этих долгожданных и бурных свиданий. Нет, конечно, нет! Она не могла все это выдумать! И потом, как изменилась она сама, ее жизнь, жизнь ее семьи. Он был, ее Роберт, даже если под маской скрывался всего лишь Призрак Оперы.

Лоран первый раз не слышала музыки. Сможет ли услышать ее снова? Но она смогла услышать саму себя, с остальным справится. Лоран еще раз бросила взгляд на соседнее кресло. Никого. Только букет цветов, мемуары Альмы Шиндлер, жены Малера и красиво запакованная коробка с шампанским. Портьера чуть покачнулась. В прошлом веке можно было бы подумать, что от колыхания свечи…

Молитва святой Рите

– Милая Рита, святая до невозможного, не оставь меня в моих мучениях. Дай мне сил, сделай так, чтобы все, что я узнала, было неправдой. Нет, что за люди? Как могли они такое наговорить?! Рита, помоги мне осознать все, что случилось.

Маргит достала из сумочки скомканный платочек и в который раз за сегодняшнее утро приложила его к залитому слезами лицу.

– Рита, ты терпела всю жизнь. И как ты только это делала, прости меня, господи? Я не огрела утром мужа сковородкой, только вспомнив про тебя. Рита, муж изменял тебе всю жизнь, колотил тебя почем зря, и ты встречала его с поклоном и улыбкой. Я так не смогу, Рита, и даже не проси!

Маргит уже начала говорить вслух, широко размахивая руками. Она с опаской оглядела Базилику. Вроде никто не смотрел в ее строну. Рядом со святой Ритой она находилась одна. Только Рита, многочисленные таблички прихожанок, которым уже помогла святая, и сама Маргит.

– А табличек-то, табличек! – Маргит провела руками по мраморным дощечкам. – Святая Божья матерь! Неужели у всех этих бедных женщин мужья тоже гуляли? Несчастные. И за что им так? Вот ведь мужики сюда не приходят. Их жены, верно, сидят дома или хотя бы делают вид!

Маргит начала вчитываться в имена, выгравированные на табличках, на какое-то время забыв о своем горе.

– Ласло… Это не Ютка ли? Да нет, вроде не она. Ласло в городе как собак нерезаных. А это кто? Неужели Изабелла?! Святая Рита! Вот тебе и раз. Ни в жизнь бы не подумала. Все ходит под ручку со своим Яцеком: «Здравствуйте, как поживаете?» А сама – вон чего. И табличка какая-то совсем невидная. Нет, у людей совершенно нет вкуса.

Маргит тяжело вздохнула.

– Великодушная Рита, помоги. И я тоже принесу тебе мраморную табличку. И не такую уродскую, как Изабелла. Вот ведь скряга! Я закажу самую красивую, Рита, из розового веронского мрамора. Только, прости, я не напишу своего имени. Просто розовый мрамор. И повешу тебе у самого сердца. Только помоги. Накажи эту поганую свинью Мартину. И чего она зарится на чужих мужей? Нет, ну сама посуди, чего ей в этой жизни не хватает? Муж есть, детей двое. Ноги, правда, кривые, да голова здоровая. Нет, ну как мог мой красавец Иштван позариться на эту страхолюдину! Наверное, она его приворожила. А нос? Ты видела ее нос, Рита? Он же свисает до самого подбородка. А волосы? Рита, разве может уважающая себя женщина иметь такие волосы?! Ну купи себе, в конце концов, парик. Эта гадина сопровождает моего мужа во всех командировках! Подумают, что у нас бедная компания, не можем сотрудницам на дорогой шампунь заработать.

Маргит шумно высморкалась и протерла платочком лицо древней скульптуры. Мраморная Рита смотрела на Маргит с участием и жалостью.

– Думаешь, все так плохо? Но мы прожили вместе двадцать семь лет. Рита, как он мог? Пусть гром небесный разразится над его головой! Как мы будем смотреть в глаза нашим детям, их половинкам, внукам, в конце концов! Ой, что я говорю? Внукам, понятное дело, все равно. А я, как же я? Я же не смогу теперь зайти на рынок. Наверное, все торговки уже в курсе. Рита, помоги сохранить этот разврат в тайне. Хотя какая тайна, если про этот кошмар мне рассказала Петра. Кладовщица! Рита, она работает у Иштвана на фирме кладовщицей. Нет, ну она, конечно, так не думает. Говорит, заведует складскими отделами. И на работу ходит в короткой юбке и в туфлях на высоких каблуках! Рита, у людей нет совести! Представь, ей пятьдесят три года. И целый день по полкам тягает коробки, туда-сюда, туда-сюда.

Маргит не удержалась, чтобы не изобразить Петру, пару раз нагнувшись и отклячив зад.

– Рит, бордель! Это настоящий бордель. Ходить грузить коробки на каблуках и в юбке, едва прикрыв трусы. Срам один, по-другому не скажешь.

Маргит схватилась за голову.

– А может, она тоже копала под моего Иштвана? А? Рита? Ты как думаешь? Ты видела, как она вчера в крепости на празднике задирала ноги, прыгая через костер? Нет, ну где это видано, бабе полтинник, а она через костер сигает. Настроение у нее, видите ли, хорошее. Так ты о других подумай. Разве оно улучшится после взгляда на твои прыжки. А потом, промахнуться ведь могла. Хотя это, конечно, не страшно. Ее Гергли точно расстраиваться бы не стал. Ой, Рита, муж Петры мигал мне всю дорогу вчера на празднике. Вот тоже козел старый. Ну ты подумай! И младше ведь меня. Да, Рита, на целых полгода. Ай, ладно, мне на это вообще наплевать. Тем более что после своих прыжков Петра и намекнула мне на неверность Иштвана.

Маргит опять залилась слезами.

