Балерина

Лоули Надя

Книга первая

Передо мной все черно. Я открываю глаза, потому что мне стало больно от крепко сжатых век. Вокруг меня ночная тишина, а за окном идет предутренняя битва тьмы и света. Сквозь тяжелые шторы я вижу мерцание огонька. Это горит одинокий уличный фонарь. Скоро утро. Я лежу на своей кровати, словно в поднебесной люльке, которую качает вечность бытия. Я думаю о произошедшем сегодня, вернее уже вчера.

Было поздно, и я собиралась спать. Казалось, ничто не предвещало плохого. Как обычно, раскрыла книгу, брошенную со вчерашнего вечера, и начала читать. Когда раздался телефонный звонок, я, еще находясь в гуще событий душещипательного сюжета закрученной истории, автоматически сняла трубку. Я даже не успела подумать, что уже поздно, или удивиться: мол, кто это может звонить в двенадцатом часу ночи? По моей настоятельной просьбе (в недалеком прошлом у меня были проблемы зависать на телефонном проводе до утра) мои знакомые и друзья не звонят мне после десяти вечера. А тут на тебе! Незнакомый, располагающий, но с твердыми нотками мужской голос поверг меня в изумление и обрушил поток информации. Я только слушала, не в силах сказать ни слова. В заключение он извинился: «Простите, что побеспокоил вас столь поздно, желаю вам спокойной ночи. До скорой встречи!»

Короткие гудки привели меня в чувство. Я в полном смятении бросила трубку и рухнула в кресло: ничего себе — новости! Неожиданная весточка была из далекого прошлого. За какие-то считанные минуты в моей голове пронеслась вся моя жизнь. Этот звонок был как гром средь ясного неба!

Недолгий разговор с незнакомцем вернул меня на двадцать лет назад и зародил множество вопросов, на которые у меня не было ответа. А что могла я знать тогда, девчонка, в пятнадцать лет? Что моя мать бросила меня и бабушку ради французского мужа и уехала жить в Париж? И что ровно через год умерла от тяжелой болезни? Какой? Я ничего толком не знала. Бабушка после ее смерти прожила недолго — два года, но даже перед своей кончиной она ни разу не вспомнила о моей маме. Сейчас понимаю, что это не так, наверняка потеря единственной дочери и была причиной ее смерти. Скорее всего, загнав душевную боль глубоко в себя, она терзалась, делая вид, что ничего не случилось, и не выдержала страданий. Я же, по причине своей молодости и мучительной обиды на мать, не задавала бабушке никаких вопросов. Знала я только одно, и то в основном из банальных пересудов окружающих людей, что мама оставила Родину, семью, успешную карьеру в театре, поклонников, друзей… и, как кричала мне в лицо одна из ее близких подруг: «…тебя, тебя, девочка, бросила!»

Заканчивались эти разговоры всегда одним и тем же: «И чего ей здесь не хватало?»

Мама была, как теперь говорят, — звезда. И так получается, что она променяла свое благополучное существование в Ленинграде на год жизни в Париже и канула в вечность бесследно. Иногда мне казалось, что мама жива, и я еще долго надеялась, что однажды она позвонит как ни в чем не бывало и скажет: «Привет, дочь!»

Годы шли, но она не звонила. И я, смирившись с внезапной смертью матери, в душе простила ее и жила своей жизнью. Пока не раздался этот звонок на ночь глядя. Будь он проклят! И зачем я договорилась встретиться с незнакомым человеком?

Всю ночь я пыталась заснуть, но от волнения не сомкнула глаз до самого утра. Воспоминания — картинки из далекого детства, словно ожившие видения, проплывали зыбкими тенями и исчезали в мареве наступающего рассвета. Вот я, маленькая девочка, лет пяти, сижу в первом ряду партера и громко кричу на весь зал: «Ма-ама-а-а! Это — моя мама!» Все оборачиваются в мою сторону. А мама, такая красивая и молодая, улыбается и протягивает мне со сцены букет белых роз.

А вот еще одна картинка, мелькнувшая светлым лучиком в калейдоскопе жизненных осколков: мне — десять лет, наслаждаюсь редкими минутами, когда мама, папа и я — вместе. «Ура!» — раздуваю я щеки от счастья. Мы сидим в кафе-мороженице «Лягушатник» на Невском проспекте. Мой день рождения. Папа и мама пьют шампанское, а я уплетаю тройную порцию мороженого. «Вот маленькая обжорка!» — смеются родители.

Я перевернула влажную от слез подушку. Что это? Я плачу?

Заставила себя сомкнуть глаза. Не тут-то было! Когда услышала, что часы пробили пять ударов, я разозлилась и накрылась одеялом с головой. Надо поспать хоть часок, начала уговаривать я себя… Но я лежала с чувством, будто меня поместили в капсулу и бросили в мировое пространство. Одну. На вечное скитание.

Утро напомнило о себе трамвайными звонками и гудящим лифтом за стеной. Тревожные мысли о предстоящей встрече заставили меня встать пораньше и привести себя в порядок. Взглянула в зеркало и ужаснулась: черные круги под глазами! Мои глаза — гильотины, предсмертный взгляд, опасный для жизни. Я отвернулась от фантомного отражения. Надо же себя довести до такого!

В смятении вдруг подумала — может, никуда не ходить? Чуть было не вернулась в постель досыпать. Но вовремя спохватилась: надо собираться, раз договорились! И опять разозлилась. Человек из прошлого, черт бы его побрал, назначил мне встречу сегодня ни раньше ни позже, а в десять утра! И зачем согласилась? Надо было хотя бы в обед… По своей натуре я — сова, а ему, видите ли, нужно в Министерство культуры… А я здесь при чем?

Заставила себя принять контрастный душ, чтобы проснуться. Обычно помогает. Подкрасила глаза и стала прикидывать, в чем идти на встречу: в платье или в брюках? Мне так захотелось предстать красивой и достойной своей матери-звезды перед глазами незнакомого человека, в прошлом, по его словам, друга и поклонника. Под впечатлением этого я начала лихорадочно прихорашиваться, ведь красота и талант матери накладывали на меня определенную ответственность. Если честно, гламурный ореол воспоминаний и фотографий мамы всю жизнь давил на меня. Может, поэтому ничего хорошего в моей жизни и не получилось? Неудачная актриса. Разведена. Детей нет. Говорят, я похожа на мать, но я этого не нахожу. Мама была красавицей, а я… На данный момент, скорее всего, претендент на главную роль в фильме «Мумия возвращается!»

Интересно, какое впечатление я на него произведу? Тем более что он хорошо знал маму. Оглядев себя в зеркале с головы до ног, я опять разволновалась: выгляжу ужасно. И что ему нужно от меня? Говорит, написал кинороман о моей матери! Был близко с нею знаком! Но самое главное, что выбило меня из колеи и заинтриговало, это его признание, произнесенное приглушенным голосом, мол, вы не беспокойтесь, но так уж получилось, я сделал частное журналистское расследование. И, помолчав, добавил тоном, не терпящим возражений, дескать, хотите вы этого или нет, мне все равно, но по фактам жизни известной балерины буду делать фильм-сенсацию!

«Простите, а какая может быть сенсация в личной жизни и болезни моей матери?» — взволнованно спросила я. Честно говоря, я запаниковала.

Человек, почувствовав тревогу в моем голосе, начал торопливо оправдываться. Видите ли, ему важно ознакомить меня с материалом. И патетически заявил: «Я должен с вами считаться, как-никак героиня романа — ваша родная мать!»

Ну что же, спасибо и на этом!

После телефонного разговора я задумалась. Вся эта история мне совсем не нравилась. По-моему, это все смахивает на шантаж. Приготовившись к самому плохому, я поехала на свидание с очень нехорошим предчувствием.

Сразу скажу, предчувствие обмануло меня. Оказалось, все не так страшно, как я себе представляла, и даже неожиданно забавно. Хотя, если честно, легче на душе от этой встречи мне уж точно не стало, но в результате передо мной лежит еще не прочитанный сценарий. Я посмотрела на часы. Поздно уже, черт возьми! Может быть, отложить чтение до утра?

Мысли опять вернулись к необычному рандеву, впечатление от которого до сих пор осталось смутным и неясным. А произошло все так.

Незнакомец представился киносценаристом Артуром Гординским. Это был высокий, худощавый мужчина лет сорока пяти, с каким-то измученным выражением лица, с четкими правильными чертами. Мне показалось, что это было даже не лицо, а какая-то восковая маска, на которой выделялись только глаза. Они-то меня и поразили: большие темные глаза, пронизывающие насквозь быстрым живым взглядом. «Тот еще жук!» — подумала я и приготовилась к пытке.

Но он был вежливым и деликатным:

— Вы копия вашей матери! — Еще раз просверлил глазами. «Прямо рентген какой-то!» — разозлилась я и стала смотреть на соседний стол, за которым веселилась группа подростков.

Говорил в основном он. Я слушала и молчала.

Он сразу начал с того, что предупредил меня: ваше мнение очень важно, и я буду считаться с ним! «Неужели?» — усмехнулась я про себя. Можно подумать, что это может изменить хоть что-то в его планах. Не знаю почему, он не вызывал у меня доверия, слишком неожиданно он свалился мне на голову со своим расследованием. И я сразу поняла его натуру: мягко стелет…

Под конец беседы, когда стало понятным, что моя роль слушательницы была ему нужна лишь для успокоения собственной совести, дескать, родственники в курсе, я предупреждал, он выразительно посмотрел мне в глаза. И, убедившись, что я особенно не возражаю его словам, человек-маска с гордостью положил передо мной на стол свою рукопись. Вот, мол, вам мой труд, оцените! И опять уставился на меня не мигая.

Я молчала, а что тут скажешь, что, дескать, эту ерунду читать не буду? Так это было бы неправдой. На самом деле мне было очень любопытно взглянуть, что он там напридумывал… И я, не сказав ни слова, положила толстенную рукопись в сумку. Он благодарно улыбнулся мне: «Мы с вами подружимся!»

Потом, просверлив меня в очередной раз любопытным взглядом, достал из внутреннего кармана своего пиджака маленький бумажный пакетик.

— Это вам, Люба! — и протянул мне его, загадочно прищурившись. Мне даже показалось, что-то человечное мелькнуло на маске-лице.

— Что это? — удивилась я. Но воспитанная бабушкой не задавать лишних вопросов, молча взяла в руки шуршащий кусочек бумаги.

— Спасибо! — и вопросительно посмотрела на него.

— Открывайте, открывайте! — как-то даже весело приказал он.

Я поддалась его настроению, улыбнулась и, ожидая сюрприза, как в детстве, с интересом развернула бумажку.

Что это? Господи, мамочка! Милая! Это знак от тебя…

На длинной серебряной цепочке весело скользнули миниатюрные балетные туфельки-пуанты из розового фарфора, и на стол упал такой до боли знакомый мамин талисман. Мое первое детское воспоминание связано именно с ним: мама склонилась надо мной, а я играю туфельками и смеюсь. Эти пуанты маме подарила прима-балерина Аделаида Князева, когда ее провожали на пенсию. Мама мне часто рассказывала, как на прощальном спектакле Аделаида вручила юной Аллочке Михайловой свои старенькие, видавшие виды пуанты. Такая была традиция в театре: уходящая солистка выбирала себе замену на свое почетное место. Она выбрала маму, поцеловала ее под овации зала, а на шею повесила этот талисман. С тех пор мама никогда с ним не расставалась.

Взяв дрожащими руками бесценный для меня подарок, я прижала туфельки к губам и тут же повесила цепочку себе на шею. Я просто испугалась, что у меня сейчас отнимут это сокровище.

— Я вам очень признательна! — Мне было трудно говорить, слезы подступили к горлу, и я действительно в эту минуту была ему очень благодарна. Ведь у меня, по правде говоря, кроме фотографий, от мамы ничего не осталось. Человек-маска все понял и искренне улыбнулся впервые за всю нашу встречу:

— Я рад, что вам это дорого…

— Простите, откуда это у вас?

Человек-маска печально улыбнулся:

— Я занимался журналистским расследованием в Париже, встречался с людьми, которые хорошо знали Аллу Владимировну. Брал интервью у ее последнего супруга — месье Дюшена. Это от него.

— Ну надо же! — удивилась я. Мамин муж, Даниэль, ни разу после смерти мамы не объявился и даже никогда не звонил. Я не навязывалась, так как была на него в страшной обиде и не простила его до сих пор.

Дело в том, что, когда стоял вопрос о моем воссоединении с матерью, она была еще жива-здорова и хлопотала о семейной визе, а я уже буквально сидела на чемоданах, месье Дюшен, не объяснив, в самый последний момент отказался подписать необходимые бумаги. Вот негодяй! Даже сейчас я не могу думать об этом спокойно. Меня во Францию не выпустили. Мама умерла. Прошло двадцать лет. И вот какими-то чудесными неведомыми путями в лице человека-маски ниточка, нежно звенящая туфельками-пуантами, соединила меня с мамой. Тепло ее любви — у меня! Я прижала руками к груди талисман и заплакала. Сценарист Гординский молча обнял меня и, понимая, что стал лишним в моем горе, ушел не оглядываясь.

И вот сейчас, устроившись в кресле с рукописью, я еще раз удостоверилась в наличии бесценного для меня украшения на шее и успокоилась. Чувство признательности человеку-маске и Даниэлю, Бог его простит за все, охватило меня в полной мере, ведь благодаря тому и другому через двадцать лет я обрела мою маму. Память о ней. Мама! Мамочка! Перед глазами поплыли расплывчатые черты лица улыбающейся маски, розовые пуанты на цепочке зазвенели тихой мелодией и, раскачиваясь, лица и предметы начали удаляться все дальше и дальше… Я отключилась.

Сколько я так сидела, один Бог свидетель. Открыв глаза, долго не могла понять, где я и который час. Ничего себе так отключиться! Бессонная ночь не прошла бесследно. Открытый сценарий на коленях вернул меня в реальность. Я начала читать. Моя голова была тяжелой, а путаные мысли не давали сосредоточиться на мелком шрифте текста. Приготовив себе крепкий кофе, я перебралась на кухню, чтобы не расслабляться в кресле, и с волнением погрузилась в чтение волнующих меня по известным причинам строк. И сразу проснулась, понимая, что вторую ночь мне тоже спать не придется! Итак…

Балерина

Кинороман

1

Самолет приземлился в парижском аэропорту Руасси — Шарль де Голль. Алла отстегнула ремни безопасности, искоса взглянула в иллюминатор и, увидев землю, с облегчением перевела дыхание — уф-ф-ф… Что и говорить, она ужасно не любила летать. У нее была устойчивая боязнь, как объяснил ей врач-психотерапевт, — фобия. Едва она входила в салон самолета, это состояние захватывало ее целиком и, несмотря на свою явную нелепость, изводило и мучило до конца полета.

— Ну, слава Богу, на земле! — она перекрестилась.

Пройдя все таможенные процедуры, поняла, что радовалась рано. Ее надолго задержали на паспортном контроле.

— Ну что, вы никогда не видели «серпасто-молоткастого»? — усмехнулась она чиновнику, сосредоточенно вглядывающегося в краснокожую книжицу c яркими золотыми буквами СССР на обложке. Паспорт ей вернули с улыбкой: добро пожаловать во Францию!

— Наконец. Мерси! — с облегчением выдохнула молодая женщина и, загрузив тележку с чемоданами, направилась к выходу.

За металлическим ограждением клубилась толпа встречающих. Даниэль, радостно улыбаясь, махал ей рукой. Она, все еще не ощущая земли под ногами, вышла из-за ограждения. И… о Боже! Алла увидела сияющие огоньки рекламы, улыбающихся людей в ярких одеждах, вывеску кафе …

После серой советской толпы и убогого ленинградского аэровокзала контраст был разительный. И только тогда до нее дошло окончательно: она действительно во Франции.

Молодая женщина испуганно оглянулась на закрывшуюся автоматическую стеклянную дверь. Обратной дороги нет!

Алла Владимировна Михайлова, Аллочка, как называли ее все, солистка Ленинградского театра оперы и балета, тридцати восьми лет, красивая преуспевающая балерина, прилетела в Париж. Выйдя в зал ожидания, она сразу же обратила на себя взоры всей встречающей публики. Не заметить ее было нельзя. Молодая женщина, с тоненькой фигуркой и гордым разворотом головы, легко толкала нагруженную чемоданами тележку. Ее светящееся изнутри, открытое и в то же время очень загадочное лицо притягивало внимание как магнит. Она была словно с другой планеты, такой отрешенный и далекий был ее неподвижный взор. Густые темные волосы, зачесанные назад, были собраны в длинный хвост. В контраст волосам — светло-серые большие распахнутые глаза, серьезный взгляд которых из-под темных пушистых ресниц никак не вязался с совершенно девичьим припухлым ртом, сразу выдававшим в ней женщину-ребенка.

Она повернулась на каблучках, толкнула неподъемную тележку, и толпа расступилась. Даниэль, гордый таким всеобщим вниманием, подошел к ней и, обняв ее, тоненькую и легкую, поцеловал и показал всем видом — моя! Перехватив у нее тележку, он, не спуская с нее восторженных глаз и отчаянно коверкая русский и английский, пытался высказаться, как он счастлив:

— Дорогая! Лав ю! Шери, жэ тэм!

Что уж тут объяснять: и так за версту было видно, что он безумно в нее влюблен. Только слепой этого бы не увидел. Аллочка беспомощно зажмурилась. Честно говоря, ей было не до того. А муж, как нарочно, говорил без умолку, мешая французские и английские слова, отчего она опять впала во внутреннюю истерику, как перед отлетом.

Боже праведный, как он много говорит!

И испугалась. Ну как же, скажите на милость, они будут общаться всерьез и надолго, если ее французский был не очень, а его английский — желал лучшего? Раньше она об этом не думала, вернее старалась не думать. Да и некогда было размышлять в настигшей ее беде, когда надо было только одно — бросить все и уехать! На тот момент ей было все равно, куда и к кому. К черту, к мужу, на луну… И чем дальше, тем лучше! Ей еще повезло — во Францию! К влюбленному в нее мужчине!

Алла содрогнулась, вспомнив, что произошло с ней дома, на Родине, и выдох облегчения вырвался из груди, как при посадке самолета — уф-ф-ф! Все осталось там — в Ленинграде!

— Шери!.. — Даниэль смотрел на нее влюбленными глазами и излучал доброту и внимание. И тут она почувствовала вину перед ничего не подозревающим мужем.

Господи, если бы Даниэль только знал, какой панический страх загнал ее в самый угол, из которого, как ей казалось, не было выхода. И только предложение влюбленного француза выйти за него замуж дало ей возможность бросить прежнюю двойную мучительную жизнь и начать новую. Но, к сожалению, так получилось, что в этой жизни новоиспеченному супругу отводилась всего лишь навсего маленькая роль международного транспортного средства. Как это ужасно! Проклятая перестройка!

Кто знал хотя бы несколько лет назад, что со сменой власти страны и руководства театра вся ее такая благоустроенная, успешная жизнь рухнет в одночасье? Страх снова охватил ее от этих мыслей.

— Шери, как я рад…

Аллочка устало улыбнулась Даниэлю и согласно закивала его словам, не слишком вникая в их смысл.

Они прошли в грузовой лифт и спустились в подземный паркинг к машине. Еще не привыкнув к мысли, что она во Франции и с мужем, Алла не могла расслабиться, и пылкие порывы Даниэля начали утомлять ее: «Упаси Бог, если он все время так будет без умолку говорить, я с ума сойду!» Но деваться было некуда, и она покорно слушала, молчала и хотела только одного — остаться наедине с собой и выспаться.

Она оглянулась на гудящий от шума аэропорт. Неужели все позади? Бессонные ночи, бесконечные прощания, суматошные сборы, непрерывные телефонные звонки, слезы матери и дочери…

— Мамочка, миленькая-я-я, не уезжай! — неожиданно прозвучал в памяти так отчетливо голосок Любочки, что она застонала.

«Доченька милая, потерпи, я тебя заберу к себе при первой возможности!» — поклялась она себе в этот момент. На глазах выступили слезы.

Алла закуталась в легкий шарф и вжалась в спинку сиденья машины. Даниэль поцеловал ей руку и успокоительно погладил по плечу:

— Все будет хорошо. Ты — со мной!

Она благодарно улыбнулась:

— Спасибо, дорогой! — И прикрыв глаза, жестом руки показала мужу, что у нее болит голова. Даниэль вел машину, изредка поглядывая на измученную жену, наконец замолчал.

Аллочка благодарно подумала: «Может, не такой уж он и зануда?»

Она сквозь прикрытые ресницы посмотрела на мужа.

«Милый, он очень милый!» — уговаривала себя Алла.

Даниэль действительно был хорошим малым. Внешне он совсем не был похож на француза, скорее смахивал на немца или на скандинава. Светлые волосы, влажные голубые глаза и чуть длинное вытянутое лицо. Высокий и худой, тем не менее он был достаточно привлекательным. Правда, сразу было видно — хлюпик. Ему было сорок лет, но, несмотря на возраст, он никогда не был до этого женат.

Даниэль внимательно посмотрел на нее:

— Шери! — и снова начал говорить. Алла даже мотнула головой от тихого отчаяния.

«Нет, он все-таки милый, милый…» — продолжала убеждать она себя.

Начинало темнеть, огни наступающего города становились больше и ярче, потом слились в один поток, а мимо на бешеной скорости мчались машины и автобусы. И Алла, откинувшись на мягкое сиденье, прикрыла глаза и смирилась со своей участью.

2

1988 год. Париж

Борис Александрович Зверев отправил секретную шифровку в Москву:

«В Париже действует группа людей, направляемая и финансируемая секретными службами Франции. Из достоверных источников поступило известие, что в скором времени планируется заброска в Советский Союз большой группы агентов, состоящей в основном из бывших граждан СССР. В их задачу поставлена дестабилизация политической обстановки в Советском Союзе и создание центров поддержки оппозиционно настроенных политиков и антисоветских групп. По данным информационного центра внешней разведки, противнику известно, что в Советском Союзе назревает ситуация политического и экономического кризиса.

Все это благоприятствует планам врага, для которого цель развала СССР является основной».

Зверев внимательно просмотрел еще раз секретный материал, поступивший из отдела контрразведки «Европа».

Он задумчиво прикурил сигарету, щелкнув зажигалкой. Франция, как ни крути, играла основную роль в Европе в тайной войне разведслужб против социалистических стран. И имела, как никакая другая европейская страна, огромный выбор добровольных агентов, из числа бывших советских политэмигрантов, враждебно настроенных к коммунистической системе и желающих сотрудничать с ними. Этому способствовали три больших волны русской эмиграции — послереволюционная, послевоенная и «перестроечная».

Звереву предстояло разобраться в ситуации на месте и по возможности выявить этих агентов. Он был отправлен в Париж со специальной секретной миссией на три года под видом сотрудника Торговой палаты СССР во Франции.

В его задачу для начала входило обосноваться в Париже, внедриться в среду русскоязычного населения, обосновавшегося во Франции за последние десять лет. Старая послереволюционная волна эмиграции их не волновала. Они свое уже отжили и были мало полезны для активных и результативных действий. Но, самое главное, ему надо было выйти на след бывшего сотрудника разведки, Леонида Гуревского, перебежавшего в 1978 году на сторону врага. После его побега по его доносу секретным службам Франции о сети советского шпионажа из посольства СССР были высланы советские дипломаты всех рангов, а также сорваны тщательно разработанные планы секретных операций и раскрыты агенты, работавшие на французской территории. Сейчас предстояло вновь поднять это дело, так как, по данным разведки, его следы проявились в связи с выходом советских разведчиков на группу «Репатрианты», которую, по подозрению Комитета безопасности, именно Гуревский и готовил. Но все это надо было проверить.

Борис Александрович набросал план работы в ближайшей перспективе и задумался. Надо искать контакты с советскими эмигрантами, осевшими здесь. Зверев взял справочник «Желтые страницы» и начал внимательно его просматривать, время от времени делая пометки карандашом и загибая страницы. Русские рестораны, клубы, центры по изучению языков. «Ну надо же, расплодились! — подчеркнул он очередную русско-французскую ассоциацию. — Неплохо здесь устроились!»

Борис Александрович бегло говорил по-французски и прекрасно по-английски, закончив в свое время Московский институт международных отношений. Несколько лет отработал в дипломатическом корпусе в одной из отдаленных африканских стран, где и выучил французский язык. Потом был направлен в Высшую школу КГБ и переведен на работу в секретные структуры Разведывательного управления — ПГУ (Первого главного управления) в отдел внешней разведки. Ему было сорок три года. На дворе стоял 1988 год.

3

Домой приехали довольно поздно. Алла огляделась. Она никогда не была здесь до этого. Теперь это был ее дом. И никуда от этого не деться. Она сидела в гостиной среди разбросанных сумок и чувствовала себя непрошеной гостьей. Поборовшись с предрассудками, женщина встала и оглядела свой приют. Большая гостиная была заставлена старой мебелью, и было не очень уютно от яркого света многочисленных ламп. Даниель тут же исчез и загремел посудой на кухне. Аллочка нерешительно встала: может быть, помочь?

— Нет, нет, шери, у меня сюрприз! — эхом раздалось из кухни.

Она опять прошлась по комнате, разглядывая без всякого любопытства квартиру. По большому счету, ей было все равно, где жить, только бы никто ее не доставал из прошлой жизни. Хотя, надо признать, после двухкомнатной стандартной ленинградской квартиры это жилье ей показалось просто дворцом. Две спальни, гостиная и обустроенная по последнему слову техники кухня, откуда неслись дразнящие аппетит запахи.

— Шери! — крикнул Даниэль. — Готово!

Алла сжала виски руками. Нет, это невозможно! Это непривычное «шери» — даже не «дорогая» — «шер», а означающее с французского что-то типа «милочка» почему-то выводило ее из себя.

«…Восемь, девять, десять… — посчитав про себя до десяти, постаралась она взять себя в руки. — Кажется, действует! К этому надо привыкать. Теперь я — “Шери”!» — И приняв, насколько ей это удалось, беспечный вид, прошла на кухню.

Даниэль приготовил чудесный ужин и открыл бутылку шампанского. А когда они выпили за встречу, взял руку жены, прикоснулся к ней губами и надел на тонкое запястье подарок. Золотой браслет в виде змейки с бриллиантовым глазом сковал ее руку.

— Шери! Добро пожаловать!

Алла смутилась и почувствовала себя неловко:

— Очень красивый браслет! — улыбнулась она Даниэлю. И, неожиданно для себя, нежно и искренне поцеловала мужа. Не за подарок. Она была безразлична к безделушкам, даже очень дорогим. Поцеловала за любовь и внимание.

— Спасибо, милый! Мерси!

А ночь надвигалась неумолимо. Время подходило ко сну, и ей стало так тоскливо и страшно в непривычном месте, что захотелось обратно домой, в Ленинград.

Даниэль возился с чемоданами:

— Шери, здесь твой шкаф!

У нее не было сил распаковывать вещи, и она, только достав сумку с косметикой, прошла в ванну.

Муж ласково обнял ее и деликатно закрыл за ней дверь: не буду мешать тебе, шери…

Они были знакомы два года, а женаты только десять месяцев. Вместе никогда не жили, не считая недели, проведенной в гостинице «Астория» в Ленинграде, когда поженились в прошлом году. А познакомились они случайно в одной компании русско-французской семьи, когда Аллочка была в Париже на очередных гастролях с театром. Она тогда только посмеялась над не сводившим весь вечер с нее глаз французом. И вот результат. Зря смеялась.

— Шери-и-и! — раздалось из спальни. Она вся внутренне сжалась и приготовилась к моральному мучению.

Надо сказать, что этой первой ночи любви в супружеской постели Алла почти не запомнила. Зря волновалась. Алла всего лишь сказала супругу: «Я устала…», и он тут же оставил ее в покое… «Ну и ну…» — засыпая, подумала она.

4

Биарриц. Франция. 1988 год

В русском православном соборе на набережной Императрицы в Биаррице яблоку негде было упасть. Служба собрала почти весь приход юго-западной части Франции. Отец Николай был доволен, что в этом году русские прихожане, как никогда, в таком количестве собирались в церкви.

Полумрак огромного храма опускался на молящихся прихожан, скопившихся перед освещенным дрожащими свечами и лампадами иконостасом. Богослужение проходило только в воскресные и праздничные дни, и русские православные приезжали издалека, чтобы послушать непривычные для церкви интеллектуальные и страстные проповеди отца Николая.

Молодая женщина в накинутом на голову светлом шарфе, стояла в самом углу собора у выхода и ждала окончания службы. Ее красивое лицо выражало скрытую тревогу и внутреннее страдание. Она нуждалась в исповеди. Это было, конечно, странно для нее, бывшей коммунистки, атеистки и современной советской женщины, вдруг стать глубоко верующей христианкой. Но это случилось. Хотя и не вдруг.

После своего невозвращения на Родину и отречения от прошлой советской жизни ее сознание освободилась от тягот чуждой ей идеологии. Ну, а после рождения дочери она поверила в Бога.

Еще в прежней жизни, в Москве, Евгения иногда заходила в церковь по большим религиозным праздникам послушать песнопения и поставить красненькие восковые свечки по двадцать копеек. Да и в Париже частенько появлялась в соборе Александра Невского на улице Дарю. Но все это было — не то. Не серьезно. И только здесь, в Биаррице, оторванная не только от Родины, но и от друзей и знакомых, уже приобретенных в Париже, она почувствовала тягу к кусочку русской жизни во Франции, сосредоточенной в православной церкви на набережной Императрицы. Здесь несколько лет назад она встретила отца Николая, покорившего ее своей добротой и вниманием. С тех пор Евгения очень изменилась внутренне. И внешне тоже. Отбросив материальные амбиции, она успокоилась и стала жить для дочери и мужа. И была счастлива до того дня, пока внезапная встреча с человеком из прошлого не перевернула ее такую счастливую и уравновешенную жизнь.

Евгения перекрестилась: «Господи, дай мне силы пережить это…» — зашептала она молитву.

Мысли о случившемся и эмоции захлестнули ее. «И зачем понесло меня в Париж? Сидела бы дома… Хотя какая разница, не поехала бы в Париж, Биарриц тоже недалеко. У Москвы — длинная рука! Вот дурочка, жила и была уверена, что все в прошлом. И вот случилось то, чего так боялась все эти годы: здравствуйте, мадам! Вы нас не ждали?»

— Господи!.. — она зашептала молитву с таким самозабвением, как будто только это могло ее спасти от беды.

Евгения не была готова к встрече с прошлым. Совсем. Столько лет скрывала свою прежнюю жизнь от близких и знакомых, думая, что все позади.

Французский муж даже в страшном сне не мог себе представить, что его любимая жена в недавнем прошлом сотрудничала с органами, наводящими ужас на миллионы людей во всем мире. Хотя, если честно, ее работу в ЮНЕСКО трудно назвать сотрудничеством, «несотрудников» туда не посылали. Правда, никаких функций разведывательной деятельности она не осуществляла. Так, иногда писала отчеты о происходящем вокруг и давала характеристики на людей, которыми интересовались органы. Но теперь доказывай французам, что ты не верблюд! А когда так случилось, что она отказалась возвращаться в Москву, она приготовилась к самому страшному: мести «товарищей» из Москвы. Ждала год, ждала два. Но ничего ужасного не происходило. Вот и успокоилась, подумав тогда, образно говоря, что унесла от них ноги. Оказалось, не унесла. Спустя десять лет они ее настигли. Она содрогнулась от этих мыслей. Неужели только десять лет назад? Ей представлялось, что с ней все это произошло вечность назад и совсем в другой жизни и даже как будто не с ней.

«Господи, царство, и Ты превыше всего…» — донеслось до нее как из другого мира. Женя опять перекрестилась. Что делать? Куда бежать? Поделиться было не с кем. Ну не рассказывать же мужу о своей прошлой жизни! А ей было необходимо освободиться от страшных мыслей, преследующих ее и днем и ночью. Ведь после этой неожиданной встречи с человеком ОТТУДА она уже не могла жить спокойно. За каждым углом, за всяким кустом ей мерещились тени людей из прошлого, преследующие ее по пятам. Вот и сегодня утром, когда она шла в церковь, заметила маячившего всю дорогу в двух шагах от нее мужчину в длинном пальто. Или она уже сходит с ума и мания преследования лишь в ее восполненном мозгу?

«Праведный верою жив будет…» Проникновенный голос батюшки успокаивал и отодвигал все страхи и сомнения. Ну, конечно, единственным человеком, которому она могла довериться и открыть свои мысли, был отец Николай. Он уже знал о ее прошлом и невозвращении в Москву. И в то время только он один понял ее и поддержал, и помог морально удержаться в новой жизни. И теперь Евгения была уверена — он вызволит ее из беды.

Она дождалась конца службы и перед самым закрытием церкви подошла к святому отцу.

— Отец Николай, я хочу исповедаться. Когда можно будет подойти?

— В среду, Евгенюшка. После заутренней. Приходи в десять. Я вижу, тебе не покойно, — и он окинул ее внимательным взглядом. Женщина приложилась губами к его руке и прошептала:

— Не покойно, батюшка. Совсем не покойно. Спасибо за вашу поддержку.

Она подняла заплаканные глаза, перекрестилась и быстро пошла к выходу. Отец Николай сочувственно покачал головой, закрыл за ней дверь на засов и пошел в глубину церкви за алтарь.

5

Рутина семейной жизни совсем не обременяла привыкшую к изнурительному труду на сцене Аллочку. Ей трудно было сейчас представить, что три спектакля в неделю, ежедневные классы и репетиции концертных программ когда-то были нормой. О том, что помимо этого существовала бытовая, семейная и общественная жизнь, и говорить не приходилось. Работала не покладая рук, а в ее случае ног — всю жизнь! По этой причине в новой жизни она ощущала себя в каком-то праздном безделье. А иногда ей даже приходилось сдерживать порывы своего тела, как то: бежать к станку и истязать себя тренировкой, как в былые времена: и ра-а-аз, и два-а-а… Слава Богу, перекладин — не было! Отделывалась легкой гимнастикой и пробежкой по парку. Надо же было чем-то себя занять. Иначе можно с ума сойти! Ну не привыкла она сидеть сложа руки! Посещение магазинов и торговых центров, вначале доставлявшее сплошное удовольствие и умилявшее разными пустяками, что, конечно, не удивительно после пустых советских прилавков, уже надоело.

Надо сказать, Алла любила красивые вещи и знала толк в модных новинках, хотя с детства была неизбалованной, а во взрослой жизни скромной. Да и, честно говоря, карманных денег, отпускаемых мужем, не хватило бы ни на одну из вещичек, присмотренных ею в бутиках.

«Заработаю и куплю»! — отворачивалась Аллочка от понравившейся вещи и чувствовала себя неловко в своей зависимости от мужа. Всю жизнь зависела только от себя.

«Во всех нарядах ты, голубка, хороша!» — улыбалась она своему отражению в зеркале и поправляла поясок на платьице, сшитом три года назад у театральной портнихи (дай Бог ей здоровья!) по случаю своего тридцатипятилетия! А выслушав очередной комплимент от продавщицы (уж они-то понимали толк в индивидуальном пошиве, так как не каждый, оказывается, и здесь, на Западе, может себе позволить такую роскошь), окончательно успокаивалась по поводу смены гардероба. Алла повторила уже не мысленно, а вслух, с грассирующим «р»: «Гар-рдер-роб», — и получила наслаждение. Родное русское, как ей казалось, слово «гардероб», всего лишь навсего — два французских! Гард — хранить и роб — платье. Она улыбнулась своим мыслям — вот что значит изучать язык! А вспомнив рассказ учителя про «шерамыг», опять умилилась лингвистическому анекдоту: шер — по-русски дорогой, ами — друг. Соединив два слова вместе, получается — шерами. В России после разгрома наполеоновской армии умирающие от голода французские солдаты стояли вдоль российских дорог с протянутой рукой, прося подаяние, и жалобно тянули: шер ами… Шерамыги, тут же их окрестили русские победители.

Вот уже две недели Алла посещала школу французского языка для взрослых. И наслаждалась познанием не менее могучего и великого французского. Это была не прихоть, разговорный язык ей был просто необходим. Алла хотела работать и быть независимой от мужа. Она даже представляла, как заработает мно-о-о-ого денег! И непременно вызовет из Ленинграда дочку. Неделю назад она позвонила ей по телефону и шепотом сообщила: «Любочка, миленькая, потерпи, я уже все узнала, до восемнадцати лет ты — ребенок и имеешь право жить со мной во Франции!»

Вечерами, оставшись одна в своей комнате, она с упоением спрягала ничего не значащие раньше и теперь обретающие смысл французские глаголы и слова: «Je sui — Я — есть. Я — есть, я — существую-ю-ю-ю!» — мысленно и в никуда кричала Аллочка.

Прошлое начинало потихоньку отдаляться и изредка напоминало о себе телефонными звонками из дома и немногочисленной почтой в виде открыток и коротких писем. Все было хорошо. Лишь одно ей не давало покоя и страшно мучило — разрыв с дочерью. Алла даже представить себе не могла, как она будет безумно скучать по ней. Она смотрела на фотографию девочки, которая застенчиво улыбалась ей из деревянной рамки, и у нее от бессилия ей помочь опускались руки.

Самое ужасное состояло для нее в том, что Даниэль не выказывал большой радости по поводу воссоединения дочери и матери.

— Шери, она уже совсем взрослая и будет нам мешать. Давай лучше помогать материально? Двести франков в месяц!

— Конечно, мерси, двести франков — сумасшедшие деньги в Ленинграде, особенно если поменять их на черном рынке, но…

Чувство вины, что она бросила дочь, не давало ей спокойно жить.

Ну, а в остальном Алла быстро начала привыкать к французскому стилю жизни, и ей нравилось — все! Ну, может быть, конечно, не все, но, как там говорят, со своим уставом в чужом стане… Поэтому на всякие мелочи, типа после девяти вечера звонить по телефону неприлично (забудь о полуночных разговорах по душам!) или деньги в долг у соседа до получки не попросишь, что в России в порядке вещей, она внимания не обращала. Нельзя так нельзя. Что значат какие-то условности в сравнении с необыкновенным ощущением внутренней и внешней свободы?! От всех и вся! Никто не лез в ее личную жизнь: ни соседи, ни родственники мужа, ни сокурсники по школе. Удивительно, но у них было не принято задавать вопросы о личной жизни или расспрашивать о прошлом. Она даже представить себе такое не могла в Ленинграде. Одна соседка по подъезду тетя Зина чего стоила. Справочное бюро — Зинаида Андревна, как звали ее все в доме. Она знала все и обо всех: в какой квартире кто живет, кто к кому приехал, кто развелся, кто женился, а кто, пусть земля ему будет прахом… Алла только вообразить себе могла, что про нее говорила тетя Зина после ее отъезда в Париж. Поэтому ностальгией Аллочка не страдала. Вот только по семье и по друзьям скучала. В общем, все было хорошо. Даже лучше, чем она себе это представляла.

Муж оказался прекрасным партнером и другом, а «что еще нужно на старости лет?» — думала Алла. Однако, хоть Аллочка давно уже не была юной девушкой, до старости ей еще было далековато. К тому же французы, опять же, в отличие от русских, иначе воспринимают возраст: женятся поздно, детей рожают — после тридцати, начинают жить для себя — после сорока, осуществляют свои идеи и мечты — после пятидесяти и пускаются в повальные путешествия — после шестидесяти. Так что по французским меркам она была молодой женщиной. О-ля-ля! Еще нет и сорока! И это ее очень устраивало.

Алла уже мечтала: как только сдаст экзамен по французскому в школе и получит диплом, который ей даст право работать во Франции, — она будет искать работу. Скорее всего, преподавателем классического танца. Она уверена, что с ее послужным списком в этом проблем не будет.

Новая жизнь в чужой стране не в самом юном возрасте, несмотря ни на что, складывалась чудесным образом. Все было прекрасно. Пока однажды вечером не раздался телефонный звонок.

6

Жорж Кондаков, в прошлом — Леонид Гуревский, абсолютно вжился в имя и образ, далекие от его настоящей сущности. Он работал в секретных службах Франции — Главном управлении внешней безопасности (ГУВБ) — уже десять лет. Его руководителем был опытный разведчик, специалист по Восточной Европе, француз польского происхождения — Жан Пеншковский. Это был сильный политический аналитик и блестящий стратег по разработке секретных операций, а также прекрасный специалист по подготовке массовых протестов и беспорядков, в основном в социалистическом лагере европейских стран. Это при его непосредственном участии были осуществлены волны народных волнений и политических протестов в Чехословакии в 1969 году, а позже, в 1982, была оказана финансовая помощь организации «Солидарность» в Польше. Общими усилиями США, Великобритании, Франции и ФРГ был изменен политический климат в Европе. Сейчас уже был закончен проект по воссоединению двух Германий, разделенных берлинской стеной. На территории ГДР находились опытные агенты, сплотившие в ряды большие группы людей, недовольных существующим строем, которые рвались в бой с коммунистическим режимом. Вот-вот берлинская стена должна будет рухнуть. Но самое главное, в проекте отдела «Европа» на ближайшие годы планировалась крупномасштабная операция по развалу СССР. Операция разрабатывалась французами в строжайшем секрете даже от партнеров за океаном, претендующих на большую сферу влияния НАТО в советских республиках в случае этого развала. Им это было не на руку.

Жорж был назначен руководителем отдела № 7, который занимался набором секретных агентов для внедрения их на территорию СССР. В его задачу входило находить бывших советских людей, проживающих во Франции, и готовить их для работы в Советском Союзе. Там они должны были создавать обстановку политической нестабильности, подстрекать толпы к массовым беспорядкам, распускать слухи, порочащие коммунистический режим, и создавать смуту и хаос в обществе.

Кондаков уже подобрал группу людей, в основном из советских политических эмигрантов, и сейчас готовил их для отправки в Советский Союз. В основном это были бывшие диссиденты 60–70-х годов, которые уехали или были высланы из СССР по политическим мотивам. Многие из них не нашли своего места в «капиталистическом раю», не прижились и не адаптировались в чужой стране и хотели вернуться на Родину, где шли большие процессы в сторону гласности и демократических преобразований.

В его отделе воспользовались официальной лазейкой, о которой Жорж знал не понаслышке, чтобы отправлять агентов в Советский Союз. Еще с 30-х годов при посольстве СССР во Франции существовал отдел по депортации советских людей, оказавшихся по воле случая и различных жизненных обстоятельств во Франции и желавших вернуться на Родину. Подготовив соответствующие бумаги, их переправляли в Советский Союз.

Вот этим и занимался Жорж. Он подобрал группу из таких эмигрантов, которых готовил к деятельности секретных агентов, чтобы потом, совершенно официально, как возвращенцев отправить в СССР.

7

Даниэль снял трубку.

— Шери, тебя! — крикнул он ей в кухню.

Алла, уверенная, что ей звонят из дома, подошла к телефону:

— Да, я слушаю.

Мужской вкрадчивый, но уверенный голос представился:

— Алла Владимировна, вас беспокоит Зверев Борис Александрович. Я привез вам письмо из Ленинграда от товарища Хромина.

Аллочка слушала и молчала. Страх парализовал ее. «Зверев? Господи, кто такой Зверев? Хромин? А это кто такой — Хромин? Ах да! Конечно, помню, Хромин Николай Николаевич… Боже мой, а откуда же он знает мой номер телефона? Хотя понятно, откуда… ОТТУДА!»

А человек продолжал говорить без остановки. Алла проглотила ком в горле и хотела сказать, что она ничего и никого не знает, а фамилию Хромина слышит впервые, мол, Бог с вами, какой еще такой Хромин? Но человек, не дожидаясь ответа, сухо сказал:

— Завтра в полдень, в отеле «Гранд-Опера», в кафе «Ле Пэ», я вас жду. Меня не ищите, я сам к вам подойду.

И даже не поинтересовавшись, сможет ли она прийти, не прощаясь, повесил трубку.

Алла слушала короткие гудки и, изменившись в лице, молча села на стул у телефонного столика. Она все поняла.