– Рита, конечно, я ей не поверила. Нет. Он не мог. Но я не спала всю ночь, все думала и думала про эту кривоногую Мартину с ее длинным, как у пеликана, носом. У Иштвана же, в конце концов, хороший вкус. Во всем городе нет женщины, которая была бы достойной его улыбки, положения, и главное – его денег. Ой, Рита, я аж вся вспотела. Нет, его денег достойны только мои дети. Даже не их мужья и жены. Пусть катятся куда подальше! Слушай, Рита, они мне надоели. Никакого уважения. Представляешь, когда Ешка хотел назвать сына в честь отца, его вредная Эрика сказала, что этого не допустит. Ну скажи ты хотя бы тихонько, чтобы мы с Иштваном не слышали! Нет же, выступила при нас, прямо в роддоме. И начала хохотать, чуть не описалась. Как будто это смешно. Ну мы тоже с Иштваном криво улыбнулись. А наш Ешка хохотал вместе со своей глупой женой. Бедный Ешка. Она уже сейчас вьет из него веревки. Рита, как жить? Мы всю дорогу, пока ехали с Иштваном из роддома, не могли успокоиться. И что наш Ешка в ней нашел? Мальчик ошибся. А ведь и вправду, Рита, ты права! Эта несдержанная Эричка может теперь запустить лапу в наш карман. Это ж надо, какая хватка!

Маргит насухо вытерла глаза.

– Нет, главное выступить одним фронтом. Иштвану, во всяком случае, она тоже не нравится. А этого безымянного мальчика мы воспитаем. Как-то же двух детей подняли. Рита, как радовался Иштван рождению Ешки. Вицушке тоже радовался. Но Ешка – первенец, и потом, сын. Из роддома нес его на руках. Так мы и шли: он на вытянутых руках с Ешкой, а я бежала рядом, поддерживая мужа, чтобы не споткнулся да не свалился, как мешок посередь дороги.

Помогал мне, как мог. Мог, конечно, не так чтобы очень. Нормальный мужик. Курить бросил – сыну вредно.

Маргит опять достала платок из сумки.

– Потом строились. Это уже Вицушка родилась. В такие долги влезли, вспоминать тошно. Пришлось мамины серьги продать. До сих пор простить себе не могу. Что мы на те серьги купили? Два бревна. В каком месте дома те два бревна, кто вспомнит? А как те серьги продавала, до сих пор помню. Соседка, как услышала, все деньги с книжки сняла, мелочью отсчитывала, даже задуматься мне не дала. Я только заикнулась про продажу, она уже тут как тут: «Ты, Маргишка, Ютке не предлагай. Я сама их куплю. Еще и от себя чайник электрический прибавлю». Эх, может, если бы задумалась, и не продала бы. Вот дура-то. И чайник сдох через месяц. А? Рит? А может, и хорошо, а то думай теперь, кому эти сережки достанутся. Матери безымянного мальчика?

Маргит заглянула прямо в глаза мраморной Рите.

– Рита, не волнуйся! Даю тебе слово, эта свинка Мартина нашу жизнь не перепортит. Уж, прости, может, я не очень в твое ученье вникала. Ты ведь, Рит, как говоришь? «Терпи и прощай. И муж к тебе вернется, добрый и ласковый». Слышала, Рит, к тебе вернулся, добрый и ласковый. Ты сколько лет перед этим загубила? Почти двадцать? Подумать страшно. А потом все равно его убили? Да сыны еще за него мстить пошли, оба погибли. А может, Рита, надо было его, все-таки, по старинке – сковородкой? А? И сама бы не мучилась, и детей бы сберегла? Ты уж, Рита, прости, я так не смогу. И сил у тебя прошу не на терпение, на борьбу! Великодушная Рита, знаю, ты меня не оставишь и будешь за меня молиться, потому что правда на моей стороне.

Маргит приложилась губами к подолу мраморного платья и пошла к выходу.

На ступеньках церкви св. Антония Падуанского она еще раз оглянулась, послала святой мученице Рите свой последний поклон и уверенно зашагала через площадь Иштвана Добы к своему дому. Шумели вековые липы, разнося далеко вокруг дивный запах липового цвета. С бронзового пьедестала смотрел на нее национальный герой Иштван Добо, к которому привыкла с детства. Тоже борец за счастье и справедливость.

«Рита поможет. Всем помогает – и мне поможет. Не забыть заказать мраморную дощечку. Где вот только взять веронский мрамор? Раз обещала – найду!»

Женщина и возраст

Поездка в Париж для Натальи всегда была небольшим погружением в сказку. И в первую очередь в этом городе она по-другому ощущала себя. Сложно объяснить, но это всегда было именно так. Она шла по улице и чувствовала себя женщиной. На нее обращали внимание. Не просто скользили взглядом, как мы привыкли, взгляд на ней останавливался. Сначала всегда шло приветствие:

– Бонжур! Мы рады, что ты идешь по той же улице!

А потом легкий, ни к чему не обязывающий разговор глазами:

– Ого! Да у тебя прекрасный шарфик! Знаю, знаю, с блошиного рынка! Но это почти не заметно.

Или взгляд мог быть слегка снисходительным:

– Не очень-то тебе подходит этот берет, без него ты могла бы выглядеть значительно моложе, выкидывай без сожаления. И не рассчитывай, что его заберет внучка. Сразу в помойку!

Да, это всегда был небезразличный взгляд. То, к чему она давно уже привыкла в Москве. В лучшем случае заденут локтем, могут даже больно задеть. Остановишься, задохнувшись, еще проводишь взглядом, но это не конкретно к тебе, это просто потому, что тебя нет. В Париже ты есть. И хочется выпрямить спину и даже надеть туфли на устойчивом каблуке. Такие, в которых ходят парижанки.

Заметили, какие у них ноги? Тонкие лодыжки, юбка, чуть прикрывающая колени. Им есть, что показать.

Как всегда, Наталья планировала остановиться у своей давней подруги Любы. Вместе учились на филфаке МГУ. Наталья по окончании университета ударилась в науку, Люба – в любовь. В итоге Наталья, как она часто повторяла, так и бьется всю жизнь с идиотами студентами, а Люба за своей любовью улетела в Париж.

– Тут тоже идиотов полно, не передергивай. Возьми хотя бы моего Анри.

Анри – это муж, та самая любовь. Идиот – это понятное дело – любя… Как там у братьев Вайнеров? «Даже «сволочь» можно сказать так, что человек растает от удовольствия».

Они живут вместе вот уже сорок лет. Вместе живут – это, конечно, сказано смело. То есть Люба-то живет с Анри, сама она в этом нисколько не сомневалась, а вот Анри…

Наталья всегда приезжала в Париж на три недели, мужа Любы за все это время видела от силы раза два. Первый раз в аэропорту, он обязательно встречал лучшую подругу жены в Орли. Второй раз – на вечеринке по случаю ее приезда.

Провожать Наталью в Москву уже никто не вызывался. Оно и понятно, не только она уставала от Любы и Парижа, и подруга от нее. А может, Любе казалось, что она Наташку всему научила, можно уже и отпускать с богом? И поэтому она даже не напрягала торжественными проводами Анри?

– Не придумывай! Я возьму такси, – Наталья это говорила больше для себя, ей особенно никто и не возражал, – ну и что, что дорого! А в Париже все дорого!

Анри жил не в Париже, а в их загородном доме. Наталье каждый раз как-то неудобно было напрашиваться с визитом в этот дом, хотя страшно подмывало. Благоразумие останавливало. Почему-то ей казалось, что она там может встретиться с чем-то странным. И этим своим знанием расстроить Любу. А так живет и живет.

Анри – брокер. У него сложный рабочий день. Ему нужно отдыхать.

– Ну ты же понимаешь? Здесь не развернуться!

Действительно, после тридцатидевяти метровой московской квартиры эта стометровая, практически напротив Люксембургского сада, казалась совершенно неуместной для проживания двух человек. Тут и для Натальи-то места с трудом хватало. Все пространство занимали кошки, которых было семь, и диванные подушки в красивых наволочках в китайском стиле.

– У тебя три дивана, а сесть некуда!

– Дети в Африке спят на сырой земле, – тут же парировала Люба.

– Хорошо, что ты подбираешь котов, а не детей.

– Твоя Страна Советов сделала тебя бесчеловечной. Куда делась твоя доброта?

– Я как раз из доброты и не держу домашних животных.

На этом месте Люба понимала, что она перегнула палку, ясно, что обе сразу же подумали о детях, которых у Натальи так и не случилось. И Любе до сих пор казалось неудобной эта тема. Хотя о чем уже можно было говорить? Через два года им обеим стукнет по шестьдесят.

У Любы и Анри дети как раз-таки были. Как правило, они тоже приезжали на вечеринку в честь приезда Натальи. Глядя на них, она печалилась: как быстро бежит время.

Два бравых мужика под сороковник каждый раз появлялись с разными девицами. И все четверо выказывали ей практически вселенскую радость. Николя и Серж обнимали ее, как будто Наталья приходилась им родной бабушкой. Почему-то они забывали, что по возрасту она им годилась в матери, хотя, на ее взгляд, выглядела она совсем даже неплохо. Во всяком случае, в отличие от Любы, не забывала красить волосы.

– Натали, как ты? – это всегда говорилось по-русски, дальше они переходили на французский.

Дамы, с каждым годом становящиеся все моложе (как показалось Наталье, в прошлый раз им было уже лет по двадцать), тоже кидались Наташе на встречу. Из разговоров девицы понимали, что встречи такие проходили ежегодно, и их совершенно не волновало, что кто-то их замещал в прошлый раз. Главное, сегодня они здесь. И видят эту самую русскую Натали, которая помнит зарождающуюся и вечно не угасающую любовь. Да, вот это и есть самое важное. Любовь не должна угасать. А что для этого нужно делать? Да! Подбрасывать новые угли! Главное – это процесс!

– Благодаря тебе хоть с сыновьями встречаюсь. Они очень ценят твои приезды.

– Любка, не странно ли? Почему они мои приезды ценят больше, чем встречи с родителями?

– И что здесь странного? Мы, слава богу, живем в одном городе, в любой момент можем увидеться. Ты вот часто со своей маман встречаешься? То-то же! И потом, мы не расставались восемнадцать лет. Можно сказать, друг от друга подустали. А ты – история. Даже больше, ты – история нашей семьи.

Сборы чемодана всегда были недолгими. Прямо скажем, Наталья брала с собой совсем мало. Нижнее белье, пара туфель и подарки для исторических французов, которые ее считают семьей. Нет, не так, историей семьи. Это другое. Люба всегда подчеркивала, что ближе Натальи у нее никого нет. Ближе-то нет, но сокровенным с подружкой не делилась. Люба стала настоящей француженкой и сор из избы не выносила. С кем там живет ее муженек в загородном доме? Кому тот самый дом принадлежит?

С другой стороны, после приезда из Парижа Наталья и сама переставала думать на эту тему. Кому какая разница. Особенно ей? Ее, что ли, муж? Если даже вон саму жену такое положение вещей вполне устраивает. Да, сначала не интересовало, но спустя пару месяцев Наталья начинала рассуждать на эту тему. А вот почему? Да уж… Русский менталитет. Посмотришь наш телевизор, где постоянно идет переживание за чужую жизнь, поневоле заразишься такой же болезнью.

– Сгущенки хочу, умираю. И зефира в шоколаде.

Собираться в Париж Наталья начинала недели за две. Ставила к окну два стула, водружала на них чемодан и бросала туда, что вспомнит. Ей нравилось специально создавать для себя ощущение поездки.

Сгущенка, зефир в шоколаде и обязательная буханка бородинского хлеба – походный набор для поездки в Париж.

Про хлеб, как правило, не упоминалось, но как-то Наталья приехала без буханки.

– А хлеб? – расстроилась Любаня, разбирая подарки.

– Ты же не просила.

– Это само собой разумеющееся.

Никаких особенных нарядов не набирала. Обязательным было только платье на вот этот самый званый вечер, дальше в чемодан складывалось что-нибудь удобное домашнее, тапки, коих в доме французской подруги для гостей не предполагалось, и пара комплектов для прогулок.

Наталья давно себя уже определила в восточный стиль. Не то странно, не то модно. Кстати, этому ее научила Любаня. Ну и конечно, китайские подушки сыграли свою роль.

– Что это за юбки, блузки? Выглядишь, как бабушка.

– Если бы у меня были внуки, я бы и была бабушкой.

– Ну, во-первых, их у тебя нет, а, во-вторых, после шестидесяти возраст у женщин стирается.

– Так нам вроде еще нету.

– Но мы должны об этом задуматься. Посмотри, как выглядят настоящие француженки. Нет, не молодые, а те самые бабушки. Никогда точно не определишь, сколько им лет.