«Неужели они меня и здесь не оставят в покое?» — с ужасом подумала она. Муж, увидев ее в таком состоянии, спросил:

— Шери, что-нибудь случилось? Мама? — Он знал, что мать жены серьезно больна.

— Нет, нет, дорогой! Все хорошо. — Она от волнения не могла говорить, но потом, взяв себя в руки, насколько смогла, спокойно объяснила мужу, что коллега из театра привез письма от родных, и завтра она с ним встречается.

Даниэль успокоился и ушел в гостиную смотреть телевизор.

Алла медленно встала и, все еще находясь в оцепенении, вышла из комнаты. Она машинально приняла душ, пальчиком вбила в кожу лица ночной крем, даже не забыла сделать ромашковый чай на ночь. Все как положено. Как будто ничего не случилось.

Поцеловав Даниэля в щеку, как обычно перед сном, и сославшись на сильную головную боль, сказала, что будет спать в комнате для гостей.

Уткнувшись лицом в подушку, она закрыла глаза и попыталась заснуть.

— Серов? Хромин?!

Сон как рукой сняло. Перевернулась на другой бок. Легче от этого не стало. Неспокойные мысли лихорадочно застучали и закружили в памяти, которую Алла в последнее время старалась не ворошить. Мысли причиняли ей нестерпимое страдание. «Надо выпить снотворное. Нет. Не хочется идти на кухню, таблетки там в столе. Может быть, засну и так?..» Зря надеялась. Встревоженная неожиданным звонком память накрыла ее бессонной волной и навязчиво застрекотала, словно кадрами старой кинохроники жизни из личного архива.

8

1970 год. Ленинград

Молодая девушка с сияющими глазами и пылающим лицом от волнения вбежала в гримерку. Прижав ладони к лицу, посмотрела на себя в зеркало и рассмеялась: «Ой, шпильку потеряла, принцесса!» Корона из нежного лебяжьего пуха съехала набок. Поправив прическу и припудрив носик, покрытый капельками пота, она снова побежала на сцену, где еще слышались аплодисменты.

— Браво! Браво!

— Господи, неужели успех?

Трудно было поверить, что самое главное, о чем она мечтала — осуществилось. Алла Михайлова — двадцатилетняя выпускница хореографического училища Вагановой — дебютировала в балете «Лебединое озеро». И не каким-нибудь «четвертым лебедем», а в заглавной партии! Она, Аллочка, — Одетта-Одиллия!

Ее хрупкость, легкость, высокий прыжок и, конечно, сияющая в глазах молодость сделали ее звездой в одночасье.

С детства Аллочка была пугливой и стеснительной, боялась и детей и взрослых, ей трудно было принимать решения, понять, чего же она хочет на самом деле, — любой, даже не очень энергичный человек мог легко подчинить ее волю. И только на сцене она, как по мановению волшебной палочки, становилась сильной личностью и полностью освобождалась от своих комплексов. Вся воля, вся страсть, таившиеся в глубине ее души, вырывались на сцену, где она уже парила, манила, грозила, покоряла! Но музыка заканчивалась, и девочка снова становилась беспомощной перед миром и людьми.

При выходе из театра она увидела группу молодых людей с цветами, которые ринулись к ней за автографом. Она, сконфуженно улыбаясь, подписывала программки.

— Спасибо большое, вы очаровательны!

— Пожалуйста.

— А можно вашу фотографию?

— Извините, нету… — Подписывала и улыбалась комплиментам и все еще не верила, что все происходящее с ней сейчас — правда, а не сон.

Год пролетел в постоянных репетициях новых ролей, которые последовали одна за другой после ее обещающего дебюта. Готовили программу спектаклей, как поговаривали в театре, для гастрольной поездки в США. Аллочка никогда не была за границей и втайне надеялась, что ее, задействованную почти во всех спектаклях, включат в списки выездных.

Однажды директор театра пригласил ее к себе в кабинет — поговорить. Он внимательно на нее посмотрел и сказал:

— Все хорошо, дорогая девочка, ты делаешь большие успехи. — Потом вздохнул и спросил: — А жених-то есть?

Алла смутилась, покраснела и тихо сказала:

— Нет. — И, поправив от волнения челку, добавила: — Но есть поклонники. И не один.

Директор рассмеялся:

— Знаем мы этих поклонников! Забудь о них, милая девочка! Замуж тебе надо. Подумай хорошенько, если хочешь выезжать за границу с театром. — Он встал, давая этим понять, что разговор окончен.

Озадаченная Аллочка вышла из кабинета и задумалась. Действительно, ей уже двадцать, а она не имела даже постоянного парня, как другие девчонки, которые бегали на свидания и шептались друг с другом о своих переживаниях. А она была вся в работе и уставала так, что после вечерних спектаклей мечтала только об одном — выспаться. Алла стала перебирать в голове всех своих поклонников и ухажеров, и ей стало смешно, что кто-нибудь из них может стать ее второй половинкой. «Да, представляю себе этого массажиста-Вову в роли мужа: Аллочка, кисочка… Ну уж нет!»

Или этот Костик из кордебалета, заикающийся от волнения перед ней и ходящий по пятам повсюду. «Лучше никуда не поеду!»

Ни один из ее знакомых молодых людей, как ей казалось, даже близко не подходил в кандидатуры ее будущего спутника жизни. По крайней мере, как она себе это представляла. Правда, был один музыкант в оркестре театра, скрипач — Эдгар Богданов, который ей нравился. Ну и что из этого? — он никогда не обращал на нее никакого внимания. Аллочка махнула рукой:

— Ну, не выпустят, так не выпустят. Им же хуже! — и побежала на репетицию.

Но мысли в голове закрутились вокруг этой проблемы. Она вдруг обратила внимание на то, что молодые люди на улице оглядываются на нее. Неужели все балетоманы? Нет, что-то не похожи по своим замашкам. Вон как орут друг на друга. Сразу видно, фанаты «Зенита»!

На следующий день, во время перерыва, она зашла в оркестровую часть, где обычно отдыхали музыканты, и, поискав глазами, увидела Эдгара.

— Он! — застучало сердце так громко, что она испугалась. — А дальше что? — Повернувшись было в другую сторону, вдруг вспомнила насмешливый голос и серьезные глаза директора — «Замуж тебе надо, девочка…» — она, набрав в грудь воздуха побольше, как перед прыжком па де ша, подошла к Эдгару. Он разговаривал с двумя молодыми скрипачами, которые недавно выиграли конкурс в оркестр. Алла хорошо запомнила их, потому что присутствовала на отборочном туре. Музыкант удивился:

— Простите, э-э-э? — Было видно, что он забыл ее имя.

«Вот рассеянный с улицы Бассейной! Не знает, как зовут солистку театра. Вот это да! Ничего, я напомню…» — рассмеялась про себя Аллочка и, гордо вскинув изящную головку, смущенно представилась:

— Вы, наверное, не помните меня — Алла Михайлова…

Он вопросительно смотрел ей в глаза. Высокий и худощавый, с темными глазами и шапкой волнистых волос, он был по-мужски сдержан и красив. И тут она смутилась и запаниковала — ну и дальше что? Надо пока не поздно извиниться, мол, извините, ошибочка вышла, приняла вас за другого человека, понимаете ли, так похожи издали на моего кузена… ой, мама дорогая, что делать-то? Потом, выпустила из груди воздух, набранный для храбрости — уф-ф-ф, покраснела и очень тихо сказала:

— Простите, Эдгар, у меня завтра день рождения, — зацепилась она за предлог. Бесстрастное лицо Эдгара повергло ее в ужас и она, опять набрав побольше воздуха, выдохнула: — Я хочу вас пригласить к себе на вечеринку. Будет несколько человек из театра… — и замолчала от ужаса: «Ой, что я говорю, теперь надо кого-нибудь пригласить. Ирку? Ленку? Дурацкая затея! Вот влипла! А маме что скажу?..»

И, не выдержав его взгляда, опустила глаза и неуверенно добавила:

— Если вы не против, конечно!

Он удивленно улыбнулся:

— Совсем наоборот, буду счастлив составить компанию!

Тут Аллочка подумала, что она, видимо, совсем с ума сошла, взяла и сделала реверанс. В голове мелькнуло запоздало: «Еще бы изобразила фуэте, дурочка»! И совсем отчаявшись, прошептав «спасибо», рванула, не попрощавшись.

«Ой-ай, скорей отсюда, стыд-то какой!» — было написано на ее испуганном лице. И только видели ее.

— Алла! — услышала она за собой шаги и смех. — Алла, вы же забыли сказать, куда мне приходить? — нагнал ее в коридоре запыхавшийся Эдгар.

Совсем засмущавшись, Аллочка дала ему номер телефона и адрес:

— Извините, Эдгар, завтра после вечерней репетиции, когда вам удобно… — И быстренько исчезла за занавесом сцены.

«Смешная девчонка, ребенок совсем! — покачал головой озадаченный Эдгар. Он, конечно, давно приметил эту прелестную молодую балерину — восходящую звезду театра и сейчас был очень удивлен ее приглашением. — Интересно, за что такое внимание к моей персоне?»

9

День рождения прошел на славу. Большие счастливые глаза Аллочки, шампанское, негромкая музыка сыграли свою роль: голова у Эдгара кружилась от легкого гибкого стана и прелестного лица «новорожденной».

Все произошло, может быть, слишком быстро, но через полгода сыграли шумную свадьбу, на которой оркестр в полном составе веселился и кружил в танцах до утра с подружками-балеринами.

Эдгар оказался хорошим мужем. Алла делала головокружительную карьеру в театре, и когда подошло время подготовки гастрольной программы, ее ввели почти во все спектакли. Теперь она не сомневалась, что поедет за границу. Была только одна проблема, ее заранее предупредили, что вместе с мужем их не выпустят. И хотя уже прошло десять лет, как в 1961 году на гастролях Кировского театра в Париже Рудольф Нуреев остался во Франции, но до сих пор молодых талантливых одиноких артистов не выпускали за границу. Семейные пары вместе — тоже. Эдгар особенно не переживал, он гордился своей женой-звездой и мог спокойно пожертвовать своим самолюбием — ради любви. Аллочка легко приняла эту жертву.

Театр оперы и балета готовился к большим заграничным гастролям в США.

Всегда имеющие большой успех в Европе, за океан они выезжали впервые. Приготовили свои лучшие спектакли и выпускали звездный состав артистов. Аллочка оказалась среди них.

«Нью-Йо-о-орк, Нью-Йо-о-орк…» — кружилась перед настенным зеркалом классной комнаты Аллочка и боялась поверить, что скоро окажется в этом фантастическом «городе-громаде» и будет танцевать не где-нибудь, а на сцене самого «Нью-Йорк стейт сиэтра» в Линкольновском центре!

Однажды после репетиции к ней подошел секретарь партийной организации и попросил ее зайти в кабинет директора театра. Алла сразу поняла, что это по поводу гастролей в Америку. Переодеваясь в артистической уборной, она спросила Катю Тихонову, балерину с большим стажем, бывающую часто за границей:

— Кать, что там спрашивают по поездке за границу? Я плохо разбираюсь в политике. Все время путаю, кто там секретарь, кто — председатель ЦК КПСС, прямо ужас какой-то!

Катя посмотрела на нее с иронией и улыбнулась.

— По политике будешь отвечать комиссии в горкоме партии, а сейчас поговорят по душам и отпустят. — Она ободряюще похлопала молодую балерину по плечу. — Мы все через это прошли. Не боись! — Потом дружески подмигнула ей и шепнула на ухо: — Любимая песня Брежнева — романс «Очи черные». Особенно куплет — поцелуй меня, потом я тебя, потом вместе мы расцалуемся! Вот ты им и сбацай на комиссии «цыганочку» и сразу пройдешь! — И они громко рассмеялись.

Секретарша, симпатичная в возрасте женщина, пригласила Аллу в кабинет, где ее ждал незнакомый мужчина.

Приветливо поздоровавшись, он жестом руки пригласил ее сесть в кресло. Аллочка, смущаясь от непривычной обстановки, присела на самый краешек сиденья и, не выдержав внимательного отеческого взгляда, отвела глаза: «Мамочка, страшно как! Ничего, ничего, Катя сказала же, разговор по душам… по политике в горкоме партии, да и вообще, я — беспартийная!»

В комнате воцарилась враждебная, как ей показалось, тишина.

— Иван Андреевич, — представился мужчина и, раскрыв папку с бумагами, внимательно и изучающе посмотрел ей в лицо. Алла вжалась в кресло: Господи, да когда же все это закончится?!

Ей захотелось побыстрее ответить на вопросы и убежать отсюда, а не разговаривать «по душам». Какой уж там «по душам», подумала она, в таком-то месте!

Девушка чувствовала себя неуютно в этом большом кабинете с человеком, который внушал ей страх. Но Аллочка вежливо улыбнулась и приготовилась к пытке.

— Очень приятно, Алла Владимировна — неожиданно спокойным доброжелательным голосом приветствовал ее высокий крупный человек. Она, собрав всю свою волю, посмотрела ему в глаза. Большие навыкате глаза были внимательными, с проникновенным одобряющим взглядом.

«Наверное, базедка…» — подумала Аллочка и попыталась сосредоточиться на разговоре, но ее мысли разбегались в разные стороны, не давая ей вникнуть в суть происходящего. Тогда она исподтишка начала рассматривать важного на вид партийного товарища. Ничего особенного, дядечка как дядечка, мужчина пенсионного возраста, довольно грузный, с одутловатым красным лицом.

А партийный товарищ с серьезным выражением лица и мягким проникновенным голосом начал вещать. Причем так долго и витиевато, что ей пришлось напрячься, чтобы понять, к чему все это он клонит. Ей даже на какое-то мгновенье показалось, что это был действительно разговор по душам, правда, в очень странной форме обтекаемых витиеватых фраз о любви к Родине и советскому народу, о чувстве долга и гордости представлять советское искусство за границей и прочей пропагандисткой, на ее взгляд, ахинеей. Алла согласно кивала ему головой и надеялась, что на этом все ее мучения и закончатся. Она уже было расслабилась и даже улыбнулась Катиному анекдоту про Брежнева. Вот бы его рассказать этому серьезному дяде…

Но, как оказалось, радовалась рано. Под конец беседы Иван Андреевич вдруг сделал строгое лицо, заметив, что она витает в облаках, и сказал:

— Алла Владимировна, вы, конечно, знаете, что ваша бабушка после революции эмигрировала во Францию и вернулась обратно на Родину в конце двадцатых годов с вашим отцом?

Аллочка испуганно посмотрела на него, но, не выдержав его испытующего взгляда, отвела глаза и почти прошептала:

— Отцу тогда было три года, а бабушки давно нет в живых. Умерла в блокаду Ленинграда… — В голове мелькнуло «К чему это он клонит? Вот тебе и анекдот!»

— Нам это известно. А знаете ли вы… — тут Иван Андреевич встал, прошелся по кабинету и сделал долгую паузу. Потом вернулся на свое место за столом и продолжил: — Так вот, знаете ли вы, что ваш дедушка, Иван Константинович Михайлов, был офицером царской армии и сражался против революции под предводительством Колчака? — Он опять замолчал и забарабанил пальцами по столу. — В 1919 году он бежал во Францию. Как мы знаем, к нему ваша бабушка и ездила. А ваш отец, Михайлов Владимир Иванович, родился в 1926 году в городе … — тут он запнулся и посмотрел в бумажку — в Рамб… в Рамбуйе.

Иван Андреевич сделал передышку и внимательно посмотрел на Аллочку так, словно это она совершила преступление и была причастна к рождению отца за границей.

Потом, прокашлявшись, он мягко улыбнулся:

— Вы, наверное, не знали, но дед ваш был известным антисоветчиком и дожил до 1959 года в Париже, а не умер от тяжелой болезни в 1927 году, после чего ваша бабушка вернулась на Родину, как указано в ваших анкетах. И что вы мне на это ответите?

Он отвернулся лицом к окну. В кабинете воцарилась мертвая тишина. Лишь издалека доносились звуки мелодии из «Золотого петушка» Римского-Корсакова. В театре шла репетиция.

Пораженная Алла молчала. Она ничего не знала об этом. «Откуда им это известно?» Близкая к истерике, Аллочка не знала, как себя вести дальше. Ей было понятно, что с таким пятном в биографии заграница не светит!

Но все же, собравшись с духом, она тихо выдохнула:

— Я ничего не знала об этом, и в моей семье никогда не говорили про деда. А отец умер пять лет назад от инфаркта.

Да, оказывается, она еще много чего не знала. И вот теперь ее просветили, что отец сидел в лагере для политических, в зоне для детей «врагов народа» и вышел оттуда после войны, когда ему было всего двадцать лет. Бедный папа! Жалость к отцу пронзила ее. Да и откуда ей все это было знать, ведь родилась Аллочка позже всех этих трагических событий, и дома эти факты от нее скрывали.

Алла опустила голову, стараясь не смотреть в это ужасное лицо с доброй улыбкой, которое внушало ей животный страх. Ей хотелось одного — убежать отсюда, чтобы не видеть, не слышать этого человека.

Иван Андреевич встал из-за стола. На его удовлетворенном лице словно было написано: «Да, с этой испуганной пигалицей можно работать. Вон, в штаны наложила от страха за деда, которого в глаза не видела, эхе-хе, дурочка…»

Он подошел к креслу, где ни жива ни мертва сидела Аллочка, и положил ей руку на плечо. Алла нервно вздрогнула.

— Ну, дорогуша, что вы так испугались? — Он опять мягко улыбнулся — Мы знаем, что вы к этому не имеете никакого отношения!

Аллочка нерешительно взглянула ему в глаза — в голове блеснула молнией надежда — ну, вот, они понимают, что я тут ни при чем…

— Вы считаете, что я могу рассчитывать на выезд с театром за границу?

— Ну, конечно, Алла Владимировна, не будет никаких проблем.

— Правда? Спасибо!

Аллочка, все еще не веря в свое счастье, привстала в кресле и тут же упала обратно, когда услышала:

— Правда, правда, но только с одним небольшим условием с вашей стороны…

10

Август в Париже — особое время. Безлюдно. Машины, обычно в это время сплошным потоком текущие по улицам, казалось, полноводной рекой, все вытекли прямо по кольцевой дороге за черту города. Даже собачек, каковых обыкновенно столько, что кажется — больше, чем самих парижан, вовсе не видно. О детях, которые, как водится, в сопровождении своих нянь привычно галдели на бульварах и в парках, и говорить не приходится. Их просто нет. Исчезли в неизвестном направлении. Но самое удивительное, рестораны и кафе — закрыты. И где же вы такое видели, чтобы в Париже, городе гурманов, перекусить было негде? Ну, если только в точках фаст-фуда для туристов. Да ладно бы только кафе и рестораны, но, что интересно, конторы, банки, государственные заведения и частные мелкие лавочки — все закрыто!

— Что случилось? — спросила своего мужа удивленная Алла, и он, рассмеявшись, объяснил:

— Все в отпуске.

— Нет, правда? Не может быть! Все сразу? В один день? По-нашему, называется «все ушли на фронт»!

— А у нас называется — ваканс!

— Ну и ну… — Она сначала подумала, что он шутит. Но Даниэль улыбнулся — Вся Франция, шери, отдыхает в августе!

Действительно немного странно — Париж безлюден. Только в центре города туристы стайками стоят в длинных музейных очередях и снуют по туристическим лавочкам за сувенирами.

Аллочка удивилась:

— Ничего себе, в пригородах даже супермаркеты закрыты!

И так — целый месяц. Потом все возвращается на круги своя и вливается в обычное русло. Как прежде, автомобили забивают все улицы и парковку невозможно отыскать; собачки, вернувшиеся с хозяевами из загородных домов, делают свои дела на асфальте; дети и няни занимают свои позиции в скверах и парках; в общем, жизнь продолжается как ни в чем не бывало.

Была середина августа. Алла спустилась по лестнице в метро. Надо сказать, машину она не водила, эта была еще одна из ее фобий: боялась руля как огня. Когда ее уговаривали сдать на права, испуганно говорила:

— Ой, нет, вождение не для меня. Первый столб будет — мой! Не хочу!

Вот так и обходилась всю жизнь общественным транспортом. Даниэль водил.

В парижской подземке было прохладно и спокойно. Не то что неделю назад, когда она ехала на курсы французского языка в забитом до отказа поезде. Немногочисленные пассажиры в вагоне никуда не спешили. Да и куда торопиться — никто не работает! Аллочка села на свободное место у окна. Жили они с Даниэлем в Шестнадцатом округе Парижа возле метро «Ля Муэтт», на улице Моцарта. Поэтому ехать на станцию «Опера» было легче легкого — без пересадки на «Обер» и пять минут пешком до «Гранд-Отеля». Алла уже начала разбираться в маршрутах метро и автобусов, легко ориентировалась в пространстве большого города. Она была типичной горожанкой. Париж Аллочка любила, бывая в нем неоднократно с театром, и теперь считала своим родным городом.

Ну, конечно, только после Ленинграда. Питер был как первая любовь. Навсегда!

Но сейчас сама мысль, что она живет в таком прекрасном городе — Париже, не радовала ее. Париж не дал ей защиты от прошлого, она не смогла, как надеялась, затеряться в многомиллионном городе. Не затерялась.

Она ехала на встречу, хорошо понимая, что свидание с незнакомцем — не просто так! Ну да, конечно, не зря же, когда она получала визу на выезд к французскому мужу в Париж, ее вызвали на собеседование на Литейный 4, в народе прозванный Большим домом. Чиновник, молодой крупный мужчина, с беглой улыбочкой на бескровном лице, представился:

— Хромин Николай Николаевич, ваш куратор по внештатной деятельности. — И так хитренько на нее посмотрел, словно хотел сказать — начальство надо знать в лицо!

Да откуда же Аллочке было знать, что перед ней сидит хорошо известный в своих кругах «искусствовед в штатском», по кличке «хромой». До того как он занял это почетное место в кабинете, Николай Николаевич делал карьеру, вербуя и курируя стукачей из театрально-литературной богемы. И достиг небывалых высот на этом поприще. Он так ловко втирался в доверие наивных художников и поэтов, не зря же сам баловался писанием стишков, что получал богатейшую информацию на всех и вся!

Но Алла этого не знала, ведь она доносила, — нет, нет, это неправда, она была уверена, что не доносила, а всего лишь писала отчеты на проступки, как их называли в то время, неблагонадежных элементов! Она ни на кого не клеветала, честное слово! Аллочка даже взмокла от своих лихорадочных мыслей, глядя на самодовольное лицо Хромина, не сводящего с нее глаз. Она писала так называемые донесения своему непосредственному куратору — Ивану Андреевичу, ну да, тому самому, который завербовал ее, шантажируя прошлым ее деда, двадцать лет назад. Теперь вот сам-то Богу душу отдал, а она нынче мается.

А тут еще эта «гласность», архивы начали трясти, слухи поползли по театру, что «звезда балета» — стукачка!

— Не стукачка я! Так получилось, — хотелось кричать ей на каждом углу. Да разве им теперь докажешь? Вот и приходится бежать сломя голову, подальше от пересудов, сплетен и обвинений. Говорят, дальше хлеще будет. Судить будут скоро за это. Гласность и перестройка набирали скорость, сметая все на своем пути: и плохое, и хорошее. И Аллочка, на свою голову, попала в самое пекло исторического пожара.

Товарищ Хромин, заметив всю игру мыслей и волнений на лице известной балерины, ухмыльнулся, дескать, не волнуйтесь, Алла Владимировна, мы понимаем, что любовь не картошка…и вы, конечно, Родину не продаете за западные блага, вы только к мужу… но вы еще нам пригодитесь, так сказать, для служения родной стране и советскому народу… Так подумал, но прокашлялся и проникновенно сказал:

— Вы знаете, Алла Владимировна, мы вам доверяем и даем разрешение на выезд во Францию, конечно, с надеждой на взаимность… — и с благостной улыбочкой поставил штамп в заграничном паспорте. Тогда она не приняла это всерьез и, не читая, подмахнула росчерком подсунутые бумаги, подумав: «Да кому я там буду нужна?» Зря так думала. Оказывается — нужна!

Алла вспомнила, как перед самым отъездом во Францию к ней домой пришел человек в штатском и принес стандартный конверт без марки. Оглядев беглым взглядом квартиру и хозяйку, он сказал, что он от Хромина, и попросил передать это письмо в Париже. Аллочка побелела лицом и взяла дрожащими руками пакет. На конверте без адреса был написан парижский номер телефона. И все. Она побоялась тогда отказать — вдруг не выпустят в самый последний момент, и взяла письмо. Теперь поняла, конечно, это была ее ошибка.

Когда прилетела в Париж, закрутилась и почти забыла об этом неприятном эпизоде. А через неделю, разбирая бумаги, наткнулась на конверт. Весь день она думала и сомневалась — позвонить или сделать вид, что никакого письма не было. Даже разозлилась на себя за нерешительность и хотела выбросить конверт. Но, вспомнив въедливые и холодные глаза офицера, принесшего письмо, поняла, что этого делать не следует, и набрала номер телефона.

Это было в апреле. Письмо по адресу, продиктованному ей по телефону, все же она отнесла и приготовилась ждать неприятностей. Месяц ждала, два, на третий забыла, успокоилась и подумала, что ее, наконец, оставили в покое. Оказалось, не оставили!

Алла вышла на станции метро «Обер» и еще издалека увидела грандиозное здание театра Гарньер-Опера. Припомнила свои первые гастроли. Когда же это было? О Господи, в обед сто лет, в 1975 году! Улыбнувшись приятным воспоминаниям, она пересекла улицу Скриб и вышла к площади Шарль Гарньер. Постояла какое-то мгновенье у витрины знаменитого кондитерского магазина «Капуцин», вдохнула аромат свежемолотого кофе и шоколада. Но отбросила мысль, что неплохо бы посидеть здесь за чашечкой горячего шоколада, когда увидела вывеску «Café de la Paix». Она втянула голову в плечи и обреченно побрела в сторону знаменитого ресторана с самой длинной террасой в Париже.

Опять припомнилось, как много лет назад, впервые приехав на гастроли с выступлениями на большой сцене Гранд-Опера, частенько в перерыве забегала в это кафе. И проживали артисты не где-нибудь в номерах дешевых гостиниц, а в самом «Гранд-Отеле». Ведь гастрольные поездки оплачивались французскими импресарио, и театр принимали на соответствующем уровне. Жили в номере за пятьсот франков за ночь, а получали от советского государства пятьдесят франков в сутки! Обдирали артистов нещадно, имея с них в валюте — сумасшедшие деньги. Противно вспоминать!

Ну а «Гранд-Отель» все так же великолепен! Она до сих пор помнит свое восхищение колоннами с каннелюрами в огромном холле, кессонным потолком, украшенным гирляндами, амурами и небесной лазурью. Если бы тогда кто-нибудь сказал, что она будет жить в Париже, Алла приняла бы это за шутку. В те времена они об этом не могли и мечтать. Тем более Алла, у которой был невыездной муж и маленькая дочь, оставляемая под присмотром матери. Они были заложниками и гарантией ее возвращения на Родину.

И вот она — парижанка! Казалось бы, живи да радуйся. Ан нет! Старые грехи тянут назад. И Алла приготовилась к самому страшному. Она знала — на что, куда и к кому идет.

11

Вера Борткевич, выпускница Института иностранных языков, до сих пор не могла поверить в свое счастье.

Господи, неужели это правда? Париж! Верочка лежала с широко открытыми глазами и не могла заснуть от взволновавших ее чувств. Она получила назначение на работу в Париже в качестве переводчицы в дипломатической миссии посольства СССР во Франции. Конечно, это было не без помощи ее отца, влиятельного журналиста-международника, имеющего большие связи на правительственном уровне. Ему пришлось приложить немало усилий, используя знакомых своих друзей и друзей знакомых своих знакомых, чтобы получить это тепленькое местечко для ничем не примечательной молодой специалистки из престижного вуза столицы. Верочкин отец хлопотал в течение всего года, нажимая на рычаги своих деловых и дружеских связей, чтобы пристроить единственную дочь на престижную работу. А связи у него были, как вы понимаете, влиятельные. Даже тот факт, что дочурка была молодой и незамужней, что пиши пропало для любой другой персоны, сошел с рук. В приближенных к политической элите кругах то и дело слышалось:

— А вы знаете, кто ухаживает за Верочкой, и очень серьезно?

— Интересно, кто?

— Да сын самого товарища (тут голос снижался донельзя)!..

— Да вы что! Ну, это совсем другое дело!

Сразу же после защиты диплома Верочка была направлена во Францию на три года.

В Париже на территории посольства СССР на бульваре Ланн, в Шестнадцатом округе, она заселилась в маленькую однокомнатную квартирку гостиничного типа.

Вера ликовала от происходящих событий и с первых дней пребывания во Франции ушла с головой в работу, а в свободное время занялась изучением Парижа и такой теперь близкой (вон она, за окном и забором посольства!) французской жизни. Несмотря на запреты, регламенты, гласные и негласные законы дипломатической вотчины, она вырывалась за ограду советской территории и, наслаждаясь свободой, кружила по Парижу, забывая о времени и о других делах.

Париж оправдал все ее ожидания и даже сверх того: знаменитые памятники и места, описанные не менее знаменитыми классиками французской литературы, на которой она была воспитана, оказались близкими и доступными для нее. Верочка стояла, восхищенно подняв голову, и все еще не верила: да, да, конечно, это памятник Виктору Гюго, можно рукой дотронуться и походить вокруг да около. Ну не чудо ли!

Избалованная с детства вещами, привозимыми ее отцом со всего света и недоступными для большинства советских детей, она не слишком обращала внимание на магазины и материальную сторону французской жизни. Подумаешь, ничего особенного, в валютном магазине «Березка» и не то покупала и видела! А посему гордо отворачивалась от роскошных витрин модных магазинов и, не дрогнув сердцем, проходила мимо. Иногда, правда, задерживалась, ну, буквально на минуточку: «Ой, какое платьице!» — но тут же отворачивалась от соблазна и шла с достоинством дальше. У начинающей служащей дипкорпуса зарплата была, конечно, скромной в сравнении с получкой среднего француза. Но зато жилье и коммунальные услуги были для служащих посольства бесплатными, это тебе не аренда какой-нибудь квартирки за бешеные деньги в центре Парижа. Ну а магазины внутри системы имели все самое необходимое, доставляемое из Советского Союза — дешево, сущий пустяк, в пересчете на франки. Были еще столовая и кафе, которые обеспечивали трехразовым питанием почти бесплатно. Конечно, не французские деликатесы, но тоже ничего, вкусно даже. Так что зарплата откладывалась в карман, и ее вполне хватало молодой, ничем не обремененной девушке. Семейные пары, живущие и работающие при посольстве, умудрялись вообще не тратить денег, скапливая приличные суммы в валюте, чтобы потом, по возвращении домой, купить квартиру, машину или дачу. И многим это удавалось. Вера себе таких целей не ставила. Что ей, молодой, свободной и красивой, жизнь свою губить на экономии! С ума можно сойти, чтобы здесь, в Париже, не зайти в какую-нибудь шоколадницу, например, в «Маркизу де Севинье», и не отведать, получая неземное наслаждение, «мусс о шоколя» из молочного шоколада и фундука! Верочка не могла себе в этом отказать. Да и понятно, семьи своей у нее не было и даже не намечалось в отдаленной перспективе, ну а квартира, машина и дача были давно уже приобретены для нее родителями. Так что, что ни говори, а Верочка могла жить спокойно и тратить законно приобретенные франки на свои потребности. А потребности у нее, как это ни странно, были не такие уж и большие, если учесть ее избалованность. Ну, если только кино, театр (на французском — мечта!), хорошего качества косметика и вкусности. На такие мелочи она могла себе позволить потратиться, не волнуясь за завтрашний день.

Вот уже два месяца Вера Борткевич обживалась в Париже. Неделю назад ее навестил отец — Андрей Владимирович. Он был по своим служебным делам и заехал к ней, прилетев из Нью-Йорка.

— А не пойти ли нам, Верунчик, в «Максим»?

— Ну, па, это же дорого…

— Давай, давай, собирайся, гулять будем!

Верочка обожала отца, и это было для нее настоящим подарком ко дню ее рождения. Ей исполнилось двадцать один.

— Ну что, дочь, довольна житухой? — балагурил веселый отец и нажимал на десерт от «полубога» — шефа Пьера Гурме. Вкусно покушать он любил. Верочка пожимала плечами:

— Не знаю, па, между нами только, в посольстве — тоска смертная!

Она уже начала скучать по семье, по Москве, по своим друзьям и знакомым. И не поверите, иногда, по ночам, думала: три года здесь — с ума сойти!

12

Борис Александрович сидел на террасе в кафе и с интересом разглядывал окружающую его публику. Раскрепощенные, веселые и шумные французы вызывали в нем противоречивые чувства. С одной стороны, Борис завидовал им: живут в свое удовольствие и даже не подозревают об этом, а с другой — его раздражало всеобщее показушное веселье, за которым была, как ему казалось, бездуховность и пустота. Конечно, дома, на Родине, тоже не нормально, что в рестораны — очередь, а на полках магазинов — шаром покати. Это неприятный факт. Да. Никто не отрицает. Зато, если повезет и оторвется место за столиком, да в хорошем ресторане, то можно выпить, закусить и пригласить любую приглянувшуюся красотку на танец, под живой оркестр. Не то что здесь!

Борис Александрович Серов был настоящим патриотом. И совершенно без сдвига, как могло показаться. Просто так случилось, что сызмальства он с молоком матери впитал любовь к Родине и партии родной. Причем в прямом смысле этого слова, так как его мать, Антонина Павловна, была настоящим коммунистическим идеологом и преподавала научный коммунизм в Институте международных отношений.

Борису посчастливилось окончить и получить красный диплом в этом же институте, причем без всякой протекции, как думали многие. Сам поступил, сам сдавал все экзамены на отлично, а после окончания института сам добился больших успехов в карьере — пятнадцать лет в загранке. Это вам, как говорила его мама, не штаны в кабинетах МИДа протирать! «Да, отец бы им очень гордился!» — добавляла она, рассказывая о своем сыне. По большому счету это было достигнуто совместными усилиями жены и сына в память любимого мужа и отца, дипломата Александра Ивановича Серова, погибшего в авиакатастрофе. Боре было тогда только одиннадцать лет.

Несмотря на то что он был патриотом своей пусть не самой идеальной на земле страны — родителей и Родину не выбирают, опять же внушала ему мама, — Францию он тоже любил. Прекрасная страна! Чего не мог сказать о французах. Французов он терпеть не мог. Хотя отдавал им должное: покушать, выпить, модно выглядеть и благоухать — они любят и умеют!

Вот уже три недели Борис Александрович Серов находился в Париже, обживался и присматривался на новом месте.

И сейчас он, наслаждаясь крепким двойным эспрессо, не сводил глаз с входной двери. Пришел он сюда не для того, чтобы выпить чашечку кофе и лицезреть картинки из рубрики «Их нравы», Борис Александрович находился на службе. Он ждал бывшую балерину Ленинградского театра оперы и балета Аллу Владимировну Михайлову.

Она же Богданова, по первому мужу, а теперь, видите ли, мадам Дюшен.

Как уже сказано, Борис был патриотом, а поэтому было нормальным, что он презирал русских женщин, которые выходили замуж за иностранцев.

Своих мужиков мало им!

Надо сказать, отношения с женщинами у него и у самого складывались не очень.

Не везло ему в личной жизни. Первый ранний брак на втором курсе института был сумасшедшим и скоротечным — полгода. Красавица Галочка, беззаботная птичка, не выдержав характера своего серьезного супруга, предъявлявшего слишком высокие требования в повседневной жизни, при первом удобном моменте улетела в другое надежное гнездышко.

«Мелкая бездушная дрянь!» — был его приговор.

Обжегшись на первом увлечении, он стал осторожным и подозрительным к слабой половине человечества.

Мерзавки, пустышки, дрянные девчонки — другого он не видел в плачущих и страдающих по нему созданиях, которых было немало. Борис Серов по-мужски был очень привлекательным: классически высокий, атлетически скроенный, с интеллигентно-непроницаемым лицом, с чем-то неуловимо азиатским в разрезе глаз и четко очерченных губах. Эти азиатские глаза, как ни странно, только придавали ему необъяснимый шарм, и девушки западали на экзотическую изюминку мгновенно. Ну а с его стороны к очередной жертве очередной суровый приговор: бездуховная хищница! Но жениться еще раз ему все же пришлось. А куда деваться? Распределение на работу за границу выбора не давало. В заграничном раю место было только семейным. И, на свою голову, скоропалительно женился на своей однокурснице Валечке Лазоркиной, которой тоже надо было срочно поменять девичью фамилию на любую другую, но только в брачной регистрации. Причин на поспешный брак у нее было несколько: возраст поджимал, во-первых, да и диплом с отличием, как раз для заграницы, куда, как известно, можно только в законном браке.

Как жизнь в дальнейшем показала, из этого ничего хорошего не получилось. По той же самой причине. Слишком большие требования.

— И где ты была весь вечер? И не говори, что у подруги!.. — кричал он, забыв о дипломатическом этикете…

Но не тут-то было. Оказалось, не на ту нарвался.

— Я живу в свободной стране, где хочу — там хожу! — следовал ответ в не менее грубой форме.

Надо отдать должное, Валечка в обиду себя не давала и показала свой сильный характер сполна. Отомстила ему за всех обиженных и оскорбленных подруг по несчастью. В общем, как говорится, нашла коса на камень. Пришлось терпеть, карьеры ради, целых десять лет!

Да, это была не семейная жизнь, а какая-то шоковая терапия. Надо же было так вляпаться! Это, как шутил один из его друзей, в тюрьму добровольно на десять лет!

Разошлись с Валюшей, на удивление всем, тихо и мирно. Слава Богу, наступили такие времена, когда за развод не расстреливают и даже за кордон выпускают. Теперь можно жить. Но для себя решил: еще раз в брачную петлю — ни за что!

Борис Александрович, чтобы отвлечься от невеселых мыслей, закурил. Нет, все-таки хорошо, что это все в прошлом. Теперь можно жить! Париж, прекрасный кофе и рандеву с балериной!

Зверев посмотрел на часы: через десять минут должна подойти.

Еще он подумал о том, что эта балерина для него совсем несерьезный материал для вербовки. Она, конечно, была нештатным информатором и агентом КГБ, но больше формально, чем действенно. Борис хорошо изучил ее досье, не густо, прямо скажем. Придется, что называется, из пальца высасывать компроматы. И еще надо как-то исхитриться, чтобы припугнуть ее каким-нибудь фактом из прежней жизни. Но каким?

В ее послужном списке не было особых заслуг. И не особых тоже. Полный ноль. И это за двадцать-то лет! Но зато мелкие услуги, к сожалению, слишком незначительные, чтобы их использовать, она оказывала дисциплинированно и беспрекословно: приглядывала за неблагонадежными людьми, писала донесения различного характера, опять же, слишком мягкие и лояльные. Серов даже рассмеялся, посмотрев в бумагах одно из донесений, в котором она сообщала о продаже своими коллегами икры и водки французским артистам — ой, не могу, большое преступление, тогда всех, кто выезжает за границу, в том числе и своих дипломатов — расстреливать надо! Или вот еще, о пьяных сборах в номерах гостиниц! Да что еще здесь делать, как не напиваться? Конечно, конечно, эти донесения можно было использовать в манипулировании артистами, чтобы склонять их к сотрудничеству с органами. Стоило припугнуть гастрольными грехами, и они были готовы на все. Это да. Но на солидный компромат, чтобы склонить балерину к дальнейшему сотрудничеству, это не тянет, как ни крути.

Борис приготовил папку с фотокопиями некоторых ее донесений и рапортов. Опять подумав, что несерьезно все это! Да при желании бывшая «звезда» может послать его «куда подальше», и сказать ему будет нечего.

Серов допил кофе, положил мелочь на столик. Алла Дюшен должна подойти с минуты на минуту. Ну как же ему найти ключик к сердцу балерины? Ему очень нужна напарница в работе. Она бы пригодилась для выполнения мелких поручений и для связи с русскоязычной диаспорой. Ведь надо собирать информацию, что называется, с места событий о нужных людях в самой безобидной форме, типа просто поболтать по-русски. Ну а в том, что все женщины сплетницы и болтушки, Борис Александрович даже не сомневался. К тому же мадам Дюшен была интеллигентна, отмечено красным карандашом в ее характеристике, и красива. Он еще раз мельком взглянул на фотографию, недовольно подумав: «Хороша, ничего не скажешь!» — и недовольно вздохнул: не доверял он красоткам. Но делать нечего, красота в такой работе необходима, как орудие для приманки дураков. А на какую-нибудь верную партии родной фанатичную уродку не клюнут ведь!

Борис Александрович посмотрел на часы и оглядел помещение, вдруг она уже пришла. Его взгляд остановился на симпатичной худенькой женщине. Молодая женщина, поймав его взгляд, улыбнулась в ответ. «Нет, не она!» — и равнодушно отвернулся. Дама продолжала оглядываться и томно смотреть на него. Начинается! Лучше не смотреть. Прилипнет ведь!

Он стал смотреть в другую сторону. И тут его озарило. Теперь Борис знал, что ему делать! Он решил последовать той тактике, которую часто использовал с женщинами: неназойливо и без особого давления завербовать бывшую балерину на новый период работы своим мужским обаянием. Серов прекрасно умел это делать. Вот и сейчас он подумал, что мадам Дюшен пригодится ему для выхода на Леонида Гуревского, который, как говорят, был известным сердцеедом и любил красивых женщин.

А если мадам Дюшен не клюнет на флирт? Серов и это учел. Выяснил, что муж балерины, конечно, не бедный, как-никак инженер-электронщик, но не настолько богат, чтобы вести экстравагантный образ жизни высшего французского общества. Они жили на его зарплату. Вот на это и надо давить. Как женщина красивая и привыкшая к вниманию, мадам Дюшен должна быть неравнодушна к деньгам и роскоши. Он в этом был просто уверен! Все они одинаковые!

Борис Александрович посмотрел на часы: время! Он был уверен, что ее узнает сразу, как только она появится.

13

Зеленый с позолотой купол театра «Опера-Гарнье» горел огнем в лучах полуденного августовского солнца и бил лучами в глаза. Аллочка даже зажмурилась, яркий свет после мрачной подземки ослепил ее. Лестница перед «Оперой» была заполнена туристами и зеваками, которые сидели прямо на ступеньках и беззаботно поедали мороженое и бутерброды и бросали пустые пластиковые бутылки из-под воды тут же на тротуар — жарко! Бесконечные группки гостей французской столицы позировали перед фотокамерами у знаменитого помпезного здания «Оперы» и весело щебетали на всех языках мира. Алла шла мимо и даже задохнулась от обиды: вокруг был такой эфирный, беспечный, легкомысленный, а от этого такой неправдоподобный мир, в котором ей не было места. Аллочке вдруг захотелось, чтобы солнце исчезло и налетел сильный разрушительный ветер и снес беспощадно всю эту красоту и покой! Сорвал бы ураганом, сметая на своем пути все и вся, в том числе и ее… Ш-ш-ш-шр-р-р-р-р… Вихрь взметнулся над головой — ш-ш-шр-р-р-р-р-р-р… Она остановилась как вкопанная. Господи, что это? И с облегчением вздохнула. Стая голубей, обитающая на площади, взмыла, взбивая пыль из-под ног — ш-ш-ш-шр-р-р-р…

Алла, стараясь ни о чем не думать, пошла дальше и, еще не переходя дорогу, увидела террасу с выставленными столами перед входом в кафе. Замерла от страха и неприятного ощущения холодного озноба (и это — в августовскую-то жару!), перебежала дорогу перед самым носом автобуса, с мелькнувшей глупой мыслью — вот бы, ра-а-аз…и под колеса… — но туристический двухэтажный автобус пронесся мимо, обдав ее удушливым запахом выхлопного газа.

Перед самым входом в кафе она перевела дыхание и, набрав воздуха побольше, как перед прыжком в воду, вошла в зал знаменитого заведения. Полумрак накрыл ее. Народу было много. Алла, не глядя по сторонам, села за свободный столик у окна, недалеко от входа на виду. Ведь сказали же по телефону, что ее найдут.