– Да. То ли сто, и она сошла с ума, то ли пятнадцать, но она только что вышла из детдома.

– Но на них нескучно смотреть. Что делает женщину женщиной, а француженку француженкой? Ну? Вопрос на засыпку.

Наталья задумалась:

– Шарфы и крупные украшения. Цветные кофты и широкие юбки.

– Но главное что?

– Может быть, обувь? – Наталья пожала плечами.

– Фабрики «Скороход»… Все же Советский Союз из твоей головы не выветрить. Браслеты!

– Неожиданно!

– Запоминай.

Прошлогодний визит был достаточно напряженным. Люба была издергана, дети на праздник по случаю приезда русской «небабушки» вообще не пришли. На вопрос Натальи: «Pourquoi?[5]», Люба бросила:

– Не спрашивай.

Почему не спрашивай? Что значит – не спрашивай? Вот вечно она такая. То «историческая лучшая подруга», то не спрашивай. А она же только приехала. Она еще не привыкла, что нужно просто наблюдать и самой делать выводы. И делиться этими выводами исключительно с самой собой. Через неделю она привыкнет. Но пока тяжело.

Зато тогда пришла Мадлен. Она была их явно постарше. Хотя иногда Наталье казалось, что парижанки специально добавляли себе возраста. Слишком много тона на лице, слишком яркая помада и, да, права Люба, браслеты на руках. Причем много. Ходит – звенит. Не у всех руки идеальны, к чему подчеркивать? Непонятно.

Мадлен обращала на себя внимание сразу. Высокая, очень худая, с коротким седым ежиком волос и огромными, практически африканскими кольцами в ушах. Бирюзовый хитон и серебряные шлепки делали Мадлен еще выше и экзотичнее. Но все же главное было не это. За талию ее приобнимал невероятной красоты молодой француз. Такой же высокий и стройный, в белой рубашке и сильно обтягивающих джинсах он наповал сражал своей атлетической фигурой. Юноша знал о том впечатлении, которое производит на окружающих, это чувствовалось по его уверенным манерам, но он делал вид, что ему нет до остальных никакого дела. Молодой француз постоянно откидывал назад копну темных волнистых волос и ни на секунду не отпускал от себя Мадлен.

Какая между ними была разница? Лет тридцать? Больше?

Она могла быть для него и матерью и молодой бабушкой. Но была любовницей. Тут же пришел на ум любимый роман «Анна Каренина», который Наталья знала наизусть. «Вы не ошиблись. Я была и не могу не быть в отчаянии. Я слушаю вас и думаю о нем. Я люблю его, я его любовница, я не могу переносить, я боюсь, я ненавижу вас… Делайте со мной, что хотите».

Да, все так. Про их страстный роман читалось по их взглядам, прикосновениям, по тому, как он ни на секунду ее не отпускал. Это был какой-то танец. Она пыталась от него отойти, он перехватывал ее руку. Если ей все же удавалось пройти чуть дальше, он в том же направлении постоянно держал руку вытянутой, чтобы она, отступив шаг назад, опять смогла на нее тут же опереться.

Что больше всего удивило Наталью? То, что влюблен был Он. Мадлен всего лишь позволяла себя любить. Она практически на него не смотрела, просто улыбалась. Не ему, а своему состоянию, счастью внутри себя, она наслаждалась моментом. Господи, какая уверенность в себе, и Мадлен нисколько не выглядит смешной.

В какой-то момент женщине все же удалось вырваться на кухню одной, без него.

– Ну наконец-то, я думала, он теперь и в туалет с тобой ходит. А уж просто бокал с подружками выпить ты вообще теперь никакого права не имеешь. Где ты его подцепила?

– Не поверишь, в Тюильри. Смотрела на воду, качала туфлей на ноге и вдруг почувствовала, что меня кто-то фотографирует.

– И?

– Все. Дальше мы уже не расставались.

– Он очень красив, – вставила Наталья и тут же поняла, что сморозила глупость, – я хотела сказать, вы очень красивая пара.

– Не извиняйтесь, Chéri[6]. Я все прекрасно понимаю. И он действительно красив до умопомрачения. И я изо всех сил стараюсь не раствориться в этих отношениях.

– Такое возможно?

– Для меня по-другому нельзя. Я отдаю себе отчет в происходящем. Я ведь разумный человек. Это эйфория. Он действительно влюблен, как это не кажется парадоксальным. Но это не может длиться вечно. И я не могу себе позволить стать для него немощной старухой.

– А что это для вас?

– Я читаю роман. Мне он ужасно нравится. Но я не героиня. Я читатель.

– Какая вы мудрая.

– От безысходности.

Люба тогда отказалась обсуждать роман Мадлен.

– Мир сошел с ума. Не знают уже, чем себя развлечь. Хорошо хоть, что хватило мозгов в него не влюбиться. Правда, я не очень-то во все это верю.

– Ну она же сказала: читает роман.

– Мало ли что она сказала…

За два дня до отлета позвонила Люба.

– Возьми что-нибудь черное. В пятницу похороны Мадлен.

– Какой ужас! А что случилось?

– Покончила с собой.

– Не могу поверить…

– И зря. Сколько в тебе, Наташа, все же романтики. Начиталась «Алых парусов». Да, скажу тебе, подруга, так. Мадлен пыталась обмануть себя, нас всех, весь мир. Роман она читала… Да невозможно все это! Естественно, она влюбилась. И естественно, он ее бросил. Поматросил и бросил. Роман продолжался девять месяцев, все как положено. Ну а потом, должно же что-то или кто-то родиться! В каком-то случае рождается ребенок, в каком-то – хорошие крепкие отношения, иногда семья, а иногда случается и что-то мертворожденное. Это все не я сейчас придумала, это ей так Он все по полочкам разложил.

Мадлен всегда была очень закрытой. А тут пришла ко мне с бутылкой «Розэ» безо всякого предупреждения. Позвонила в дверь. Нашла в себе силы об этом рассказать. Наверное, думала, выговорится, станет легче, придет в себя. Не вышло.

– Она тебе сказала, что все-таки в него влюбилась?

– Представь себе, до этой самой его поучительной лекции она все читала про них книгу. А потом бац! Трагический финал. Только не в книге, а в жизни. И ни с соседкой, а с тобой. Сначала пыталась с этим жить, потом приехала ко мне. Мы выпили две бутылки «Розэ», хорошо, что у меня в холодильнике стояла точно такая же. Мадлен все мне подробно рассказала, мы обсудили и еще раз поняли, что природу не обманешь. Мне казалось, что она ушла от меня в достаточно стабильном состоянии. Тревожная, конечно, но уверенная в своих силах. Даже предположить не могла. Иначе бы не отпустила ее. А Мадлен, вернувшись домой, перед сном приняла таблетки, чтобы больше не проснуться.

– Какой кошмар. Когда это случилось?

– Две недели назад. Да, у нас не хоронят на третий день, что правильно. Нужно же нормально подготовиться.

– Кошмар. – Наталья не могла подобрать правильных слов.

– Да, и ты знаешь, я в этот раз тебя сама в аэропорту встречу.

– Да я на такси могу.

– Можешь конечно, но, знаешь, традиция. То-се. Короче, я приеду. И чтобы эту тему закрыть, меня смерть Мадлен настолько потрясла, что я решила посмотреть на свою жизнь другими глазами. Любим мы романы читать, придумывать, додумывать, делать вид. А что на самом деле? Я, конечно, знала про любовницу Анри, но мне удобнее было верить, что он живет не с ней, а снимает часть дома. Угол в спальне. Я подала на развод. Он, кстати, плакал. А мне так тошно от всего. В общем, так. Я тебя жду. Приедешь, проводим Мадлен и будем много гулять и разговаривать. Пора разобраться в своих тайных гардеробных. Где книга, где жизнь.

Наталья повесила трубку, открыла шкаф и обнаружила, что ничего черного у нее и нет. Она посмотрела на часы: 16:00. Надо срочно бежать в магазин, завтра уже будет некогда.

Оля и Лео

Лео вез Ирину из аэропорта в город, и она постоянно боялась, что они или куда-нибудь врежутся, или пожилого мужчину хватит удар.

И зачем Ира только попросила Ольгу об этой встрече? Да, на такси дорого, но есть же поезд! Поезда ждать два часа… Именно это и сыграло роль. Нет, все же не так.

Ира не умела отказывать. Совсем. Особенно людям, которые ей неприятны. А чем ей эти люди неприятны? Тем, что они на нее давили, а она не могла ответить. Взять хотя бы Ольгу. Дама малоприятная во всех отношениях. О таких говорят – скользкая. А еще: влезет в любую дырку, все выведает, выспросит, а потом использует в своих целях. Вот и в этот раз Ольге удалось навязать Ире эту совершенно ненужную встречу в аэропорту.

Как говорят немцы: «selber schuld» – «сама виновата». Зачем-то позвонила, сказала, что едет в Германию, предложила что-нибудь привезти, вдруг нужно…

Минутная слабость. Ольга в соцсетях опубликовала проникновенное стихотворение, невольно напомнив о себе. Ира тут же и растаяла. Вспомнила про неприятную соседку уже безо всякой злости, подумала, женщина, в конце концов, пожилая, возможно, ей что надо. А дальше, оправдывая сама себя: вот у Иры тоже есть мама. Она поможет сейчас Ольге, а потом кто-нибудь поможет ее маме. Нашла, кого сравнить. Ее интеллигентнейшую маму и проныру Ольгу.

Ира любила Германию, ей нравились в этой стране четкость и размеренность, закон, действующий всегда и во всем, доверие к своим гражданам.

Как приятно, когда немецкий бухгалтер не хочет ее убить за то, что она в который раз забыла взять чек у таксиста.

– Ну вы же как-то добирались из аэропорта? И если вы говорите, что это стоит сорок евро, почему я вам должна не верить?

– Действительно, почему?

Жизнь русских эмигрантов в Германии непростая. Тут нужно крутиться, вертеться. Да, к гостям немцы относятся прекрасно. К тем, кто приехал жить на их родину, относятся просто хорошо. Приехали – живите. Мы вас не трогаем, и вы к нам не приставайте. Всегда улыбнемся, всегда готовы помочь, но все же друзья наши – они из детства.

С годами понимаешь, что самое важное в жизни – это общение. При эмиграции именно общение и теряется. Березки – они и на фотографиях есть, а вот с кем поговорить? Выбор у вновь прибывших небольшой. Он и на родине был небольшим, но это не так остро ощущалось. Нам ведь как кажется? Вон, людей целый город. Захочу, поговорю с кем угодно.

Это как с Третьяковской галереей. Живем рядом, ходим три раза в жизни. Когда учимся в школе, когда начинаются романтические отношения и когда нужно отвести туда внуков. Да, детей водить необязательно, они туда сходят с учительницей, а вот внукам нам нужно обязательно показать «Аленушку у пруда» самостоятельно. Как и «Явление Христа народу». И еще раз удивиться. И чего это я сюда не ходила? Хороший же музей. Эх!

Да, лучшие друзья из детства и из юности. Они нас помнят молодыми, еще не нервными и в какой-то степени добрыми.

Как эмигрант может быть добрым? После того, сколько ему нужно всего было пройти и перенести. Когда он знает, сколько всего оставил. Сначала думает, конечно же, не про друзей, а про имущество. И то оставил, и другое. А потом да, и погоду оставил, и ту самую Третьяковскую галерею. Ну и друзья, оставленные где-то, замаячат на горизонте.

А нужно жить и зарабатывать на жизнь. Новая страна предлагает переучиться. У них уже есть учителя и врачи. А уборщиц в отелях не хватает. Вот вам курсы, мы вас будем учить и даже подъемные выдадим, а вы потом нам будете приносить пользу. Мы же вас взяли, гражданство дали. Будьте любезны! И вновь прибывшие начинают свой нелегкий путь на новой Родине. Причем уже будучи в сознательном возрасте, с непростым характером и хроническими болезнями. Откуда взяться доброте?

Ира эту картину наблюдала со стороны – вот уже как год работала в Германии, снимала квартиру и, естественно, общалась с соседями. Русских в доме было немного, но практически в первый же день она столкнулась в лифте с Олей. Ира сразу поняла, что Ольга русская. Именно по тому, как та себя вела. Немного высокомерно, не показывая, что она нуждается в общении. «Нам зачем? У нас все есть». Оценивающий взгляд и ничего не значащий кивок. Мол, подумаю еще, стоит ли с тобой разговаривать!