Заказала кофе и минеральную воду со льдом и лимоном. Она старалась делать безразличный вид и даже улыбнулась официанту, принесшему заказ. Но нервы у нее начали сдавать и пальцы рук не слушались, когда она пыталась разорвать бумажный пакетик с сахаром, — а ну его, в самом деле! — оставила пакет в покое и стала пить кофе несладким

А когда увидела высокого мужчину, в темных очках, вошедшего в зал, она вся сжалась и пригнула голову — ой, мамочка, кажется, он! Сердце у нее забилось, и кровь прилила к лицу. Но месье прошел мимо и подошел к бару, где его ждала дама.

Алла облегченно расправила плечи и предалась беспочвенным мечтам: ах, если бы вдруг так случилось, что с человеком, звонившим ей вчера, произошло что-нибудь ужасное! Ей вспомнился мчащийся на нее огромный автобус — ну вот, попал под машину, например! Или сердечный приступ… Вон какая жара стоит!

Потом, прекрасно понимая, что глупые фантазии не спасут и ничего не изменят, смиренно приготовилась: будь что будет!

Время тянулось невыносимо медленно. Выпила воду и кофе. Прошла к бару и вернулась назад. Подождав еще минут двадцать, начала сомневаться, правильно ли она выбрала место. Может быть, есть еще один зал? И только она собралась спросить у официанта о наличии другого помещения, как почувствовала взгляд. Повернув голову, Алла увидела человека, сидящего за столиком у стенки. Он улыбнулся ей как старой знакомой и жестом руки пригласил к нему подсесть.

14

Элизабет Вайт вышла из метро «Монпарнас — Бьенвеню». Она прошла через шумный, забитый пассажирами вокзал и вышла на привокзальную площадь. Судя по всему, собирался дождь. Резко похолодало, низкие тучи потемнели, и ветер весело погнал бумажный мусор вдоль улицы Рен. Она на всякий случай приготовила зонт. Ей совсем не хотелось попасть под ливень. А бежать до дома — не дальний свет, конечно, но все же — две автобусные остановки. Элизабет не любила автобусы, всегда забитые до отказа людьми с вокзала, и предпочитала пробежаться минут десять-пятнадцать. Вместо физкультуры, на которую у нее никогда не было времени, да и, правду сказать, желания.

То и дело поглядывая на небо — черная туча, казалось, преследовала ее по пятам — она добежала до дома на углу улицы Вожирар.

Элизабет любила этот район Парижа, который отдаленно напоминал ей родной Вашингтон. Без всех этих французских штучек — исторических районов, забитых туристами и толпами зевак. Здесь истории тоже хватало, но своей, с многоликой интернациональной окраской художников и литераторов всех мастей. Вон сколько знаменитых кафешек, в которых некогда сидели, пьянствовали и писали свои шедевры нищенствующие поэты и художники, теперь вознесенные в ранг гениев от литературы и искусства. Даже такой свой в доску американец, нобелевский лауреат, бородатый дядя Хэм, жил здесь неподалеку в двадцатых годах.

Она поднялась к себе на третий этаж, тоже пешком. Лифтом пользовалась редко, только с тяжелыми сумками. «Худеть надо, вон француженки какие изящные, не то что ты!» — подсмеивалась над собой она, запыхавшись от подъема. Ну вот и дома! Выглянув в кухонное окно, рассмеялась победно: непроглядной стеной по стеклу молотил дождь. Как вовремя она прибежала, еще минута-другая — и попала бы под ливень. И никакой зонт бы не помог. Монпарнасская башня мерцала в стороне сквозь ливневый поток, уродливо возвышаясь своими шестьюдесятью этажами над крышами типичных французских построек начала двадцатого века. Она улыбнулась башне, как чему-то родному, напоминающему ей своим обликом американские небоскребы: «Привет, дорогая!»

Вот уже месяц она жила в Париже и училась на курсах синхронного перевода в ЮНЕСКО. На учебу Элизабет Вайт была направлена от Вашингтонского университета в группу усовершенствования французского языка. Как предполагалось, для будущей переводческой деятельности на дипломатическом уровне. Так было по бумагам. А на самом деле она была послана в Париж со специальной секретной миссией Центральным разведывательным управлением, где служила больше пяти лет в отделе по связям с Восточной Европой.

Элизабет Вайт, она же Елизавета Белова, после окончания Вашингтонского университета, факультета иностранных языков — французский, немецкий и русский — получила предложение работать переводчиком в структуре американских секретных служб. Выбор на нее пал, конечно, не случайно. С улицы в эту систему мало кто попадал, в основном людей набирали по протекциям и рекомендациям. Лизе, можно сказать, повезло, ее родители работали в ЦРУ с 1946 года. А когда ушли на заслуженный отдых, рекомендовали дочь на свое место. После трех лет добросовестной работы переводчиком, где она проявила себя исключительно с положительной стороны, ее «прощупали» и направили учиться на курсы специальной подготовки секретных агентов. Там девушки-лингвистки были очень нужны.

Родители Лизы были русскими. История очень необычная. Во время войны, в самом ее конце, когда ход событий был уже предрешен в пользу СССР, они были заброшены на территорию освобожденной Германии в группе советских разведчиков-резидентов, как их еще называли — нелегалов. Их задача была простой — внедриться в послевоенном пространстве Европы, получить под видом беженцев якобы из немецких лагерей документы политических отказников, чтобы потом спокойно работать на разведку в пользу СССР.

Их было три «семейные» пары, которые в дальнейшем должны были обустроиться на территории Западной Германии, Франции и Великобритании и держать контакт между собой. Так планировалось. Но случилось все иначе, они растерялись в хаосе послевоенного времени. Связь с Родиной оборвалась, и каждый устроился как мог. Чета Беловых была задержана на территории американской базы и не задумываясь перешла на сторону союзных войск. Они не считали себя предателями, совсем нет! Просто они увидели нормальную жизнь, если можно было назвать нормальной разруху и послевоенную неурядицу в Европе, которая все равно показалась им прекрасной после ужасов сталинской диктатуры. Только здесь они поняли, что такое быть свободными и не бояться говорить вслух, о чем думаешь. Свобода! Вот на что они клюнули! Сознавшись в своем «шпионском» прошлом, в 1946 году они были переправлены в Вашингтон, где приступили к работе в Разведывательном управлении в качестве консультантов и инструкторов на курсах подготовки агентов в секторе «СССР — Восточная Европа». Позднее они узнали, что пара Никитиных погибла при освобождении Нормандии, а Николай и Екатерина Волковы пропали без вести. И только в 1987 году совершенно случайно при просмотре агентурных данных из Парижа вдруг всплыли имена семейной пары Волковых.

«Не может быть!» — не поверили Беловы. Столько лет прошло!

Выяснилось, что французы серьезно занимаются проблемой разваливающегося Советского Союза и предполагаемой объединенной Германией, чтобы вовремя использовать исторический момент шаткого политического и экономического положения в Восточной Европе в свою пользу. Но американцы и сами были не прочь поучаствовать в «перестройке». Теперь нужно было разобраться в действиях и планах французов и тактически их опередить.

Вот для этого и была направлена в Париж Элизабет Вайт. Ей предстояло просочиться в многочисленную диаспору русских в Париже и выяснить, являются ли Волковы той исчезнувшей после войны парой агентов КГБ.

15

Борис ликовал. Все получилось, как предполагалось. Зря волновался, как и чем припугнуть балерину. Оказалось, ее и пугать-то было не надо!

Она, по всему, еще находилась под амнезией страха своей прошлой жизни. Малодушие и душевная паника молодой женщины даже изумили его, видавшего на своем веку малодушных и мнительных трусов.

— Вы понимаете, Алла Владимировна, ситуация очень деликатная, ведь ваш муж не в курсе вашего прошлого… Или? Нет! Ну, мы так и предполагали… А на французский паспорт вы уже как, документы собрали? Ну вот, видите, как у вас все хорошо складывается, мы искренне рады! Честное слово! Наверное, вы совсем не хотите, чтобы французские чиновники вами заинтересовались? Нет? Мы так и думали. Очень хорошо, что вы все правильно понимаете!

Сигаретный дым клубился и резал глаза. Мадам Дюшен вытерла то ли от дыма, то ли от волнения проступившие слезы.

— Простите, Алла… Можно так, по-простому? Я, наверное, много курю? Дурная привычка, простите еще раз! А вы никогда не курили? Ну надо же! Даже завидую вам, а вот сам бросить не могу, много раз пытался…

Он смотрел на нее открытым доброжелательным взглядом, от которого она замешкалась. Может быть, все не так и страшно?

Борис не зря был дипломатом, преподнести себя и ситуацию умел с великим блеском, что называется, на высшем уровне. Понимая ее состояние: «Бедная мокрая курица! — хмыкнул он про себя. — Зачем же так расстраиваться и принимать все близко к сердцу…» — он перешел с деликатной темы разговора на светские сплетни из парижской жизни и закончил встречу несколькими свежими пикантными анекдотами, на которые был мастер.

— «Куда бы вы хотели попасть после смерти — в рай или в ад?» — «Трудно сказать. Климат в раю предпочтительнее, но зато в аду общество интереснее». — Хитренько глянул на нее. — Что, не очень смешной? Ну, тогда вот еще… Муж неожиданно вернулся из командировки…

Он старался и даже вызвал улыбку на измученном красивом лице балерины, поймав на себе изучающий женский взгляд.

Борис про себя отметил: у-у-у, какие мы нежные… и симпатичные! В конце разговора Зверев незаметно подложил конверт под маленькую изящную сумочку и дружески подмигнул ей. Он заметил, как Алла Владимировна нервно дернулась, блеснула мокрым взглядом и отвела глаза. Видно было — испугалась, побледнела, но побоялась что-либо сказать.

«Проглотила!» — торжествовал Борис Александрович.

Они вместе вышли из кафе и прошли до площади святой Марии-Магдалины, или Мадлен, как называли ее парижане. Собор во всей торжественной красе раскинулся перед ними. Борис Александрович и Алла подошли к ступеням и, запрокинув головы, залюбовались мраморной колоннадой, которая подавила их своими внушительными размерами. А Зверев, придвинувшись ближе — плечо к плечу, стал увлеченно рассказывать:

— Представляете, Алла, Наполеон в первую годовщину Аустерлица заказал этот собор как памятник во славу Великой армии… — он взглянул на нее, широко улыбнувшись. — Ну, мы теперь знаем, какая она великая — ха-ха… Вообще, этот храм, скажем, какой-то несчастливый: Армию разбили, и даже архитектор Пьер Виньон умер, бедный, не дождавшись, чтобы увидеть свое детище. Но все равно хорош! А? — И Зверев еще ближе придвинулся к ней. Алла осторожно отодвинула плечо, но продолжала с удовольствием слушать. А Борис Александрович, заметив, что ей интересно, провел почти профессиональную экскурсию. В голове у Аллы пронеслось: как же он много знает!

Надо сказать, муж Аллы Владимировны никогда не водил ее по Парижу и ничего не рассказывал ни о городе, ни о жизни парижан. Причина, быть может, была в языке, на котором Алла уже говорила, но еще не настолько, чтобы вести интеллектуальные беседы. Только сейчас она подумала: а скорее всего, не так уж много он и знает.

Зверев, понимая, что производит эффект своими познаниями в истории и архитектуре, попросив разрешения — можно? — взял Аллу под руку и повел ее вокруг собора, продолжая рассказывать:

— Обратите внимание, Алла, направо на фронтоне Филипп Лемер создал скульптурные сцены Страшного Суда.

Аллочка искренне внимала каждому слову необычного гида и неожиданно поймала себя на мысли, что ей действительно интересно.

— Видите, Алла, вон те бронзовые двери у главного входа, к которому ведет лестница? — он подвел ее к дверям и в деталях начал объяснять сюжет и историю создания каждой скульптурной композиции.

Интересно, откуда он все это знает в таких подробностях? Действительно, его знания и умение так интересно рассказывать удивили Аллу, которая любила искусство во всех его проявлениях. Она, конечно, не знала, что Борис окончил специализированную школу английского языка с уклоном архитектуры и искусства, где учились дети дипломатов и известных художников. А Зверев, окрыленный успехом, провел ее по лестнице и завел внутрь храма. И Аллочка замерла: чудо какое! Полумрак, тишина и божественный покой после шумной, пыльной суеты города, показались мистическим продолжением этой необычной экскурсии. Внутри у Аллочки все дрожало от жуткого коктейля страха, любопытства и неизвестности. Думала ли она сегодня утром, что окажется здесь и будет любоваться этими завораживающими бликами света на настенных фресках? А этот голос, который показался по телефону непереносимым, так располагающе опасен…

— Видите, Алла, как интерьер освещается через свод, который украшен скульптурой и росписью? Здесь есть настоящие шедевры.

Они подошли к мраморным группам «Венчание девы Марии» и «Крещение Христа». Борис стоял совсем близко, и она чувствовала его горячую руку и сдерживающее дыхание. И вдруг испугалась: что я здесь делаю? От своих путанных мыслей Аллочка потеряла нить интереса, а в голове гудело от усталости и впечатлений. Она вдруг отчетливо осознала, что с ней произошло: «Муж, говорите, ничего не знает? Прекрасно! Тогда, если не трудно, вот здесь распишитесь, спасибо!» — словно услышала она голос Зверева и закрыла в отчаянии глаза. Что я наделала?

— Посмотрите, какой фрагмент фрески чудесный, узнали? — Да это же Лемер! — Да, очень красиво…

Но в голове уже кружились панические мысли: «Который час, интересно знать? — она незаметно посмотрела на часы. — Семь уже! Даниэль, наверное, волнуется — куда я пропала…» — Но, посмотрев на беспечного гида, не сводившего с нее глаз, успокоилась и повеселела.

Как-то незаметно прогулка по площади Мадлен сблизила их, и, выйдя из собора, они под руку прошли до площади Согласия, где долго не могли расстаться. Зверев держал ее за руку и что-то говорил о посольстве США, показав рукой на маленькую улочку, прилегающую к площади Согласия. Аллочка, уже ничего не понимая, кивала головой. Они решили встретиться в следующую субботу. Борис Александрович обещал показать и рассказать ей историю знаменитой площади и не менее знаменитых монументов на ней. Он подвел Аллу к станции метро «Конкорд», поцеловал ей руку и исчез в проходящей толпе так быстро, что она поймала себя на мысли: был ли он с ней вообще? Может быть, все это ей пригрезилось?

Она спускалась по ступенькам в метро с противоречивыми чувствами. Угрызения совести и страх обрушились на нее. Она вдруг только сейчас поняла, что сделала, подписав бумаги. Надо было не подписывать! И тут же отмахнулась от этих мыслей. Выбора-то не было, что там теперь говорить… У нее совсем не было никакого желания оправдываться за свои старые грехи перед мужем и тем более перед французскими спецслужбами. И что говорить, что, мол, все это неправда и я здесь ни при чем? Поди докажи, что ты — мелкая пешка в большой игре. Как же — поверят! Это с одной стороны.

Но с другой — встреча с интересным и неординарным человеком всколыхнула ее приглушенные семейной рутиной эмоции, в которых нуждалась ее артистическая натура. Как женщине, живущей с мягким, спокойным и не очень духовно богатым супругом, Борис показался ей верхом интеллекта и мужественности. Да и к тому же романтический настрой, который, как наркотик, был необходим ее безвольному характеру, толкал ее к необдуманным поступкам. Ей всегда не хватало страстей, всегда хотелось, чтобы кто-то сильный руководил ее жизнью.

16

Зверев набрал номер телефона:

— Петрович, салют, старина! Ты как, подобрал замену Крупининой?.. Молодец! Кто?.. Борткевич? Это дочь Андрея Владимировича?.. Отлично!..

Петр Петренко еще раз внимательно прочитал личное дело, заведенное на Борткевич Веру Андреевну. Задумался. Краткая биография. Очень краткая, сами посудите, переводчица визового отдела, по молодости лет еще не успевшая проявить себя ни в профессиональной, ни в общественной, ни в политической деятельности. Даже в личной жизни — полный ноль. Не работала, не проходила, не заслужила, не была, не замужем, не… Сплошные — не…

Петрович удовлетворенно улыбнулся: это очень хорошо — начинать работать над подопечной с нуля.

Он разложил бумаги на столе и приложил маленькую, паспортного стандарта, фотографию девушки.

Петренко Петр Петрович гордился своим тройным именем. По мужской линии в их семье все мальчики нарекались Петрами со времен, как шутили между собой в семье, Петра Первого, наверное. Так вот, Петрович, как все его называли, был назначен куратором от КГБ в отделе МИДа, по линии связей советских общественных организаций за границей. В одну из таких организаций: в общество дружбы «СССР — Франция» был нужен секретарь-атташе по культуре. Ксения Анатольевна Крупинина сдавала свои дела, ее трехлетний договор заканчивался в январе следующего года, и нужно было найти достойную замену в эту крупнейшую общественную организацию, которая фактически была катализатором советско-французских отношений. Созданная в 1944 году на основе Ассоциации франко-советского сближения, она имела задачу направлять свою деятельность на борьбу с антисоветизмом, давать объективную информацию о Советском Союзе и содействовать двусторонним франко-советским культурным и научным связям. А проще — очень крутое место, да и работа не пыльная, как считали в МИДе и многие бы не отказались занять эту освобождающуюся вакансию в Париже. Но у КГБ были свои виды на этот счет — неплохая «крыша» для своих сотрудников.

Вера Борткевич как никто другой подходила на это место. Молодая, симпатичная, с великолепным французским языком, из известной и влиятельной семьи журналиста-международника, не связанная семейными узами. Все очень удачно складывалось с кандидатурой Веры.

Опытный наставник молодежи в лице Петра Петровича был большим мастером корректировать политические взгляды своих подопечных. Причем делал это в такой лояльной, отеческо-благодушной форме, что молодые неопытные сотрудники впитывали всю эту чистой воды пропаганду как отцовский завет.

— Послушай, сын, забудь о манифестах и о прочих коммунистических кодексах… Прежде всего ты защищаешь народ, свою мать, семью, землю твоих предков… И знай, мы не позволим НИКОМУ переступить границы нашей Родины. А то, что ты — коммунист, это хорошо. Это дает тебе право быть на передовых рубежах…

О, сколько их, таких «сынков» и «дочек» прошло через его руки, а точнее через отеческое зомбирование, не счесть. И надо заметить, ни один из них не подкачал своего наставника. Поэтому он мог только мечтать о такой подопечной, как Верочка Борткевич.

Конечно, работа секретаря-атташе по культурным связям предполагала и обязывала к другой важной деятельности — к сотрудничеству с Комитетом безопасности и подчинению Разведуправлению. И поэтому надо было как-то очень ненавязчиво и просто разъяснить Верочке эти обязанности. Не вспугнуть, а объяснить неопытной сотруднице элементарные вещи, мол, вокруг — скрытые враги, и надо с ними бороться. Но бороться так, чтобы никто не заметил этой борьбы. Такая, скажем, прикрытая работой в ассоциации «Дружба» романтическая деятельность на благо Отечества. Усмешка тронула тонкие губы Петра Петровича. Он знал, что говорил и делал. Еще раз посмотрел на фотографию. Закурил. Конечно, прежде всего нужно выяснить, согласна ли она работать на разведку. В случае согласия тут же (чтоб не передумала!), закрепить это желание подписью о неразглашении государственной тайны. «Нет, нет, Верочка, что ты, никакая это не тайна, так, маленький секрет, всего лишь выяснить: кто — друг, кто — враг…»

Петренко вздохнул: да, самое главное — склонить Борткевич к сотрудничеству и получить ее подпись. Ну а потом можно будет манипулировать ее действиями на нужды КГБ.

Петрович затушил сигарету «Жетан» и про себя опять вздохнул: «Беломорканал», конечно, привычнее и сильнее… надо заказать со своими…

Петренко Петр Петрович только на первый взгляд мог показаться мягким, этаким заботливым отцом, но те, кто служил с ним в армии, а потом, в самом начале его карьеры работал с ним в «органах», больше знали его как человека, получившего кличку Полкан. Полкан? За что? Понятно, за что: служебное рвение плюс демонстративная исполнительность типа «фас!». Вот за это. А что делать? По-другому сделать карьеру он не мог. Петр Петрович был очень простого происхождения, «из народа», а не из дипломатической семьи, как некоторые… Петрович недолюбливал Бориса Александровича Зверева, стоящего над ним, только потому, что тот «сынок» бывшего известного дипломата.

А началось все в детстве, когда щупленький Полкан, тогда еще — Петька Упертый, как его кликали сельчане, посмотрел фильм «Подвиг разведчика». Телевизоров на хуторе Недвиговка Ростовской области, где Петька родился и вырос, в то время, после войны, не было. Поэтому смотрели фильмы всем селом в клубе. Крутили фильмы, их называли — картины, по вечерам три раза в неделю, поэтому попасть по билетам было почти невозможно, мать денег, как она считала, на баловство, не давала, а просочиться к клубному экрану на пол — и того нереальней, там хватало желающих и без сопливого пацана. Но иногда все же прорывался, если кино того стоило, как этот его любимый фильм, который он видел не меньше десяти раз. К счастью, у завклубом была конопатая некрасивая дочка — Тонька, с гнусавым противным голосом от постоянно воспаленных гланд, и Петька, скрепя сердце и закрыв глаза на ее конопушки, с ней подружился. Теперь его по вечерам пускали «на картины». Там он и увидел впервые заветное кино, перевернувшее всю его судьбу!

Если остальным Петькиным сверстникам-пацанам еще предстояло искать смысл жизни, то он его уже нашел. Когда мать наливала ему кружку только что надоенного молока, Петр подымал ее высоко и, чуть заикаясь от волнения, провозглашал: «За победу! За нашу победу!»… Теперь он точно знал: быть в этой жизни стоило только разведчиком. Ну не завклубом же!

На разведчиков учат в Москве. Это Петька понял сам. Сам он понял и то, что учиться ему нужно лучше всех — иначе в Москве не пробиться. И Петька стал рыть землю. В прямом и переносном смысле. Днем он копал в огороде у завклубом и у председателя колхоза, отличная характеристика в Москву была необходима, а по ночам зубрил историю СССР и английский язык. Не смейтесь, ведь не зря же его первая кличка была — Упертый! Правда, дружба с завклубовской дочкой неожиданно вышла ему боком: подросшая девица явно прочила его себе в женихи. «Петечка, какой же ты умный, ииии! — восхищалась она, когда он ругал ее по-английски «фэт кау!», не догадываясь, что этот «комплимент» означает — толстая корова! Да откуда же Тоньке это было знать, она была не сильна в учебе. — Петечка, а как будет по-английски: я тебя люблю?»

«Та-а-ак!» — испугался он. Нужно было что-то придумать. Срочно! А так как Петька-упертый был в учебе силен, то пришлось написать пару контрольных за Витька — соседа по парте, за что тот целый месяц ухаживал за завклубовской наследницей. Опасность отодвинулась. Да так втянулся в это дело Витек, что и доплаты не понадобилось. В результате Петьку отправили поступать в институт в Москву, а приятелю пришлось готовиться к свадьбе.

Конечно, с первого захода Петр в институт не попал. Как грубо объяснили ему знающие люди — «рылом» не вышел, то есть связей никаких и пресловутого стажа работы тоже. Пришлось ему идти в армию. Вот там он себя зарекомендовал и показал: фа-а-ас-с! Вашу мать!

Петрович вздохнул, вспомнив свое детство. Наивный был дуралей! Но не зря еще с детства его звали Упертый — своего добился! Вон, не где-нибудь, а в самом Париже вершит судьбами людей и не каких-нибудь Витьков и Тонек, а деточек дипломатов и прочих шишек.

Петрович сложил бумаги в папочку и удовлетворенно раскинулся в кресле: со всех сторон, и так и этак, Вера Борткевич — подходит.

После этого он открыл новую папку. Теперь самое главное, для чего, собственно говоря, и нужна Вера Борткевич. Информация из источника американской контрразведки доводила до сведения, что в Париже на курсах синхронного перевода при школе иностранных языков ЮНЕСКО учится некая Элизабет Вайт. Ее имя было засвечено в агентурных данных ЦРУ в отделе «США — Европа». Есть предположение, что это «переводчица» русского происхождения. Необходимо выяснить, с какими целями она обосновалась в Париже? Вот для этого-то и надо направить Верочку на учебу в ЮНЕСКО от советского дипкорпуса. Пусть там, на курсах, познакомится и сблизится с Элизабет Вайт. Петрович даже потер руки в предвкушении науськивания новой подопечной на поставленную цель: фа-а-ас-с!

Ну вот, на сегодня — все! Посмотрев на часы, Петренко закрыл сейф со всеми бумагами и потянулся. Скоро Вера должна прийти со службы, где она работала в отделе переводов Генерального консульства СССР. Он жил с ней на одной площадке (это было, естественно, не случайно) и под видом соседа и старшего друга-наставника уже несколько раз беседовал с ней и помогал советами в обустройстве новой жизни в Париже. А как же вы думали, молодым надо помогать. То-то. А потом, якобы случайно узнав, что она дочь Андрея Владимировича — ну надо же, какое совпадение! — уже как знакомый ее отца заходил к ней на «огонек». Петренко услышал звуки проворачиваемого ключа и звук хлопнувшей двери. И он в домашних тапочках, чтоб не официальный вид, дескать, по-соседски, узнать, как дела, вышел на лестничную площадку и позвонил в дверь.

17

Ясное осеннее утро, выглянув из-за тяжелых оконных штор, весело скользнуло лучами и рассыпалось золотыми бликами по стенам. Лучи осветили нежные цветочки по предполагаемому полю. «Васильки, что ли?» — присмотрелась ближе Алла. Не замечала раньше. Она выбралась из уютного гнездышка мягкой постели и, распахнув занавески, зажмурилась от лучезарного света. Но красота надвигающегося осеннего теплого дня совсем не радовала ее. Да еще приснилось что-то неприятное: хаотичный танец, без музыки, на пустой сцене, которая вдруг начала проваливаться под ногами. Нехороший сон, расстроилась она.

После завтрака включила телевизор и, помучавшись с французским переводом, выключила. Ей было тоскливо и скучно. Послонявшись без дела по квартире, села в кресло и начала листать женский журнал «Элль» — маска из мякоти авокадо и огурцов — надо попробовать… диета от Софи Лорен — оливки и оливковое масло… Бросила журнал: чушь! Что и говорить, она не находила себе места, и у нее все валилось из рук. А поэтому, чтобы чем-то заняться и отвлечься от неприятных, гнетущих мыслей, она принялась за уборку квартиры. Включала и выключала пылесос, бросала, поднимала, укладывала и переставляла вещи с места на место. Но воспоминания о вчерашнем дне не давали покоя. Зачем расписалась под каким-то непрочитанным текстом? Зачем вообще пошла на встречу?

От этих беспокойных мыслей у нее разболелась голова. Боль, мучительная и непереносимая, сковала голову. Она пошла на кухню за лекарством, а проходя мимо бара, расположенного у буфета, остановилась: «Выпить что ли? — Увидев бутылку джина, взяла в руки. — Джин! Надо попробовать». Она налила в хрустальный стакан благоухающую еловой свежестью прозрачную жидкость — пахнет вкусно, по-новогоднему. Залпом выпила и зажмурилась — хуже водки, гадость какая! Но сразу стало легче. Включила музыку. По комнате разлилась беззаботная незнакомая мелодия, очень нежная и с таким французско-легкомысленным речитативом, что разобрало до слез. «Что это? Где-то я это слышала! — Посмотрела диск. — Серж Ганзбур? — пожала плечами. — Не знаю такого».

Алла, воспитанная на классической музыке, плохо разбиралась в современной эстраде, но мелодия ей понравилась: очень за душу берет… Выпила еще. Но мысли о плохом не отпускали. Может, надо было все рассказать мужу?

Ну и что рассказать? Что двадцать лет была стукачкой и подставляла своих коллег? Нет! Только не это!

Она упала вниз лицом на диван и долго лежала без движений. В мельчайших деталях вчерашний день вернулся в ее памяти.

«Где бы вы хотели оказаться после смерти: в раю или в аду?»

Почему он мне так задушевно рассказывал и показывал композицию «Страшного Суда»? Неужели случайно?

— Не хочу! Не хочу об этом думать!

Она, качаясь, встала с дивана и прошла в свою комнату. Только сейчас она решилась и достала пакет, который вчера, так и не посмотрев, что в нем, спрятала от мужа. Алла разорвала конверт. Пачка банкнот по сто франков, хрустящих и новеньких, выпала из рук. Боже мой, деньги! За что? Я же еще ничего не сделала?

Внутренний ехидный голос отозвался: «Не волнуйся, сделаешь!»

Алла покраснела, сказать, что она не любила деньги, было бы неправдой. Но это не значит, что она могла пойти на все ради денег. Нет! Она зарабатывала деньги тяжким трудом, это только кажется, что порхать по сцене легко, она знала цену копейке. И вот такая пачка! Алла, с легкой досадой и стыдом, пересчитала совсем новенькие, пахнущие типографской краской купюры и ахнула, да она и в руках никогда не держала такую огромную сумму: «Нет, я не возьму! Надо вернуть все это в следующую субботу!»

Алла села в кресло. Деньги вызвали волну протеста и негодования: «В субботу непременно верну!» От этой мысли ей стало немного легче.

Она долго сидела, не зная, что делать, уставившись в одну точку. Потом медленно встала, аккуратно сложила банкноты в косметичку и положила в свой шкаф, под белье, чтобы муж случайно не обнаружил. Она решила больше не думать о деньгах. Их нет! Но на душе по-прежнему было неспокойно. Ну, что еще? Борис? Борис! Алла покраснела, это было похлеще денег!

Мысли о встрече с этим неординарным и очень привлекательным мужчиной, как ей показалось — этаким киношным «рыцарем плаща и кинжала», вдруг больно и сладко отозвались в ее душе. Она даже не ожидала от себя такого.

Несмотря на красоту и шумный успех, Алла была сдержанной и осторожной в знакомствах и связях. В ее личной, интимной жизни не было бурных романов и сумасшедших увлечений. Выйдя замуж больше по расчету, чем по любви — чтобы спокойно жить и работать, она не познала глубокого и настоящего чувства. Ведь чувства все были на сцене: страсти, увлечения, разочарования, все это было каждый вечер под бурные овации зрителей. А в жизни на это не хватало ни времени, ни сил. Муж был прекрасным семьянином, порядочным и добрым, в общем, со стороны могло показаться — идеальным. Если бы не одно — но… Выпивал. Сначала как все: по случаю и по праздникам. Потом каждый день. Что тут поделаешь? Она и терпела. За то, что он уважал ее талант и всегда был в тени успешной жены-звезды, за то, что терпеливо ждал ее из гастрольных поездок. Да и где же лучше найдешь? Она отвечала ему взаимностью. К тому же, дочь была заложницей их отношений, и отчасти они и были столько лет вместе только ради нее.

А вот когда лет через десять Эдгар запил по-черному, запоем, как это называли в театре, поняла — терпеть этот кошмар просто сил нет. Год все вместе — семья и коллектив, боролись за него: уговаривали, кодировали, «подшивали»… Ничего не помогло. Все равно — пил. Оставили его в покое. Тут уж он и пустился во все тяжкие: ушел из дома к какой-то подружке-пьянчужке, бросил театр, потом, оставшись практически на улице (в семью не вернулся, подружка выгнала) переехал жить в Москву, к матери. Работал в Московской филармонии, где не было железной дисциплины, как в театре, и где закрывали глаза на его запои, все-таки он был первоклассным музыкантом, и в филармонии с этим считались.

Дочь фактически воспитывалась бабушкой — Алла постоянно находилась в гастрольных поездках с театром. Так и проходила жизнь. Правда, однажды она была увлечена молодым начинающим солистом, связь с которым была предрешена разницей в возрасте — восемь лет, и житейскими проблемами: у него не было своего жилья, и встречаться просто было негде.

Три года — одна. Потом эта катастрофа-перестройка. И вот она в панике, сжигая за собой мосты, ухватилась за соломинку-замужество… У-у-уф-ф-ф! Думалось, все позади. Франция! Спокойная жизнь! Казалось бы, с мужем и счастлива, вполне!

«Наверное, казалось», — подумала Алла, равнодушно отвернувшись, когда муж вечером пришел с работы. После ужина она поцеловала его в щеку и, в очередной раз сославшись на мигрень, пошла спать в другую комнату.

18

Низкое небо с беспросветными тучами напомнило, что по календарю, хотите вы этого или нет, — октябрь. Еще вчера иссиня-лазурное небо с сияющим совсем по-летнему знойным солнцем и не намекало, что непогода на пороге. И вот, пожалуйста, серенько, мокренько и зябко. Тут еще ветер задул, явно из Нормандии, и тучи пригнал с Атлантики. Осень. И хотя Жорж любил эту серую переходную пору между контрастными сезонами лета и зимы, все же он чувствовал себя неуютно на веранде большого, хорошо обустроенного дома в предместье Парижа. Кондаков сидел в кресле-качалке перед раскрытыми окнами в сад и читал утренние газеты. На журнальном столике, стоявшем рядом с креслом, лежала большая стопка прессы на русском языке. Он ежедневно просматривал все центральные советские газеты, из которых он по крупице, между строк, собирал нужную информацию для своего отдела.

Жорж Кондаков — Леонид Гуревский, бывший советский разведчик, сорока пяти лет, еще вполне молодой, крепкий и по-спортивному подтянутый мужчина, держал в руках газету «Правда». «Кривда», как он шутя ее называл. Он читал и все время изумлялся и не мог поверить всем тем изменениям, которые происходили в Советском Союзе.

«Неужели это возможно? Не верю я им! — бурчал он себе под нос и подчеркивал красным фломастером поразившие его факты. — Андрей Сахаров вернулся в Москву из Горького и выбран народным депутатом в Дом Советов! Пропагандистская западня!»

Вот это да! Реабилитировали политзаключенных! Это уже не шутки! Может, правда там что-то изменилось?

Вот уже три года как к власти пришел Горбачев, и «перестройка» и «гласность» обрушились потоком «правды» и «свободы» на ничего не подозревающее о дальнейших изменениях в жизни население огромной страны. События, происходящие на его бывшей Родине, вызывали в нем противоречивые чувства.

Ой, не серьезно все это! Поговорят и успокоятся. Уже это проходили с Хрущевым… Тоже думали — «оттепель», а потом заморозили так, что до сих пор страна оттаять не может!

Он, до мозга костей бывший патриот и советский человек, по стечению неправдоподобных обстоятельств оказался по другую сторону идеологического барьера. Перешедший из разряда «слуг народа» во врага, теперь не знал, радоваться этим переменам или ожидать еще худшего для своего положения «предателя Родины». Хотя в душе он себя таковым не считал.

Десять лет назад по роковой ошибке, а не по своей воле и убеждению, он стал изменником. Так случилось. Его лучший агент из контрольной группы, которой он руководил, провалился и вывел французскую службу на Леонида. Москва от него сразу открестилась. Что было делать? Можно было, конечно, просидеть в тюрьме лет двадцать, как в небезызвестном фильме про шпионов «Мертвый сезон». Можно было не признаваться ни в чем. Но за ним никто не явился бы на черных лимузинах, это только в кино! Его собственная жизнь на этом бы и закончилась. Слишком уж он был молодым и умным, чтобы вот так, ни за что, умереть за партию. И слишком хорошо знал, что делают с «предателями» на его «любимой Родине». Поэтому он выбрал «прекрасную Францию». И вот уже десять лет верой и правдой служил своей второй Родине и чувствовал себя таким же французским патриотом, как некогда — советским.

Он стал незаменимым в отделе «Восточная Европа — СССР» и сделал неплохую карьеру за эти десять лет.

Его ценили и берегли. Даже назначили пластическую операцию, что являлось показателем признания его заслуг. На такие случаи в секретных структурах имелась своя хирургическая клиника, которая специализируется на «производстве» двойников и изменении внешности. Леонид своими глазами видел двойника Франсуа Миттерана. Ей-ей — не отличишь от оригинала!

Стараниями профессиональных косметических хирургов и визажистов из яркого полного брюнета с вьющимися волосами и крупным породистым носом он превратился в стройного (ох уж эти французские диеты и липосакция!) блондина с почти римским профилем. Даже мать родная, которой уже давно не было на этом свете, не узнала бы собственного сына, встреть она его на улице! Впрочем, внешность и имя реального человека, русского парижанина, погибшего в автокатастрофе, которые ему дали вместе с пакетом соответствующих документов — Георгия Кондакова (Жоржа), совсем ему не нравились. Он долго не мог привыкнуть к этому, как ему казалось, вычурному имени. «Кондаков — еще назвали бы — Дураков!» — посмеивался над собой Гуревский. Но по прошествии какого-то времени он абсолютно вжился в свой новый облик и привык к смешному имени, как будто и не было никогда на свете никакого Леонида Гуревского. Даже при воспоминании о своем детстве ему казалось, что его ласково называли Жоржиком, а не Ленечкой.

Жил Кондаков в большом доме, принадлежавшем Управлению, в котором находился кабинет-резиденция отдела № 7. Два раза в неделю приходила служащая убирать дом и готовить на несколько дней обеды. Его семья — жена и две дочери — осталась в Москве. Он до сих пор не знал, что им сказали после его перебежки, но был в курсе, что они живы-здоровы и проживают на той же квартире, которую Жорж, тогда еще Леонид Гуревский, получил незадолго до отправки в резидентуру Франции. Поначалу он безумно волновался за них и скучал, долго чувствовал себя виноватым: как они там выкручиваются с клеймом семьи предателя? Но потом смирился со своим подпольным положением. А что еще оставалось делать? И успокоился. Иногда ему даже казалось, что вся его жизнь в Советской России была призрачным сном, а не реальностью. Реалия была здесь, под Парижем, по имени — Жорж Кондаков.

В открытые окна ворвался холодный ветер, и капли дождя застучали по крыше веранды. Жорж закрыл окно, встал из удобного, накрытого шерстяным пледом кресла и прошел на кухню. От воспоминаний и читки дурацких, как он считал, советских газет настроение окончательно испортилось. Жорж посмотрел за окно — дождь припустил сильнее. Как некстати! Надо ехать в центр на встречу с шефом. Важные дела закручиваются с этой перестройкой. Приступили к разработке важной операции «Репатрианты», руководителем которой был назначен Жорж. Группа людей из иммигрантов различных советских республик практически была собрана. Кондаков ухмыльнулся: «союз нерушимых» трещал по швам! И надо было вовремя успеть, так сказать, помочь. Особое внимание уделялось враждебно настроенным прибалтам, которые спали и видели, как отделиться от ненавистного «союза». Группа ярых националистов была уже готова для переправки в столицы Эстонии, Латвии и Литвы. Следом шла большая группа для отправки в Москву, Ленинград и Киев. Работы — непочатый край!

Заунывный дождь чуть-чуть затих. Кондаков, увидев просвет в туче, вышел из дома и поспешил на электричку.

19

Алла раскрыла дверцы шкафа и начала придирчиво перебирать свой гардероб. Она приложила к себе праздничную блузку в рюшках и придирчиво всмотрелась в зеркало. «Ну, нет! В этом наряде я похожа на старую кинодиву после премьеры… Брюки? Неплохо». Но тут же, вздохнув, отложила в сторону — к ним нужен оригинальный топ…

И подумав, что неплохо бы купить что-нибудь модное, закрыла платяной шкаф. Потом, посмотрев в окно, где сияло солнце, она сняла с вешалки свое любимое, на все случаи подходящее платье.

Приближалась суббота, и она с волнением думала о предстоящем свидании с Борисом Александровичем. Алла честно старалась подавить в себе нарастающее чувство счастливого возбуждения и внушала себе строгим внутренним голосом: встречусь на официальном уровне, не больше!

Но сердце стучало о другом: суббота, свобода, свидание…

Всю неделю Аллочка пыталась не думать о предстоящей встрече, но мысли все время возвращались в тот злополучный день, который так неожиданно преломился из душевной драмы в романтическое начало. Правда, тут она задумалась, с неизвестным концом.

Если бы ей кто-нибудь накануне сказал, что она увлечется человеком из той ужасной системы, от которой недавно сама еле ноги унесла и тряслась от страха целых двадцать лет, плюнула бы ему в глаза! Ну не сумасшедшая ли?

В пятницу вечером Алла сказала мужу, не глядя ему в лицо, — обманывать не умела и не любила, — что из Ленинграда приехала группа работников советского искусства, и она идет на вечер в качестве гостьи.

— Даниэль, если хочешь, пойдем вместе? — как можно беззаботнее предложила она, зная наверняка, что он не согласится. И действительно, Даниэль, испугавшись, что ему опять придется сидеть среди русских, не говорящих по-французски, пить водку — стопка за стопкой, после каждого тоста, а потом отлеживаться на следующий день с головной болью (так было всегда на всех встречах с русскими), отказался.

— Спасибо, шери, ты уж иди одна, — и он виновато отвел глаза. — Я договорился с Жераром сходить в автоклуб на выставку. — Потом, испугавшись, что жена обидится, скороговоркой добавил: — Обязательно сходи, шери! Я знаю, как это важно для тебя…

Алла, обрадовавшись такому сценарию, согласилась:

— Хорошо, дорогой, я схожу, только ненадолго. — Она виновато поцеловала мужа в щеку: — Прости, милый, голова болит, понимаешь, эта ужасная мигрень… спокойной ночи! — и пошла на свою половину.

Суббота! Свобода! Свидание!

20

Луксорский обелиск из розового мрамора — подарок Франции египетского вице-короля Мехмета-Али — как будто рассекал парижское небо на две половины. Было что-то чужеродное в его восточно-лаконичном стиле, выбивающимся своим изяществом и простотой из окружения помпезных памятников и фонтанов. Надписи, прославлявшие могущество фараона, покрывали иероглифами четыре грани обелиска и напоминали современникам атомного века о быстротечности и бесконечности ускользающего времени. Эти надписи, словно взывая сквозь тысячелетия, гласили: «Гор — могущественный бык, любимец Ра. Властелин Верхнего и Нижнего Египта, Юсер-Маат-Ра, избранник Ра, Рамсес, любимец Амона, властелин совершенный, доблестный, неусыпный в поисках всего полезного для того, кто дал ему жизнь. Да будет имя твое незыблемо, как незыблемы небеса. Да будет жизнь твоя такой же долгой, как жизнь Атона. Властелин Верхнего и Нижнего Египта, Юсер-Маат-Ра, избранник Ра, Рамсес, любимец Амона»…

Алла слушала мудреные слова и вглядывалась в бездонное серое небо, по которому не спеша плыли розовые облака. Ей вдруг на мгновенье показалось, что египетский обелиск, словно космический корабль, взмыл в небо, и у нее закружилась голова. То ли от голоса, рассказывающего и уводящего в нереальность, то ли от впечатлений увиденного и услышанного, то ли от сдержанного, но совсем близкого дыхания необычного гида.

А чуть раньше, когда Аллочка вышла из метро, она сразу увидела, что Зверев ждет ее у Луксорского монумента. Он поцеловал ей руку:

— Вы прекрасно выглядите, и вам очень идет это платье, Алла Владимировна!

Алла покраснела и очень смутилась, наверное, от того, что муж никогда не говорил ей комплиментов.

— Ну что вы, Борис Александрович! Спасибо. Это старое платье еще из ленинградской жизни… — Она, нерешительно посмотрев на Бориса, увела разговор в сторону: — Вы хотели рассказать мне про площадь Согласия.

Борис многообещающе улыбнулся, взял ее за руку и повел к фонтану, а когда подошли к обелиску он, не отпуская руки, сказал негромким располагающим голосом:

— Вы прелестны, Алла! Можно вас так называть?

Она опять смутилась и кивнула, дескать, можно, и отвела взгляд. Зверев весело глянул на нее, прищурив дерзкие глаза:

— До чего же забавны наши русские женщины! Сделаешь комплимент француженке — она принимает его как должное. Скажешь русской, что она прекрасно выглядит — обязательно ответит что-то вроде: «Ой, что вы, я уже месяц не была в парикмахерской!»

Алла, не знала, обидеться или засмеяться, и искренне воскликнула:

— Ну, а в парикмахерскую я вообще не хожу!

— Даже так? — Зверев удивленно развел руками. И в этот момент они встретились глазами и беспечно разразились громким смехом.

И сразу все встало на свои места. Скованность движений и слов, неловкость — все пропало. Так неожиданно юмор сразу сблизил их.

— Да, мадам, вы тоже меня простите, но мой фрак, к большому сожалению, находится в чистке…

Все еще посмеиваясь и подтрунивая друг над другом, они, взявшись за руки, пошли в сторону статуи «Укротители коней».

— Так вот, Аллочка, это самая знаменитая площадь в мире!

И Борис начал с увлечением рассказывать внимательно слушающей Алле историю площади. О том, как во время революции была установлена гильотина, на которой окончил свои дни король Людовик XVI, и про другую гильотину у решетки Тюильрийского сада, где была казнена королева Мария-Антуанетта. Алла смотрела широко раскрытыми глазами на лошадиную упряжку, и в какой-то момент ей вдруг показалось, что непокорные кони вырвались из рук укротителей, опрокинув повозки, и с грохотом рванули на них. Она даже зажмурилась от страха и прижалась к руке Бориса. И площадь, и фонтаны, и сад Тюильри — все закружилось каруселью…

— …И в знак примирения была названа площадью Согласия, — закончил Борис и, крепко сжав ее руку, замолчал.

Алла, потрясенная даже не столько его эмоциональным рассказом, сколько своим чувствами и мыслями, тоже затихла. Она не сводила с него удивленных глаз и в какое-то мгновенье поняла, что влюбилась. И ей сразу стали безразличны исторические факты и судьбы людей, канувших во времени и в этом бесконечном и суровом небе, куда, как перстом властителя бога Хронуса, указывал Луксоркский обелиск.

Алла смотрела в лицо Зверева и почти не слышала, о чем он говорит. Она молча шла рядом и только что законченная прогулка по площади Согласия казалась странным, полузабытым сном. Мысли путались, и она неожиданно почувствовала резкий и отвратительный, как подступающая тошнота, прилив страха. Она словно пришла в себя, лишь когда они, свернув с площади Согласия, оказались довольно далеко от сада Тюильри.

Борис заглянул ей в лицо и доверчиво улыбнулся. Страх сразу пропал. Они еще долго бродили по вечернему Парижу, а в один момент, прямо на улице, Зверев обнял ее и украдкой поцеловал. И в который уже раз за этот вечер у нее закружилась голова. «Интересно, куда мы идем?» — мелькнуло в ее сознании. Но если честно, Алла даже не хотела думать, что будет дальше. Что будет, то будет! А сейчас ей было радостно и страшно и казалось, что она летит в бездну обрушившейся на нее безудержной страсти.

Прозрачный синий вечер, расчерчивая замысловатые тени от уличных фонарей и бульварных деревьев, был магически прекрасным. Беззаботные парижане фланировали от бара к бару, от ресторана к ресторану, уже открытых к принятию вечерней публики. Наступил священный час для французов — восемь часов. Время повсеместного ужина.

Они вышли на улицу Божоле и через галереи Пале-Руаяль, пестреющие издалека полосатыми тумбами, подошли к чопорному старинному зданию.

— А это, Алла, самый старый ресторан Парижа. Как утверждают историки, открыт аж в тысяча семьсот восьмидесятом году! — И Зверев ловко и уверенно открыл перед изумленной Аллочкой массивные двери.

Их проводили за свободный столик в конце зала, находившегося у огромного зеркала в золоченой раме. Алла ничего подобного в своей жизни не видела.

— Обратите внимание, Алла Владимировна, декор — времен Директории: настенная и потолочная живопись в оригинале.

Рассматривая красоту интерьера, она впала в замешательство от окружающего ее великолепия: позолоты стен, огромных сверкающих хрустальных люстр. А Борис, совсем интимно, шепнул:

— Вон, за тем столом, — он указал на место в самом углу, возле камина, — говорят, любил сидеть Наполеон! А вот там видите табличку? Виктор Гюго! — И увидев растерянность в ее глазах, виновато улыбнулся и поцеловал руку: — Больше ни слова! Будем гулять!

Официант протянул ресторанную карту в толстом коричневом переплете и вежливо склонил голову. Борис, не глядя в меню, начал делать заказ:

— Для мадам… — он посмотрел на Аллу и тихо сказал: — Уверяю, вам очень понравится, я прекрасно знаю кухню этого ресторана. — И предложил ей попробовать потаж-пюре из зеленой фасоли и артишоков с рисовыми сухариками. Он улыбнулся, увидев, как Аллочка внимательно вглядывается в меню, и начал рассказывать ей о необычных для нее на слух изысканных блюдах: — …Антре «фуа гра»? Это паштет из гусиной печени… А еще надо обязательно отведать колбаски из свиных кишок, — и поймав изумленный взгляд своей гостьи, Борис Александрович успокоил ее: — Не волнуйтесь, Алла Владимировна, это — деликатес, я вас уверяю!

В конце заказа он спросил официанта:

— Какое вино вы нам рекомендуете из коллекции вашего погреба? Гран крю «Сен-Эмильон»? Прекрасно.

Ужин был изысканным и недолгим. После десерта Борис Александрович расплатился и внимательно посмотрел на Аллу. Она смутилась и отвела глаза:

— Мне надо домой, Борис Александрович!

Он настойчиво взял ее за руку:

— Я не хочу, чтобы ты уходила…

Алла побледнела и в согласии прикрыла глаза, сжав его пальцы сильно-сильно. Она тоже не хотела уходить.

Они встали, не сказав ни слова, и, взявшись за руки, вышли из ресторана.

В этом же здании находился отель «Бонапарт».

21

Вера включила телевизор. «Чао, бамбино, сорри…» — пела ее любимая певица Мирей Матье. Она обожала ее с детства. И в Москве, и в Ленинграде Верочка по пятам преследовала своего кумира, посещая все концерты знаменитой француженки, с самозабвением исполняющую «Марсельезу» в сопровождении хора Красной Армии. Вера сидела на самых хороших местах и с замиранием сердца не сводила глаз с хрупкой фигурки обожаемой певицы. Папины связи пригодились и здесь! Изучать французский язык она начала под видимым впечатлением от концертов «парижского соловья». И даже подстриглась как Мирей — под пажа.

«Чао, бамбино, сорри!» — подпевала Верочка и смешно перебирала ногами в пушистых тигриных тапочках.

После занудного советского телевидения французское представлялось ей ежедневной праздничной программой, которой даже в новогоднюю ночь могли позавидовать советские граждане, весь год ожидавшие увидеть несколько номеров западной эстрады, выданной им под утро в виде десерта, типа старых записей «Бони-М». Чао, бамбино, сорри!..

Было семь часов вечера. Вера раздумывала, ужинать дома или сходить в посольскую столовую, где можно было не только перекусить, но и пообщаться с соотечественниками. Что там говорить, Верочка уже начала скучать по дому, по домашнему спокойному уюту, по своей комнате с привычными вещами, которых, как оказалось, ей очень не хватает. Она вздохнула: и какие же вкусные мамины пирожки с капустой! Она даже не представляла, что будет так тосковать по Москве. Ну, тосковать, сказано, может быть, слишком сильно, скорее всего, ей не хватало общества и просто человеческого общения, подружек каких-нибудь ее возраста, тогда было бы легче пережить ностальгию. Да где ж возьмешь здесь подружек? Одни замужние посольские тетки. И дядьки тоже! Верочка вздохнула, вспомнив своего соседа по лестничной площадке. Тоска. Она встала с кресла, влезла ступнями в тапочки в виде тигров и погладила смешные пушистые мордочки, они ей очень нравились. Вот бы Вике позвонить и рассказать о распродаже в «Бомарше»!

Вера открыла небольшой холодильник и разочарованно хлопнула дверцей: молоко, засохший сыр и яйца — небольшой ассортимент для голодного молодого желудка. И тут же позвонила в столовую: котлеты, гречневая каша, кисель.

«Сто лет не ела гречневой каши! — обрадовалась Верочка. — Заодно узнаю в библиотеке о новом поступлении книг». — И она начала собираться.

В дверь осторожно постучали. Не спрашивая, кто за дверью (ха-ха… ну кто может быть на охраняемой посольской территории, кроме своих?), она открыла. Легок на помине! Петр Петрович, приветливо улыбаясь, стоял на пороге:

— Добрый вечер, Верушка! Извини, ради Бога, ты уходишь? — И он в нерешительности сделал шаг назад.

Вера, обрадовавшись своему соседу, приветливо воскликнула:

— Заходите, заходите, пожалуйста!

Петренко, по русской привычке, сразу направился к кухне. Верочка замерла, вспомнив о пустом холодильнике:

— Ой, простите, Петр Петрович, у меня ничего нет даже к чаю! — и она виновато развела руками. — Могу приготовить кофе?

Петренко улыбнулся:

— Спасибо, Верочка! Не беспокойся, я только что поужинал в столовой, котлеты сегодня — объеденье! Рекомендую. — Обратив внимание на тапочки, рассмеялся: — Надо племяннице такие подарить!

— В «Бомарше» вчера купила… там сезонная распродажа! — И Вера в ярких пушистых тапочках, подражая походке манекенщицы, продефилировала перед соседом по комнате. Петренко улыбнулся и покачал головой, подумав: сущее дитя!

— Да, собственно говоря, я на одну минутку, Верушка. У меня хорошая новость для тебя!

Вера удивилась:

— Новость? — И с любопытством посмотрела на него.

— Да. Видишь ли, поступило предложение назначить тебя на место секретаря-атташе по культурным связям в общество дружбы «СССР — Франция».

Верочка не могла поверить:

— Не может быть! — Она вскинула радостное удивленное лицо и, прижав руки к груди, села в кресло: — Я? Неужели это возможно?

Петр Петрович, довольный такой реакцией, продолжил:

— Почему не возможно? Приступишь к работе после Нового года… — и, хитро глянув на нее, весело добавил: — А пока будешь учиться на курсах синхронного перевода в ЮНЕСКО!

Вера, еще не опомнившись от первой новости, от второй подскочила на месте:

— Вот это да! Петр Петрович, вы даже не представляете! Я давно мечтала об этих курсах! За что я заслужила такое счастье?

— Ничего, дорогая, заслужишь и отработаешь!

— Отработаю, Петр Петрович! Обязательно отработаю! Вот увидите! — Верочка счастливо кивала головой, и было видно, что она согласна на все и боялась только одного — вдруг Петренко передумает.

— Ну вот и хорошо! Вот и прекрасненько!

Все еще излучая благодушие, Петр Петрович неожиданно сделал серьезное лицо:

— Завтра утром жду тебя в отделе кадров. Напишешь заявление на работу и на учебу. — И снова улыбнувшись, посмотрел на восторженную и счастливую девушку, а про себя довольно крякнул: «Ну слава Богу, приняла все, как положено, даже уговаривать не надо было!

Верочка, проводив соседа до двери, в нетерпении поглядывала на часы. Она не могла дождаться, когда он наконец уйдет, чтобы позвонить родителям: «Ой, вот па и ма будут рады!»

— Ну ладно, дорогуша, не смею тебя больше задерживать.

— До завтра, Петр Петрович. Спасибо вам! — Она закрыла дверь и побежала к телефону: — Па, ты сидишь или стоишь?… — И Верочка, вскинув ноги, в восторге подбросила тапочки-тигры вверх.

22

Уютный гостиничный номер в интерьере девятнадцатого века был потрясающе красивым продолжением необычного вечера.

Сильные руки Зверева были нежными и умелыми. Последнее, что запомнила Алла, был потолок с витиеватой лепниной. Он вдруг закружился колесом, и она, закрыв глаза, безропотно подчинилась этим рукам, своей безумной судьбе, своим чувствам, которые ее переполняли, и обстоятельствам, приведшим ее сюда.

Настенные часы умиротворенно тикали. Сколько времени прошло, Аллочка не представляла и даже не хотела думать, что уже совсем поздно и надо возвращаться домой. «Домой? А где мой дом? У меня нет дома. Ни там, ни здесь. Нигде». Она неподвижно лежала на белоснежных простынях и не могла пошевельнуться от счастливого блаженства, переполнявшего ее. Сквозь прикрытые глаза она увидела как Борис, не стесняясь своей наготы, ходит по комнате и курит.

«Гор — могущественный бык, любимец Ра…» — вспомнив предшествующую экскурсию на площади Согласия, зашептали ее губы.

Она была так счастлива, что не заметила, как Зверев на минуту бесшумно удалился. Незаметно отодвинув дверную шторку, разъединяющую комнату с ванной, он тут же вернулся.

— Тебе хорошо? — Борис покрыл поцелуями ее живот. Потолок опять закружился.

Скрытая камера фиксировала каждое их движение. Счастливое, страстное лицо Аллы было притягательно красивым.

Потом она долго лежала в счастливом отключении от реальности. Она слышала, как Борис бесстрастным спокойным голосом вызывает такси по телефону. Ей совсем не хотелось ехать к мужу. Накинув гостиничный халат, она прошла в ванную. Безразличная камера совсем близко зафиксировала грустное и взволнованное лицо.

Свечи догорали в канделябрах прошлого столетия, золотисто-зеленые стены отражались в огромном зеркале, которое отражалось в окне, за которым осенняя ночь отражалась в беспрерывном потоке дождя.

23

Круглолицая полная луна светила в окно. Она выглядела нереально, словно копия с картины, набросанная мазками художником, имевшим на палитре два цвета: желтый и темно-лиловый. Как будто гениальный творец взял и намалевал в азарте яркий круг на темном фоне полотна, да и забросил кисти, не закончив свой шедевр. Ни тучки на спокойном осеннем небе. Только звезды мерцают в тишине.

«Вот вылупилась, красавица! А ну, хватит шпионить и подглядывать! У меня секретные бумаги!» — любуясь небесным светилом, рассмеялся Жорж и задернул шторы.

Полнолуние. Луна на него действовала магически. Он чувствовал все фазы луны, без всякого календаря, и подчинялся ее ритмам совершенно бессознательно. Сегодня спать не придется, он знал это точно. Что ж, дел скопилось — головы не поднять. Он прошел в кабинет.

Просматривая список группы агентов-резидентов для отправки в Советский Союз (внедрение на места), Жорж остановил внимание на семейной паре — Волковы Николай и Екатерина. Внимательно прочитал характеристики на них. Интересно. Проверка показала: это были люди с настоящими именами и биографиями. Кондаков неделю назад сделал запрос по своим каналам. По данным иммиграционного отдела, выдавшим паспорта Волковым, он узнал много интересного.

Николай и Екатерина познакомились летом 1945 года. Они встретились в пересылочном лагере для беженцев из Восточной Европы, где находились в основном евреи, русские, украинцы, белорусы, угнанные немцами в начале войны с оккупированной советской территории. Лагерь располагался под Фрайбургом и контролировался американцами. Волковы были отправлены во Францию, в город Нанси. В 1947 году, получив документы, позволяющие жить и работать во Франции, они поженились и перебрались в Париж. Детей у них не было. Прожив сорок лет во Франции, Николай Волков дорабатывал последние два года перед уходом на пенсию. Работал он в Министерстве торговли, в отделе импортных поставок из Восточной Европы и СССР. Владея в совершенстве тремя языками (русским, французским и английским), он занимался техническим переводом.

В понятии Кондакова пара Волковых была идеальным вариантом для работы на его отдел. Их можно было использовать для секретной деятельности в Москве. Во-первых, как выяснилось, они были ярыми антисоветчиками. Принимали участие в сборах и собраниях журнала «Святая Русь». Затем, что привлекло Жоржа, это совершенное владение русским и французским и знание менталитета как советских людей, так и французов. Да и официальная зацепка для отправки их на постоянное жительство в Советский Союз у них имелась. Как выяснилось, престарелая мать Екатерины Волковой жила в Москве. Ей было восемьдесят восемь лет, и она осталась совсем одна. Екатерина разыскала ее в 1959 году, после смерти Сталина, и встречалась с ней, когда в 1964 году по туристической путевке ездила в Москву. В течение всех этих лет они поддерживали связь по телефону и в письмах. Этот факт сыграл основную роль в принятии положительного решения о включении Волковых в группу подготовки агентов-резидентов. Да и возраст — за шестьдесят — не привлекал к ним, пенсионерам, пристального внимания проверяющей стороны из Москвы. Встретившись пару раз с Николаем Волковым и проведя отвлеченные беседы на различные темы, в том числе о будущей жизни и работе, Кондаков понял, что выбор правильный. Все проверки подтвердили — подозрительных следов нет и Волковы положительно смотрят на сотрудничество с отделом № 7. С ними — решено. Годятся.

Жорж, закончив писать отчет о проделанной работе, набросал план на завтра: ресторан «Балалайка» — Лариса Квин.

Была поздняя ночь. Он посмотрел на часы — ничего себе как время летит за работой — два часа! Взглянул в окно, луна скрылась за темной пеленой тумана и лишь отсветами на тучах напоминала о себе. Тишина накрыла дом, и Кондаков поднялся наверх, в спальню.

Уже под утро понял — зря ложился. Глаз не сомкнул до самого утра. Вот и не верь после этого в народные приметы!

24

Сквозь дверное стекло Алла увидела, как Даниэль смотрит в спальню.

— Шери, завтрак готов!

— Я еще сплю, Даниэль…

Последние дни Алла плохо ела, мало говорила и перебралась спать в комнату для гостей. Она старалась скрыть свое волнение от пытливого взгляда мужа, который не переставал недоумевать, что случилось с его женой: серьезно больна? Так надо обратиться к врачу!

— Шери! С тобой все в порядке?

— Все нормально, дорогой… — уныло отвечала Алла.

«Наверное, действительно болеет…» — думал наивный супруг. А жена думала только об одном: ну когда же наконец позвонит Борис.

«Гор — могущественный бык, любимец Ра. Властелин Нижнего и Верхнего Египта…» — повторяла она поразившие ее слова. Сама не зная почему, Алла назвала Зверева Гором.

Прошло две недели с той памятной встречи с Борисом Александровичем, когда Алла вернулась ночью домой из отеля «Бонапарт». Помнит, как с облегчением вздохнула, обнаружив, что Даниэль уже спит в спальне, и тихонько пробралась в комнату для гостей. Да так до сих пор и осталась там.

Муж деликатно молчал и старательно делал вид, что все нормально, пытаясь добиться ее расположения. Зря старался.

— У меня болит голова…

— Выпей таблетку, шери…

Этот незатейливый диалог стал нормой их семейной жизни.

«Гор — могущественный бык, любимец Ра…» — словно молитву повторяла Алла. Но «любимец Ра» как в воду канул. Никаких обещанных звонков и известий. Сначала она держалась. Потом стала переживать, что позволила себе пойти с ним в отель. На какое-то время отвлекалась, автоматически поддерживая видимую деятельность по дому, а потом и вовсе впала в хандру. Гор не звонил.

У них был пароль для связи — телефонный звонок в любой из понедельников. «Не могу сказать, в какой точно, все будет зависеть не от меня, — предупредил ее Зверев. — Звонить буду ровно в десять утра».

Второй понедельник прошел — телефон молчал.

Двойная жизнь тревожила, мучила, но в тоже время, как ни странно, забавляла Аллочку. Она, словно провинившийся ребенок, который боится быть раскрытым и наказанным, замирала от страха при мысли, что муж видит ее насквозь и обо всем догадывается.

— Шери, пойдем в ресторан! — пытался развлечь ее Даниэль

— У меня мигрень, прости…

Еще одна неделя протянулась в тревожном волнении и ожидании звонка.

Понедельник. Утро. Аллочка сидела на кухне, смотрела телевизор и без аппетита завтракала. Она старалась жить нормальной жизнью и постоянно уговаривала себя, внушала, как учил ее врач-психотерапевт: все хорошо, у меня прекрасный муж, моя дочь скоро будет со мной (Алла начала собирать бумаги на воссоединение с дочерью), через три месяца получу французский паспорт и разрешение на работу… все хорошо… Самовнушение, как ни старалась, не помогало!

Утро показалось бесконечно долгим. Она уже смирилась с мыслью, что Зверев никогда не позвонит, но сердце провалилось словно в пропасть, когда раздался звонок. Часы показывали: десять часов.

— Я слушаю…

Ровным приветствием, как ни в чем не бывало Зверев забасил в трубку. Не извинился, как она ожидала, мол, прости, занят очень был… ничего подобного. Разговор был кратким, голос сухим и сдержанным.

Алла замерла, затаив радость — наконец-то! — и разочарованно проглотила обиду — ну, конечно, так надо… вдруг телефон прослушивается…

Договорились встретиться в пятницу — в шесть часов у фонтана в Люксембургском саду.

«Гор — могущественный бык, любимец Ра. Властелин Верхнего и Нижнего Египта. Да будет имя твое незыблемо, как незыблемы небеса…»

25

Первые дни октября осветились ярким, по-летнему знойным солнцем. Все сверкало вокруг и переливалось: голубое небо — в солнечный свет, солнечный свет — в бездонное небо, и все это лучезарное сияние сплошным потоком опрокидывалось на желто-красные листья деревьев. Дух захватывало от этой золотистой кутерьмы, которая радужной мозаикой отражалась в витринах магазинов, окнах домов и в стеклах, проносящихся по бульвару машин и автобусов. В Париже наступила прекрасная осенняя пора — бабье лето.

Алла вышла на станции метро «Сен-Мишель». Жарко. Она зашла в близлежащее кафе и села на террасе под навесом.

— Кофе гляссе, пожалуйста! — заказала она себе любимый напиток. До встречи с Борисом оставалось полчаса.

Мадам Дюшен была в легком летнем платье, которое необычайно шло ей. Распущенные по плечам темные с чуть золотистым отливом волосы блестели и завивались на концах легкими локонами. Ее большие светлые глаза с пушистыми ресницами, правильной формы нос с чуть вздернутым кончиком, припухлые, хорошо очерченные губы делали ее лицо притягательным и загадочным. Мужчины оборачивались на нее, но подойти — ни-ни… Вид у нее был серьезный и недоступный. Было видно сразу — мадам богата и замужем. Обручальное кольцо она не снимала никогда!

Алла очень волновалась, вспомнив равнодушный голос Зверева по телефону: что-то не так, думалось ей. Минутная стрелка словно застыла на циферблате часов церковной башенки. Она нервно зажала в горячей руке талисман-хранитель, спадающий на цепочке по шее, и незаметно поцеловала туфельки. Алла была очень суеверной, впрочем, как многие балерины: плевала через плечо, стучала по дереву, крестилась к месту и не к месту и всегда носила, не снимая, свой оберегунчик — фарфоровые пуанты. И пусть это будет смешным для кого-то, но эти ритуалы помогали ей жить. Тьфу, тьфу…

Она заплатила за кофе и вышла на бульвар, ведущий прямо к Люксембургскому саду.

«Гор — любимец Ра… — Алла поддела туфелькой шуршащий золотистый ковер под ногами. Разноцветные сухие листья, цвета охры, взметнулись и, подхваченные ветром, понеслись по бульвару: — Властелин Нижнего и Верхнего Египта…»

У фонтана была толпа. «Да как же я найду его здесь?» — испугалась она, вглядываясь в место встречи. Разгоряченные и полураздетые парижане охлаждались под прохладными брызгами гигантских струй. Некоторые сидели, опустив ноги и руки в воду, а дети радостно визжали и плескались.

Не найдя Бориса глазами, ровно в шесть часов Алла подошла к фонтану и села на выступающий бетонный парапет. Капельки влаги, разлетающиеся холодной пылью, покрыли ее горячие руки чудесной прохладой. Она прикрыла глаза и подставила лицо под вечернее спокойное солнце.

«Гор — любимец Ра…»… — она почувствовала взгляд и повернула голову в сторону аллеи. Это был он! У Аллы сердце ухнуло вниз: Гор — любимец Ра! Она улыбнулась ему и замерла… Зверев глядел на нее сдержанно и серьезно.

«Что-то случилось!» — мелькнуло у нее в голове, и радость пропала. Борис, сделав ей знак кивком головы, мол, следуй за мной, свернул с широкой центральной аллеи на едва заметную дорожку, убегающую в глубину парка. Всю дорогу Алла, пытаясь предугадать предстоящие события, неуверенно шла за ним. На скамейке, в уединенном месте, они сели и Зверев, наконец, поздоровался с ней и поцеловал ей руку.

— Привет, дорогая. Все в порядке? — спросил он спокойным и бесстрастным голосом.

— Да, все хорошо, Борис… — она неуверенно взглянула на него и добавила: — …Александрович.

Зверев улыбнулся и взял ее за руку:

— Можешь называть меня Боб… или Зверь…

— Зверь? — испугалась Аллочка.

— Мое прозвище с институтских времен…

— А можно, я тебя буду называть Гор? — робко спросила она.

— Гор? — Борис рассмеялся и внимательно посмотрел на Аллу. И вдруг, резко оборвав смех, холодно сказал: — Никаких «горов»! Борис или Боб! — и выпустил ее ладошку из своей руки. Какое-то время они сидели молча. Шуршащим комочком на колени Аллочки упал лист каштана. Она вздрогнула от неожиданности всем телом, взяла пожухлый коричневый листочек в руки и поднесла к губам:

— Хорошо, Борис Александрович! — и отвернулась.

Зверев снял темные очки и сосредоточенно посмотрел на нее, видно было, что он начал злиться.

— Алла! Мне надо сказать тебе что-то очень важное…

«Точно что-то произошло, — содрогнулась Аллочка, — Я так и знала! Ну что еще они откопали в моих бумагах?»

Борис на какое-то время отвернулся и молча начал расчерчивать зигзагообразные линии по земле носком ботинка. Потом медленно проговорил:

— А случилось то, Алла Владимировна, что мы приступили к большой и серьезной работе. Ты поняла?

— Какой работе? Ах, да! — она опустила голову.

Увидев, что Алла расстроилась, Борис взял ее за руку и успокаивающе погладил, продолжая говорить ровным тоном:

— Не забывай, дорогая, для чего мы здесь! Будем встречаться только в отеле, где можно спокойно общаться … — он, впервые за встречу, нежно улыбнулся и поцеловал ее ладонь изнутри, задержав руку у своих губ. Алла молчала.

— И еще я хотел тебе сказать, Алла, — лицо Бориса опять стало непроницаемым, — никаких встреч в кафе и ресторанах! На публике мы — случайные знакомые. Это очень важно! Ты поняла?

— Да… — каштановый лист хрустнул и рассыпался в сжатой до боли руке.

Аллочке стало понятно, что он старается убедить ее: дело — прежде всего!

Она все поняла. И расстроилась.

Тишина в парке прерывалась звеневшими издалека детскими голосами, и лучи вечернего солнца пробивались сквозь поредевшую листву деревьев. Было так покойно, но в тоже время, несмотря на тепло, по-осеннему неуютно.

Борис Александрович совсем отстранился и начал объяснять, плохо слушавшей его Алле, схемы их связи и встреч.

— Ты слушаешь меня или нет, Алла?

— Да, да, конечно…

Она все поняла: звонить он ей больше не будет — ну что же, значит так надо… Объяснил, дескать, на тот случай, если телефон прослушивается. Раз в две недели встреча в «Гранд-Отеле», в три часа, после обеда — в голове мелькнуло: «А если не приду? — и вздохнула: — Приду…»

Конечно, приду! А куда деваться? Или, может, и правда послать все к черту и прямо сейчас?

— …номер в «Гранд-отеле» не хуже, чем в «Бонапарте». Даже лучше — кровати шире! — Борис засмеялся и взял ее за руку.

Алла прервала свои скачущие мысли и промолчала. Намек ей не понравился. Она желала услышать совсем другое, что он любит ее и хочет увидеть. Наивная дурочка! Алла ничего не ответила и тихонько высвободила руку. «Не приду!» — опять подумала она.

— Алла! Да что с тобой? Ты меня слушаешь?

— Да, конечно, Борис!

— Здесь адреса, которые ты должна изучить и запомнить!

Он посмотрел на нее серьезно:

— Узнай обстановку в русском ресторане «Балалайка». Кто постоянные клиенты? Войди в доверие к работникам и официантам.

Аллочка удивилась:

— Почему «Балалайка»?

— Там собирается интересная публика. Много русских эмигрантов, да и французов, интересующихся Советским Союзом, хватает.

Зверев протянул ей конверт:

— Ходи почаще, раза два в неделю. Не скупись на чаевые. Денег будет достаточно.

Алла взяла увесистый конверт.

— Борис, это деньги? Я не возьму! Я еще те не потратила! А в остальном не волнуйся, сделаю, как надо!

Зверев спокойно посмотрел на нее, снисходительно улыбаясь уголками рта:

— Я не сомневаюсь, Алла Владимировна, что ты все сделаешь, как надо, а деньги еще пригодятся. Работы будет много, я обещаю!

Он встал.

— Ровно через две недели я жду тебя в отеле, как договорились, в три часа. Отчитаешься о посещении ресторана «Балалайка» и общества дружбы «Франция — СССР». И пожалуйста, ничего не записывай! Все запоминай до мелочей.

Зверев нагнулся и приблизил свое лицо совсем близко так, что она подумала для поцелуя и прикрыла глаза, ожидая прикосновения его губ. Но вместо нежного прощания она услышала сухое предостережение:

— Алла, я надеюсь, ты понимаешь, что говорить никому ничего не надо. Даже мужу!

Она приоткрыла глаза, все еще не понимая — о чем это он? — а когда встретилась с его пытливым и холодным взглядом и смысл сказанного дошел до ее сознания, она ужаснулась…

Пугает! Боже мой!

Алла тихо, как будто сама себе, сказала:

— Я все поняла, Борис Александрович…

Борис резко выпрямился и удовлетворенно, как показалось ей, ухмыльнулся, дескать, еще бы ты не поняла!

Он еще раз поцеловал ей руку:

— Через пятницу, в три часа! — И так же, как в ту первую, роковую для нее встречу, Борис исчез за ветвями деревьев так быстро, что она опять изумилась: а был ли он?

Она осталась сидеть на скамейке со странной блуждающей улыбкой на губах, словно застывшей в прощальных словах — через две недели, в три часа, «Гранд-отель»(!), ресторан «Балалайка»(?)…

«И мне это надо?» — разочарованно подумала она. Идти никуда не хотелось. Стало все ясно: связь со Зверевым — всего лишь небольшой эпизод в деловых отношениях. И не больше того!

Алла сидела, опустив голову, и румянец стыда и неловкости за себя проявился на хорошо загорелом лице. Вечер опустился над парком. Земля впитала дневную жару как губка, и ночная прохлада возвращала траве и деревьям их свежее дыхание. Она встала и медленно побрела по аллее к выходу парка. Радостное предчувствие встречи, как ей казалось, с «властелином» ее души, переросло в легкую меланхолию обманутой женщины. Впереди были две недели, которые надо было прожить в делах далеких и совершенно ей не интересных.

26

Жара, продолжавшаяся целую неделю и побившая рекорды температуры октября, уступила место запоздалой осени. Душный и пыльный Париж наконец умылся и освежился долгожданной непогодой.

Вера шла пешком в универмаг «Прантэн» после занятий и, несмотря на ненастье, получала огромное наслаждение от мокрого тумана, от шума дождя, монотонно стучавшего по зонту, от поблекнувшей и умиротворенной природы. Верочка любила осень. Когда жила в Москве, то всегда в конце сентября — начале октября ездила на дачу родителей под Абрамцево, подышать прохладным осенним воздухом и побродить по аллеям знаменитого парка, в этот период времени словно объятого пламенем от медленно кружащихся в воздухе красных листьев. «Да, здесь, конечно, не Абрамцево!» — она ностальгически вздохнула. Но оглядев Марсово поле в обрамлении золотых, а сейчас от дождя — коричневых деревьев, скрыть не могла — тоже красиво!

В последнее время она была почти счастлива. Наконец ее мечта сбылась, она — студентка знаменитых курсов. Почему же почти, а не совсем? Вот Верочка и пыталась в этом разобраться. Казалось, вот уже неделю она ходит на лекции в класс синхронного перевода, как того хотела. Так? Так! Да и занятия были насыщенными и интересными для специалистов переводчиков, и она старалась не упустить ни минуты от уроков. Так в чем же дело? Верочка качнула головой от назойливых мыслей. Она знала в чем. Ее отвлекала от учебного процесса, как оказалось, еще более важная обязанность, чем профессиональный перевод, — секретная деятельность. Где уж там концентрироваться на уроках, когда приходилось все время смотреть во все глаза, прислушиваться и наблюдать за Элизабет Вайт, отмечая для вечернего отчета: сидела за первым столом — одна; пропустила последнюю лекцию; опоздала… Какие уж тут лингвистические экзерсисы, черт возьми!

Дождь прихватил сильнее, и Вера прибавила шаг. Но мысли в голове не отпускали. Ей надо было подружиться и войти в доверие к американской студентке Элизабет Вайт. Почему Вайт? Вера пожала плечами, ей не доложили — почему! Со стороны ничего особенного — молодая симпатичная женщина, лет двадцати пяти — тридцати. Типичная американка: полненькая, невысокая. Вера вспомнила смеющееся лицо своей однокурсницы. У нее были небрежно распущенные светло-рыжие волосы, вьющиеся крутыми колечками. Курносый, что называют, пуговкой нос и большие круглые глаза делали ее лицо по-детски наивно-простодушным. «Поглядишь, ну чистая простофиля! — подумала Вера, опять припомнив бесхитростную улыбку девушки. — Простофиля или нет, не знаю! Вон как по-французски чешет… правда…» — тут Вера с гордостью отметила, в отличие от нее, у Элизабет Вайт был очень заметный американский акцент. Удивительным для Веры было то, что американка ничего не стеснялась: ни полноты, которая, согласитесь, большой недостаток для любой француженки, ни веснушек, рассеянных по лицу и рукам, ни ярко выраженного акцента. Вера, приглядываясь к ней, завидовала ее открытости и уверенности в себе.

«Вот бы мне так!» — думала Вера, высокая, стройная и красивая девушка, но по какой-то внутренней причине зажатая и сдержанная с посторонними людьми. И это с ее-то внешностью! Светлая шатенка с одухотворенным бледным лицом, на котором выделялись большие, зеленовато-серые, яркие глаза.

В классе Вера быстро оценила обстановку и выбрала место за соседним столом от Элизабет. Как оказалось, была права, правильно рассчитав тактику сближения естественным и ненавязчивым способом, как бы случайно. Общительная Вайт сразу обратила внимание на свою соседку и первая заговорила с ней:

— Русская? Ух, как интересно! Из Москвы? Вот это да!

В перерыве они уже вместе пили кофе на третьем этаже огромного здания, где находился кафетерий для служащих ЮНЕСКО. Элизабет, узнав, что Вера приехала из Советского Союза, восторженно смотрела на нее и тараторила на русском языке.

— Здорово! Какая практика для меня! Как ты интересно говоришь — Масква-а!..

Чуть позже она объяснила своей не скрывающей удивления новой знакомой, почему она так хорошо говорит по-русски: ее родители — американцы русского происхождения.

«Так, так, вот это действительно любопытно!» — теперь уже ликовала Верочка. Русская! Родилась в Вашингтоне! Петрович будет доволен! С этого времени девушки, связанные русским языком, который больше никто не понимал в их группе, подружились и сели за один стол. Это было то, чего Верочка добивалась. «Умница!» — скажет потом Петрович.

Вот так под мысли о работе Вера вошла в универмаг.

На первом этаже прошлась по отделу косметики, брызнула на себя ароматной пылью пробных духов: «Стефани»? — «Принцесса Монако!» — «Очень нежные!» Она еще немного покрутилась в душистом благоухании, нанесла на веки золотисто-зеленые тени от Диора: «Цвет мой! Надо купить!» — и поднялась выше по бегущему открытому эскалатору. На втором этаже находился отдел женской одежды. Здесь было все, чего душа пожелает, на любой вкус и кошелек. Вера целенаправленно искала себе осеннюю куртку или демисезонный плащ. Она равнодушно прошла мимо рядов дизайнерской легкой одежды: неизвестно, что будет модным в следующем году… А это лето, как ни жаль, — тут Верочка посмотрела в окно, по стеклу которого струился настоящий водопад, — и думать нечего — закончилось! Вот время летит! Кажется, вечность назад она приехала в Париж в начале июня и, конечно, привезла с собой только летние вещи. Так, глядишь, зима скоро нагрянет!

Вера разглядывала и перебирала плащи и куртки, развешанные к осеннему сезону длинными рядами. Через час начала злиться на себя: ну никак не могла выбрать себе то, что хотела! А хотела она светлый классический плащ с контрастной в яркую клетку подкладкой или кожаную коричневую куртку — мягкую и хорошего качества. После пятой — десятой примерки взмокла и устала. Прикинула очередное пальто и рассмеялась, глядя на себя в зеркало — как тетя Мотя из колхоза «Светлый путь»! Вот тебе и Париж — центр мировой моды!

«В Москве было проще, — вздохнула своим мыслям она. — Что подвернулось, то и хватаешь!» Этот факт развеселил ее. Еще раз приложив к себе куртку на утепленной подкладке, она пошла платить в кассу. Довольная своей покупкой, с большим шуршащим пакетом в руках она заспешила к выходу. Был шестой час, и Петр Петрович ждал ее.

По дороге домой она прикидывала, что рассказать Петренко: во-первых, пригласила Элизабет на выставку, но Вайт отказалась, сославшись на занятость. Что еще? Пили вместе кофе… Она вспомнила хитрые, всевидящие глаза соседа, и тут ее словно пронзила мысль: интересно, а почему ее поселили рядом с Петренко, на одну лестничную площадку? И опять разволновалась от этих мыслей. Ой, девочка, все это неспроста! Вера припомнила, как перед самым отъездом отец наставлял ее на дорогу:

«Слушайся начальство, дочь! Это самое главное в любой карьере. Соглашайся во всем, не перечь, даже если очень хочется! — И добавил, посмотрев внимательно: — Но делай то, что тебе позволяет долг и совесть».

К сожалению, совесть ей ничего не говорила, ну а долг — не давил на ее сознание. Слишком была молода для этого. На данный момент единственное, что волновало Веру — оправдать доверие Петра Петровича и не потерять работу в Париже. Очень уж ей хотелось зацепиться здесь как можно дольше. Себе — не лгала. Верочка обожала Францию, а еще больше она была в восторге от того, что занималась любимым делом — переводом, и за это согласна была пойти на все… «На все?.. — она коротко вздохнула. — Ну, если не на все, то на многое уж точно, только бы не возвращаться в Москву!» Вот так. И к бабушке ходить не надо!

27

Ресторан «Балалайка» был центром встреч русских парижан. Там они собирались не для того — смех кому сказать из них — чтобы отведать русские деликатесы — ну какого русского удивишь борщом, котлетами, водкой или икрой? Собирались они, чтобы общаться, обмениваться новостями — слышали, в Москве, говорят, продовольственные карточки? Немножко, ну как без этого, посплетничать — Брижит Бардо-то, говорят, гуляла свадьбу в русском ресторане с «цыганами»! Ну и, конечно, приходили просто выпить водочки в хорошей компании и послушать знаменитых балалаечников, которые, сказать по правде, играли просто классно! Ну и, разумеется, заглядывали сюда, чтобы решать свои эмигрантские бытовые проблемы: снять недорого и без официальных бумаг жилье, купить подержанные вещи и мебель, занять денег в долг. Здесь можно было купить-продать привезенные из Советского Союза ностальгические продукты: конфеты «Мишка на севере», упаковки гречки или пачки «Беломорканала» — шли на ура. Да мало ли чего нужно русскому человеку, оторванному от родного дома в чужой законопослушной стране?! На доске рекламы, прикрепленной на стене у входа, пестрели листочки объявлений: «Сниму в Пятнадцатом аррондисмане недорого комнату или студио…», «Продается диван, раскладной, почти бесплатно…», «Кому нужен котенок — два месяца (мальчик)…».

Лариса бежала на работу пораньше. Она очень спешила, в ресторане ее ждала близкая подруга Евгения Бержар, приехавшая из Биаррица. Вчера вечером она ей позвонила и сказала, что едет в Париж по своим делам, и они договорились встретиться утром. Вот радость какая!

Подруга уже сидела за столиком у бара и Лариса, с шумом ворвавшись в зал, набросилась с объятиями на приятельницу.

— Женька! Родная моя! Сто лет не виделись! Сиди, сиди, я сейчас…

Она быстро сняла плащ и подсела к подруге:

— Ой, Жень, как я по тебе соскучилась! Давай, выкладывай все как на духу! А то твой благоверный нам по телефону и поговорить не дает спокойно.

Они действительно давно не виделись и очень обрадовались друг другу.

— Ларик, ты роскошно выглядишь! Опять влюбилась? И не закатывай глаза, вижу тебя насквозь! Подруга махнула в ответ рукой и рассмеялась:

— Да ну тебя, скажешь!

Лариса Квин работала официанткой в ресторане «Балалайка» уже три года. Конечно, не бог весть какая работа с ее педагогическим высшим образованием, но это лучше, чем жить на мизерное пособие. Десять лет назад она вышла замуж за француза, работавшего в то время в Москве, и уехала с ним жить в Париж. Семьи не получилось. Сама ушла, когда узнала о сопернице… и сколько муж ни уговаривал, мол, там все не серьезно, простить не смогла. Развелись. И вот уже пять лет она мыкалась в поисках лучшей доли, перебиваясь небольшим заработком официантки и подрабатывая в свободное время уроками русского языка.

Симпатичная брюнетка, яркая своей восточной красотой (мама — русская, папа — узбек), энергичная и неунывающая, она располагала к себе мгновенно своей искренней белозубой улыбкой и неназойливым вниманием. За свой светлый характер и добрый нрав ее любили все: и хозяева ресторана, и коллеги по работе, и клиенты, и многочисленные друзья и знакомые.

В ресторане было тихо и безлюдно. Лариса приготовила чай, принесла из кухни салат и ватрушку.

— Ну что, дорогая подруга, все еще на диете? Давай, жуй, одни глаза остались!

Подруги пили чай, весело смеялись и явно наслаждались общением друг с другом.

— Ларочка, как вкусно! Ватрушка — объедение! Ой, не поверишь… — Женя засмеялась: — Ну слушай, мой совсем с ума сошел…

28

Евгения Щеглова когда-то работала в ЮНЕСКО, а Лариса училась на курсах французского языка при советском консульстве, там они и познакомились. Женя преподавала французский язык для русских, состоящих на учете в консульстве и проживающих в Париже.

Надо сказать, тогда-то и произошла с ней трагическая история, изменившая всю ее последующую жизнь. Евгения влюбилась в Гуревского.

Они познакомились все в той же пресловутой «Балалайке». Женя тогда поджидала в ресторане свою подругу, отметим, они частенько там просиживали время, а встретила Леонида. Он сам подсел к ней и неожиданно признался, что она до боли напоминает ему жену, которую давно не видел и начал было даже забывать ее лицо…

Согласитесь, не самый оригинальный способ познакомиться с женщиной! Любую другую такая откровенность только бы отпугнула, а Евгению тронула до глубины души. Ей понравилось, что новый знакомый не лжет, не лукавит…

Отношения развивались стремительно. Через несколько дней Евгения с Леонидом стали любовниками. Женя и Леня — сладкая парочка, называли их все, глядя, как они не сводят глаз друг с друга. А еще через пару месяцев он вдруг исчез.

Спустя какое-то время французские газеты затрубили заголовками: «Резидент КГБ выбрал свободу!», «Провал советской разведки!», «В сердце Парижа — рука Москвы!». Замирая от ужаса, Женя узнала на одной из фотографий своего Леню. Ничего себе дипломат!

А на следующий день ее навестили люди ОТТУДА. Сутки допрашивали. Евгения от страха едва понимала — о чем. Потом велели собираться домой, в Москву. Нужно было срочно что-то решать. И она решила, почти не сомневаясь, остаться во Франции.