Ну и ладно. Во-первых, Ире было некогда, она много работала, а во-вторых, она с удовольствием общалась с коллегой по работе. Вместе ходили пить кофе, в кино. Так что дама из лифта своим высокомерным кивком Иру не очень-то и обидела.

Следующая встреча произошла уже на улице. Ира несла тяжелую сумку с продуктами. Перед подъездом поставила ее на тротуар и тяжело разогнулась в пояснице.

– Зачем вы такие тяжести таскаете? Кто потом будет лечить ваш позвоночник?

– Здравствуйте, да, вы правы. Что-то набрала, не подумала, что нести в горку. А с позвоночником у меня давно проблемы.

– Так я вас отведу к прекрасной массажистке! Она точно облегчит ситуацию!

Так Ира и познакомилась с Ольгой. Моложавая женщина лет шестидесяти пяти очень следила за собой. Всегда накрашена, всегда с прической, модно и интересно одетая. Ира не сразу поняла, что все их общение сводится к тому, что Оля предлагает свои услуги. Они не просто общаются, Оля выведывает. Что болит? Чего не хватает? В чем есть необходимость? А дальше быстро решает проблему. Просто по щелчку. Но за деньги.

Когда до Иры наконец дошло, что Ольга на ней откровенно зарабатывает, попыталась их общение свести к минимуму. Но просто обрубать концы Ира не умела. Ей неловко было сказать, что в принципе ничего не надо. И на массаж она может сама сходить, и очки заказать, а если что в квартире испортилось, то можно позвонить хозяину, он обязан сам все исправить.

Периодически Ира все же принимала помощь Оли, а та ее снисходительно оказывала.

В один из приездов из России Ира увидела другую Олю. Она даже не сразу поняла, что, собственно, поменялось. Потом сообразила – взгляд! Он стал добрым! Оля смотрела на мир не как обычно, с хищной злобой, а практически с любовью. И тому была причина. Рядом с Олей появился мужчина. Лео. Чуть постарше, седовласый, подтянутый, хорошо одетый. Они ходили за руку, периодически с любовью смотрели друг на друга и вызывали у всех, кто их видел, невольное восхищение.

– Представляете, поехала в отпуск к подруге в Израиль. Ну кто бы мог подумать? Поехала одна, а вернулась вдвоем. Даже предположить не могла, что способна на такой поступок. Обычно я все считаю.

«Ну это я заметила», – подумала про себя Ира, но вслух, естественно, не сказала, да ее, собственно, никто ни о чем и не спрашивал. Оля разговаривала сама с собой. Женщине нужно было выговориться, кому-то рассказать о своих чувствах, а тут Ира выходит из подъезда. Какая удача! Лео, видимо, закопался в выборе очередного шейного платка.

– Он, конечно, предлагал мне остаться на святой земле. Но, во-первых, он живет со взрослой дочерью. Вы же понимаете, как я могу жить с его дочерью? И потом климат. Там же несусветная жара! Вы были в Израиле?

– Никогда.

– Жуткая жара. Испепеляющая. Там, знаете, через каждый метр скамеечки. Думаете, забота о людях? Что вы! Евреи же просто так ничего не делают. Это если уж совсем кто начнет падать от этого нечеловеческого зноя – чтобы сразу не помер, а присел на лавочку. И потом сами евреи. А вы знаете, я их как-то не очень.

Видимо, реакция Иры была написана на лице.

– Ну и что, что я сама еврейка? Мы же разные. И я не о том. Одно дело – я уехала из России тридцать лет назад, а другое – те, кто в Израиле родился. Они же по-русски говорят с одесским акцентом. Это какой-то Жванецкий без остановки. Вы чувствуете, я уже сама практически начала их копировать. Короче говоря, постоянно среди этих людей мне жить некомфортно. И потом старухи. Кругом столетние старухи!

– Прям, по городу ходят? – удивилась Ира.

– Милочка, ну как можно ходить в сто лет?! Их возят. В инвалидных креслах. Закутают в шали огромные и везут. Лицом к морю поставят – они сидят и дремлют. Кошмар! Нет, я до такого возраста жить не готова.

Ира еще раз внимательно посмотрела на Олю. Понятное дело, что Ира не хотела жить до ста лет. В сорок, наверное, никто не хочет. Но вроде бы в возрасте Оли уже всем хочется пожить подольше.

– Вы намекаете на мой возраст? – От Оли не ускользало ничего.

Господи, ну куда девать лицо? Почему она ничего не говорит, а все и всегда все считывают. Отвечать было необязательно. Оля сама спрашивала, сама отвечала, сама журила Иру за ее неподобающее поведение и за постоянное к ней, Оле, недоверие.

– Ну все это неважно. Про Лео. Нас познакомили друзья. Это уже потом мы поняли, что все было подстроено. Ну и ладно. У Лео два года назад умерла жена. Говорят, они были очень хорошей парой, я видела фотографии, ничего особенного, типичная еврейка, роста с вершок, ноги колесом. Наверное, человек хороший.

Ира понимающе кивнула. Наверное.

– И вы представляете, моментально закрутился роман! Сама от себя не ожидала! Я столько лет жила для себя! А тут такой напор. Ну вы же понимаете? Море, закаты, разговоры при луне.

Ира не понимала, ей казалось, что почти в семьдесят лет ночное время суток нужно уже встречать в койке. Хотя зачем она так? Она же их видела. Вид у обоих счастливый.

– Короче, вывезла еврея в Европу.

– И как ему? – неуверенно задала вопрос Ира.

– Странный вопрос! Как тут может не нравиться? И потом, он здесь шикарно смотрится!

– Вы очень красивая пара!

Благодарности Ира не получила, тут же слегка пожалела о сделанном комплименте, который был воспринят как должное, но тут из подъезда вышел Лео.

Оля сразу схватила его под руку и потащила куда-то вперед, не посчитав должным их познакомить.

«Стало быть, побаиваетесь вы конкуренции, мадам», – позлорадствовала про себя Ира.

С Лео они столкнулись на аллее парка. Мужчина поздоровался первым.