В потаенных мыслях Евгения давно не хотела возвращаться в Советский Союз. Ну а теперь, когда узнала, что Гуревский — шпион, поняла, что надо быть последней дурой, чтобы вернуться в Москву по своей воле. Однозначно жить спокойно на «Родине» ей не дадут. Да и, в конце концов, уговаривала она себя в тот тяжелый момент, ведь она же не была сотрудником КГБ в прямом смысле слова… информатором — да! Впрочем, все, кто выезжал за границу, были информаторами — это не было большим грехом. Евгения знала, что не представляет ценности для КГБ, скажем, в плане утечки секретной информации. Никакой информации у нее не было. А посему, решила она для себя, связываться с ней не будут. Ну, а как невозвращенка — так это после сталинского режима уже было небольшим преступлением для советского человека. Сотни людей, вырвавшись по различным причинам — деловым или личным — не возвращались из-за границы.

Дальнейшее показало, что она правильно все рассчитала. Никому она была не нужна. Через два года Гуревский объявился в другом обличии и с новым именем, но было слишком поздно говорить о любви. Отношения перешли в деловые, и они остались друзьями. Женя нуждалась в деньгах и поэтому за вознаграждение собирала нужную информацию для него в русской среде. А после того, как Евгения вышла замуж за Шарля Бержара — бизнесмена, имеющего свое дело, — и переехала к нему в Аквитанию, с Леонидом они окончательно расстались. В Биаррице у них с Шарлем был большой хороший дом, росла дочь Надин. В общем, она была по-своему счастлива. Правда, до полного счастья ей не хватало общения со своими русскими друзьями, которые все остались в Париже. Вот и приходилось выкручивать свободные деньки от семьи и наезжать в столицу.

Поэтому сейчас, забыв обо всем на свете и не обращая внимания на работников ресторана, которые начали подтягиваться на службу, подружки сидели за убранным столом и не могли наговориться. Им было что рассказать друг другу. Столько общего, связавшего их, казалось, навеки, столько общих знакомых и друзей еще с тех дальних времен. К тому же одногодки, обе москвички, они искренне любили друг друга.

— А ты была права, дорогуша, у меня роман! — зарделась от смущения Лариска.

— Ну я же говорила! По глазам вижу, что по уши влюблена! Рассказывай — кто?

— Алеша Артемов. Жень, ты меня поймешь, когда я тебя с ним познакомлю! Классный парень! Музыкант в ансамбле ресторана. — Потупив глаза, Лара вздохнула: — Уже полгода!

— Ну ты, подруга, даешь! — Евгения, явно разочарованная, возмутилась: — С ума сошла! А как же планы на обеспеченную старость с французским пенсионером?

Лариса, лукаво улыбаясь, возмущенно замахала руками:

— Никогда я таких планов не строила! Это ты меня все совращаешь со своим соседом! Кстати, как он там? Еще не женился?

— Да нет, все тебя ждет!

И они залились безудержным смехом.

В зале включили свет, и работники кухни, громко переговариваясь, загремели посудой. Обычная обеденная ресторанная суета прервала задушевный разговор подружек.

— Лара! — послышалось из глубины ресторана…

— Все, мадам Бержар, мне надо работать! — Лариса встала из-за стола.

— Иду, иду! — крикнула она в сторону кухни. И подруги, понимая, что им не дадут спокойно пообщаться, договорились встретиться завтра утром, если Женя успеет управиться со своими делами. Она уезжала после обеда с Лионского вокзала домой.

— Все, кисонька моя, если завтра не успею, приеду перед Новым годом.

Подруги обнялись.

— Ну давай, Женька, беги по своим делам. И если будет время, загляни в «Самаритен», там большие скидки на смену сезона.

— Здорово! Обязательно забегу!

29

«Как быстро темнеет, неужели только семь часов?» — поразилась Верочка, выглянув в окно. Шел мелкий нудный дождь. Она села за кухонный стол и начала смотреть на струйки дождя, бежавшие по стеклу. И так печально и грустно стало у нее на душе, что она чуть не заплакала. Хандра напала на нее ни с того ни с сего. «Наверное, погода…» — отвернулась Верочка от темного и неуютного окна.

Вера ждала Петренко, чтобы доложить о проделанной работе. А информации было — кот наплакал! Хотя с какой стороны посмотреть. За неделю знакомства с Элизабет Вайт она много о ней узнала. Что та родилась в Вашингтоне. Родители — русские послевоенные эмигранты, угнанные немцами с Украины в концлагерь. Окончила университет и преподает языки в лингвистической частной школе. Послана на курсы от своего факультета. На самом деле не так уж и мало получается. Кроме этого, все перерывы, вместо того чтобы отдыхать, ходила за ней по пятам — обедали в кафе и много разговаривали. Это хорошо. Но вот беда, они ни разу не встретились вне класса. Вера обреченно вздохнула — после уроков Элизабет исчезала так быстро, что не всегда успевала с ней даже попрощаться, ее как ветром сдувало. Попытки проследить, куда мисс Вайт направляется после школы, не удались. Шустрая такая американочка оказалась, никогда не подумаешь! Один раз она даже рискнула подождать ее у центрального входа, зная, что Лиза, как та называла себя, задержалась в классе. Но Лиза Вайт из здания не вышла. Как сквозь землю провалилась! «Неуловимая ты моя!» — разозлилась тогда Верочка. И после этого случая стала еще внимательнее присматриваться к ней.

Вчера, когда они в перерыве пили кофе, она как бы между прочим предложила вместе прогуляться по Парижу:

— Лиза, представляешь, возле музея Родена, в парке, открытая выставка современной скульптуры, много экспонатов из Нью-Йорка! Пойдем посмотрим?

Элизабет извинилась:

— Прости, не могу, у меня дела после уроков!

— Не можешь, так не можешь. Ничего страшного! — и Вера, чтобы не вызвать подозрения, что интересуется ее жизнью, перевела разговор на другую тему.

Верочка понимала, что не справляется с заданием, и очень расстраивалась. Простушка-хохотушка, американская простофиля, как поначалу думала она о ней, на самом деле была хитрой и опытной соперницей. Близко к себе не подпускала никак. «Неважные мои дела…» — опять с тоской подумала Вера.

Она прошла в комнату, включила телевизор и только удобно устроилась, чтобы посмотреть вечерние новости, как раздался стук в дверь.

— Входите, Петр Петрович! Открыто! — крикнула она в дверь и встала.

— Ну, добрый вечер, Верушка! — Петренко, излучая доброжелательство, поцеловал ее в щеку.

Ровно через час сосед удалился. Недопитая чашка с чаем стояла на журнальном столике. Вера в приподнятом настроении убирала со стола. Ну вот, зря волновалась! Петр Петрович остался доволен ее работой и даже похвалил за важную информацию о русской семье Элизабет, за правильные действия, что села с ней рядом «случайно», и за предприимчивость (пригласила вместе прогуляться).

«Молодец, Верушка!» Он внимательно слушал, иногда посмеивался в кулак. На том месте, когда Вера рассказала, как ждала американку у входа, крякнул: эх, молодо-зелено, надо знать, где черный вход и запасной выход! Верочка удивилась, об этом она не подумала: хорошо, узнаю! Еще Петрович посоветовал для сближения с недоступной подругой пригласить ее на концерт классической музыки и, улыбнувшись с хитринкой, добавил:

— Она не откажется, вот увидишь!

Уже в дверях Петренко внимательно посмотрел на Веру:

— Верушка, завтра загляни в посольскую бухгалтерию и получи деньги на расходы. — И, увидев удивление в ее глазах, улыбнулся: — Оформлены как командировочные — двести пятьдесят франков в день.

— Командировка? Куда?

Он похлопал ее по плечу:

— Командировка в душу. Чай, кофе, билеты, подарки. Дружбу надо заслужить! — И уже на лестничной площадке как будто невзначай добавил: — Живет твоя подруга на улице Вожирар, дом 4! — И помахав на прощанье рукой, он открыл дверь в свою квартиру.

Убирая посуду, Вера припоминала весь разговор: «Черный вход — это хорошо, завтра же выясню! Пригласить на концерт? Тоже можно. Улица Вожирар, дом 4. Это, кажется, на Монпарнасе? Интересно, и что им надо от этой простушки?» Верочка задумалась и, вспомнив о командировочных, опять удивилась: «И денег не жалеют на сближение с переводчицей Элизабет Вайт! Видно, важная птица! Просто так не будут платить, это точно!» Она набросала план на неделю и взяла еженедельник «Искусство. Театр. Кино».

— Так, значит, девушка интересуется классической музыкой! Посмотрим, что там у нас в концертном зале филармонии?

30

Был обычный октябрьский серый день. Жорж выглянул в окно и, вспомнив, как в прошлый раз попал под проливной дождь, подумал, что надо бы взять зонтик. Зонт был длинный, с тростью, и очень неудобный. «А ну его!» — махнул он рукой и вышел из дома. Железнодорожная станция была в десяти минутах ходьбы. Чистенькая, веселая станция с цветником перед входом и газетным киоском, выходящим в кафе и в зал ожидания. Кондаков любил ездить в Париж на скоростной электричке — двадцать минут, всего лишь! Не то что на машине: сплошные пробки.

Жорж, как всегда, перед посадкой в поезд купил свежую газету «Монд» и выпил кофе в баре. Войдя в поезд, он сел с газетой у окна и, казалось, углубился в чтение. Но это только казалось. На самом деле он думал о своих делах, присматриваясь и прислушиваясь к происходящему вокруг.

Натренированная привычка — замечать все до мелочей, даже, казалось бы, совсем ненужных, стала его второй натурой. Профессиональная память фиксировала все: количество людей в вагоне, сидящих рядом пассажиров (две пожилые дамы, одна — в светлом плаще и шляпе, другая — в красной куртке и зеленой косынке); названия станций, проплывающих в окне; граффити на французском и арабском, расписанные разноцветными узорами по стенам туннелей. Он иронично хмыкнул: очень нужная информация, особенно граффити и названия станций — Поршфонтен — Вирофлай — Медон Валь Флори… И так — каждый раз, почти одно и то же. Только старушки, сменившие летние кофточки на осенние куртки, да перемена времени года за окном. Очень интересно, аж дух захватывает! Жорж опять усмехнулся своим мыслям и закрыл глаза. Со стороны можно было подумать — задремал месье…

Зафиксировав окружающую картину в памяти — на всякий случай, он задумался о предстоящей встрече с новым агентом.

Итак: Алексей Артемов, бывший советский музыкант. Несколько лет назад, находясь на гастролях с оркестром во Франции, он остался в Париже. Был явным антисоветчиком. Кондаков нашел его через одну свою старую знакомую и завербовал к себе на работу. Сделать это было нетрудно: музыкант ненавидел режим в России, во Франции был безработным и сидел без денег. Прошел все секретные проверки и на провокации не поддался. Через источники разведки — был чист. В Москве проверили семью до «седьмого колена» — реальное лицо, никакого сомнительного прошлого. С помощью Кондакова его устроили на работу в ресторан «Балалайка» — популярное место у русской «коммуны» — в ансамбль балалаечников. И вот уже полгода он играл на экзотическом для французов инструменте — балалайке. Алешка, как называли его все, очень пришелся ко двору ресторанной русской жизни, быстро там освоился и со всеми «подружился». Для чего, собственно говоря, он и был туда направлен. В обязанности «балалаечника» входило собирать информацию о русских работниках и постоянных клиентах. А, как известно, ресторан — самое удачное место для распространения слухов и сплетен, для сбора информации о происходящем за «железным занавесом» от только что прибывших советских оттуда, а также для выхода на людей, которых можно было использовать для отдела, руководимого Жоржем.

Кондаков приоткрыл глаза. За окном мелькали унылые парижские пригородные кварталы. И когда проехали железнодорожный мост, по которому с грохотом неслись синие вагоны метро, Жорж не спеша прошел к выходу первого вагона.

«Следующая станция вокзал Аустерлиц…» — просипел голос в динамике.

31

В воздухе висел табачный дым, хоть топор вешай, и было очень душно. Борис Зверев сидел в кабинете, просматривая всю собранную информацию за последнее время. Он даже удивился: неплохо! И правда, сделано было в такой короткий срок — немало. Зверев удовлетворенно хрустнул костяшками пальцев и закурил.

Во-первых, бывшая прима-балерина Алла Владимировна Дюшен, была, как говорится, у них в руках. Интимные фотографии из отеля «Бонапарт» увеличены и размножены. Теперь ею можно легко манипулировать и использовать в своих интересах. Это очень хорошо. Сейчас, как никогда, она была нужна Борису Александровичу. В отделе разработали очень важную операцию под кодовым названием «Серпан», в переводе с французского — змея.

Один из важных пунктов этой операции — внедрение своего человека в ресторан «Балалайка». Внедрили. Работает там уже месяц. Согласно имеющейся у них информации, ресторан был оживленным центром русской жизни в Париже. Зверев усмехнулся: со стороны, такое получается хорошенькое веселое заведение, ничего не скажешь! Что ж, будем веселиться!

Он затушил сигарету и, посмотрев на забитую окурками пепельницу, недовольно отметил: «Много курю! Пачку в день! И нечего удивляться, что сердце прихватывает, надо завязывать и подумать о здоровье…»

Потом он отвлекся от сигарет: не до здоровья сейчас, тут такие дела закручиваются… Недавно выяснили, что бывшая любовница Гуревского, Евгения Бержар, продолжает навещать свою подругу Ларису Квин в ресторане «Балалайка», которая работает там официанткой.

Борис снова потянулся к сигарете: «Очень интересно! Как говорится, на ловца и зверь бежит!» Бывшая подружка Гуревского по пункту шла второй после самого Гуревского!

Он достал бумаги и прочитал внимательно еще раз дело на Щеглову Евгению Николаевну.

Бывшая преподаватель французского языка Института иностранных языков, штатная переводчица при МИДе, представительница Министерства культуры в ЮНЕСКО. Взлет по служебной лестнице, которой способствовал ее отец, покойный генерал Щеглов, был на пике. Затем неожиданное крушение благополучной карьеры из-за любовной связи с Гуревским Леонидом Михайловичем. После ареста Гуревского французскими службами в 1978 году последовал отказ Евгении Щегловой вернуться на Родину. Замужество с французским гражданином Шарлем Бержаром в 1980 году. Рождение дочери Надин Бержар в 1985 году. Есть подозрение в связи с бывшим любовником-предателем.

Борис Александрович задумался. Чутье ему подсказывало: надо делать ставку на мадам Бержар!

Он записал: установить постоянное наблюдение за Евгенией Щегловой. Что-то она зачастила в Париж? Вчера получили сигнал от информатора, что бывшая подружка Гуревского снова появилась в ресторане «Балалайка». С чего бы? Нет, надо определенно взять ее под свой контроль. Тем более что собранный компромат на мадам Бержар, в прошлом товарища Щеглову, вполне потянет на вынужденное сотрудничество со своей бывшей родной организацией. «Ой, придется ей выбирать!» — Борис Александрович даже покрутил головой от предвкушения попотрошить чужую жизнь. — Если да — прекрасно! Будем работать. Если нет — досье перейдет в руки французских внутренних органов. А это явно для мадам нежелательно. Бумаги, подтверждающие ее сотрудничество с КГБ, у них имелись. Надо все хорошо продумать. Зверев затушил очередную сигарету и вытянул ноги под столом. Следующим пунктом в плане была Алла Владимировна Михайлова-Дюшен. И Борис вдруг неожиданно поймал себя на том, что хочет ее видеть. Посмотрел календарь — на следующей неделе… Вздохнул и постарался переключиться на дела. Итак, Алла Владимировна Дюшен. Зверев был уверен, что она легко сумеет войти в эмигрантское сообщество бывших соотечественников, посещающих «Балалайку». Ну, а хорошие чаевые официантам сделают ее своей и внутри ресторана.

Особую ставку Борис Александрович делал на сближение Аллы с Ларисой Квин, которая, как доложили ему, была центром эмигрантской жизни. А через нее, — тут, он размечтался, нужно балерине потихоньку втереться в доверие к бывшей подружке Гуревского — Евгении. Непонятно почему, но Борис почти не сомневался, что между бывшими любовниками существует определенная связь. Ну, а в дальнейшем через Евгению Бержар, дай бог, подобраться к господину Гуревскому! Гнида продажная! Не любил предателей Зверев Борис Александрович.

Он отодвинул бумаги: наверняка это случится не скоро.

За окном шел дождь. В кабинете становилось темно. Борис Александрович включил свет, открыл окно и подошел к сейфу. Он достал папку с компрометирующими Аллу Дюшен фотографиями и стал рассматривать их. Фотографии с видеопленки были сделаны профессионально: ни на одной из них невозможно было разглядеть лица Зверева, только спина. Ну, а мадам Дюшен было видно прекрасно. Вот на этой особенно хороша!

Борис вдруг почувствовал жалость к этой хрупкой и красивой женщине. Она ему нравилась. Зверев нахмурился: еще какие нежности! Мало ли кто кому нравится… Долг службы — прежде всего. Он прерывисто вздохнул: служба есть служба — сложил фотографии в большой конверт и положил в сейф. Сейчас ему было не до сентиментальных истязаний своей души. Надо было заниматься делом. Вон, уже прошло три месяца, а воз и ныне там!

Зверев прекрасно понимал, что приступил к делу своей жизни — операции «Серпан». Такого шанса показать себя по службе у него больше не будет, и от того, как он станет выстраивать ходы и выходы, будет возможен блестящий финал этой непростой истории.

32

В самом центре Шестнадцатого округа Парижа, в большом старинном особняке, при организации «Франция — СССР» находился Культурный центр «Дружба».

В это утро Вера пришла в офис немного раньше, чем полагалось. Была среда. Теперь каждую среду она будет дежурить в Центре: принимать посетителей и отвечать на звонки по телефону.

Дел скопилось невпроворот. Надо было убрать помещение, разобрать завалы корреспонденции с письмами, пакетами, открытками и рекламой всех видов.

«Господи, да здесь работы хватит на несколько дней…» — посмотрела на гору бумаги Верочка и расстроилась. Да еще нужно привести в порядок «Книгу записи посетителей», — подчеркнуто красным в деловом календаре. Не любила Вера бумажную волокиту! Но делать нечего — теперь это ее обязанности. Она разложила бумаги на столе и принялась сортировать корреспонденцию: письма — в стопочку, пакеты — в сторону, всю рекламу в мусор! Гора бумаги начала медленно таять. «Тоска! — загрустила девушка от монотонной бездумной работы. Не выдержала и бросила разбирать бумаги. — Доделаю в следующее дежурство! Что еще на сегодня?» — полюбопытствовала она и посмотрела еще раз деловой календарь и опять ужаснулась: работы — непочатый край!

«Ну, спасибо, Ксения Анатольевна! — помянула недобрым словом Вера свою предшественницу, работавшую здесь до нее. — Уж постаралась все на меня свалить!»

После летних отпусков наступило время составления плана мероприятий на новый календарный год. На носу были октябрьские праздники, после которых сразу начиналась подготовка к Новому году — бесконечные концерты, фестивали, декады искусств.

Вера ужаснулась от мысли: «Неужели этим я буду заниматься все время? Кошмар! Три года жизни положить на плаху бюрократической деятельности! А любимые курсы только на полгода! И где справедливость?»

Она встала и возмущенно сбросила письма на пол: «Хватит с меня!»

Конверты с шумом взметнулись и разлетелись по комнате веселыми лоскутками. А с настенного плаката «Омский народный хор» улыбалась молодая женщина с лукавым круглолицым лицом, в цветастом платке на голове и, как водится, на фоне пресловутой тройки. В какое-то мгновенье Верочке вдруг показалось, что та озорно подмигнула ей, и она позавидовала светящейся радости в веселых глазах безымянной певицы на глянцевом постере.

Походив без дела по офису, Вера начала собирать рассыпанные по всей комнате письма и сложила аккуратной стопочкой бумаги на столе. А куда деваться? Потом посмотрела на часы и решила позавтракать. Утром не было времени, так спешила на работу. Она включила чайник и достала бутерброд, приготовленный с вечера на обед. Только успела поставить чашку чая на стол, как услышала звуки шагов по коридору, и через секунду в дверь осторожно постучали.

«Ну вот, несет кого-то!» — недовольно подумала она, но очень вежливо на французском ответила:

— Да, да, войдите, пожалуйста, — и прикрыла поднос с завтраком газетой.

Дверь отворилась, и в комнату вошла красивая стройная женщина. На ней был длинный светлый распахнутый плащ, а когда она шагнула, мелькнул кусок яркой клетчатой подкладки. Вера даже растерялась: вошла воплощенная мечта — именно такой плащ она и хотела купить.

— Простите, я вас не побеспокоила? — извиняющимся тоном произнесла очаровательная незнакомка.

Верочка улыбнулась, вошедшая женщина явно была русской.

— Что вы, что вы, проходите, пожалуйста! — и она жестом руки пригласила молодую даму сесть в кресло для посетителей. Женщина нерешительно начала снимать плащ — можно?

— Ой! — встрепенулась Верочка. — Раздевайтесь, пожалуйста! — и взяв у нее плащ, повесила на вешалку у двери, незаметно развернув изнанкой так, что мелькнул лейбл «Нина Риччи». «Очень миленький! Надо посмотреть в бутике… — И тут же отмахнулась от этой мысли: — Наверное, очень дорогой!»

— Чем могу вам помочь? — она села напротив симпатичной посетительницы. Немного смущаясь, женщина объяснила Вере цель своего визита. Видите ли, она бывшая балерина, замужем, живет в Париже, ищет, чем заняться — не для денег, для души — хочет общения с русскими людьми. Французский язык — не очень. Знакомые посоветовали обратиться сюда.

Верочка обрадовалась: слава Богу, ей не нужна материальная помощь.

— Понимаете, — объяснила она ей, — очень много просителей, а для общения, пожалуйста: концерты советских артистов, выставки, русско-французские фестивали искусства. Вы можете помогать в подготовке концертов… и, — вспомнив о ненавистных письмах, добавила: — Или разбирать почту…

— С удовольствием! — закивала головой женщина — Я люблю заниматься бумагами…

Верочка обрадовалась будто свалившейся на голову помощнице:

— Прекрасно! — Потом смутилась, надо же объяснить скучающей от безделья даме, что это, естественно, безвозмездно.

— У нас маленький материальный фонд, и мы нуждаемся в добровольных работниках.

Балерина улыбнулась:

— Конечно, конечно, я понимаю, что это благотворительность.

— Ну и отлично! Спасибо! — Верочка благодарно закивала головой. — Дел хватит, не волнуйтесь! — Затем, обговорив время занятости и детали работы, Вера предложила милой и симпатичной женщине чай.

— Благодарю, с удовольствием! — ответила посетительница.

Они понравились друг другу, познакомились поближе и завели душевный ненавязчивый разговор: о себе, о Франции, об одиночестве русской души в заграничной жизни. Беседа приятно затянулась, а с плаката глядела на них и улыбалась развеселая сибирячка.

33

Бегом по лестнице Элизабет поднялась на третий этаж, не дожидаясь лифта. Сердце было готово выпрыгнуть из груди. Она захлопнула дверь в квартиру и, не раздеваясь, прокралась на кухню. Осторожно выглянула в окно: ничего подозрительного. Странно. Ей показалось, что мужчина, ехавший с ней в одном вагоне метро, шел за ней по пятам до самого дома.

«Наверное, все-таки показалось…» — успокаивала она себя, но на всякий случай еще раз внимательно окинула взглядом кусок оживленной улицы Вожирар. Снова ничего подозрительного она не заметила: несколько человек на автобусной остановке и пробегающие мимо случайные прохожие. Человека в длинном пальто, привлекшего к себе внимание Лизы, нигде не было. Оставив сумку на кухне, она прошла в коридор и начала раздеваться. Мысли о преследовании не покидали ее. Чутье профессиональной разведчицы подсказывало, что за ней слежка.

Вспомнив занятия на курсах секретных агентов, Элизабет мысленно развернула фотографический обзор своего маршрута, запечатлевший в ее памяти: вход в метро «Дюрок» — вокзал Монпарнас — кафе «Ше Клемен» — улица Ренн… Она закрыла глаза и как бы пропустила кусок киноленты. Сквозь этот фото-отсев отчетливо проявился кадр с приземистой фигурой мужчины, промелькнувший несколько раз в разных местах. «Интересно, интересно!» — Она словно промотала кусок ленты с памятью назад: метро «Дюрок». Вот — ОН! Тень мелькнула за спиной на платформе. Вокзал Монпарнас. В кафе «Ше Клемен» снова — ОН! Тень приобрела контур мужской фигуры в пальто. При выходе из вокзала, на эскалаторе, опять — ОН! Элизабет открыла глаза и тут же вспомнила, как ее привлек, скользнувший поверху, словно случайно, и сразу же отведенный в сторону взгляд. Это еще тогда заставило насторожиться… «Интересное кино получается!»

Лиза наконец сняла пальто и села в кресло. Мысли неотступно закрутились вокруг появившейся неожиданной проблемы.

— Точно «хвост»! Надо обязательно сообщить о своих подозрениях шефу!

Главное не концентрироваться на пустых размышлениях о борьбе с… тенью! — как, опять же, учили на курсах.

Она выложила продукты в холодильник и переоделась в халат. Надо сказать, Лиза обожала дома носить теплый длинный халат. «Живу одна — кого волнует!» — оправдывалась она сама себе, увидев увеличившийся в два раза расплывчатый пушистый силуэт своей фигуры в зеркале.

Она почти успокоилась от мыслей о преследовании и подумала, что неплохо бы и поужинать. Пицца из ресторана «Белла Итали» ждала на столе.

Находясь в Париже уже три месяца, Элизабет никак не могла свыкнуться с мыслью, что жизнь в чужой стране, вдали от семьи, как оказалось, вовсе не вояж авантюрной туристки. И даже не тренинг резидентального подполья в военном лагере под Вашингтоном, а напряженная работа. Как говорил ее шеф: игра в «кошки-мышки», где «кошкой» должна быть она — Лиза Вайт! К сожалению, в настоящий момент Элизабет чувствовала себя самой настоящей мышкой, которую преследует кошка. Честно говоря, до сих пор, пока сегодня не заметила преследователя, она об этом не задумывалась. А что было думать-то? Существенного ничего не происходило: курсы, дом, отчеты и наблюдение за окружением в ЮНЕСКО… Куда спешить, полагала она. В ее распоряжении был целый год. Волковы, предполагаемые резиденты во Франции, — агенты советской разведки, по данным из верных источников, должны отправиться в Москву в июле 1989 года. Поэтому все время представлялось: времени вполне достаточно. Неожиданный виток с «наружкой» спутал все карты. Неужели она чем-то себя проявила и вызвала подозрение у «французов»? У «советских»? Придется разобраться. Врага надо знать в лицо — одна из главных заповедей разведчика. Лиза расстроилась от этих мыслей: у тени, преследующей ее, лицо не проявилось. Пока.

Надо сказать, Элизабет хорошо играла роль американской студентки и старательно училась на курсах синхронного перевода. Собственно, играть эту роль было нетрудно, все это она уже проходила десять лет назад в университете. Поэтому много времени отводилось на реальную работу: обрастать знакомыми и входить в доверие окружающих ее людей. Группа, где она училась, состояла из политической молодой элиты разных стран, и каждый новый контакт был на вес золота.

Окружение молодых амбициозных людей, с которыми она уже была, как говорится, на короткой ноге, давало возможность на легкие неформальные контакты, не вызывающие ни у кого подозрений. И она незаметно для них, потихоньку, что называется, плела «паутину». Рано или поздно кто-нибудь в эту паутину попадется. На ее прицеле уже находилась будущая жертва: молодая советская девушка — Вера Борткевич. В рапорте о ней Лиза написала: скромная, интеллигентная, прекрасно говорит по-французски. Возможный объект для вербовки. Тем более такой объект — советская переводчица! Что ни говори, Элизабет были нужны помощники.

Утвердительный ответ от шефа она получила. Теперь осталось осторожно прощупать политические взгляды и выявить возможные слабые стороны Веры Борткевич, такие как жадность, амбиции, корысть. Сильная сторона была уже отмечена: умна, выдержана, красива и при всем этом — незаметна и спокойна в обществе. В классе на тихую и спокойную девушку никто не обращал внимания. Прекрасные качества для нового сотрудника.

Так, под мысли и размышления, Лиза прикончила пиццу, виновато вздохнув при этом — ну как тут похудеешь? Надо бы салатиком отделаться!

Посмотрела на часы: ого, уже восемь! Не откладывая в долгий ящик, принялась за ежедневный отчет. Приложив биографические данные Веры Борткевич, Элизабет улыбнулась при этом, вспомнив, как она во время перерыва, словно вор, пробралась на кафедру и заглянула в курсовой журнал со списком студентов. Данных, конечно, с гулькин нос, но все же: Вера Андреевна Борткевич родилась в Москве, окончила Институт иностранных языков, работает во франко-советской ассоциации «Дружба». Немного. Но это — ничего, главное, зацепка есть. И еще она приложила фотографию Веры. За столиком, с чашкой в руках, сидела симпатичная молодая девушка, не подозревающая, что ее фотографирует Лиза с верхней площадки открытого этажа.

Элизабет зашифровала записи и приготовила пакет, чтобы отправить завтра утром в Вашингтон через секретного курьера из посольства.

Потом, не откладывая на поздний вечер, составила план на завтра: обследовать Пятнадцатый округ Парижа, конечно, под видом легкомысленной прогулки. Там, на Версальской улице, жили Николай и Екатерина Волковы.

34

Небольшая пригородная станция Дранси была типичной, простенькой, без всяких украшений и архитектурных излишеств. Под большим прозрачным пластиковым навесом крыши находились кассы-автоматы, журнальный киоск и придорожное кафе. Все очень серенько и бедненько — обычный индустриальный поселок. Никогда и не подумаешь, что столица мира в двадцати минутах отсюда!

После обеда на платформе никого не было. Немногочисленные пассажиры сидели в кафе, укрывшись от проливного дождя, барабанившего по пластмассовой крыше дробными каплями.

«Осень в этом году дождливая… — тоскливо подумал Кондаков и в очередной раз пожалел, что не прихватил зонт. — Надо купить складной и носить с собой…»

Он ждал электричку, идущую на станцию «Выставочный парк» в 16.15. В третьем от головы поезда вагоне его должен был ждать Алексей Артемов.

Жорж пил кофе и не переставал удивляться — и спустя много лет жизни во Франции — что даже в таких богом забытых местах готовят великолепный кофе: черный, крепкий, с коричневой ароматной пенкой. Кондаков с наслаждением сделал последний глоток: хорошо!

Посмотрел на часы: пять минут до прибытия поезда. Он не сомневался — пять, значит, будет через пять минут. Во Франции, как водится, электрички приходят точно по расписанию, без опозданий. Жорж оставил мелочь за кофе на столике, надвинул шляпу на глаза и вышел из-под навеса.

Осмотрелся. На платформе стояли две чернокожие девушки и громко смеялись. Больше никого не было. Жорж развернул газету, купленную только что в газетном киоске, и сделал вид, что с интересом читает. Этот классический «бородатый» трюк всех профессиональных наблюдателей, до сих пор работал — очень легко подсматривать из-за газеты за происходящим вокруг.

Поезд без шума приблизился к станции и мягко остановился. Жорж прошел по платформе мимо третьего вагона и, заметив в окне знакомое лицо, поднялся во второй. Алеша тоже увидел его и отвернулся.

На многолюдной станции «Выставочный парк», где находились коммерческие выставки и павильоны, они вышли из поезда и, не глядя друг на друга, пошли в сторону торгового центра и зашли в кафе.

Алеша Артемов имел яркую славянскую внешность — большой недостаток для агента в таком месте, как Франция. Его образ оставался в памяти с первого взгляда. Особенно на фоне французской толпы он сразу выделялся и невольно запоминался: светлые прямые волосы, стриженые, что называется «под горшок» — часть имиджа балалаечника, голубые, чуть припухшие глаза с белесыми ресницами. К тому же он был курносым и большеротым — ну никак Алешка не вписывался в среднестатистическую французскую латинскую наружность! Ему было двадцать девять лет, а выглядел он совсем мальчишкой. Жорж нашел в одной русской компании и устроил на работу через Ларису Квин в ресторан «Балалайка». И не ошибся в нем. Алеша оказался великолепным подчиненным: интеллигентным и дисциплинированным. За простодушной внешностью Иванушки-дурачка скрывались острый ум, великолепная память и выдержка.

На обратном пути они ехали в разных вагонах. Жорж дал ему новое задание: подыскать среди посетителей и окружения ресторана молодую красивую русскую женщину, в разведке, на профессиональном жаргоне, называемую «ласточкой». Она должна быть непременно красавицей, ведь с помощью «ласточки» нужно будет привлекать для работы на французские спецслужбы русских эмигрантов. Отделу, которым руководил Жорж, была необходима новая партия агентов для работы в Москве. Там, по данным разведки, назревает обстановка новой революции. Кондаков после просмотренных газет делился впечатлениями с Алексеем:

— Это невероятно, но вчера на Красной площади разгоняли домохозяек, устроивших демонстрацию «пустых кастрюль»! Стук и гром стоял такой, что у кремлевских политиков, наверное, в горле застряли куски бутербродов с икрой!

— Давно пора на Кремль идти. И не с кастрюлями, а с вилами и лопатами! — Алешка сжал кулаки и заиграл желваками.

— А шахтеры в Донецке? Молодцы! Отказываются за бесплатно работать, уже полгода деньги не получают!

Сейчас самое время поддержать ряды оппозиции и подтолкнуть движение народных масс. И сделать это надо — чем скорее, тем лучше.

Поезд подошел к платформе «Северный вокзал», и Алеша Артемов вышел из вагона на перрон, и еще долго Жорж наблюдал за светлой головой, плывущей над толпой к выходу, пока поезд не тронулся.

35

Алла услышала, как хлопнула входная дверь. Муж ушел на работу. Она тут же встала и прошла на кухню. Весь день будет принадлежать ей. И не важно, что делать нечего…

Собственно говоря, она уже привыкла не спешить — и рада бы, да некуда!

Чаще всего с утра наводила в квартире порядок. Чистота — ее пунктик. Еще один. Самый незначительный после страха летать на самолетах и споров с внутренним голосом. Конечно, можно было бы еще набрать кучу всяких странностей: навязчивые мысли о смерти, поедающее чувство вины перед родными и дочерью… В общем, прекрасный пациент для психотерапевта. К сожалению, психотерапевт остался в Ленинграде. Приходилось справляться самой. Делать это было нелегко, но она старалась.

Зачастую после обеда, приведя себя в порядок, уходила гулять по городу. Оказывается, какое наслаждение просто так, без всякого дела, бродить по Парижу. Эти бесцельные прогулки, которые растворяли ее в толпе, вовлекая в царство новизны и развлечений, открыли ей второе дыхание. Так однажды случайно ее занесло на большой птичий рынок в районе острова Сите и она чуть с ума не сошла от гомона и крика подневольных птах. И убежала со слезами на глазах оттуда, представив себя такой же «птичкой» в клетке. Многократно, не зная границ между округами, Аллочка пересекала классический Париж от Триумфальной арки и Эйфелевой башни — на западе, до Бастилии и Пантеона — на востоке. Исходила город вдоль и поперек!

Список парижских музеев таял на глазах. Любимым выбрала — музей Карнавале. А тут совершенно случайно забрела в кафе на площади Трокадеро, которое тоже стало любимым. Теперь частенько, набродившись по Парижу, она просиживала там часами после обеда.

Ее сразу привлекла чудесная атмосфера чопорного буржуазного Парижа, где столики, даже для кофе, застилались льняными крахмальными скатертями, а напитки подавались в хрустальных бокалах и фарфоровых чашках. А какое там волшебное пирожное «миль фей» — «тысячелистник»! Но музеи музеями, кафе — тоже хорошо, но все равно было скучновато. Если честно, иногда хотелось волком выть. Хотя Бога гневить ей было нельзя, в последнее время дела закрутились, и унывать было некогда. Что называется, отрабатывала свой долг Звереву сполна и даже вошла во вкус, обрастая знакомыми, и с удовольствием общалась с ними. Все не дома сидеть одной.

А еще, как можно догадаться, ей не терпелось поскорее увидеться с Борисом. Она скучала по нему, чего уж тут скрывать. И даже в последнее время больше, ей очень хотелось похвастаться перед ним, какая она-де умница! Чувство гордости за проделанную работу переполняло: задание Зверева — она выполнила! И даже больше того: познакомилась сразу с двумя молодыми женщинами: Верой Борткевич и Ларисой Квин.

На свой страх и риск, она записалась добровольной помощницей в общество «Дружба» и подружилась с очень милой Верой Борткевич. Славная девушка! Она с удовольствием ей будет помогать, они уже договорились встречаться каждую среду — День открытых дверей в Культурном центре.

И еще, во-вторых и в третьих, она была несколько раз в «Балалайке» и познакомилась с многочисленными русскими эмигрантами, частенько забегающими туда выпить-закусить… У них даже были свои столики у самой кухни, в проходе, для «своих». Алла тут же стала своей!

Еще она сразу отметила, что Лариса и Алеша были центром притяжения большой русской коммуны. Они были постоянно окружены многочисленными друзьями и знакомыми, крутившимися вокруг ресторана. Алла быстро нашла общий язык с Ларисой, превратившейся в задушевную подружку, и была представлена ее близкому другу — Алексею Артемову, музыканту ресторана.

«Очень симпатичные ребята! — думала она и вздыхала, вспомнив о реальных мотивах этой дружбы, но старалась не думать об этом. — Ну что теперь мучиться, ничего изменить уже нельзя!»

Сказать по правде, Алла совсем не ожидала, что ее активная, так называемая подпольная деятельность доставит ей такое удовольствие.

Она соскучилась по работе, ведь долгие годы занятия балетом воспитали в ней большое чувство трудолюбия и ответственности. А утратив ритм организованной буквально по часам и минутам жизни, Аллочка потеряла почву под ногами. И только после встречи с Борисом Зверевым она радостно увидела, что возвращается к привычному ощущению бытия. Она опять востребована! У нее снова появилась работа! «Да, да, конечно, понятно… ее новое занятие, так сказать, выходит за рамки ее морали — а что делать? Надо работать!» — уговаривала она себя.

Под эти мысли Алла собралась и придирчиво осмотрела себя в зеркале: волосы уложены в высокую балетную прическу — классический пучок, открытый высокий лоб, большие светлые лучистые глаза в обрамлении густых длинных ресниц… хороша! — и равнодушно отвернулась. Она знала, что красива, но относилась к этому хладнокровно. «Не родись красивой, а родись счастливой» — это точно замечено. Так случилось, что жизнь ее особенно не баловала, несмотря на кажущееся со стороны благополучие: Париж, муж, поклонники. Она знала про себя все лучше других: расстроившийся из-за алкоголизма мужа первый брак, разлука с единственной дочерью, сложные отношения с родной матерью, а теперь еще прибавился, недалекий в жизни и в быту второй супруг. Нет, все было не так безоблачно, как многие думали в Ленинграде. Там все ей завидовали: счастливая, живет во Франции!

Алла еще раз смерила себя глазами в зеркале — новые сапожки смотрятся отлично, думать о плохом ну никак не хотелось — жизнь была прекрасна, несмотря ни на что! И, к довершению обувного шика, она надела плащ, купленный недавно в дорогом бутике, и ее тут же кольнула неприятная мысль о деньгах, полученных от Бориса — и радость потухла. Вещь, такая красивая и желанная, вдруг показалась тяжелой, неудобной и потеряла свою прелесть в ее глазах. «Нет, я все-таки мазохистка! Плащ-то тут при чем?»

Она волновалась, приближались минуты, когда она встретится с мужчиной, который притягивал ее как магнит. Но что она могла сделать с собой? Она так долго ждала этот день. Две долгих, непостижимо долгих недели! Прекрасно понимая, что эти служебно-романтические отношения никуда не приведут, Аллочка даже думать боялась переводить их на другой уровень — чисто служебный. Не хотела терять только что, как ей казалось, приобретенное счастье. А скорее всего, несчастье. Это как посмотреть.

Она вышла из дома и, раскрыв зонт, побежала к станции метро. Был серый мокрый день. Алла свернула за угол, и дождь мокрой пеленой растворил спешащую фигурку в осеннем тумане.

36

Большой зал лингофонных занятий был заполнен студентами. Лиза внимательно приглядывалась к своей соседке по столу, в этот момент самозабвенно повторяющую звуки из наушников.

«Старательная. И очень симпатичная», — опять отметила она про себя.

Вера, почувствовав взгляд, повернулась к ней и улыбнулась, показывая пальцем на наушники, мол, слушаю… А Элизабет кивнула ей в ответ на соседа, японского студента, сидящего сзади, который мирно спал в наушниках, сдвинутых на шею. И так сладко посапывал, что они беззвучно покатились со смеху:

— Ничего себе усердный переводчик! Бон нюи, Хиури-сан!

В перерыве они обедали, непринужденно острили и смеялись, а еще, перебивая друг друга, рассказывали о себе. У них было много общего: обе — иностранки в чужой стране, вдали от дома и семьи, говорили на одном им понятном русском языке в этой многонациональной группе. Обе были молоды, без серьезных сердечных привязанностей. У них были все основания, чтобы подружиться.

Вера, когда они уже направлялись после перерыва в класс, как бы между прочим обронила:

— Лизочка, к твоему сведению, в концертном зале центра «Ля Виллетт» сегодня вечером играет камерный оркестр из Москвы. Я сопровождаю музыкантов.

Лиза, подхватив Веру под руку, просительно заглянула ей в глаза:

— Ой, здорово! Можно и мне с тобой? Если, конечно, это не трудно?..

Кивая ей в знак согласия, Верочка потянула ее в класс:

— Конечно, конечно, Лизочка, будет концерт Рахманинова… Идем, идем… Занятия уже начались!

Они договорились встретиться в шесть часов у метро «Порт де Ля Виллетт».

37

Скорый международный поезд, идущий из Парижа в курортный испанский город Сен-Себастьян и делающий остановку в Биаррице, отправился с Лионского вокзала. За окном проплывали уютные пригородные станции. Женя, уложив дорожную сумку на верхнюю полку, села на свободное место у окна. Вагон был для некурящих. «Как не повезло! — и она, вздохнув, что не забронировала заранее билет в вагоне для курящих, убрала пачку сигарет в сумочку. — Вот мука, четыре часа терпеть!»

Потом не выдержала: «Надо сходить в бар. Там можно курить».

Честно говоря, она была встревожена событиями, которые касались ее близкой подруги. Это ее расстроило и выбило из привычной колеи, и ей было необходимо покурить. Она снова раскрыла сумку и, автоматически выбив из пачки длинную тонкую сигарету с ментолом, вдохнула приятный для нее запах мяты. Сигарета всегда успокаивала ее, даже когда она просто держала ее в руках. А взволновала Женю последняя встреча с Ларой. Та, по секрету: «Никому, тс-с-с, — шепнула ей, оглянувшись в сторону кухни: — Знаешь только ты!» — и поведала ей о своем решении вернуться в Москву.

«Нет, все-таки она сумасшедшая! Ну что ж, вольному воля. Сибирь большая — всем места хватит…»

Чтобы отстраниться от мыслей, она стала смотреть в окно, где уже мелькали поля вперемежку с деревенскими домиками. Но мирный пейзаж не отвлек ее от беспокойства за подругу. «Нет, это невозможно! Совсем больная на голову!»

Евгения встала и направилась в сторону вагона-бара. Поезд набирал скорость. Вагоны раскачивались в разные стороны, и она едва держалась на ногах.

И кто бы мог подумать! Ларка выходит замуж за этого «балалаечника» и они вместе возвращаются в Москву!

Евгения возмущенно щелкнула зажигалкой и с наслаждением затянулась ароматным, успокаивающим дымом: «Ха-ха, “перестройка”, а потом будет перестрелка! Идиоты!»

Впереди замаячила дверь вагона-ресторана, из которой клубился сигаретный дым, и она нырнула головой в бар, забитый до отказа страждущими выпить и закурить пассажирами. «Ну вот, не одна я такая!» — успокоилась она.

Когда Евгения подошла к бару, то сразу же обратила внимание на высокого мужчину, курившего у стойки. Их глаза встретились. Он внимательно и холодно посмотрел на нее и равнодушно отвернулся.

«Какой неприятный тип», — екнуло у нее в душе. И она, уняв жгучее беспокойство, вдруг охватившее ее от этого взгляда, заказала себе кофе и коньяк. Потом, заметив, что враждебный человек удалился, совсем успокоилась и села на высокий круглый стул у окна. Закурила еще одну сигарету, нарушив правило курить с интервалом в два часа, и задумалась.