– Здравствуйте, Ира.

– Здравствуйте, Лео, непривычно видеть вас одного – Ира решила не выяснять, откуда ему известно ее имя. В конце концов, сам подошел, галантно раскланялся, приподнял модное кепи. Приятный такой, и совсем нет этого Олиного высокомерия.

– Разболелась голова у нашей Оли, задернула все шторы и лежит в темноте. Решил не мешать ей своей заботой. Если вы не возражаете, давайте прогуляемся вместе.

Они шли по парку. Красивая липовая аллея шуршала осенней листвой, воздух располагал к неспешному и тихому разговору.

– Мы, конечно, очень разные, – начал Лео.

– А мне кажется, похожи, на вас очень приятно смотреть. – Боже, про себя подумала Ира, опять она за свое.

– Спасибо вам большое, мне очень приятно. – Если бы мужчина мог покраснеть, он, наверное, бы покраснел. – Да, я вижу, на нас обращают внимание. Но это внешне. Оля очень эмоциональна и резка. Честно говоря, я с такими женщинами не сталкивался. Да я вообще не очень с женщинами сталкивался. Мы очень хорошо жили с моей покойной женой. Она тоже не была тихой или домоседкой. У нас постоянно были гости, много друзей. Катюша любила большие компании, прекрасно готовила. Да, жили весело, всегда много шутили, подтрунивали друг над другом. Больше всех доставалось зятю. Проверяли его на чувство юмора. Но он ничего, выдержал. Наш человек. А потом внук родился. Итай. Он в бабушке души не чаял, она – в нем. Сгорела за полгода. Я и когда диагноз услышал, и когда болела, все никак поверить не мог. И потом, израильская же медицина. Я еще год в себя приходил. Как она могла меня оставить? За что она так со мной поступила? Разозлился на нее ужасно. Вот просто ненавидел. Представляете? Такая у меня защитная реакция была. Это чтобы с ума не сойти. Если бы сразу понял, что произошло, наверное, в петлю бы полез. А так, сначала злился, потом нужно было с Итаем помогать. А дальше уже и время прошло. Да, время лечит.

Они молча шли по парку. Вопросов можно было не задавать, да и не нужно было. Лео разговаривал сейчас не с ней, а с собой, со своими воспоминаниями. И все же она спросила:

– А сколько вы уже здесь?

– Что? А, да. – Лео вынырнул из своих мыслей. – Четыре месяца. Вы хотели спросить, как мне здесь? – И, не дожидаясь ответа, продолжил свою мысль: – Плохо мне здесь. Очень тяжело. Все чужое.

У Иры округлились глаза от такой откровенности, но Лео не обратил на ее реакцию никакого внимания, смотрел себе под ноги и говорил:

– Я в полном восторге от Германии. Это великая страна. Но и Израиль великая страна. Вы понимаете, я очень тяжело переживал переезд из Советского Союза. Мы ленинградцы. Так получилось. Я – художник. И в Союзе карьеры не сделал, думал, меня не понимают, прижимают, потому что еврей. Молодой, самоуверенный, непризнанный талант. Кате было очень тяжело расставаться с родным городом, с родителями, но она приняла мое решение. Дочке было пять лет. Да, целая жизнь. Практически сорок лет я прожил в этой стране. Большая жизнь. В Израиле не все просто, но это гордая нация.

– А дочь ваша в армии служила?

– Что? А, да! – Лео опять вынырнул из своего монолога. – Обязательно. В Израиле служить в армии почетно. Мы с Катюшей немного волновались, но это не обсуждается. Да, отслужила в армии, окончила университет, она биолог по образованию. Долго не выходила замуж, тут никто не торопится. Наконец-то встретила Давида. Хороший парень, с чувством юмора, это я уже говорил, родился Итай. Мы так счастливы были, особенно Катюша. И вот я остался один. Дочь да внук. Но у всех своя жизнь, понимаете? Даже у наших одиноких друзей своя жизнь. И они не одиноки. У них интересы, привычки, жизнь. Свой шабат. А я потерялся, растерялся. Переехал жить к дочери. И вот на одном из праздников вдруг появилась Оля. Да, как раз сразу после Нового года. Начался Суккот. Я, можно сказать, не религиозен, но, прожив столько лет в Израиле, начинаешь проникаться традициями, уже не удивляют палатки, где в Суккот едят израильтяне. Они таким образом чтут заветы мудрецов, вспоминают Моисея, который сорок лет водил свой народ по пустыне. Я, конечно, ем дома, но к гостям в этот период отношусь очень серьезно. В это время нам Бог посылает семерых гостей. И все это люди не случайные. Они должны сыграть в нашей жизни важную роль. Так сказано в Торе. А тут Оля. Можно сказать, она меня разбудила. И удивила. Она меня каждый раз удивляла. Я такой женщины ни разу не встречал. Она резкая, бескомпромиссная, совершенно другая. Я знаю, многие ее считают высокомерной. Но это не так. Это все от нереализованности. В Германии мне непросто, не скрою, но я нисколько не жалею. Я с Олей, это самое важное.

«Как будто сам себя уговаривает», – пронеслось в голове у Иры. Нет, не будем никого судить.

– Я вас, наверное, заговорил? Спасибо, что выслушали. Вы внушаете доверие, знаете. Никому такого не рассказывал. Да, собственно, и некому было. У Оли друзей нет. И я могу понять, я вижу, какие немцы закрытые люди, они чужаков близко к себе не подпускают. А вы очень милая. Приятно было пообщаться.

Лео раскланялся, опять красиво приподняв кепи и, развернувшись, зашагал в другую сторону.

Ира потом целый день думала об этом разговоре. Какие они все же разные. Лео и Оля. Кстати, имена. Надо же. У них же одно имя на двоих. Раньше в голову не приходило. И что, что разные. Мы же с детства знаем, что противоположные заряды притягиваются.

Лео нервно вел машину, резко тормозил, пытался посигналить, но тут же убирал руку с кнопки клаксона. Ира заметила, что руки у пожилого мужчины тряслись. Сколько он уже в Германии? Наверное, год. Как он изменился. Можно сказать, постарел – и это будет правдой.

– Вас давно не было видно, – обратился Лео к Ире.

– Да, я закончила работать в компании. Еду в отпуск. На целый месяц! Очень этому рада. Люблю Штутгарт, сняла квартиру, к сожалению, не в вашем доме. Погуляю, схожу в музей, театры, кино. В Штутгарте есть чем заняться.

– Магазины…

– Да, и магазины, конечно. И в аутлет съезжу.

– А у меня все плохо… – Лео говорил отрывисто, в голосе неприкрытая злоба.

– Что-то со здоровьем?

– Да, с головой. Я понял, что ошибся. Куда я смотрел? Как можно было принять такое скоропалительное решение! Сейчас мне кажется, что она ведьма. Она меня заворожила, заговорила.

Ничего себе. Ира совсем не была готова ни к такому повороту, ни к такому разговору.

– Ну что вы!

– А что? Именно так и есть! Честно вам признаюсь, я ее боюсь. Вы видели, какие у нее глаза? Ледяные. Светло-серые глаза, бесцветные, рот красный. Но она не вампир, нет. Именно ведьма. Она тоже уже меня ненавидит, так и живем.

– Может, вам кажется?

– Что значит кажется? Она же мне говорит об этом. Что я бестолочь, неприспособленный, что от меня нет никакого толку. Постоянно меня куда-то пристраивает. То соседу картину повесить, то экскурсию по району провести. Говорю, какая экскурсия? Я же здесь ничего не знаю! А ты узнай, отвечает. Открой интернет, там все написано. И вот я как дурак с умным видом вожу людей по улицам. Жара не жара, дождь, ветер. А мне же вопросы задают! Позорище. Теперь вот машину в лизинг взяла. Чтобы я гостей из аэропорта встречал. А я боюсь ездить по таким трассам! А уже давно пересел на такси. Не хочу я машину водить.

Лео не очень соображал, кому сейчас все это рассказывает. Это же как надо мужика довести, чтобы он пассажиру рассказал, что боится вести автомобиль.

– Может, вам стоит уйти от нее?

– Куда? Я узнавал, снять жилье тут стоит баснословных денег. Мне не потянуть. Не возвращаться же обратно. И потом… Куда я вернусь? К дочери? Так, может, она давно счастлива оттого, что я уехал. Впервые в жизни я чувствую абсолютную безысходность. Где были мои глаза?

– Оля красивая…

– Да о чем вы говорите?! Без содрогания смотреть не могу.

Слава богу, до места доехали без приключений.

За свой месячный отпуск Ира встречала парочку еще несколько раз. И каждый раз они шли одновременно, но не вместе. Как правило, это были параллельные дорожки парка, или сначала шла она, а он на пятьдесят метров позади. И оба делали вид, что с Ирой незнакомы. Ну незнакомы и незнакомы. Ей-то что. В какой-то момент Ира поняла, что ей уже жаль обоих. Оля тоже сломала свою жизнь. Вот живет теперь с мужиком, который ее не устраивает. И выгнать его, наверное, не может. Про Лео и вообще говорить нечего.

За пару дней до своего отъезда в Россию Ира столкнулась с Олей в магазине H&M. У нее было всего тридцать минут до встречи с бывшей коллегой. Времени, конечно же, маловато, но все-таки.

Она сначала не узнала Олю. Это была совсем другая женщина. Потерянная, без красных губ и обычной укладки, она даже казалась меньше ростом. А главное – взгляд. Не надменный, а потухший, беззащитный. Взгляд, в котором стоял вопрос и непонимание.

– Он уехал. Вы представляете? Он вернулся в Израиль! Вы можете себе такое представить?! Причем как? Я поехала на распродажу, меня не было дома два часа. Приезжаю, а все шкафы пусты, ни записки, ни объяснений.

– Он забрал ваши вещи? – ужаснулась Ира.

– Почему? Свои! Ой, при чем здесь вещи! Он забрал мою душу! В какое положение он меня поставил! Как мне теперь людям в глаза смотреть?! Что они обо мне подумают?

Вот это да. Кто бы мог подумать, что Оле не все равно до того, что о ней подумают люди.

Ира опять молчала. Она понимала, никто не требует от нее никаких советов, как, собственно, и слов утешения. Чем она могла помочь? Только выслушать.

– Представляешь, гад какой. – Оля вдруг перешла на «ты». – Я для него все двери открыла. Машину ему купила. В общество ввела! Что я теперь буду делать с этим «Мерседесом»? Я ж водить не умею. Я же планы строила. Тяжело ему, видите ли. Всем тяжело. А ты терпи! А ты старайся!

– Представляю, как вам сейчас непросто, – решила все же вставить слово Ира.

– Да откуда тебе представлять!

Этот разговор встряхнул Иру. И чего это она Олю жалела? Время людей не меняет. Не способна изменить человека даже любовь. Может, ненадолго, конечно, и способна, но потом человек опять возвращается в свою собственную оболочку. Вот как Оля.

Ире жаль было своих тридцати минут, которые ей уже точно никто не компенсирует. И в магазин этот она уже не попадет. А еще Ира радовалась за Лео, что тот все же смог сделать выбор. И принять правильное решение. Она не сомневалась, что правильное. Зачем ему какой-то новый мир? У него уже есть свой. Но для того, чтобы это понять, нужно было приехать в Германию и немножко пообщаться с местными ведьмами. Нет. Оля его не заколдовала. Она его расколдовала.

Сноски

1

Вау! Мы это сделали! (франц.)

2

Привет, Вернер! Как дела? (нем.)

3

Ну, хорошо, хорошо (нем.)

4

Хорошо, Вернер, хорошо. До свидания.

5

Почему? (франц.)

6

Дорогая, милая. (франц.)

Content

Елена Ронина
Местное время – любовь

Часть 1 Зеркало мира

Увидеть Париж и умереть!

По ленинским местам, или Неделя имени меня

А в самолете знакомиться прилично?

«Лоэнгрин»

Браво, Лилиана! или Советы начинающим горнолыжницам

Зарифмованные встречи

Все дело в имени. Изольда. Нора. Донателла

Близкие люди

Часть 2 Окно в другую реальность

Утренний рейс

Миссис совершенство

Шаг навстречу

Родовое гнездо

Перламутровый период

Призрак оперы

Молитва святой Рите

Женщина и возраст

Оля и Лео

Сноски