За прозрачным стеклом окна продолжали мелькать аккуратно убранные поля и маленькие, словно срисованные с картинки, игрушечные деревни. Женя любовалась пейзажами французской провинции, и ей припомнились запущенные и неухоженные колхозные поля и дороги российской глубинки. Нет. Ностальгии она не испытывала. Она бесконечно любила Францию, и ей показалась абсолютным безумием даже сама мысль о возвращении в Советский Союз. Никогда! Ни за что!

«Это ее “балалаечник” окрутил, — Евгения опять расстроенно вздохнула. — Влюбилась, дуреха!»

Господи, она любила Лариску как сестру, и перспектива потерять близкую подругу пугала ее и огорчала. Нет, в следующий приезд надо серьезно поговорить с ней. Попугать. Обрисовать дальнейшую картину жизни в Москве. «Там даже мыло по талонам!» — снова вскипела она. Вот только на прошлой неделе она передала своим родным с подвернувшейся оказией сумку: мыло, чай, кофе.

«И этого она хочет со своим Алешечкой?! Ну не дура ли? Столько всего перетерпеть и вдруг вернуться!» — Женя отвернулась от окна и поняла, что кофе и сигареты не успокоили ее, а еще больше взвинтили навязчивые мысли, которые отдавались в висках нестерпимой головной болью.

Вернувшись на свое место, Евгения, удобно устроившись в кресле, откинула голову назад. Она закрыла глаза и попыталась заснуть: в конце концов, это не мое дело! Человек имеет право на свою жизнь и принимать решения без посторонних указаний!

Но тут же вскинулась: «А я — не посторонняя!»

— Простите, здесь свободно? — неожиданно услышала она низкий мужской голос на французском, с заметным акцентом. Женя открыла глаза и вздрогнула. Не может быть! Ее словно пробило насквозь ужасом — я так и знала! Перед ней стоял человек, неприятно поразивший ее в баре.

— Конечно, пожалуйста… — она поспешно убрала сумочку с соседнего сиденья и, на всякий случай, обернулась назад, словно искала помощи, если что… Сзади на сиденьях никого не было. «Мамочка, беда!» — пронеслось у нее в голове.

— Извините, что вас побеспокоил, — вдруг по-русски произнес ужасный тип и сел рядом, отгородив ее широкой спиной от прохода вагона и, как показалось ей, от всего мира.

— Здравствуйте, товарищ Щеглова! — И тут же поправился с издевкой: — Пардон, мадам Бержар…

38

Прошло два месяца.

Католическое Рождество и Новый год пролетели ярким фейерверком, непрерывными выходными, подарками, застольями, многолюдьем в торговых центрах, в ресторанах и на улицах.

В «Балалайке», как положено, отгуляв Новый год и отметив православное Рождество, готовились к празднованию русского Старого Нового года. Было уже традицией каждый год 13 января собираться большой компанией, чтобы выпить, закусить и от души повеселиться по-русски: с песнями, танцами, шутками.

Ну где им, французам, понять, что русской душе нужно раздолье во всем: в еде, в алкоголе, в выплеске эмоций танцами и песнями.

Лариса сидела за конторкой и принимала по телефону заказы на праздничные столики. Свободных мест уже почти не осталось, а телефон звонил и звонил.

— Простите, остались места у кухни… — Записав последний стол на двух человек, она задумалась: «Придется занять часть подсобного помещения». Лара осмотрела проход и громко крикнула рабочим с кухни:

— Ребята! Хватит чаевничать, идите сюда! — и дала распоряжение освободить подсобку от коробок с вином и водкой. В голосе проскальзывали командирские нотки, как-никак ее назначили с Нового года работать администратором.

— Мальчики, миленькие, давайте работать в темпе. Скоро обед, клиенты пойдут! Витенька, ну что, ты уже с утра набрался?

— Ничего не набрался! Это еще со вчерашнего! — пробурчал в ответ молодой парень с помятым, словно только после сна лицом.

— Ладно, ладно, без обид, ребятки! Надо работать! — И она сама энергично взялась за дело.

— Миш, эти ящики отнеси в подвал…

— Виктор, хватит дурака валять, помоги Мишелю…

Алла стояла в дверях, не решаясь беспокоить занятых работой Ларису и двух молодых ребят. Лара, увидев Аллочку, бросила перебирать бутылки и белозубо улыбнулась:

— О, кто к нам пожаловал! Алла Владимировна, проходите! — И она вышла к ней навстречу, вытирая руки о салфетку.

— Здравствуй, Аллочка! Алексей! — крикнула она, повернувшись в сторону кухни. — Посмотри, кто к нам пришел!

Аллочка, смущенная вниманием, тихо сказала:

— Извините, может быть, я не вовремя? Я просто хотела узнать, есть ли места на Старый Новый год? Мы хотели прийти с мужем.

— Ну конечно, Алла, о чем речь! Для вас всегда найдем местечко!

И Лариса деловито прошла к конторке, чтобы записать номер заказа.

— Так, сколько вас? Двое? Прекрасно! Осталось в запасе, для своих, несколько самых хороших столиков. — И она показала Алле стол в центре зала, недалеко от оркестра и площадки для танцев: — Вот здесь будет все хорошо видно и слышно!

— Спасибо, Ларочка, большое! Просто замечательно! — Алла благодарно на нее посмотрела: — Сколько я должна внести залог?

— Триста франков, без спиртных напитков, — ответила Лариса и выписала квитанцию.

В это время Алексей подошел к женщинам и, приветливо улыбаясь, дружески поцеловал Аллу:

— Бонжур, здрасьте-здрасьте! Какой у вас чудесный плащ, мадам!

— Правда? Мне тоже нравится! — засмеялась она в ответ. — Спасибо, Алеша, — и Аллочка подала плащ Алексею, — жарко у вас!

— Чай? Кофе? У нас сегодня и как всегда, великолепная ватрушка! — Лариса тут же подсуетилась и накрыла стол: чай — свежезаваренный, ватрушка — с изюмом и вишневым вареньем!

— А может, по сто грамм?

Они сели втроем за уставленный закусками стол и, словно старые задушевные друзья после длительной разлуки, а не случайно встретившиеся три месяца назад знакомые, погрузились с головой в дружеское застолье. Они болтали, острили, хохотали и подшучивали друг над другом:

— Ой, не могу, Лар, ведь ты была педагогиня! — Алеша поднял палец вверх. — Нести разумное и светлое… А носишь? Мне, пожалуйста, сто грамм «Столичной», товарищ официантка!

Лариса запротестовала:

— Молчи, тоже мне — пианист-виртуоз! «Барыня, барыня…»

Аллочка им вторила со смехом:

— Ой, не говорите, я тоже как вроде «Жизель» под сценой! — И они разразились хохотом. — Зато во Франции, чтоб ее… разодрало!

Рабочие гремели бутылками, электрический самовар гудел и свистел, магнитофон разливался трелями балалаек — «Светит месяц, светит яркий…»… Хорошо сидим!

И Алла, забыв о времени, о задании Зверева, о нелюбимом муже, наслаждалась компанией приятных людей и непринужденным общением, которого ей так не хватало в этой чужой и холодной французской жизни.

Провожая Аллочку до двери, Лара и Алексей, в два голоса, заверили ее в прекрасной вечеринке в следующую пятницу:

— Соберется весь русский «бомонд», увидишь всех местных знаменитостей! Будет композитор Зацепин из Москвы, собственной персоной!

Ждем!

Алла, счастливая от удачной встречи и веселого общения, выбежала на улицу. Вдохнув влажный и прохладный воздух, с грустью подумала: «Господи, а в Ленинграде, наверное, снег!»

39

После занятий на курсах Элизабет Вайт не спешила домой. Она вышла на улицу и незаметно огляделась. Никого. Постояла минуту-другую, повернулась и пошла совершенно в другую сторону. Затем, на всякий случай, решила зайти и выждать какое-то время в небольшом ресторанчике «Леон де Брюссель», который находился у метро «Марсово поле» и где она часто обедала. В ресторане было тихо и малочисленно. Она села за маленький стол у окна: «Прекрасно!» — с этого места хорошо просматривалась вся улица до самого входа в подземку. Ничего подозрительного не заметила и удовлетворенно глотнула пива из кружки — оторваться от «наружки», если таковая имела место, было очень важно. Сегодня она решила после обеда ознакомиться с районом, где жили Волковы. Элизабет хотела узнать и хорошо разобраться во всех улочках, прилегающих к кварталу, в котором живут и действуют «герои» ее расследования. А жили они, что называется, у черта на рогах, в Пятнадцатом округе Парижа, у метро «Порт де Версаль».

— Мадам? — официант отвлек ее внимание от мыслей.

— Так, пожалуйста, мидии в белом вине со сметаной и с картофелем во фритюре… — Вспомнив о назначенной себе диете, отмахнулась: мне не на подиум, и решила еще заказать любимый напиток — красное бельгийское пиво. Надо сказать, что, кроме пиццы, она еще была большой любительнице пива — ну как тут похудеешь!

Сделав заказ, Лиза уставилась в окно. На просматриваемом пространстве, кроме оживленной толпы, снующей из метро и обратно, подозрительного ничего не было. Наспех проглотив обед, она расплатилась и вышла из подвальчика ресторана. «Какое счастье, что дождя нет и можно поехать в пригород…» — подумала она, вспомнив, как промокла незадолго до этого, гуляя в парке. Потом, на всякий случай, еще немного постояла у журнального киоска, купила газету и спустилась в метро. Доехала до станции «Конвенсьон» и решила выйти на остановку раньше, чтобы прогуляться пешком до метро «Порт де Версаль». Она подумала, что если за ней «хвост», то сможет заметить преследование издалека. Погода была чудесная: солнечная и сухая. Январь баловал теплом и словно давал передышку перед сезоном февральских холодных ветров и дождей. Отличная погодка для прогулки: раз-два, три-четыре… спортивным шагом, раз-два… пиво надо отрабатывать! — три-четыре…

Она даже не заметила, как ноги привели до места, где жили Волковы. Типичная пригородная улица, застроенная многоэтажками начала века, протянулась вдоль кольцевого бульвара. Вон там, на другой стороне, дом номер 15! Только она начала вглядываться в окна дома, прикидывая, где может находиться квартира № 39, как вдруг ее словно, что-то толкнуло… Она резко повернула голову налево — не может быть! Ей показалось, что подозрительно мелькнула какая-то фигура и притаилась за углом. Что это? «Наружка»? Или померещилось?

Осторожная по натуре и великолепно вышколенная на курсах секретных агентов, Лиза сделала вид, что ничего не случилось. Она тут же повернулась и, сделав беззаботный вид, зашла в ближайшее кафе. Посидела полчаса с чашечкой кофе и как ни в чем не бывало пошла в метро. Через какое-то время, внутренне, на уровне интуиции, опять почувствовала преследование. Незаметно повернув голову, осмотрела платформу. Ничего подозрительного. «Неужели опять показалось? Странно!» — подумала она.

Вагон был битком набит. Элизабет, сделав вид, что смотрит настенную схему метро, окинула взглядом попутчиков. Тут же обратила внимание на человека, которого, как ей показалось, уже где-то видела. Где? Это был невысокий крепыш с невзрачным серым лицом. Маленькие глазки с припухлыми веками, глядели в никуда. Она отвернулась полубоком и продолжала незаметно наблюдать. Интересно, тот самый с вокзала? Мужчина безразлично смотрел в другую сторону, держась одной рукой за поручень, а вторая рука покоилась во внутреннем кармане куртки. Нет, тот был в пальто! Да трудно, что ли, переодеться в куртку? Не трудно.

Чтобы пресечь возможное преследование, она вышла на две остановки раньше. Краем глаза заметила — крепыш исчез. Как сквозь землю провалился! Надо затеряться в многолюдной толпе, решила она и незаметно подошла к вокзалу. Покрутилась у касс поездов дальнего следования. Ничего подозрительного. Оторвалась от «хвоста» или он сам прекратил преследование? Она еще раз огляделась, немного успокоилась и вышла на улицу. На всякий случай решила не идти пешком, как обычно, а проехать две остановки на автобусе. Еле втиснулась в переполненный салон, довольно подумав, что хорошо, что не надо ездить каждый день на наземном транспорте.

Когда подходила к дому, резко оглянулась — никого. Но чувство, что тень следует за ней, не покидало.

Вприпрыжку, по привычке не дожидаясь лифта, Лиза поднялась на третий этаж и, не раздеваясь, сразу прошла на кухню. Посмотрела осторожно в окно. Перед домом никого не было. Лишь продавец жареных каштанов стоял на углу с небольшим круглым грилем на углях.

Кажется, пронесло! Наблюдала еще минут пять. Никого. Только после этого она разделась, включила телевизор и села в кресло. Надо привыкать к мысли, что «наружка» будет постоянной, и никуда от этого не денешься! Внутренняя дрожь беспокойства не оставляла ее. Она решила переключиться на что-нибудь приятное: включила музыкальный центр.

Ее сразу накрыло мощной волной — вступлением хора из оперы Мусоргского «Борис Годунов». Элизабет села в кресло и вытянув ноги, закрыла глаза.

«Как все не важно, на самом деле, мелко и глупо в этом искусственном мире, который мы сами себе придумали, — подумала она. — Музыка! Вот что бессмертно».

Лиза опять разволновалась, но уже совсем по другому поводу. Надо сказать, что она забросила музыкальную карьеру десять лет назад. Пианистка не состоялась. Под давлением родителей бросила консерваторию и поступила в университет. «Играй для себя, доченька! — убеждали они ее. — А профессия должна кормить!» Да уж, досыта наелась, спасибо!

Она еще долго сидела в темноте, а когда последние аккорды унеслись в окно и шум с улицы ворвался в квартиру, она словно очнулась.

Делать ничего не хотелось. Стало грустно и тоскливо. «Все нормальные люди живут в семье или с кем-то, а я одна… Сама виновата! Служебная карьера. Да кому она нужна? С такой профессией даже друзей нет!» Тут она вспомнила, что Вера Борткевич предложила отметить Старый Новый год в компании, в русском ресторане «Балалайка». Как она сказала, ее пригласила бывшая балерина Алла Дюшен, оплатившая столик заранее, но ее муж отказался идти. Рассказывая это, Верочка смеялась: представляешь, француз испугался свалиться под стол от водки, с ним уже это случалось с русскими! Лизочка, пойдем! Практика по ненормативной лексике — гарантирована!

Элизабет задумалась, на самом деле ей не очень хотелось общаться с незнакомыми людьми, которые ее не интересовали профессионально. Да и светиться лишний раз в таком месте, как ресторан, было нежелательно из-за конспирации. Надо подумать и посоветоваться с шефом. Тут, при мысли о шефе, ее сердце сжалось.

«Нет! — приказала она своему безвольному и слабому на романтику органу. — Шеф — далеко! Да и пора забыть эту давнюю историю».

Ее чувство к полковнику Джону Грею было безнадежно. Это было бессмысленно, нелепо, глупо! Красавец, женат, трое детей, один одного меньше… Достигший высот по службе… Ну куда тебе, толстушке, дурнушке и хохотушке, дотянуться до таких высот? Голова закружится! А она и так кружилась только при одном появлении полковника или звуке его голоса… Вот и рванула подальше от родной конторы, чтобы не слышать, не видеть и не падать в обмороки… Все! Хватит, хватит! Сейчас надо думать о другом! Опасность нависла, а ты — ах, полковник! Да разве это опасность? Опасность была там, рядом с полковником Греем… его глаза так близко… милый Грей! И зачем судьба дала ей это недельное счастье на далекой военной базе во Флориде? Свела на неделю, а развела на жизнь… «Все, все, все!» — Лиза резко встала. Все!

Включила свет и телевизор, переоделась в любимый халат и прошла на кухню, автоматически выглянув в окно, единственное в квартире, выходящее на проезжую улицу, два других выходили во двор. Выглянула и отпрянула. На углу дома человек в длинном пальто покупал жареные каштаны.

40

Было уже поздно. Борис Александрович сидел в своем кабинете и разбирал бумаги. Он поднял голову и посмотрел в окно. Дождь. Достал сигарету, затянулся и подумал: «Надо завязывать с писаниной, даже толком не обедал — кофе, кофе, кофе…»

Борис встал из-за стола и потянул затекшие ноги и снова опустился в кресло. Надо еще подготовить отчет о своей деятельности за прошедший месяц.

Он улетал в Москву на три дня на следующей неделе. Зверев переложил бумаги, прикидывая, что за час справится. Прежде всего подчеркнул в деловом календаре день встречи с Аллой Дюшен, удовлетворенно отметив: молодец, балеринка! Она прекрасно справлялась со своей ролью и уже вошла в доверие людей из «Балалайки». Надо будет выписать премиальные за успешную работу. Это даст ей мотивацию хорошо работать в новом году. Впрочем, он давно заметил, что Аллу деньги мало интересовали. Она никогда ничего не просила и даже отказывалась от вознаграждений, де, слишком много! Видели такое? Неужели играет роль бессребреницы? Другая бы на ее месте уж точно не растерялась отхватить кусок от конспиративного пирога…

Борис вспомнил последнюю встречу в отеле и улыбнулся. Он вдруг опять почувствовал, что скучает по этой нежной, искренней и явно влюбленной в него женщине. «Гор, мой властелин!» — послышался ему голос Аллочки. Борис взъерошил руками ежик непослушных волос и, недовольный своим сентиментальным настроением, снова переключился на деловые документы.

На большом листе бумаги он нарисовал круг, от которого лучиками исходили стрелки. В центре круга было начертано крупными буквами: «Балалайка». К каждой стрелке он приписал под вопросом: Лариса Квин, Алексей Артемов, Виктор Стежков. И ниже дописал: «Разобраться, какую роль играет Лариса Квин в группе “Репатрианты”». И опять поставил жирный вопросительный знак.

Он на минуту откинулся в кресле и закрыл глаза. Потом встряхнулся, прогоняя сон, походил по комнате и снова закурил, чтобы заглушить голод. Надвигалось время ужина. Зверев решил закончить с работой и, поспешно придвинув кресло ближе к столу, написал крупными буквами «Дружба». Тоже надо разобраться. Ксения Анатольевна закончила свою деятельность в декабре, и на ее место поступила молодая неопытная секретарь-атташе по культурным связям Борткевич Вера Андреевна. Петренко убедил его, что лучше кандидатуры не найти, мол, из нее веревки можно вить… Что ж, посмотрим… Ведь вокруг этой ассоциации вьется немало лиц, так называемых членов организации, интересных для Зверева. Надо разобраться с этими «членами»! Но самое главное, это сближение Веры с Элизабет Вайт. Справится ли Вера Борткевич с опытной американской разведчицей? То, что эта «юнесовская курсистка» была цэрэушная «кротиха», он не сомневался. Непременно надо внедрить в это содружество Аллу Дюшен. Тогда у него будет независимая от Петренко, который работал на другой отдел, информация. За Аллу Борис не сомневался, она была у него на «крючке»!

Борис Александрович закончил свои деловые записи, посмотрел на часы — ничего себе, скоро девять!

Он достал из ящика стола небольшие темные усы и ловко, привычным жестом, даже не глядя в зеркало, наклеил на лицо. Уже перед зеркалом поправил «усики», гелем «прилизал» торчащие волосы, повесил спортивную куртку на стул и надел дорогой пиджак. Эти незатейливые манипуляции над внешностью моментально преобразили его до неузнаваемости. Он улыбнулся, и забасил голосом Высоцкого: «Да это же просто другой человек, а я тот же самый…»

Перед самым выходом позвонил в ресторан «Балалайка» и заказал столик. Надо прощупать обстановку на месте событий, а заодно и поужинать.

41

Аккордеон выводил незатейливую мелодию, которая, казалось, накрывала обвораживающей сентиментальной грустью и, в то же время с каким-то цыганским надрывом заводила и пробирала до слез. Жорж Кондаков посмотрел на музыканта, склонившегося над превышающим его в размерах инструментом, совсем мальчишка-подросток. Внешне похож на румына или болгарина, а скорей всего цыганенок, подумал он и бросил ему в коробку двадцать франков. Видимо, это были для мальчишки очень большие деньги, потому что он тут же прекратил играть, поставил аккордеон на землю и, схватив бумажные деньги из картонки, засунул их во внутренний карман обшарпанного пиджака. Потом глянул лукавым благодарным взглядом на Жоржа и, растянув инструмент, жахнул во всю мощь стареньких мехов: «Ка-а-а-а-али-и-и-и-и-и-инка — ма-а-а-али-и-и-инка…»

Кондаков вздрогнул от неожиданности, и ему даже показалось, что парень видит его насквозь: «Вот хитрая бестия!»

Чтобы не привлекать к себе внимание, Жорж отвернулся к стене и сделал вид, что он здесь ни при чем и никакой музыки не заказывал.

Кондаков сидел на террасе кафе и, несмотря на непогоду, был в темных очках. Так ему было спокойнее. Он привык к ним с того самого дня, когда впервые вышел на улицу после пластической операции. Очки стали для него вторым лицом, и он снимал их только, когда был дома.

В настоящий момент Жорж поджидал Алексея Артемова и прикидывал схему их разговора. По каким-то внутренним причинам — интуиция? — может быть! — Кондаков делал на него большую ставку: обаятельный, общительный Алешка притягивал и располагал к себе людей мгновенно. С его помощью в группу уже было привлечено несколько человек, которые сейчас проходили проверку и испытательный срок. Трое из них работали в ресторане «Балалайка». А тут еще появилась новая кандидатура — Алла Дюшен. Как сказали ему, очень красивая, замужем за французом, душевно одинокая. Характеристика, данная Ларисой Квин и Алешей, вполне устраивала Кондакова. Сегодня Алексей принесет ее биографические данные и фотографию, сделанную во время одного из застолий в ресторане. Он, конечно, проверит по своим каналам, не тянется ли за ней какой-нибудь след в разведочно-агентурной сети.

«Кали-и-инка — мали-и-и-и-инка…» Жорж, улыбнувшись про себя, не подавал виду, а французы захлопали. Им явно нравилось.

К счастью, моросящий дождь вспугнул уличного музыканта. Он сыграл на прощание пиафского «легионера», видимо, рассчитывая на чувства истинных французов, прошелся, как и полагается в таких случаях, с видавшего вида кепкой, собрал однофранковую дань и, весело звеня монетами, с достоинством удалился. Жорж облегченно вздохнул. Такие необдуманные жесты не прощаются профессиональным разведчикам, первая заповедь которых — не выделяться и не высовываться в толпе. Эта заповедь была им нарушена впервые за много лет. Расслабляться нельзя. «Тоже мне старый сентиментальный меломан-болван!» — усмехнулся Кондаков на себя. Дождь припустил сильнее, и он перебрался с террасы кафе в зал, который был забит до отказа. По телевизору шла прямая трансляция футбольного матча из Мадрида. Жорж поморщился: вот некстати! Шумные болельщики гудели, как растревоженный улей: испанцы забили французам гол.

— Простите, здесь свободно? — сквозь ресторанный гам громко крикнул Алеша по-французски и, не дожидаясь ответа, сел на свободный стул.

Жорж Кондаков кивнул головой и безразлично отвернулся к телевизору, прикинувшись, что с ним не знаком.

— Гарсон! Кофе, пожалуйста, и стакан воды! — опять прокричал сквозь шум Алеша и положил журнал на столик. И тут же сделал вид, что смотрит с увлечением футбол.

— Мерси! — выпил кофе одним глотком, запив его холодной водой:

— Вперед! Алле! — взмахнул он руками во всеобщем крике. Затем, не отрываясь от экрана, положил мелочь за кофе и медленно прошел к выходу.

Жорж окинул быстрым взглядом зал, внимание которого было всецело сосредоточенно на экране — давай, давай… го-о-о-о-о-о-ол!!! — взял в руки журнал, всем видом показывая, что небрежно просматривает страницы.

Январский сырой ветер ворвался под навес террасы и в открытые двери кафе. Все засуетились. Матч закончился, и французские болельщики начали шумно праздновать победу. Кондаков решил, что самое время незаметно покинуть звеневшее от шума заведение. Прихватив с собой журнал, в котором был конверт с фотографией балерины, он вышел на улицу: «Ну, сколько раз зарекался, надо купить зонт!» — чертыхнулся Жорж на холодную водяную пыль, пахнувшую ему в лицо. Пересекая площадь Сен-Мишель у фонтана, он увидел свободное такси.

«Нет, в такую погоду надо сидеть дома и греться у камина, а не рассиживаться в уличных кафе», — опять раздраженно подумал Жорж.

— Вокзал Аустерлиц, пожалуйста, — сказал он таксисту и, сняв мокрые очки и шляпу, откинулся на спинку сиденья.

42

В ресторане «Балалайка» была несусветная суета. Столы сдвигали и раздвигали, считали стулья — их явно не хватало. Лариса командовала парадом. Ответственная за праздничный вечер, она дала указание рабочим принести длинные доски из подсобного помещения и сделать временные лавки.

— В этом году что-то невообразимое — столько народу, — сказала Лара хозяйке ресторана.

— Вот и хорошо, погуляем! — улыбнулась ей в ответ худенькая симпатичная женщина, закутанная в теплую вязаную шаль.

— Да уж, погуляем! — засмеялась Лара. — Где это видано, на Новый год полно свободных мест было, а на Старый — вот, раздвигаемся? Ну и дела!

Хозяйка, Людмила Ивановна, озабоченно поглядывая в сторону кухни, сказала Ларисе:

— Ты уж тут пригляди за всеми, Ларочка, вся надежда на тебя. Я пошла на кухню, проверю, как там справляются, — и она заспешила в сторону раздаточного окна. До открытия ресторана оставалось около двух часов.

— Господи, а у нас даже столы не готовы! — спохватилась Лара и, подгоняя официантов и работников кухни, принялась сама накрывать столы праздничными салфетками.

Большой зал и маленькая отдельная комната вмещали около шестидесяти человек. 13 января собирались отметить Старый Новый год больше сотни.

— Вот уж действительно — невероятное что-то! — удивлялась Лара.

К семи часам запыхавшиеся работники ресторана перевели дух. Все готово!

После восьми часов в ресторан потянулся народ. Лариса со списком в руках, рассаживала клиентов, в основном знакомых ей постоянных посетителей.

— Проходите, проходите, Зинаида Николаевна! Вы прекрасно выглядите! Ваш столик вон там, у стеночки.

Когда веселье было в самом разгаре, выключили свет и зажгли на столах свечи. Ансамбль балалаечников залихватски выводил мелодии, до боли знакомые всем. Собравшиеся в зале уже хорошо подвыпившие гости, нестройными голосами подхватывали любимые песни. Солистка ансамбля Таня начала выдавать задорные частушки:

«Как на улице мороз замораживает. Меня миленький целует, размораживает…» И тут все пустились в разудалый пляс — кто во что горазд! «Меня милый провожал, да у дома задержал… Их, ах…»

Алла Дюшен и Верочка Борткевич сидели вдвоем в самом центре зала. Элизабет Вайт, извинившись, под предлогом простуды на вечеринку не пришла.

— Ну и Бог с ней, — сказала Аллочка, — ведь она американка! Что ей русский Новый год!

— Алла, скажите, почему за границей в русских ресторанах только народные инструменты играют? А частушки? Такое старье! Я Москве таких никогда даже не слышала!

— Ностальгия, Верочка! Ностальгия! — засмеялась Алла и весело добавила: — Не поверишь, Вер, мне нравится!

А Верочка была, что называется, не в своей тарелке. Она смущалась в окружении незнакомых людей и особенно от пристального внимания к себе со стороны многочисленной русской коммуны. Новое лицо всегда вызывало любопытство, и поэтому многие подходили к столу, за которым сидели молодые женщины, чтобы познакомиться. Особенно мужчины. Вера, почти не бывавшая раньше в больших шумных компаниях и не любившая спиртного, выпила от смущения рюмку «Столичной».

— Огурчик, огурчик возьми! — подставила ей тарелку с закусками Аллочка. Девушка сразу расслабилась и повеселела. Алла, честно говоря, тоже не любившая водку, глядя на нее, выпила за компанию: — С Новым Старым годом, Верочка! Чтоб у нас все хорошо было в этом году!

Хоровод новых лиц, веселых песен закружил их во всеобщей пляске.

«Скоро, скоро снег растает, вся земля согреется. На твою любовь весною можно ли надеяться?..»

Алексей Артемов трезвым всеохватывающим взглядом, как бы выдергивая из пьяного хаоса отдельные столики с нужными ему людьми, смотрел в зал. Он все замечал и запоминал. Вон Алла Дюшен уже сидит с двумя мужчинами за соседним столиком, а ее спутницу, молодую девушку, кружит в танце незнакомый молодой человек. «По-моему, француз? — припомнил Алеша парня, разговаривавшего с Ларисой по-французски в начале вечеринки. — Надо узнать, что это за птица, залетевшая в русские сети?» Потом увидел и не поверил глазам — не может быть! Кто это в роговых очках? Прямо профессор! Неужели Жорж Кондаков? «Точно он! — удивился он. — Ну и дела!»

Балалаечники были в ударе и народ, разошедшийся не на шутку, требовал застольный репертуар. «На улицах Саратова!..» — кричали пьяными голосами.

«Огней так много золотых…» — Алеша играл на полном автомате, продолжая смотреть в зал, заметил, как Лариса подвела Жоржа к столику, где сидели Алла Дюшен и ее знакомая: «Интересно, кто такая? Надо будет узнать у Лары».

«Ой, цветет калина в поле у ручья…» Уже перевалило за полночь, но расходиться никто не собирался. «Выходила на берег Катюша…»

Опьяневшая публика требовала продолжения банкета, но у музыкантов не было сил!

Балалайки замолчали. Ну сколько можно?! Тоже выпить и закусить хочется!

Включили магнитофон. О, наверное, новая кассета из России: «Льдинка, льдинка…» Хорошо. И, налетая друг на друга и наступая друг другу на ноги, подвыпившие гости ресторана с еще большей энергией запрыгали на маленьком пятачке танцевальной площадки. Места явно не хватало.

Алеша прошелся по залу и, прежде чем уйти на кухню, где Лара приготовила место с закуской для музыкантов, подошел к столу, за которым веселились Жорж, Алла и симпатичная незнакомка. Девушка сидела рядом с не сводившим с нее глаз молодым человеком, с которым она танцевала весь вечер.

— Добрый вечер, господа! — и Алексей всем широко улыбнулся. — Со Старым Новым годом!

— С русским Новым годом! — засмеялись ему в ответ за столом.

Он подошел со стороны, где сидела Алла, и поцеловал ей руку.

— Алла Владимировна, познакомьте меня со своими друзьями?

Аллочка засмеялась:

— С новыми знакомыми, между прочим! Это Жорж, — она кивнула в сторону Кондакова, — а это моя наставница по обществу «Дружба», прошу любить и жаловать — Верочка Борткевич!

Алеша подошел к Верочке и тоже поцеловал ей руку:

— Очень приятно познакомиться! Алексей Артемов.

Вера смутилась, покраснела и почему-то ответила по-французски:

— Мне тоже… — Потом, повернувшись к молодому человеку, сидевшему рядом с ней, представила всем: — А это Антуан Мушан.

Молодой человек, готовно улыбаясь — было видно, что он уже изрядно выпил, — протянул руку Алексею и, неожиданно для всех, сказал по-русски:

— Большой спасиба. Я — зовут Антуан.

Все громко засмеялись и захлопали в ладоши:

— Бравó, бравó, молодец! Верочка у нас хорошая учительница!

— Ну, мадам и месье, с русским Новым годом! Не смею вас больше задерживать.

— С Новым го-о-одом! — завопили ему в ответ собравшиеся за столом.

Алексей быстро пошел в сторону кухни.

— Ууу, как вкусно пахнет! Ларочка, положи-ка мне салату побольше и горячей рыбы… От водочки тоже не откажусь! — и он налил себе из графина рюмку водки: — Ну, дорогая, за нас!

43

Всю ночь Элизабет не сомкнула глаз. Перспектива идти на курсы к девяти часам убивала ее. Сон только-только соизволил посетить ее под утро. Господи, как хочется спать! Еще эта мигрень! Голова гудела, словно колокол. Она повернулась к стенке и поморщилась: два колокола!

Колокола звонили головной болью и вспугнули сон окончательно. Пришлось встать. «Иначе этот перезвон убьет меня!» Она выпила таблетку и приготовила кофе. Завтракать не смогла: кусок в горло не лез.

Вспомнив вчерашнюю фигуру в темноте и ночные страхи, Лиза приняла решение: не переживать и не суетиться! Надо взять себя в руки, не волноваться и вести себя так, как будто ничего не случилось. Самое главное, сбить своих преследователей с толку: полное бездействие в плане Волковых. Забыть о них. Конечно, до лучших времен. И больше того, дать ложное направление. Как их там учили на курсах: выбрать любой незначительный объект или место и блефовать. Пусть противник распутывает мифические следы. Это идея!

Она повеселела, да и таблетка, наверное, начала действовать. Лиза сделала бутерброд и совсем успокоилась. Надо хорошо продумать, все рассчитать и постараться разглядеть у «тени» лицо. Она напряглась, мысленно представив некоторые фрагменты из последних событий.

Теперь она знала точно — их было двое. Невзрачный убогий тип — «коротышка», и второй — высокий, в пальто. Тот самый, что «дежурил» вчера у ее дома. Результат — бессонная ночь. Элизабет разозлилась на себя: «Так больше продолжаться не может! Буду жить нормально. Надо идти на занятия! Надо!» Она допила кофе на ходу, быстренько подкрасила губы и, посмотрев на себя в зеркало отвернулась: «Даже, не рыжик, а бледная поганка!»

Утро было солнечным и сухим. Редкая возможность в середине января насладиться прекрасным ярким деньком.

Лиза на ходу продумывала свои действия: опять же, как там нас учили? Правильно: спокойствие. Никаких резких движений в сторону. Жить обычной жизнью молодой свободной женщины. И плевать на все! Замучаются ходить следом товарищи, или, вполне возможно, месье!

От этих мыслей Элизабет рассмеялась, представив, как «топтуны» сидят в концертном зале и слушают Баха. А потом под дождем «нарезают круги» возле парикмахерской или вокруг гимнастического зала.

«Так, еще надо записаться на курсы йоги, русского языка, вязания и в школу бальных танцев — придется потрудиться вам, дорогие друзья!»

И она, удовлетворенно улыбнувшись, спустилась по ступенькам на станцию метро. Теперь она даже оглядываться не будет. Лиза села на свободное место у окна и закрыла глаза, потому что в этот момент на нее навалился непрошенный сон.

44

Кухня была чистенькой и уютной. Алла приложила немало усилий, чтобы навести дома порядок, в ее понимании, конечно. Квартира была большой, классической, но старомодной и непрактичной. Наконец, после убеждений и уговоров, они сделали в квартире частичный ремонт: на кухне и в спальнях. Она не могла налюбоваться на новую газовую плиту, сияющую белой эмалью, и настенными, под цвет ореха, шкафами современного дизайна. На стенах обои ее любимого цвета магнолии, столик, откидывающийся от стены, для завтрака, и маленький телевизор на подвесной полочке. Полы из розовой кафельной плитки были в тон стенам и делали кухню светлой и объемной. Чистота! Красота! То, что она так любила. Не то что раньше: огромный дубовый буфет, забитый ненужным хламом, и длинный стол из той же серии занимали половину кухни.

— Давай все выбросим! — предложила она однажды мужу.

— Шери, это же модерн тридцатых годов, очень дорого!

— Хорошо, милый, давай сдадим в антикварный магазин…

Под ее напором муж сдался:

— Делай, как лучше…

Ну вот, совсем, другое дело! Алла с любовью обвела взглядом кухню. Теперь ей доставляло удовольствие здесь находиться.

Дело шло к ужину. Алла готовила еду и смотрела телевизор — практиковала французский на слух. Она уже хорошо понимала разговорную речь и сама удивлялась своим способностям: вот бы еще также говорить!

Накрыла стол на кухне, а не в столовой — еще одно нововведение в семейный уклад жизни: милый, здесь так уютно, да и носить тарелки туда-сюда не надо… А? Покладистый муж только руками разводил:

— Как скажешь, шери…

Семейная жизнь продолжалась. Алла старалась не думать о своей двойной жизни. С одной стороны, она была хорошей женой, по крайней мере старалась. А что еще оставалось делать? С мужем была спокойной и ровной. В доме был полный порядок: уборка, покупки, готовка, стирка и все остальные домашние дела были на ее плечах. Но с другой стороны, с того памятного для нее вечера, спали они в разных комнатах. Алла находила различные предлоги: например, храп Даниэля.

— Ну что я могу поделать? — разводил он виновато руками.

А частые мигрени жены принимал как должное:

— Выпей таблетку, шери…

Что и говорить, Даниэль был хорошим мужем. Даже слишком. Ей нечего было сказать или придраться. Хотя очень хотелось.

«Я устала! — Отдохни. — Не хочу! — Хорошо», — обычный диалог супругов.

Это раздражало Аллу: «Уж лучше бы он был грубым и невнимательным!» — сердилась она. Ей хотелось хоть как-то оправдать себя. Но не удавалось.

После ужина Даниэль прошел в гостиную и, удобно устроившись в кресле, задремал. По телевизору крутили незатейливый французский сериал. Аллочка осталась на кухне, убирала со стола и смотрела программу с участием Сержа Гинзбура, с некоторых пор ставшего ее любимым артистом. «Господи, какой же он некрасивый!» — удивлялась она. Худой, обросший щетиной, взлохмаченный, с трясущимися от похмелья руками, он отталкивал своей какой-то верблюжьей внешностью, пока не начинал петь хрипловатым низким голосом. И тут что-то сдвигалось в ее сознании: незатейливая мелодия, непоставленный голос, простые и уже хорошо понимаемые слова обволакивали и проникали в душу… И это при том, что Алла, с детства воспитанная на классической музыке, не принимала, даже по молодости, никакие «буги-вуги»… И вот на тебе, пожалуйста!

«Жэ тэм… — муа нон плю… Я люблю тебя… а я — нет…»

Воспоминание о последней встрече с Борисом накрыло ее. Она с болью и грустью думала о нем и о своем чувстве к нему. Причем безответном, как в этой бесхитростной песне. «Жэ тэм… — муа нон плю…»

Завтра встреча в «Гранд-Отеле». Непонятная тревога охватила ее. Завтра! Потом к этому волнению вдруг примешалось чувство вины. Алла вспомнила о своем новом поклоннике: кажется, опять делаю глупости! Жорж!

Дело в том, что новый знакомый проявил к ней большое внимание на вечеринке в «Балалайке». Русский эмигрант. Симпатичный. Умеющий увлечь беседой, но не больше. И для чего, скажите на милость, она назначила ему свидание в пятницу? Не могла отказать настойчивому и обаятельному собеседнику? Что тут скажешь? Алла любила умных и интеллектуальных мужчин, кто бы спорил! Но дело было не в этом. Нет! Аллочка знала, причина была в другом: ей захотелось доказать Звереву… Нет! Прежде всего себе! Да, да, себе! Что — женщина! Красивая! Сильная! И кому-то — нужна!

Из гостиной послышался голос мужа. Аллочка виновато обхватила голову руками, она напрочь забыла в своих страстях о его существовании.

— Милый, прости, у меня болит голова…

— Спокойной ночи, шери!

45

Борис закончил писать, с шумом задвинул ящик стола и закрыл его на ключ. Посмотрел на часы: пора собираться. В три часа в «Гранд-отеле» деловая встреча с мадам Дюшен. Деловая? Это как сказать. С некоторых пор он часто думал о ней, причем положительно, и ему это очень не нравилось. «Ну какого черта, сопли распустил по бабе! — злился он на себя. — Все они одинаковые! Ее никто не гнал замуж за француза! Работать надо, а не страдания разводить!»

Он отбросил все сантименты и, настроившись по-боевому, прикинул план дальнейших действий. Куй железо, пока горячо… и нечего расслабляться! Пока балерина в него влюблена и можно, как говорится, из нее веревки вить, надо использовать эту ситуацию на благое дело. Даже сомневаться нечего: будет работать на него усердно и пойдет на все — по просьбе или приказу. «А куда она денется! — жестко улыбнулся он. На столе лежала папка с фотографиями. — Так-то, голубушка, не увернешься от нас».

По телефону он вызвал такси — служебная или личная машина слишком на виду. Лучше не привлекать внимания к своей скромной личности представителя государственных коммерческих структур.

Борис отсчитал деньги, оформленные у бухгалтера на разработку операции «Серпан», положил в конверт и вышел за ворота торгового представительства.

46

После утренних занятий на курсах Вера спешила в офис ассоциации «Дружба». Там в два часа ее ждала Алла Дюшен. Раз в неделю, в среду, Алла приходила на два часа и помогала разбирать бумаги и почту. К ужасу Веры, их просто заваливали корреспонденцией со всех сторон: представители клубов, компании, культурные ассоциации жаждали партнерства и взаимодействий. Рекой текли конверты с программами, предложениями, рекламными проспектами. «Очень вы нам нужны! Со своей программой не знаем, как справиться!» — сердилась Верочка.

«Как вовремя Алла Владимировна появилась! — благодарно думала она, раскладывая письма. — Как бы я одна справлялась с этой бумажной рутиной?»

Несмотря на свое отвращение к бумажной волоките, она старалась вникнуть в бюрократическую систему ассоциации: платежи и банковские операции, списки членов организации, спонсорские каналы и приход денег со стороны — в виде оплаты концертов.

«С ума сойти! А кто будет заниматься продажей сувениров и подготовкой русских буфетов в декады праздников и фестивалей? — возмутилась она, прочитав в плане программу на май. — Я? Спасибо! Для этого я рвалась в Париж!» И кто бы мог подумать о скромной на вид организации, что здесь такая кипучая деятельность? Да, что ни говори, работа оказалась совсем не той, что представлялась Вере, когда она подписывала договор. Знала бы — не подписала! В реалии романтическая подпольная деятельность оказалась обыкновенным бюрократическим кошмаром, да еще с политической подоплекой типа «СССР — всем в мире пример!», и у Веры опускались руки: «Вот тебе и атташе по культурным связям!»

Если бы не учеба на курсах, то и Париж сто лет бы ей сдался!

Так что только курсы удерживали Верочку от резких движений сорваться в Москву. И еще встреча с Элизабет Вайт. Вере показалось, что, наконец, у нее появилась подруга.

Надо сказать, жизнь ее не баловала друзьями. Это точно. Единственная школьная подруга детства, Вика Петрова, осталась в Москве. Был еще, конечно, мальчик, которого Верочка любила. Они встречались с Сашей Кулаковым тайно весь десятый класс. Он был ее первым увлечением и первым мужчиной. Потом все резко оборвалось. Родители, узнав о связи, без шума и скандала, как только Верочка сдала выпускные экзамены в школе, увезли ее на дачу. Ну а мальчику объяснили, что к чему…

После этого он больше не объявился. Саша был из простой рабочей семьи — даже и разговора быть не могло о совместном будущем. Все решили родители. У них на примете был другой мальчик. Тот самый, о котором говорили шепотом. Фамилия была слишком громкая. Но тоже ничего не получилось. Из таких девочек, дочек аппаратчиков прикремлевского круга, как Верочка — была очередь. Выбор пал не на нее.

Родители успокаивали: «Ничего, доченька! Подожди, ты молодая, надо выучиться. У тебя все впереди! Подожди…» До сих пор ждет!

Про Сашу Кулакова все забыли. Все, но не Вера. Она еще долго по ночам плакала в подушку и часто видела во сне скамейку в Измайловском парке, на которой впервые поцеловалась с ним.

И вот теперь Париж. Одна, в изоляции посольского круга. Какое счастье, что есть курсы и Лиза Вайт! Сегодня вечером они идут на концерт. В зале Плейель выступает камерный оркестр из Ленинграда, и у Веры был пригласительный билет на два лица от отделения общества «Дружба».

После занятий Вера решила пройтись по свежему воздуху. Погода чудесная! Зима была сухой и ясной. Она не спеша шла через Марсово поле и любовалась золотым куполом Дворца инвалидов, сияющим издалека под блеклым солнцем, даже глазам больно! У метро Верочка купила пакетик жареных каштанов за десять франков и с хрустом надавила холодными непослушными пальцами на горячий темно-красный панцирь: вкусно как! И почему в Москве никому в голову не придет лакомиться таким деликатесом? Как говорила одна из бабушек Веры, услышав, как нахваливают вкус древесного ореха: «Чего? Каштаны? Каштанами у нас на Украине свиней кормят!» «Видела бы бабушка, как я наслаждаюсь свинячим деликатесом!» — Верочка даже засмеялась, представив, как бабушка всплескивает руками: «Каштаны?» — и отправила в рот золотистый кусочек французского лакомства.

После прогулки в парке Верочка забежала домой, чтобы пообедать и переодеться — после работы сразу на концерт. Не успела она включить чайник, как в дверь постучали. Ну кто может быть кроме соседа:

— Петр Петрович? Входите, открыто! — крикнула Вера из кухни.

— Верушка, я на минутку…

47

На станции Аустерлиц была обычная вокзальная суета. Отъезжающие с чемоданами, сумками, пакетами спешили к поездам, а навстречу им с платформы неслись только что прибывшие пассажиры. У таблоидов расписания поездов толпились нетерпеливые встречающие, а провожающие весело галдели на платформах и махали руками вслед отходящим составам. Грузчики в синих фирменных комбинезонах толкали нагруженные до небес чемоданами и сумками тележки и громко предупредительно кричали: «Атасье-е-ен! Внимание!»

Жорж любил вокзалы с детства. Сам не знал, почему. Он хорошо помнит, как еще мальчишкой бегал на Белорусский вокзал смотреть на приходящие и отходящие поезда. И мечтал быть проводником поездов дальнего следования. Господи, о чем только в детстве не мечтал, но только не о Париже! Жорж улыбнулся: слишком разительный контраст — Белорусский вокзал послевоенной Москвы и Северный вокзал Парижа сегодняшних дней.

Он заказал кофе у барной стойки и взял с прилавка газету «Монд». Посмотрел на часы: целый час в запасе. Кондаков всегда приезжал на личные свидания и деловые встречи заранее, не любил опаздывать и спешить. Только один раз в жизни он опоздал, на ту самую роковую встречу с подсадным агентом от КГБ. Этим спасся. Может быть, лучше опаздывать? Он сел за освободившийся столик, развернул газету и присвистнул: ничего себе! У Франсуа Миттерана — рак! Не очень хорошие дела, неизвестно, кто встанет у руля страны потом… Да ну их, эти газеты, что французские, что советские — одни неприятности! Надо думать о своем, вроде веселее…

Что ж, новая кандидатура в «ласточки»… Алла Владимировна Дюшен, в девичестве Михайлова, в первом браке — Богданова. Вышла замуж за гражданина Франции Даниэля Дюшена два года назад. Почти год живет во Франции. Бывшая балерина Ленинградского театра оперы и балета. Первый муж Эдгар Богданов проживает с матерью в Москве, пятнадцатилетняя дочь Люба осталась с бабушкой в Ленинграде.

Это все, что удалось узнать Кондакову о своей новой знакомой. Он улыбнулся. Она ему очень понравилась.

На Старый Новый год он выбрался в ресторан, чтобы посмотреть на людей, рекомендованных Алешей. Кондаков решил воспользоваться праздничной неразберихой всеобщего веселья, когда никому ни до кого нет дела. Пришел специально поздно, около полуночи, и понял, что правильно сделал: пьяная толпа лихо отплясывала «барыню» и никто не обратил на него внимания. Лариса Квин представила его друзьям как своего знакомого, заглянувшего на огонек. Все очень естественно получилось. Алла и вся компания за столом — молодая девушка (Вера Борткевич, запомнил Жорж тогда и сделал запрос о ней, на всякий случай) и ее ухажер-француз, по-моему, Антуан Мушан — ничего не заподозрили. Очень хорошо посидели.

Кондаков опять подумал о новой знакомой: интеллигентная, милая. Вот только почему она пришла на вечеринку одна, без мужа? Интересно!

Жорж был один уже много лет. Десять лет! Страшно подумать, как время летит! Он вспомнил свою жену и вздохнул: что с ней сейчас? Жорж, тогда — Леонид, женился по любви и был счастлив в браке, пока судьба не развела его с любимой женой и дочками.

«Хватит об этом!» — Кондаков уткнулся в газету, и гримаса пробежала по недовольному лицу: неужели Франсуа Миттеран болен раком? Значит, грядут большие перемены… Не любил Жорж перемены! Наелся он этих перемен за свою жизнь!.. Тьфу ты!

Мысли снова закрутились «о себе любимом». Дочки уже взрослые, внук, которого никогда не видел… Одиночество в чужой стране. Потом — Женя Щеглова! Нет, об этом слишком больно вспоминать. Как говорится, проехали. На скором поезде! С тех пор как он оказался в вынужденном подполье, Жорж даже и не пытался связать свою жизнь с какой-нибудь женщиной. Вернее, с какой-нибудь — не хотел, а вот чтобы зацепило за душу — не встретил. О теле он не думал. Тело — это инструмент, телом можно управлять, но не душой. И вот, пожалуйста, нежданно-негаданно, впервые за много лет, он увидел в глазах милой и красивой женщины искренность и внимание. Или так ему показалось? Что же, проверим первое впечатление.

Алла Дюшен назначила ему свидание в кафе на площади «Трокадеро».

Жорж улыбнулся: удивительно, он знал это кафе еще со времен Леонида Гуревского! Совпадение, конечно, но приятно, что ей нравятся места, которые он любил. «Ну, опять поехали! — прервал себя Кондаков — Хватит о прошлом!»

Недочитанная газета вернулась на прилавок. Мерси, читайте сами!

Он заплатил за кофе, окинул быстрым взглядом вокзал в целом и место своего маршрута в метро. Надел шляпу и очки. Пусть это кажется смешным и нелепым, без них он себя не представлял. Уже десять лет это было частью его облика. Казалось, ненужные детали, на самом деле они были частью хорошо отработанной конспирации: снял заметные аксессуары и уже другой человек. Жорж посмотрелся в настенное зеркало: «Пугало огородное, а все туда же. На свидание!» — и, низко опустив край шляпы, поднял воротник пальто и спустился по лестнице на станцию метро.

48

Борис расслабленно откинулся на кровати и потянулся за сигаретами, лежавшими на прикроватной тумбочке.

— Знаешь, в последнее время я стараюсь меньше курить, только когда хорошо, — он затянулся, — или когда совсем скверно.

Аллочка с нежностью посмотрела на него и спросила:

— А сейчас? Тебе хорошо?

Самодовольная улыбка тронула красивые волевые губы. Он выпустил дым колечками и промолчал. И через минуту вопросом на вопрос:

— А тебе хорошо с мужем?

Алла покраснела и с обидой сказала:

— Борис, пожалуйста, не надо! У меня прекрасный муж!

— Ну так что же ты делаешь здесь со мной, если у тебя прекрасный муж?

И, усмехнувшись, Борис выпустил струйкой дыма прямо ей в лицо. Она задохнулась, скорее от негодования, чем от дыма, и резко встала с кровати.

— Не смей так говорить!

Зверев в ответ рассмеялся:

— Ой, ой, какие мы обидчивые! У всех вас, несчастных жен, если послушать — прекрасные мужья! Только скажите мне на милость, почему от этих хороших мужей вы бегаете по отелям?

Нервно набросив на себя халат и ничего не отвечая любовнику, Алла прошла в ванную комнату. В номере наступила тишина. Только слышался плеск воды из-под крана, да из соседнего номера доносилось приглушенное бормотание телевизора.

Борис Александрович прислушался: плачет или нет? Недовольно понял, что переборщил: тоже мне, нежные какие!

Пришлось встать. И, чтобы замять деликатную ситуацию, приготовил конверт с деньгами.

Аллы долго не было слышно. Он тихонько подошел к дверям ванной и услышал, что она плачет. Борис сморщился, как от зубной боли: «Так и знал! Начинается!» Он не любил выяснять отношения с женщинами, считая ниже своего достоинства выслушивать истерики и обвинения в свой адрес. Еще чего не хватало! Терпеть не мог признаний в чувствах, сцен ревности, обид и прочих атрибутов любовной лирики. Для него с женщинами все было просто: если это жена, то хорошая мать детей и хозяйка. Если любовница — то красивая, сексуальная и без претензий. Мадам Дюшен для него была ни тем, ни другим. Зверев, недовольно прищурив глаза, приоткрыл дверь:

— Алла! — и, увидев ее в слезах, разозлился: — В чем дело? — Он взял ее за руку и сильно сжал пальцы: — Почему плачем?

Она заплакала еще громче. Борис резко развернул ее:

— В чем дело, я тебя спрашиваю?

Алла на минуту замолчала и, глядя прямо в глаза Борису, сквозь прерывистое рыдание, выдавила из себя:

— Я не хочу… — и еще сильней залилась слезами: — Я, я не могу… Борис! Я больше не могу вести двойную жизнь… — Она с силой вырвала руку из его пальцев и закрыла лицо полотенцем: — Не мо-гу!

Зверев недовольно повел плечами и, ничего не сказав в ответ, набывчившись, вышел. Стало очень тихо, вода из крана миролюбиво журчала, и слышались отдаленные голоса из соседнего номера. Аллочка в полном бессилии села на край ванны и тоже затихла. Пар эмоций и стресса был выпущен. Ну и что дальше? Она вытерла глаза и, посмотрев на себя в зеркало, ужаснулась: размазанная косметика, опухшие глаза, искривленный в истерике рот. Ей вдруг стало противно, что она так унижается и показывает свои чувства.

Алла медленно встала: что делать? Делать нечего!

Потом ее пронзила мысль: «Ну почему же? Я знаю, что делать!»

Она энергично умылась холодной водой. Лицо пылало, то ли от контраста температуры воды, то ли от переполнявших ее чувств, но стало значительно легче, и, собравшись с силами, она решительно вышла из ванной. Невероятно, но в одно мгновенье в ней вспыхнуло чувство сильнейшего протеста: сейчас или никогда!

То, о чем она не думала даже час назад, но мучило так давно, вырвалось у нее желанием высказаться.

— Борис! — она с вызовом подняла голову — Я давно хотела тебе сказать, нам надо расстаться!

Зверев, обнаженный, сидел в кресле и невозмутимо смотрел на нее

— Что-о-о? — протянул он удивленно и рассмеялся: — Расстаться? Это как? А разве мы вместе? — Он резко встал, грубо развернул ее лицо руками к себе и накрутил на палец цепочку с кулоном. Фарфоровые туфельки слабо звякнули. Борис провел большим пальцем по пуантам: — Слушай, балерина, внимательно! Расстаются, как известно, муж и жена, друзья, любовники… А мы разве муж и жена? Друзья? Или мы — кто? — И он презрительно хохотнул ей в лицо.

Алла дернулась в его в руках, но Борис еще сильнее зажал цепочку пальцами.

— Я думала, что мы… — Аллочка задыхалась, и ей стало трудно говорить.

— Я надеялась, что мы… — тут она отвела голову в сторону и вдруг стала резко вырваться из его рук: — Борис, отпусти, пожалуйста!

Зверев еще крепче накручивал украшение между пальцами, и по выражению лица казалось, что он хочет задушить ее. Цепочка натянулась до предела, вдавившись в напряженную шею, и лопнула. Туфельки жалобно звякнули и рассыпались, закатившись под стол.

— Ах так! — Алла, освободившись от давившей цепочки, отпрянула и схватилась за горло: — Ты об этом очень пожалеешь! — Она зажала в руке разорванное украшение, подошла совсем близко и медленно проговорила дрожащим от негодования голосом:

— Хорошо, Борис, я согласна, мы действительно друг другу — никто! Тогда тем более нам надо расстаться!

Тут Борис Александрович зашелся раскатистым хохотом. Видно было, что он просто-напросто ерничает:

— Ой, не могу! Рассмешила! Что значит — не встречаться? А работа? Ты, что забыла, дорогая моя мадам Дюшен? Расстаться! Ага! Жди!

Зверев резко оттолкнул ее в сторону и начал одеваться.

Алла молча смотрела на разорванную цепочку: «Господи! Оберегунчик сорван! Плохая примета! Может быть, я зря все это затеяла? — с запоздалым сожалением подумала она. — И с чего я взвилась? Ну, спросил про мужа…»

В результате так прекрасно начатый вечер превратился в банальный скандал недовольных друг другом любовников. И правда, зачем она затеяла весь этот сыр-бор? Алла совсем и не помышляла расставаться со Зверевым. Даже совсем наоборот… Просто накопилось на душе за эти полгода недомолвок и холодности с его стороны и переживаний с обидами — с ее. А теперь, действительно, что дальше?

Алла беспокойно поискала глазами туфельки. Одну увидела под журнальным столиком, другую у ножки кресла. Слава Богу, целы, не разбились! Она подняла дрожащими руками хрупкое украшение и положила вместе с цепочкой на стол. Потом села в кресло и безучастно уставилась в телевизор, включенный ею на всю громкость. Зверев поморщился от шума и, ни слова не говоря, выключил орущий приемник. Тишина была нестерпимой для Аллы. Нервы ее совсем сдали, и она неожиданно сорвалась с места и заметалась по комнате в поисках своей разбросанной одежды. В данный момент ей хотелось только одного — убежать отсюда.

Борис с презрением смотрел на этот ничтожный в его представлении спектакль. О Боже праведный, как ему надоело играть роль нежного любовника! Ведь с самого начала он знал, что близость с этой женщиной — лишь часть работы и делового шантажа. Хотя, надо заметить, приятная часть. Борис смотрел на мечущуюся по номеру Аллочку и вдруг подумал — и какая муха ее укусила? Он уже начал успокаиваться и даже пожалел о своем грубом срыве. Что ни говори, Алла была ему нужна для дела прежде всего. И если бы не серьезная привязанность с ее стороны, которая могла все испортить, все было бы хорошо. Но она лезет со своей любовью! «Мне это надо? Нет! Вот так-то! Надо просто поставить ее на место!» — жестко подумал Зверев.

Уже одетый, он сел в кресло, холодно посмотрел на нее и спокойно сказал:

— Сядь, пожалуйста, нам надо серьезно поговорить. Ты меня слышишь или нет? Истеричка!

Алла, полураздетая, с заплаканным лицом, все еще металась по номеру…

— Я сказал тебе, сядь! — вдруг закричал Зверев и, не выдержав, стукнул кулаком по столу, он готов был сейчас ее убить.

Алла испуганно на него посмотрела, схватила брошенный на пол гостиничный халат и, накинув на себя, села напротив. Ее била нервная дрожь.

— Я слушаю тебя, Борис Александрович! — и ее подбородок гордо приподнялся, мол, говори, но это ничего не изменит.

Звереву все надоело — продажная тварь! — но промолчал и бросил конверт с деньгами на столик, стоящий между ними.

— Это твой гонорар!

— Нет, нет, Борис! Я не возьму… Пожалуйста, не надо! Ты же сказал, что мы с тобой — никто! — Она даже покрылась красными пятнами от волнения. — Не возьму!

— Что-о-о? — Зверев резко встал. Ему действительно все уже надоело до чертиков. Он подошел к ней совсем близко и снова взял ее за горло: — А я плачу тебе не за любовь! Ты получаешь деньги за работу! И хватит играть спектакль! Ты не в театре! — И разжал руки так резко, что она чуть не упала. У нее от страха потемнело в глазах: и правда — задушит! Ну и пусть! Ни за что не возьму! Ну что он может сделать? Пойду в полицию…

Потом еще больше испугалась: «В полицию? С ума сошла! А бумаги? А муж узнает?..»

Зверев внимательно на нее посмотрел и, как будто почувствовав, о чем она думает, вернулся и миролюбиво сказал:

— Алла Владимировна, это деньги за работу! Я хочу поговорить с тобой…

Но в Аллу словно бес вселился, она, решительно отодвинув конверт, прервала его:

— Нет, нет, я больше не хочу ни на кого работать! Не бу-ду! — И, не выдержав напряжения, опять заплакала. Но уже без истерики, а очень тихо и почти без слез: — Могу вернуть все деньги… — Она встала, опустив безвольно руки. — Я почти ничего не потратила. Только заплатила несколько раз в ресторане «Балалайка» — на дело… — И заходила по комнате кругами: — Не буду больше работать! Не бу-ду!

Борису сказка про белого бычка страшно надоела. Ну сколько можно, в конце концов! Он вскочил и, грубо взяв за плечи, посадил ее на место:

— Послушай, дорогая моя…

Его начало трясти от злости. Зверев отчетливо понял, что если сейчас он не поставит ее на место, дела никакого не будет, а будут встречи, обиды, слезы, истерики влюбленной и неудовлетворенной женщины. Надо это пресечь сейчас, или он упустит ситуацию из своих рук.

— Так, сиди и слушай меня внимательно! И забудь слова «не могу больше работать», «не хочу встречаться», «верну деньги»…

Он почти закричал и сам удивился своей ярости. Но тут же себя остановил — не срываться! — и уже спокойнее продолжил:

— Никаких встреч в отеле больше не будет! Ты меня поняла?

Аллочка, отвернувшись в сторону, молчала. А его словно прорвало, он развернул ее лицо руками к себе:

— Нечего отворачиваться! Смотри на меня! Ты будешь выполнять мои приказы беспрекословно! Поняла?

— Я все поняла, Борис, но работать я больше не буду. Не буду! — И снова отвернулась. На лице проявилось неимоверное упрямство, она, по-видимому, пошла «ва-банк».

— Ты уверена?

— Да!

— Хорошо! Не будешь! Твоя воля!

Но знай, ты вынуждаешь меня прибегать к крайним мерам. Я не хотел делать этого! Борис встал, с шумом открыл кейс и достал оттуда конверты.

Алла удивленно посмотрела на него. А Зверев с большим злорадством затряс перед ней шуршащими пакетами:

— Не будешь? Не надо! А вот эти письма: одно твоему мужу, с фотографиями, другое — в управление безопасности Франции, будут отправлены — завтра! Пусть они знают, кто ты! — И Борис с раздражением бросил конверты прямо ей в лицо: — Вот тебе, получай!

Алла в испуге отпрянула, и пакеты упали на пол. Тишина снова воцарилась в номере. Только из соседнего номера слышались веселые голоса и смех. Обреченная и пораженная, Алла молчала. Она все поняла. Борис Александрович прошел к дверям и у самого выхода сказал:

— Подумай. Можешь не спешить, номер в гостинице оплачен на сутки. Я позвоню тебе через понедельник. В десять утра. — И он, не попрощавшись, с силой хлопнул дверью.

Оцепенев от ужаса, она неподвижно сидела еще несколько минут. Ей не хотелось верить, что все произошедшее с ней сейчас — правда.

Она встала с кресла и боязливо переступила через пакеты, зашуршавшие под ногами. Молча подошла к окну, плакать не было сил. В окно виднелась нарядная в свете вечерних фонарей улица, по которой мчались машины, пробегали одинокие прохожие. Ночь поглощала город. Страх и тоска охватили ее. Алла посмотрела на часы: половина десятого.

Надо ехать домой, ничего изменить уже нельзя!

Она непослушными от волнения руками подняла конверты и брезгливо бросила на журнальный столик. Еще минуту в нерешительности смотрела на них. Потом открыла первый пакет — деньги! Не считая, равнодушно отложила в сторону. Потом, замирая от страха, вскрыла второй: фотокопии ее донесений и рапортов. Взяла один из листочков — «…плохо отзывался о цензурном надзоре над постановкой спектакля…» — бедный Глушков, по ее вине ему закрыли выезд за границу. Аллочка покраснела и засунула листки обратно в пакет. Ей не хотелось ворошить свое прошлое. Слишком больно и стыдно…

— Ну а что там в третьем? — Дрожащими пальцами надорвала хрустящую бумагу: фотографии рассыпались по полу. — Что это?

Она не могла поверить своим глазам:

— Боже! Кто это? Я-я-я-я??? Не может быть! — Алла ожидала увидеть что угодно. Только не это! — Подлец! Какой подлец! — прошептала она в ужасе.

Потом упала на кровать и закрыла глаза. «Какой позор! Это хуже любого доноса!» В этот момент она поняла, что жить больше не хочет.

Долго лежала, уткнувшись лицом в подушку. Ближе к ночи она совсем потеряла реальность пространства и времени. Потом, словно очнувшись, провела по шее привычным жестом и, не нащупав цепочки, в ужасе открыла глаза. Реальность вернулась. Значит, все, что произошло здесь, не сон. Она через силу встала и начала безучастно одеваться. Взяла в руки украшение и попыталась закрепить разорванную цепочку — пальцы не слушались. Алла безучастно положила свой талисман в сумочку. Уже собравшись уходить, задержалась у бара и выпила рюмку коньяка. Потом еще одну и еще… Немного успокоившись, разорвала бумаги и фотографии на мелкие клочки и спустила в унитаз: «Вот так тебе, Зверь! — Стало еще легче. — А, пусть все катится в тартарары!» — Она обреченно махнула рукой и выпила еще.

Посидела недолго в кресле и, качаясь от усталости и выпитого, обреченно пошла из номера. Будь что будет! Еду домой…

Едва передвигая ногами, ничего не видя вокруг, вышла из отеля.

— Такси! На улицу Моцарта, пожалуйста!

49

Зима в Биаррице в этот год была необычно холодной. Ледяной ветер с Пиренейских гор и дожди с Атлантики сделали невозможными обычные ежедневные прогулки по набережной, розы в саду, цветущие круглый год, пожухли и свернулись в мокрые комочки.

Женя вышла из дома. В церкви на набережной Императрицы ее ждал отец Николай.

— Проходи, милая, проходи! — отец Николай придвинул два стула из конторки. — Ничего не скрывай. Говори, Евгенюшка, что давит и терзает твою душу?

Евгения опустилась на колени и, положив сцепленные руки на спинку стула, наклонила на них голову:

— Мне надо исповедоваться, батюшка, — проговорила она с трудом, — не могу больше носить это в себе… Не могу!

Он перекрестил ее трижды, прочитал молитву, сел на придвинутый стул и выжидательно посмотрел на нее. Было видно, что она чего-то боится и не решается начать исповедь. Тишина в храме, наполненная потрескиванием свечей и звуками приглушенных голосов прихожан, молящихся за узорной перегородкой молебни, действовала успокаивающе и располагала к откровению. Женя тяжело вздохнула, перекрестилась еще раз и тихо начала говорить:

— Терзает меня, отец Николай, мое прошлое, от которого, видимо, мне не уйти. Ну, вы знаете об этом… — И она, опустив голову еще ниже, поведала святому отцу, что недавно навестила свою подругу в Париже, которая вдруг собралась вернуться в Советский Союз. Но дело не в этом. Евгения подняла глаза и, поймав сочувственный и внимательный взгляд батюшки, продолжила:

— В поезде, когда я возвращалась из Парижа домой, меня настиг человек ОТТУДА… — Голос Жени сорвался, и она не смогла сдержаться: — Это ужасно… — Слезы потекли по лицу молодой женщины, и она закрыла лицо платком.

Отец Николай молчал. Подождав немного, он положил ей руку на голову и успокоительно погладил:

— Поплачь, милая, поплачь! Потом расскажешь. Вижу, как тебе худо…Евгения, благодарно блеснув на него мокрыми глазами, уткнулась в платок, и ее плечи мелко затряслись. Батюшка сочувственно вздохнул, встал и прошел к себе в келью. Через минуту он вернулся. В руках у него была маленькая деревянная иконка:

— Возьми, Евгенюшка, — это образ святого великомученика Пантелеймона, защитника всех больных, а также страждущих вдали от Родины, освящена в Монастыре на Святой Горе Афон.

Женя подняла голову и сквозь слезы признательно улыбнулась:

— Спасибо, батюшка! — и, перекрестившись, взяла иконку. Помолчала какое-то время, потом вытерла платочком мокрое лицо и уже более-менее спокойно продолжила:

— У них на меня досье, рапорты, записки. Заявление о принятии на службу информатором КГБ… Понимаете, мне некуда деваться от них…

Священник слушал внимательно, стараясь не перебивать близкую к нервному срыву молодую женщину.

— Но это еще не все! — Слезы опять хлынули из глаз, которые она поспешно начала вытирать, замолчав на минуту.

— Говори, говори, милая. Не волнуйся…

Женя благодарно поцеловала руку отцу Николаю.

— Спасибо, батюшка, мне очень трудно все это рассказывать и больно… Я не уверена, что имею на это право! Тайна, от которой, возможно, зависит жизнь человека… — Она посмотрела в глаза батюшке долгим взглядом:

— Мне страшно, отец Николай!

Батюшка спокойно погладил ее по руке:

— Судьба наша в руках Господа Бога… И если тебя терзают сомнения, не спеши… Отпусти свою тайну в молитвах… Но знай, покоя тебе не будет, пока ты держишь свой грех на душе… Он замолчал и сделал вид, что встает. Женя испуганно взяла его за руку:

— Отец Николай, мне нужен ваш мудрый совет… — и прерывисто выдохнула: — Они… — было видно, что ей очень трудно говорить: — Они… они хотят информацию об одном человеке…

Она опять замолчала, теребя в руках платок и иконку. Батюшка не торопил и не прерывал ее, а внимательно слушал. Это успокоило молодую женщину, и она, сглотнув комок слез и нервного страха, наконец выдавила из себя:

— Человек, который был очень близок мне, — Гуревский…

Тут Евгения вздрогнула от сознания, что она произнесла вслух имя, которое боялась упоминать даже себе.

— Гуревский Леонид Михайлович!

Отец Николай, впервые за всю исповедь, с интересом посмотрел на нее, но сразу же напустил равнодушный вид:

— Ну и что? В чем тут большой грех?

— Он предатель Родины! — испуганно прошептала она.

— Изменник коммунистическому режиму, ничего страшного, милая, — успокоил ее батюшка.

Она согласно кивнула:

— Да, да, конечно, но для них он враг народа. И я для них недалеко ушла. — Женя неуверенно посмотрела на отца Николая: — Я одна знаю, что он — и, снизив голос до шепота, она выдавила из себя: — Гуревский, он — Кондаков! — и замолчала.

Только сейчас она окончательно осознала, что сказала самое сокровенное, что мучило ее. Никто не знал, как найти Леонида Гуревского. Никто. Даже в группе «Репатрианты» или в ресторане «Балалайка» не догадывались, что Жорж Кондаков — это Гуревский.

— Значит, Гуревский — это Кондаков? — переспросил святой отец, поперхнувшись, и отвел глаза в сторону. И тут Женя по-настоящему испугалась. Страшная тайна теперь не принадлежала ей одной.

«Что я наделала? — подумала она и, в этот момент, непонятный стук заставил ее вздрогнуть: — Что это? — Женя посмотрела вниз: — О, нет! Только не это!» — Маленькая деревянная иконка выпала из дрожащих рук Евгении на каменный пол и разлетелась на две ровных половинки.

— Господи! Быть беде! — Она подняла осколки иконы и с испугом в глазах посмотрела на батюшку: — Что делать? Несчастье какое!

Отец Николай взял из рук женщины кусочки образа:

— Господи, сохрани рабу Божию Евгению…

Ее трясла нервная дрожь:

— Нехорошо все это!

Сочувственное выражение глаз святого отца и его молитва немного успокоили ее.

— Не волнуйся, Евгенюшка, иконку я отдам на реставрацию и еще раз освящу… Все будет хорошо… Не волнуйся, ты все правильно сделала, что исповедовалась…

Женя перекрестилась еще раз:

— Благодарю вас, святой отец! — И она вновь заговорила, почему-то перейдя на шепот:

— Я ничего им не сказала! Что делать мне, отец Николай? Кагэбэшник, конечно, не поверил мне и дал время подумать. — Евгения опять заплакала: — У меня маленькая дочь. Они знают об этом. Они знают обо мне все! Все!

Высказавшись в какой-то спешке, будто боясь остановиться и не сказать то, что она хотела сказать, Женя наконец замолчала и уткнулась в скрещенные на коленях руки отца Николая:

— Помогите мне, батюшка!

Он погладил ее по голове и мягко проговорил:

— Успокойся, милая. Ничего страшного не произошло. Ты правильно сделала, что ничего не сказала и не взяла греха на душу…

Все будет хорошо, я буду молиться за тебя.

Он встал и, подняв ее за руки с колен, повел к иконе Святой Богоматери:

— Молись!

Евгения встала перед иконой на колени и начала читать молитву:

— Матерь Божья, спаси и сохрани…

Зажженная свеча освещала темный лик Божьей Матери, и Жене даже показалось, что Богородица сочувственно внимает ее словам, таким далеким от канонической молитвы, спонтанным, искренним и даже неистовым: «Святая Богоматерь, помоги…»

Когда она замолчала, почувствовала руку на своем плече:

— Пойдем, милая, пойдем… Тебе надо отдохнуть. — Отец Николай поднял ее с колен и повел к выходу. — Приходи в воскресенье на службу…

Женя согласно кивнула головой:

— Конечно, батюшка, приду обязательно… — Потом уже в дверях нерешительно остановилась: — А что мне делать, батюшка, если они опять… — при этих словах она, словно от страха, сомкнула глаза. — Если они опять придут ко мне?

Отец Николай успокоительно взял ее под руку и вывел на улицу:

— Скажи то же самое. Мол, ничего не знаю. Ну, что они могут сделать? — И он деликатно убрал свою руку с локтя женщины и перекрестил ее. — Господи, спаси и сохрани…

Женя опять поцеловала батюшке руку и признательно, почти шепотом, произнесла:

— Спасибо, отец Николай! Я обязательно приду на утреннюю службу в воскресенье.

— Ну, иди с Богом! Иди!

Женя повернулась лицом к храму, перекрестилась и, не оглядываясь, быстро пошла на набережную.

Холодный январский мокрый вихрь срывал с головы платок. Она медленно шла против ветра и неожиданно осознала, что легче от посещения церкви и исповеди ей не стало. Наоборот. Разум бывшей атеистки вдруг проснулся и в страхе заметался: «Что я сделала? А вдруг отец Николай — кагэбэшник? — Но, вспомнив сочувственные глаза батюшки, тут же отбросила кощунственные мысли. — Нет, это невозможно!» — Душа христианки опять взяла верх.

Евгения поднималась с набережной по лестнице в сторону дома, где ее ждали муж и дочь. И внезапно остановилась. Ей никого не хотелось видеть. Даже близких родных. Увлекаемая какой-то невиданной силой, Евгения повернулась в другую сторону и заспешила к маяку, возвышающемуся вдалеке над океаном. Там было безлюдно и спокойно от городской суеты. Она облокотилась на мокрый парапет и, подставив лицо навстречу ветру, стала смотреть на море. Огромные серые волны бились почти у запредельной черты высоченной набережной. Она обреченно вглядывалась в серый туман и чувствовала себя ничтожной частицей, клубящейся в мокрой пыли. Женя закрыла глаза, и ей показалось, что она оторвалась от бренной земли и полетела в невесомость, увлекаемая безумной стихией навстречу волнам разбушевавшегося океана. Она схватилась холодными руками за парапет, открыла глаза и в отчаянии громко закричала. Но голос ее пропал в шквале завывающего ветра.

50

Звуки волшебной, восхитительной, страстной и ликующей музыки обрушились на притихший зал. Вера, вцепившись пальцами в ручки кресла, словно оцепенела. Дирижер, вскидывая руки с палочками, неистовствовал над оркестровой ямой и был похож на черного коршуна, машущего крыльями над жертвой. И вот коршун сложил крылья и упал в полной тишине. Дирижер опустил голову в коротком поклоне.

Шум аплодисментов сорвался под своды зрительного зала: браво! Браво!

Верочка пришла в себя и даже потрясла головой:

— Мощно! Великолепно! Правда, Лиза? — она посмотрела на подругу. — Лиза! Ты слышишь меня?

— А? Что? — Элизабет безучастно посмотрела на нее, казалось, она ничего не видит и не слышит. — Да, да, конечно, здорово!

После этих слов она начала беспокойно озираться по сторонам.

Вера удивилась такому поведению якобы, как сказал Петрович, меломанки, но промолчала. Потом, чтобы перевести тему разговора, весело предложила

— Пойдем в буфет!

Лиза посмотрела на нее быстрым вопросительным взглядом и неожиданно очень тихо сказала:

— Верочка, если тебе не трудно, выйди, пожалуйста, в фойе и… — тут она снизила голос до шепота:

— Посмотри, не стоит ли там высокий человек в сером пальто…

— Хорошо, — сказала Вера, а сама подумала: «Ничего себе!», но, не задав ни одного вопроса и не выразив удивления, вышла в холл.

Быстро вернувшись, она отрицательно покачала головой:

— Лиза, в фойе — никого! Я выглянула на улицу, у входа в театр — несколько человек, но в сером пальто вроде бы нет…

Подруга благодарно посмотрела на Веру и доверительно сказала:

— Не удивляйся, Вер, по непонятным причинам за мной следят! Я потом тебе все объясню…

Они прошли в кафе и встали в длинную очередь.

— Шампанского хочешь? — предложила Вера, вспомнив слова своего наставника о том, что дружбу надо заслужить, и широким жестом достала из сумочки сто франков.

— Ой, нет, спасибо! Я не пью… — торопливо ответила Элизабет. — Мне сок, пожалуйста! — и словно оправдываясь, добавила: — Я выпила сильную таблетку от головной боли… Не хочу мешать…

Допив стакан апельсинового сока, она внимательно посмотрела на Веру и доверительно спросила:

— Ты не куришь?

— Нет! Даже никогда не пробовала… — смутилась Верочка. В этот момент она испугалась, что подруга разочаруется в ней, и поспешила уверить ее: — Но могу попробовать!

Элизабет улыбнулась и, доставая пачку сигарет из сумочки, сказала:

— Пойдем со мной, покурим на свежем воздухе?

— Конечно, пойдем, — простодушно согласилась подруга.

Они вышли на улицу. Пробирало до костей от холода, и девушки встали за телефонную будку, скрываясь от порывов сильного ветра. Лиза после очередной неудачной попытки прикурить от моментально затухающей на ветру зажигалки, махнула рукой:

— Да, тут не покуришь спокойно. Сдует!

Девушки засмеялись и, придерживая руками задираемые ветром юбки, вышли из укрытия.

— Ой, ай! — взвизгнули они и вприпрыжку кинулись к театру. Еще не добежав до ступенек входной лестницы, Верочка вдруг остановилась как вкопанная. Она схватила Элизабет за локоть и прошептала:

— Лизочка, посмотри, налево, у кассы!..

Подруга крепко сжала ее руку и, потянув в сторону к входной двери в зрительный зал, не разжимая губ, тихо прошептала:

— Вижу, вижу… Я его сразу заметила, как только мы вышли… Только не оборачивайся, Верочка!

Подруги, дрожащие от холода и нервного озноба, прошли в зал под последний звонок. Они молча и отрешенно просидели все второе отделение концерта. Понятное дело, им было не до музыки. Элизабет взяла за руку однокурсницу:

— Спасибо, Вера, ты настоящая подруга!

Верочка покраснела и еще крепче сжала ладонь Лизы. Ей было очень приятно, что Элизабет считает ее своим другом.

— Ну, что ты, не за что! — смутилась она. И неожиданно в этот момент ей захотелось защитить подругу от опасности, которая, по всему, подстерегала Лизу. Она посмотрела на нее в темноте зала: Элизабет, чуть прикрыв глаза, казалось, вдохновенно слушает музыку. Вере опять вспомнился Петренко: пригласи Вайт на концерт классической музыки, она не откажется… И вдруг поняла, что ей совсем не хочется писать рапорт о случившемся.

С последними аккордами музыки Лиза открыла глаза, внимательно посмотрела на подругу, и когда шум рукоплесканий обрушился на зал, тихо произнесла:

— Вера, мне нужна твоя помощь…

Верочка, как будто только и ждала этого, с готовностью кивнула:

— Конечно, ты можешь на меня рассчитывать!

51

— Шери! Что случилось? — Даниэль открыл дверь и в изумлении смотрел на жену. Такую он еще ее никогда не видел. Картина представляла жалкое зрелище: его жена, едва держась на ногах, стояла в дверях. Он сделал шаг навстречу и протянул ей руки: — Дорогая… — Но Алла оттолкнула его и вошла. Распахнутый плащ с волочившимся за ней по порогу поясом сваливался с ее плеч.

— Прошу тебя… — Она провела рукой по распущенным волосам, закрывающим ее бледное лицо. — Прошу тебя…

— Что случилось, шери? Где ты была так поздно? — Муж с пристрастием рассматривал взлохмаченную супругу и, догадавшись в чем дело, пораженно присвистнул: — Ты пьяная, что ли?

Ее заплаканные опухшие глаза заметались в испуге:

— Даниэль… — А губы, с остатками губной помады, выражавшие полное душевное отчаяние, едва выдавили из себя: — Даниэль! Оставь меня, пожалуйста! Мне надо побыть одной…

В верхней одежде и в мокрых сапогах, что в нормальном состоянии с ее пристрастием к чистоте и порядку — было абсолютно недопустимо, она прошла в гостиную.

— Шери! С тобой все в порядке? Что-нибудь случилось? — удивленно переспросил муж с сочувствием в голосе.

— Да. Умер мой друг! — опустившись в кресло, пьяно протянула она и со слезами на глазах начала снимать обувь. Муж присел на колено и начал помогать ей стаскивать сапоги.

— Даниэль… — прошептала Аллочка усталым беззвучным голосом: — Даниэль, оставь меня, пожалуйста! Мне надо побыть одно-о-ой.

— Я понимаю, шери! — Муж нежно поцеловал ее в голову и деликатно удалился в спальню, ни о чем больше не расспрашивая.

Она сидела, откинувшись в кресле. Действие алкоголя начинало покидать ее, и мысли снова вернулись в отель…

«Ты будешь делать, что я прикажу!.. Фотографии будут отправлены мужу!»

— Мразь! Какая мразь! — Алла медленно встала и направилась к себе в спальню. На полпути остановилась: — Нет, так я не засну…

Она достала бутылку коньяка и налила в стакан. Шатаясь, прошла на кухню, включила телевизор и поставила кассету: «Жэ тэм… муа нон плю…» Выпила еще:

— Жэ тэ-э-эм… — подпела она пьяным голосом, и тут ее как будто прорвало: — Негодяй! Грязный кагэбэшник! — уже почти в голос кричала Аллочка.

— …А я тебя нет… — слышалось в ответ.

Не выдержав напряжения всего ужасного дня, она опять расплакалась. Но плакала уже по другому, без отчаяния, по-пьяному, горько и самозабвенно. Выпила еще. И наконец провалилась в благодатное алкогольное беспамятство. Сквозь сон мелодия успокаивала и обволакивала сознание: «Жэ-э-э тэ-э-эм…»

Даниэль, не выдержав шума, доносившегося с кухни, заглянул в дверь:

— Шери, не плачь. Все будет хорошо!

Алла открыла мутные глаза, увидела его и прошептала:

— Даниэль… — и протянула руки к мужу, пролепетав по-русски: — Милый, прости меня, пожалуйста!

Даниэль ласково взял жену в объятия:

— Моя маленькая, моя дорогая, все будет хорошо! — и повел ее в спальню. Но, краем глаза заметив лежащую на кухонном столе порванную цепочку и разбросанные фарфоровые балетные туфельки, успел с подозрением подумать: «Что-то здесь не так…»

52

Конец января 1989 года. Париж

— Алло. Петрович? Ты у себя? Надо кое-что обсудить. Срочно ко мне!

Борис Александрович посмотрел на часы — два. Чтобы не терять времени, начал разбирать бумаги, секретные документы, шифровки — дел было невпроворот. Из банка данных контрразведки была получена информация о том, что американцы ведут наблюдение за действиями французской разведки. Они удостоверились, что французы имеют свои интересы в отношении развала СССР. В верхах ведущих государств даже не сомневались в скором крахе сверхдержавы, и они заранее делили большой «пирог» на приличные куски в виде социалистических республик. Уже составлялись сметы денежных вливаний в будущие освободительные революции. Прибалтика, Украина, Кавказ были очень лакомыми кусками для них. Зверев покрутил головой: «А не подавитесь, господа?»

В дверь осторожно постучали. Борис Александрович отложил бумаги в сторону. Быстро, однако, долетел старый сокол!

— Ну проходи, дорогой!.. Присаживайся. Что новенького?

Борис протянул пачку сигарет и пододвинул пепельницу, зная тягу Петренко к табаку:

— Курить будешь?

Затянувшись сигаретой, Петрович начал энергично рассказывать о своих делах. Зверев внимательно слушал и лишь иногда делал какие-то пометки в своем блокноте.

— Это ты хорошо придумал, старик!

Петр Петрович сиял от удовольствия — действительно молодец! Опередил планы начальства, послав свою подопечную, Борткевич, на курсы синхронного перевода в ЮНЕСКО, где обучалась Элизабет Вайт.

— Слушай, замечательно! Значит, говоришь, вместе на концерт ходили? Прекрасно! Честно говоря, не ожидал от тебя такой прыти, Петрович!

Петренко, польщенный похвалой, начал с еще большим энтузиазмом рассказывать детали:

— Мои ребята, — тут он внимательно посмотрел на Зверева, — но это между нами, хорошо пасут американочку. Каждый шаг! — Потом обескураженно развел руками: — Какая-то малахольная! Честное слово! Никуда не ходит. Уже три месяца смотрим за ней, а она все время одна!

Думаешь это нормально? — он растерянно взглянул на Зверева.

— Может, наши что-то напутали и приняли ее не за ту? — Он вздохнул. — Сам посуди, не посещала ни одного частного адреса, не встретилась ни с одним посторонним лицом. Только дом — курсы — театры. Представляешь? — возмущенно продолжал он. — Ни разу ни один человек не пришел по ее домашнему адресу! Вы уверены, что она нам интересна?

Борис Александрович затушил сигарету в большой хрустальной пепельнице и недовольно повел бровью на вопрос: «

Уверены? Уверены!» — и пошел атаковать:

— А кто ее соседи по лестничной площадке?

Петрович недоуменно пожал плечами:

— По-моему, французы…

— Надо проверить! — указал Зверев.

— Хорошо. Это не трудно.

— А что она делает в ресторане «Брассери де Лион» каждый вторник в три часа? А?

Петренко опять развел руками, мол, кто его знает…

— И еще… — Борис раздраженно начал стучать ручкой по столу: — Надо проникнуть в квартиру и установить «жука»! Не мне вас учить!

Петрович нахмурился и в сердцах подумал: «Ну вот, начали за здравие кончили за упокой…» — но ничего не сказал. Начальству он никогда не перечил.

Они еще поговорили на общие и личные темы, выкурили по очередной сигарете, посетовав, что надо меньше курить, мол, здоровье уже не то…

— Ну, давай, Петрович, подумай хорошо над тем, о чем мы говорили, и в среду жду тебя … — И уже в дверях остановил его: — А вот ты лично уверен в своей Борткевич?

— Как в себе! — улыбнулся Петренко и закрыл за собой дверь.

53

В понедельник, после загульных выходных, в ресторане было тихо и безлюдно. В десять вечера ушли последние клиенты. Лара сверила кассу, пересчитала деньги и вздохнула: выручка сегодня — кот наплакал! Было десять тридцать. Зная, что посетителей больше не будет, решила отпустить официантов домой:

— Ребята, — крикнула она в сторону кухни, — идите домой! Мы с Алешей закроем ресторан.

Не успела она закончить фразу, официантов — как ветром сдуло. Лариса только головой покачала: уговаривать долго не пришлось. Надо тоже домой отчаливать…

— Леш, включай сигнализацию!

Промозглый, мокрый и холодный вечер накрыл их мелким, клубящимся в воздухе дождем. И кто в такую погоду по ресторанам ходит? Все дома сидят и в ус не дуют! Алексей подхватил Ларису под руку, и они пошли к машине, которую оставляли на соседней улице, где парковка была бесплатной. Обойдя огромную лужу, они подошли к старенькому «пежо» — и с удивлением остановились.

— Леш, там кто-то стоит! — Лара испуганно схватила друга за руку.

В нескольких метрах от них, за следующей машиной, они разглядели в темноте и дожде, стоящую женскую фигурку под зонтом. Тень от фигурки качнулась в их сторону:

— Лара! Алеша!

— Господи, Женька? Ты с луны, что ли, свалилась? — удивленно, но с большим облегчением (честно говоря, она струхнула) вскрикнула Лариса.

Встревоженный Алеша шагнул навстречу:

— Что ты тут делаешь одна ночью? — И подхватил дорожную сумку из рук, замерзшей и взволнованной женщины.

— Ребята! Тс-с-с! — Евгения огляделась и почему-то шепотом, хотя вокруг не было ни души, сказала: — Никто не знает, что я в Париже! — И опять испуганно покрутила по сторонам головой.

Алексей достал ключи от машины.

— Жень, так что случилось-то?

— Потом, потом, Леш, не видишь, человек продрог! Женечка, садись в машину! Поедем к нам, и там все расскажешь…

Евгения благодарно обняла подругу:

— Спасибо, Ларик! Я знала, что только к вам могу обратиться.

Женя быстро села на заднее сиденье, и Лариса только тогда заметила, как ее трясет озноб.

— Да ты замерзла совсем, подруга! Почему не зашла в ресторан? Мы бы тебя чайком горячим напоили!

— Или сто грамм налили! — засмеялся Алешка.

— Тс-с! Не могла я в ресторан…

— Женька, да что с тобой, на самом деле? — всполошилась Лара.

— Потом, потом все расскажу… — Евгения вжалась в сиденье и замолчала.

Машина неслась по опустевшим улицам. Лариса, сидевшая рядом с Алексеем, обернулась к подруге и вопросительно смотрела на нее, ожидая рассказа. Но Женька как воды в рот набрала. Так и ехали, не проронив ни слова. Увидев, что подъезжают к дому, где жили друзья, Евгения вдруг взволнованно зашептала, продолжая оглядываться, словно боясь, что их кто-нибудь может услышать:

— Ребята, может быть, в какой-нибудь отельчик?

Лара от возмущения даже подпрыгнула на сиденье:

— Какой еще отельчик? Жень, ты, видно, совсем сбрендила! — Она протянула руку и взяла подругу за плечо: — Что-нибудь с мужем? Поругались, что ли?

Женя отрицательно покачала головой и откинувшись на сиденье, закрыла глаза:

— Лариска! Мне конец! — И, схватившись за голову руками, уткнулась себе в колени: — Меня скрутили гэбисты!

Алексей чуть не врезался в стену гаражной пристройки, резко нажал на тормоз, и машина, издавая пронзительный звук, остановилась.

Наступила такая тишина, какая бывает только поздним вечером, когда на улицах ни души.

— Интересное кино! — Алеша мельком взглянул на Лару и повернул голову к Евгении: — Жень, ты уверена в этом?

— Да! Да! — И она расплакалась, прислонившись головой к спинке переднего сиденья.

Лариса встревоженно выглянула из машины:

— За нами никого! Улица пустая. — И снова повернулась к подруге: — Женька! Ну рассказывай же!

Алеша развернул машину и, быстро отъезжая от гаража, серьезно сказал:

— К нам действительно лучше не надо! Я отвезу тебя к нашей подруге. Помнишь Ольгу Гатрон? Она живет одна в большой квартире у парка Монсо.

Женя встревоженно посмотрела на него и затрясла головой:

— Нет, нет! Алешечка! Я предпочитаю отель! Не волнуйтесь, деньги у меня есть… Ну пожалуйста!

Лара, согласно кивая подруге, сказала Алексею:

— Представляешь, без предупреждения в полночь! С ума сошел! А если Ольга не одна? — И что-то припоминая, воскликнула:

— Леш, помнишь эту гостиницу у метро «Пасси»? Ну, где ты жил? Давай туда!

Алеша одобрительно мотнул головой:

— Точно! Там, на отшибе, будет спокойнее.

Машина резко развернулась и рванула на маленькую улочку за угол дома.

— Ну так что же все-таки случилось? — как можно спокойнее спросил Алексей.

Женя, словно пытаясь найти поддержку, протянула руку к подруге и тихо сказала:

— Лар, помнишь, я ехала от тебя в последний раз домой? Ну вот, в поезде… — Тут голос у Евгении прервался каким-то странным клокотанием… Лара поняла, что она плачет, и крепко сжала ее ладонь:

— Женьчик, миленький…

— Простите, ребята, мне очень трудно говорить…

Она вытерла слезы и постаралась говорить спокойно, но не выдержала и забилась в истерике:

— Как они узнали, что я была в Париже? Откуда им известно, в каком я поезде и вагоне? — Она смотрела то на Алешу, то переводила вопросительный взгляд на Ларису. — Скажите мне, откуда? Я, видимо, давно у них под каблуком! — И Евгения снова разрыдалась, размазывая слезы по лицу. Лариса гладила подругу по руке и тихо успокаивала:

— Подожди, Жень, может, все не так страшно… — а сама в душе ужаснулась — значит, мы все под одним каблуком! — и украдкой посмотрела на Алексея. Тот сосредоточенно рулил и, поглядывая в смотровое зеркало — что за машина сзади пристроилась? — внимательно слушал. Уткнувшись лицом в меховой воротник пальто, Женя на мгновенье затихла. Затем, оглянувшись на пустую дорогу, почему-то шепотом продолжила:

— Сегодня утром позвонили мне домой… — Замолчала на секунду и спросила упавшим голосом: — Господи, а телефон откуда знают?

— Ну, телефон узнать не трудно, из телефонного справочника, например… Это ерунда! — успокоил ее Леша.

— Да? Я об этом не подумала… Но это не важно… Сказали, что в следующую среду ждут меня в баре «Моряк». В три часа. Господи, что мне делать? — И ее плечи опять затряслись.

Всю дорогу, что ехали до метро Пасси, они молчали. А что тут скажешь? И так понятно, подруга в беде.

Машина свернула в тихий переулок, и Алексей притормозил у маленького отеля.

— Жень, ты устала с дороги… — сказал спокойным и неожиданно повелительным тоном Алеша. Было видно, что он уже что-то решил для себя. Евгения посмотрела на него и кивнула головой. Она и правда устала до чертиков и хотела только одного — вытянуться горизонтально. С утра на ногах.

— Да, Леш, я ужасно вымоталась сегодня…

— Вот и хорошо. Иди в отель. Отдохни. Успокойся. Завтра в одиннадцать утра я буду здесь. Договорились?

— Хорошо… — смиренно вздохнула Женя.

— Выходи ровно в одиннадцать! Мы куда-нибудь зарулим, и ты мне все расскажешь по порядку.

Евгения просветлела лицом:

— Ты, Алешенька, совершенно прав. Завтра я все спокойно тебе расскажу. И еще, мне надо посоветоваться об очень важном деле… Об одном человеке… — Она достала носовой платок и вытерла мокрые глаза. — Нервы у меня ни к черту! Извините, ребята. –

Она поцеловала Ларису:

— Ларик, спасибо. Помни, ты у меня одна подруга!

— Знаю, знаю, Жень, не волнуйся. Разберемся и что-нибудь придумаем!

Алексей успокаивающе протянул руку:

— Ну, давай, иди в отель… Только не делай глупостей! Не срывайся! У меня есть идея, кто может тебе помочь. — И, серьезно посмотрев на нее, добавил: — Выйди завтра ко мне без сумки. Оплати номер на двое суток наличными, на чужое имя. Чтобы ни в чем не заподозрили. Если нет свободных номеров…

Женя испуганно ойкнула:

— Как нет? И куда я?

— Это я на всякий случай сказал, ну вдруг… Тогда закажи такси и отправляйся в гостиницу «Конкорд-Лаффает». Там всегда есть места! Сто процентов! Поняла?

— Поняла, Леш… Так и сделаю. — Было видно, что Евгения немного успокоилась и в ее глазах появилась надежда: — Окей, ребятки. Спасибо!

Она быстро вышла из машины и, не оборачиваясь, вошла в отель. Алексей медленно отъехал от гостиницы на противоположную сторону улицы, остановил машину, выключил фары и зажигание.

— Надо подождать. Посмотрим, есть ли кто-нибудь на «хвосте»…

Лариса посмотрела на Алешу и прижалась головой к его плечу:

— Лешик, ты думаешь, это серьезно?

Он поцеловал ее в макушку, достал из пачки сигарету и закурил, приоткрыв окно.

— Не знаю. Странно все. Завтра обязательно свяжусь с Кондаковым. Не бывает дыма без огня…

Лара, согласно кивая, молчала. Подождали еще минут десять. Все было спокойно. На третьем этаже гостиницы загорелся свет. Потом они увидели, как в окне мелькнул силуэт, и штора, опустившись, закрыла светящийся в темноте квадрат. Машина еще раз проехала по кругу и, выскочив на шумную магистраль, исчезла в ночи. В эту же минуту к отелю бесшумно подкатило такси.

54

Элизабет показала Верочке старую, всю в трещинках и пятнах, черно-белую фотографию. Вера взяла карточку в руки и стала с интересом разглядывать: молодые мужчина и женщина открыто смотрели на нее и улыбались. Было видно, что они счастливы.

— Это твои родители? — спросила она, стараясь найти внешнее сходство с подругой.

Лиза улыбнулась:

— Ну что ты, нет. Я вообще этих людей не знаю!

Вера с удивлением посмотрела на подругу, мол, к чему тогда это ты?

— Их разыскивает один очень богатый американский русский эмигрант! И связано это с наследством! — тихо произнесла Лиза и взяла из рук подруги фото.

— Ну, и?..

— Я не буду тебе много рассказывать. Это старая история. Слишком все сложно и запутанно. Да и, к тому же, я мало к этому имею отношения. Но зато, — тут Элизабет рассмеялась, весело помахивая фотографией в воздухе, — за розыск этих людей я получу очень большие деньги!

Вера с нарастающим интересом слушала подругу, которая поведала ей, что люди с фотографии предположительно живут в Париже в Пятнадцатом округе, у метро «Порт де Версаль». И что-де надо выяснить, действительно ли это так.

— Понимаешь? — И она еще раз протянула фото, которое уже с любопытством начала рассматривать Верочка.

— А, собственно, я здесь при чем?

Элизабет сделала загадочным выражение лица:

— Вер, я не знаю, что случилось, но, по-моему, за мной слежка…

— Что ты имеешь в виду?

— Меня пасут! Я думаю, люди, которым невыгодно найти наследников… Ну помнишь, тогда на концерте? — и она возмущенно взмахнула руками. — Видела этого?..

Вера утвердительно кивнула:

— А… тот, в длинном пальто, у метро?

— Вот, вот я тебе и говорю… Теперь мне надо как-то выкручиваться! Я не могу подставлять невинных людей! — И Лиза снова потрясла в руках фотографией. — Они-то здесь ни при чем! И я потеряю деньги, если не выясню, те ли самые эти наследники?

Лиза, глядя на заинтересованное лицо подруги, поняла, что она все верно рассчитала: если Вера кагэбэшница (чего нельзя исключить), то она мало что теряет, выдавая ей информацию, в общем, ни о чем.

Если же за Элизабет действительно следят, значит, там уже что-то про нее известно. Но это все ерунда. Самое главное, ей надо сделать фотографии Волковых (это ее основное задание), а остальное уже не важно. Как ни крути, ей необходима помощь подруги. Лиза сделала на нее ставку, а там как получится, пан или пропал.

— Как там у вас говорят … — она вспомнила тренинг на курсах, где они штудировали русские пословицы и поговорки на все случаи жизни:

— Кто не рискует, тот не пьет шампанское?! Так ты поможешь мне, Вера? — спросила она, что называется, в лоб свою подругу. Потом, не дав ей опомниться, достала пачку американских долларов и протянула ей:

— Я знаю, это немного, но если у нас все получится, будет намного больше.

Вера смотрела на нее непонимающими глазами: доллары? За что? И испуганно оттолкнула ее руки.

— Ты с ума сошла, Лиза, я не возьму деньги! Я еще ничего не решила!

Она возмущенно встала и начала одеваться. В комнате повисла тишина, прерываемая звуками громыхавшего за стеной лифта.

Не ожидая такой реакции, Элизабет сконфуженно убрала деньги.

— Да, да, конечно, Вера, ты совершенно права… — Лиза непринужденно засмеялась и дотронулась до Вериного плеча: — Верочка, прости меня, пожалуйста, что втянула тебя в мои проблемы! Это все не важно! Забудь! Я понимаю тебя и не обижаюсь, честное слово! — И она снова беспечно махнула рукой. — Выкручусь как-нибудь сама!

Вера, почувствовав себя неловко за резкость, смущенно улыбнулась:

— Лизочка, милая, я тебя очень люблю! Но мне надо хорошо подумать. Честное слово, я хотела бы тебе помочь… но… — она покраснела и, взволнованно прижимая руки к груди, попыталась объяснить подруге, что, де, она не против помочь. Но… Верочку смутили деньги. Ужас какой, американские доллары! Нет! Если она и поможет ей, то это сделает не за деньги.

Уже в дверях Вера остановилась, поцеловала Лизу в щеку и сказала:

— Давай встретимся завтра после уроков и все обсудим? Мне надо подумать.

Элизабет, искренне улыбаясь, замахала руками:

— Вер, не волнуйся ты! Все это не важно! Клянусь тебе! Не думай ни о чем!

55

Часы показывали без пяти одиннадцать. Алеша опустил защитную шторку — солнце било через стекло прямо в глаза. Контраст яркого солнечного дня вчерашней непогоде был ошеломляющим. «Да, день обещает быть сухим и погожим», — подумал он и приоткрыл окно. Возле гостиницы никого не было. Подождав несколько минут, ровно в одиннадцать он развернул машину и припарковался напротив гостиницы через дорогу.

По прошествии двадцати минут он начал беспокоиться. Женя не выходила. К двенадцати часам он, припоминая ее вчерашнюю истерику и слезы, все больше и больше начал склоняться к тому, что с ней что-то случилось. Через полчаса, не зная, что и думать, поехал в ресторан.

— Что так быстро? — спросила Лариса, но встретившись с ним глазами, все поняла и замолчала. Затем, не сказав ни слова, — вокруг суетились работники кухни и официанты — она подошла к телефону и набрала номер. Алексей прислушался и понял, что она звонит в Биарриц. Говорила недолго.

— Спасибо, — ответила Лара по-французски и повесила трубку. Она вышла в зал и принялась накрывать столы, поглядывая в сторону Алексея. — Алеша, принеси, пожалуйста, ножи!

Когда он подошел, тихо сказала:

— Я поняла, что вы не встретились, и позвонила в Биарриц. Представляешь, Шарль сказал, что Женя в Париже на два дня. Завтра вернется домой?! И куда же она делась? Неужели трудно позвонить, чтобы мы не волновались? — Многозначительно подняв брови, Лара ушла на кухню.

— Что-то тут не так! — Алексей, не сказав ни слова, вышел из ресторана. В кабине телефона-автомата он набрал номер Кондакова. Никто не отвечал.

56

Алла сидела в гостиной, смотрела в окно и находилась в полной отрешенности. Прошло три дня с того ужасного вечера в «Гранд-отеле». Неужели три дня? Ей казалось — вечность. Чувствовала: все, что произошло с ней, было началом опасной игры, в которую она, на свою голову, ввязалась. Сама затеяла! И чего добилась? И как из этого теперь выпутываться? Она всматривалась в серую завесу непогоды за окном и все больше впадала в хандру, пытаясь успокоить себя, что, де, вот непременно завтра — да, да, завтра! — она все расскажет мужу и пойдет в полицию или куда там положено идти в таких случаях и выложит французам все начистоту, а там будь что будет! Она вновь и вновь предавалась этим никчемным фантазиям, прекрасно осознавая, что этому не бывать.

«Как не хочется никуда идти!» — она встала с кресла и подошла к окну. Мелкий мокрый снег, словно россыпью спрея из гигантского флакона, сеял холодной пылью на серый и продуваемый всеми ветрами насквозь Париж.

— И зачем, скажите мне, пожалуйста, я договорилась встретиться с этим Жоржем! Тоже мне, кавалер, в каких-то дурацких очках… Не пойду! — решила она.

Послонявшись по квартире без дела, посмотрела на часы — находиться одной не было сил — и начала медленно собираться. Без удовольствия она уложила волосы, нехотя перебрала гардероб. Выбрала серый твидовый костюм и светлую шелковую блузку. Безразлично оделась. Подкрасила глаза и губы. Посмотрев на себя в большое зеркало в коридоре, отвернулась: выглядела ужасно. Бессонные ночи, тревожные мысли, раздражение на назойливого мужа, решившего, что его жена нуждается в поддержке и внимании, — такое горе, умер друг…

— Подруга! — поправляла его она. — Умерла подруга в Ленинграде, понимаешь? Мне плохо!

— Понимаю, шери! — И он во всю, как мог, проявлял свое внимание, совершенно, не вникая, что «скорбящей» супруге нужно одно, чтобы он оставил ее в покое.

Затянувшись широким ремнем плаща, уже в дверях поймала себя на мысли: «Может, не ходить? Только этого Жоржа мне не хватало для полного счастья!» Но что-то толкнуло ее: иди! Постояла минуту на пороге и хлопнула дверью.

На улице кружил мокрый снег. Порыв сильного ветра налетел и вывернул изящный зонт наизнанку. «Хозяин собаку не выгонит на улицу!» — подумала она и, прикрываясь согнутым пополам зонтиком, добежала до метро. Посмотрев мельком на часы, поняла, что опаздывает. Но решила не спешить. Если опоздает — не судьба!

Станция «Трокадеро» кишела мокрыми, спешащими в разные стороны пассажирами и напоминала растревоженный муравейник после сильного ливня. Уже поднимаясь по ступенькам вверх, спохватилась: зонт забыла в вагоне — и обреченно махнула рукой — ищи теперь!

Как назло, мокрый снег припустил сильнее и накрыл ее с головы до ног, лепя колючими хлопьями прямо в лицо. Алла подняла воротник плаща и, прикрываясь сумочкой, добежала до кафе. Хорошо, что было совсем рядом.

— Проходите, мадам! — знакомый официант любезно улыбался.

— Вы, как обычно, у окна? — спросил он и показал в сторону большого зала.

— Спасибо, вы очень любезны, но я пришла на встречу с другом… — и она оглядела зал и террасу.

— Ну надо же! — удивилась, приподняв брови. — Очень интересно!

За столиком у окна, где она обычно сидела за чашкой чая, расположился ее новый знакомый — без очков! — отметила Алла — уже неплохо для начала!

Жорж, увидев ее, радостно поднялся навстречу.

— Алла Владимировна, здравствуйте! — и он протянул ей руку.

— Здравствуйте! — смущенно ответила Аллочка. И, встретившись с ним глазами, замерла… На нее смотрели взволнованные, смеющиеся и добрые глаза.

57

Зверев вышел из таможенной зоны в аэропорту «Шереметьево-2» и, выглянув в окно, понял, что надеть легкое французское демисезонное пальто было необдуманным шагом: после мокрых — ноль по Цельсию в Париже — в Москве было минус двадцать восемь! Резкая климатическая перемена шоком напомнила о себе трескучим морозом и снежной поземкой.

Встречавший его коллега, в зимнем пальто с меховым воротником и в шапке-ушанке, засмеялся:

— Да, Борис Александрович, быстро вы забыли о крещенских морозах!

Зверев, прищуриваясь от яркого солнца и снега, сказал:

— За три дня не замерзну. А сейчас Федоров задаст мне жару, сразу согреюсь!

Непосредственный начальник Бориса — Семен Алексеевич Федоров, ждал его с отчетом о проделанной за полгода работе и с конфиденциальной информацией по операции «Серпан».

Борис держал в запасе прекрасную новость: Гуревский у них в руках! Он раскрыл его: это — Жорж Кондаков. Зверев злорадно похмыкивал: вот вам всем, получайте! И не надо со мной разговаривать как с мальчишкой каким! — Федоров вчера позволил говорить с ним по телефону недовольным тоном. Он отчитал его, мол, никаких сдвигов за полгода, не зная, что Борис Александрович успел опередить всех. Федоров не учел, что Зверев был настоящим профессионалом и работал четко, взяв в свои руки контроль над операцией «Серпан». Он, втайне от всех, вышел на бывшую подругу Гуревского — Евгению Бержар. Формула «шерше ля фам» сработала безоговорочно. Зверев прихватил «товарища Щеглову» в Париже два дня назад в гостинице «Пасси».

— Да, удачно все сложилось и вовремя! — удовлетворенно выдохнул на свежий морозный воздух Борис Александрович, и пар, прихваченный холодом, капельками влаги облепил ресницы и брови: холодно, черт возьми!

А с мадам Бержар действительно хорошо получилось. Зверев был настоящим профи в делах с нервными дамочками. Он знал, что делал: психологическая атака — раз, физическая угроза — два. Ну, конечно, пришлось припугнуть, не без этого, и надавить на самые больные места: маленькая дочь и семья в Москве — мать и сестра.

Что ни говори, а повезло ему! Ведь в ту ночь, когда Лариса Квин и Алексей Артемов привезли Евгению Бержар в гостиницу, они сделали лучшее, что могли для Зверева: оставили ее одну. Привези они ее к себе домой — он ничего не смог бы сделать. А она, возможно, сумела бы опередить его и предупредить Кондакова через своих друзей, что тот в опасности. И лови ветра в поле! Тогда весь труд, вложенный Борисом в эту операцию, потерпел бы крах. Если бы да кабы… Зверев хлопнул дверью служебной машины: «А я взял и опередил всех!»

В ту дождливую темную ночь, убедившись, что Евгения Бержар в гостинице одна и друзья уехали, Зверев проник к ней в номер без труда. Она сама открыла дверь, когда Борис Александрович постучал, видимо, подумала, что это работник отеля. Телефона в комнате дешевого отеля не было. Через час он вышел из гостиницы. В руках у него была нужная информация: Гуревский — Жорж Кондаков!

58

— Алла Владимировна, я уже был уверен, что вы не придете, — он мягко улыбнулся.

— Извините, Жорж, я забыла зонт в метро, пришлось вернуться.

Кондаков засмеялся, глядя на ее мокрые от снега и дождя волосы:

— И вижу, что безуспешно.

Она улыбнулась в ответ и неожиданно почувствовала себя хорошо и комфортно. Странно, от этого едва знакомого человека исходило такое участие, теплое внимание и уверенность, что безотчетная радость, что она пришла сюда, поднялась в ней. Кондаков протянул ей руку и повел к столику, где стояла недопитая чашка кофе.

— Я вижу, вы совсем продрогли, — он помог ей снять влажный плащ.

Снег кружил в порывах ветра и лепил мокрыми хлопьями в окно. Пахло кофе и чем-то сладким — пригоревшим сахаром? «Крем-брюле!» — поняла Алла, увидев, как на соседний столик перед дамой с высокой старомодной прической поставили горячий и ароматный фирменный десерт. Она почувствовала, что проголодалась, впервые за эти дни, и подумала: «Вкусно пахнет. Надо бы заказать». А посмотрев на потемневшее окно, совсем успокоилась и легкомысленно пришла в восторг, что пришла сюда, где светло, тепло и уютно.

Несмотря на то что было четыре часа дня, темнота опускалась на город. Ранние фонари осветили улицы и черное небо. Струйки воды от тающего снега стекали, словно слезы, по запотевшему стеклу. Она в ознобе повела плечами: отвратительная погода, точно про собаку и хозяина!

— Кофе, чай? Вы голодны?

В его спокойном голосе, Алла услышала такое участие, что вновь беззаботно подумала: «Как хорошо, что я ушла из дома! И как замечательно, что я пришла сюда!»

Она благодарно посмотрела на Жоржа. Их взгляды опять встретились.

В его больших темных глазах, казалось, скрывалась какая-то тайна, спрятанная за ироничным и немного насмешливым взглядом — не докопаться! Ее сердце ухнуло и провалилось в невесомость. Он смотрел на нее и улыбался грустно-добродушно, как мудрый сказочник — Ханс Кристиан Андерсен с известного портрета в детской книжке, которую ей читали на ночь в детстве. Все произошедшее с нею в последние дни сразу начало ускользать и удаляться, как будто это было в другой жизни, как будто даже и не с ней… «Он необыкновенный! Почему же в “Балалайке” я его не разглядела? Как хорошо, что он снял эти дурацкие очки… Как хорошо, что я пришла сюда…»

Кондаков внимательно смотрел на нее и улыбался. Алла смутилась и отвела взгляд. Как будто прочитав мысли в ее глазах, Жорж растерянно переставил чашку кофе на другое место и тоже посмотрел в сторону. «Она милая и очень красивая, ну куда мне, старому отшельнику…» — печально подумал он и снова взглянул на Аллочку. Взволнованные и грустные глаза полыхнули на него мягким светом. Жорж понял, что он теряет голову. Подошел официант и зажег на столе свечу, и сразу электрический свет показался лишним и слишком ярким. За окном свет от уличного фонаря из противного желтого становился лунно-загадочным и прозрачным, так что в нем был отчетливо виден серебристый слепящий снег. Все остальное отдалилось и стало лишним и ненужным. Были в этом пространстве только два человека. Два одиноких человека — мужчина и женщина, встретившиеся совершенно случайно в этой суматошной, жестокой, странной и все же прекрасной жизни. Ресторан «Трокадеро» приютил их и, как костер в холодной степи, соединил и согрел. Значит, надо было такому случиться.

У Жоржа мелькнула мысль: первое впечатление почти всегда верное, она действительно милая и очень красивая.

Официант вернул их в реальность. Он раскрыл блокнот:

— Что будем заказывать?

Жорж словно очнулся:

— Кофе, пожалуйста… — и вопросительно взглянул на Аллочку: — Эспрессо, о-ле?

— Чай…

Удивился:

— Чай? Тогда два чая, пожалуйста!

Они пили горячий крепкий чай и слушали, как за окном шелестит снег с дождем и вздыхает ветер. Свеча на столе дрожала и мигала и казалась такой же зыбкой и ненадежной, как это чувство, вспыхнувшее на какое-то мгновенье между ними и в любую минуту способное погаснуть.

Жорж уловил в больших глазах своей визави тревогу. «Она чем-то расстроена, но старается скрыть…» — подумал он

— У вас что-то случилось? — тихо, чтобы не вспугнуть возникшую между ними близость, спросил Жорж и осмелился взять ее за руки.

Алла смотрела на свечу и чувствовала горящей щекой его взгляд. Холодные ладони дрогнули и затихли, словно оттаивая. Так они и сидели, сцепив пальцы рук, и молчали, прислушиваясь к своим чувствам. В голове у Аллы почему-то зазвенело и закружилось, и душа ее полетела под высокий свод потолка, в виде голубого неба в звездах. Чтобы не вспугнуть хрупкую иллюзию близости, Алла потихоньку выскользнула ладошками из его рук и сделала глоток остывшего терпко-горького чая. И в это самое мгновенье поняла, что откровенность с этим человеком ее не страшит. Жорж сидел напротив, и подперев тяжелую голову руками, неотрывно смотрел на нее:

— Так что случилось у вас, Алла?

— Нет, нет, ничего! Ничего не случилось! — И еще раз виновато взглянув, вдруг тихо проговорила: — Правда, вот не знаю, как сказать… — она замолчала и отвела глаза.

— Я вижу, что-то не так? — и Жорж вновь протянул руки и взял ее ладони: — Так что же все-таки стряслось? — И еще крепче сжал ее пальцы. Ее накрыла волна благодарности к постороннему человеку, ставшему вдруг в эту минуту близким и почти родным. Жорж перехватил ее взгляд, все понял и улыбнулся в ответ глазами: — Я слушаю, Алла…

«Нет, это какой-то гипноз!» — в смятении подумала она и неожиданно для себя начала говорить.

Алла говорила. Говорила. Говорила. Временами останавливалась, вытирала слезы, делала глоток совсем холодного чая и продолжала свою исповедь.

Было тихо. Ресторан после обеда был полупустым. А непогода отпугнула и случайных прохожих заглянуть на чашечку кофе.

— …и теперь я должна выйти на этого проклятого Гуревского через людей из ресторана «Балалайка»! — Она напряженно замолчала.

За стойкой бара звякали посудой официанты, гудела кофемолка, и слышались далекие голоса из соседнего зала. Мгновение они просто смотрели друг на друга. Алла была бледной и, казалось, почти не дышала. Жорж глядел на нее, не проронив ни слова, и гладил дрожащие руки. Она опять подумала о том, что это как гипнозом успокаивает ее. То же самое она чувствовала у психоаналитика, которому рассказывала о своих страхах летать самолетами и ездить в скоростных лифтах.

— Мне все равно не дадут жить спокойно. Я хочу умереть сама, — продолжила Алла и заплакала совсем беззвучно, закусив губы.

И неожиданно замолчала, почувствовав, что внутри у нее словно отпустило. Ей действительно стало все равно, и она легко подумала о смерти. Ну, подумаешь, что такое смерть? Все равно это лучше, чем так жить, как она.

Она благодарно посмотрела на Жоржа за то, что он терпеливо выслушал ее. Он улыбнулся в ответ, а потом спокойно и, как показалось ей, с иронией сказал:

— Ну, ну, в ваши молодые годы умирать рано. Жизнь еще вся впереди, Алла Владимировна! — и поцеловал ей руку.

— Вы думаете, из моего положения есть выход? — Она с надеждой в глазах ждала ответа, от которого, как ей казалось, зависела ее жизнь.

Жорж отвернулся к окну и молчал. Ничего более печального и безнадежного он представить себе не мог. Вот ведь как судьба сплетает линии жизней совершенно посторонних людей. Эта женщина была ему послана Всевышним, чтобы предупредить его! Какой-то фантастический трюк стечений обстоятельств. «Ну надо же!» — опять подивился он услышанному. Странно, но он верил каждому ее слову и чувствовал, что может ей доверять. Интуиция редко его подводила. Будь что будет! Он засмеялся, прижал к чисто выбритым щекам ее прохладные руки. Долго смотрел ей в глаза и наконец сказал:

— У вас, Алла, два выхода.

Она недоверчиво улыбнулась:

— Целых два? — и серьезно глянула светлыми, еще мокрыми от слез глазами. — Каких? — и сжала до боли пальцы Жоржа. — Пожалуйста, не тяните! Скажите, каких?

Он выдержал минуту, как будто еще раз хотел удостовериться в своем решении, и тихо проговорил:

— Я — Леонид Гуревский!

Алла медленно качнула головой и сказала упавшим голосом:

— Совсем не смешно! Нет! Я не верю вам! — И, вырвав пальцы из рук Кондакова, закрыла лицо руками, продолжая твердить: — Это неправда! Неправда! Я видела его фотографии. Это — не вы!

Потом опустила дрожащие руки, внимательно посмотрела на него, словно хотела в чем-то убедиться, и в испуге прижала ладонь к губам. Глаза. Ну конечно, его глаза — Гуревского! Насмешливые, проницательные и очень умные глаза.

— Боже мой! Жорж! — Алла обессилено перевела дыхание, провела рукой по волосам и откинулась на спинку стула.

59

Так они и сидели, блуждая глазами по залу поверх столов, накрытых белыми хрустящими скатертями и причудливо скрученными салфетками в длинных бокалах. Им принесли горячий черный кофе, приведший их немного в чувство. Кофе здесь готовили чудесный, не в электрических машинах, а заваривали в фарфоровых кофейниках, по старинке. Послышалась нежная и грустная мелодия, так подходившая и к этим зимним сумеркам, сгущающимся за окном, и к непогоде, стонущей и бьющейся в стены, и к ним двоим, еще не осознавшим, что случилось. А случилось с ними за последние минуты — невозможное счастье, вдруг соединившее их вместе, возможно, на долгую счастливую жизнь или, тоже возможно, на верную смерть. Случилось то, что случилось.

Они сидели молча довольно долго, словно хотели переварить в себе всю информацию, свалившуюся на них.

— Я постараюсь помочь тебе… — вдруг неожиданно он перешел на ты, как бы подчеркивая, что они стали еще ближе.

Она благодарно блеснула глазами:

— Мне уже хорошо, что ты веришь мне… — ее голос дрогнул, и слезы прозрачными каплями застыли в широко раскрытых глазах. — Прости, — она вытерла салфеткой глаза, — просто сегодня столько случилось всего…

Кондаков улыбнулся:

— Случилось самое главное — ты пришла!

Алла кивнула головой в знак согласия и сделала глоток из чашки. И у нее внутри что-то, все это время так противно звеневшее, наконец лопнуло, как натянутая до предела струна, и она почувствовала необыкновенное облегчение.

— Знаешь, — она близко придвинулась к Жоржу и увидела, что его светло-карие глаза сделались абсолютно черными, — знаешь, я только сейчас поняла, для чего я столько страдала и оказалась в Париже…

— Знаю… — совершенно серьезно кивнул головой Жорж. — Чтобы мы встретились…

60

Круг света, отбрасываемый фонарем с улицы, освещал взволнованные и грустные лица Жоржа и Аллы. Они все еще сидели в ресторане, и время словно остановилось для них. Свеча почти погасла и дрожала огарком, испуская на последнем дыхании горклый дымок. Большой свет в зале выключили и на каждом столе зажигались свечи. Ресторан готовился к вечернему приему гостей.

— Я замужем, и у меня в Ленинграде несовершеннолетняя дочь. Хочу ее забрать сюда… — тихо проговорила Алла и дунула на остаток свечи. Огонек дернулся и потух.

— Дочь — это хорошо. У меня у самого в Москве — две. Взрослые уже… — Жорж посмотрел на нее. — Разве это уже имеет какое-то значение? — И стал разливать вино, заказанное им незадолго до этого. Расторопный официант взял заказ на ужин и принес новую свечу. Маленький язычок пламени вспыхнул и оптимистично засиял в стеклянном блюдце с водой.

— Конечно, не имеет… — тихо откликнулась Алла и сделала глоток вина из тонкого звенящего бокала. Вино было легкое пьянящее, и у Аллочки закружилась голова. Надо сказать, умирать ей уже расхотелось — ну и придет же такое в голову: умирать! Она вдруг поняла — жизнь на самом деле, оказывается, такая призрачная и такая чудесная в своем настоящем — здесь и сейчас! Что было до или будет после — не важно! Важно, что сейчас! А сейчас перед ней сидел Жорж… Алла не сводила с него глаз и беззаботно улыбалась, ее пальцы поймали цепочку с талисманом на шее и сжали туфельки с такой неистовостью, словно от этого зависело счастье всей ее оставшейся жизни.

— Жорж, а что там насчет двух вариантов? — как-то между прочим, беззаботно, спросила она, как будто речь шла не о жизни и смерти, а о выборе горячего блюда. — Первый какой? Самый легкий?

— Да.

— Какой?

— Сдать меня твоему Зверю, — и он насмешливо взглянул на нее.

Алла возмущенно выдохнула:

— Жорж, ну зачем ты так? Я же серьезно! — и протянула ему руки, укоризненно качая головой.

Кондаков взял ее дрожащие ладони и крепко сжал их:

— Я, наверное, идиот, но верю тебе! Сам не знаю почему! — и он печально улыбнулся ей. Аллочка засияла одними глазами:

— Ну, а какой второй? — с вызовом, почти весело и с любопытством спросила она. Первый шок от того, что перед ней тот самый «предатель Родины», «враг народа», которого разыскивает Зверев, прошел. Сама идея, что она предупредила этого милого человека об опасности, уже нравилась ей.

— Так какой второй вариант? — настойчиво переспросила она.

Кондаков еще раз улыбнулся одними глазами:

— Оставить все как есть.

— То есть? — Алла недоверчиво посмотрела и разочарованно качнула головой. — Ну, Жорж, милый! Я же серьезно!

— Я серьезно…

— Ну, нет! — решительно произнесла она. — Никто и ничто не заставит меня больше работать на Зверева! Я лучше умру! — И Алла возмущенно отвернулась, резко выдернув пальцы из рук все еще продолжавшего улыбаться Жоржа.

— Ну, Аллочка, зачем же так сразу обижаться! — Кондаков протянул руку. — Мир?

— Мир!

— Вот это другое дело! — и Жорж радостно затряс ее ладонь в крепком рукопожатии. Они весело рассмеялись: перемирие состоялось!

Жорж тут же сделал тревожное лицо:

— Алла, я говорю совершенно серьезно. Надо сделать вид, что все остается как было. Ты меня понимаешь?

Аллочка начала вникать в его слова:

— Так, так… ты хочешь сказать… — она понимающе улыбнулась: — И что я должна делать? Делать вид, что ничего не случилось? — разочарованно переспросила она и вздохнула, ведь в мыслях уже вершила подвиги — теперь против своего врага — Зверева.

«Мерзавец! — подумала она о фотографиях и покраснела. Ей еще больше захотелось отомстить ему. — Ты еще пожалеешь, Борис Александрович!»

— Так что я должна делать? — решительно спросила она.

Кондаков мягко посмотрел на нее:

— Об этом, если ничего не случится… — он постучал пальцем по деревянному стулу…

«Такой же, как я, суеверный!» — обрадовалась хорошему знаку Аллочка и тоже постучала по дереву.

— Если живы будем, поговорим об этом завтра…

Завтра? Ну конечно, завтра они снова встретятся! «Как прекрасно, что будет завтра! — пронеслось в голове у Аллочки, и она согласно кивнула головой: — Хорошо!»

Такси уносило Аллу все дальше и дальше от фигуры в шляпе и пальто, оставшейся стоять в темноте мокрой ночи. Мысль, что они завтра снова встретятся, успокаивала и грела ее. Она совсем обессилела от нахлынувших событий и перемен. Думала ли она сегодня утром, что все так случится и она встретит свою судьбу? Не думала и даже не мечтала. И, вопреки всему, встретила! То, что это судьба, Аллочка ни на секунду не сомневалась.

Она сидела на заднем сиденье такси, запрокинув голову, и следила глазами за движением машины. За окном мелькали подсвеченные здания ночного Парижа в дымке рассеянного падающего снега, кажущегося таким магически прекрасным. Беспросветный снежный дождь продолжался весь день и весь вечер. Как ни посмотришь в окно — там зависший плотной занавесью — мокрый снег. Как будто снег был — до и будет — после. Всегда. И как будто ничто не в силах остановить этот печальный снежный поток с небес. Алла закрыла глаза и улыбнулась своим сокровенным мыслям: все ужасное позади. Впереди прекрасная длинная жизнь и долгожданное счастье.

Конец первой книги

Книга вторая

1

Тень, упавшая от согнутой пополам фигуры, промелькнула и скрылась за дверным проемом. Через мгновение, в полнейшей тишине, дверь заскрипела и неожиданно громко хлопнула, и скрюченная тень, испуганно выпрямившись, вскинула руку с пистолетом. Жорж метнулся на кровати и, раскрыв глаза, вскочил. Фу-у-у! Ну и приснится чушь такая! Включил ночник. Часы показывали пять утра. Понимая, что больше не заснет, он встал и, спустившись вниз в гостиную, включил верхний свет. Немного успокоившись, Кондаков закрыл внутренние ставни, но все равно почувствовал себя неуютно только от одной мысли, что его тайна раскрыта. Пусть даже им самим и человеку, которому, казалось, он мог доверять. Так, по крайней мере, он чувствовал. Маска, которая, можно сказать, стала его лицом и сущностью, была им сорвана, и этот факт не мог его не тревожить.

Впрочем, никто его за язык не тянул. Сам подставился!

Много лет правду о нем знали только несколько верных людей, проверенных годами коллег из секретного отдела, да еще, пожалуй, единственная из посторонних, знавшая об этом, была его бывшая близкая подруга Женя Бержар. Но ей он доверял всецело. И время (десять лет) показало, что с ее стороны опасаться нечего. Если бы захотела — давно бы сдала. Жорж и мысли не допускал об этом.

Побродив как неприкаянный по дому, он выключил свет и прилег на диван, накрывшись пледом. Ветер за окном завывал и бесновался и стучал мокрыми ветками клена в окно. Мысли вернули его во вчерашний вечер — Алла! Он беспокойно перевернулся, но вспомнив ее глаза, улыбнулся: «Милая, милая…» — и, покрутившись, окончательно успокоился и наконец заснул.

Утром глянул за окно: тихо и никакого снега с дождем. Даже подумалось, что бушевавшая стихия тоже приснилась, как и ползущая тень с пистолетом. Ну и ночка! Жорж пил крепкий кофе и посмеивался над ночными страхами, вспомнив сон, теперь показавшийся смешным и нелепым: видимо, старею… раньше спал прекрасно даже после рокового провала… После завтрака, как всегда, просматривал газеты и делал рабочий отчет. Ему не работалось. Он думал о свидании с Аллой.

Удивительно, но, едва увидев эту женщину, еще тогда, в ресторане «Балалайка», он почувствовал тот необъяснимый приступ энергии, который иногда накатывал на него, как волна, где-нибудь на Лазурном Берегу. Жорж был из тех мужчин, которые любили женщин и разбирались в них. Женщины могли быть худенькими, полненькими, миловидными или просто симпатичными, которых и красавицами-то не назовешь — это роли не играло. Главное, что их объединяло в глазах Кондакова, была их какая-то вызывающая женственность, светящаяся изнутри. Такие женщины встречались нечасто. А если встречались, то Жорж сразу влюблялся. Это был третий случай в его жизни: этой и прошлой. Алла, на счастье, а может быть, и на беду, была из тех женщин. Ее бросающаяся в глаза красота в сочетании с внутренней робостью и неуверенностью в себе пленила его с первого взгляда. Он давно не чувствовал такого прилива оптимизма и такого необъяснимого волнения, обрушившегося на него. Сейчас ему хотелось свернуть ради нее горы, защитить от невзгод и проблем, в которые она была вовлечена перипетиями своей судьбы. Милая моя…

Серый зимний день осветился выглянувшим сквозь беспросветные облака низким и неярким солнцем. Жорж решил пообедать в небольшом ресторанчике на вокзале, где, несмотря на отдаленность от знаменитых ресторанов парижского центра, была великолепная кухня. Он любил сидеть там за столиком у окна, выходящего на платформы, смотреть на останавливающиеся здесь местные электрички, пролетающие скоростные поезда и думать о своем. «Ну, а после обеда съезжу к себе в родной 7-й отдел», — решил он. Жорж должен был написать рапорт о случившемся. Таков был закон всех служащих секретных структур: писать отчеты обо всех встречах — важных и не очень. На всякий случай. Осторожность никогда не помешает. В рапорте он расскажет о встрече с Аллой Владимировной Михайловой-Дюшен, укажет все ее данные, которые имелись у него. Личной жизни у подчиненных его ведомства не было. Кондаков опять разволновался: а что, если Аллочка действительно сдаст его Звереву? Потом разозлился на себя — ну какого черта беспокоиться заранее? Все, иду в ресторан! Обедать! Мясо по-бургундски! Ну, а в шесть вечера, если, Бог даст, все будет в порядке, мы встретимся!

Мягкая волна душевного тепла опять накатилась на него. Годы одиночества и сдерживания мужского эго в черном теле вдруг вылились во всплеске сентиментальности и чувственности.

Он вышел в сад. День был великолепным. Мягкое зимнее солнце все еще светило сквозь облака. Жорж доставал из почтового ящика пачку писем и газет, как услышал телефонный звонок.

Ему звонили редко, только в экстренных случаях. Кто бы это мог быть? Номер телефона знали люди на службе и несколько человек, работающих на него. Он прикинул: Лара? Алеша? Может быть, что-то случилось?

Жорж вернулся к дверям дома. Телефон замолчал. «Вот незадача, не успел!» — бросил газеты на террасу и, досадливо махнув рукой, пошел в сторону вокзала.

2

Было совершенно тихо. Так тихо, что Алла проснулась. Первое, что пришло ей на ум, — она далеко. Далеко от чужого дома, где почти год старательно пыталась прижиться и не прижилась, далеко от мужа, который так и не стал родным и близким, далеко от проблем, свалившихся на нее вместе со Зверевым. Открыла глаза и вернулась в реалии жизни. Все по-прежнему. Все на своих местах. Только на душе радостно и светло.

«Жорж!» — Аллочка улыбнулась. Ей до сих пор не верилось, что это все с ней случилось, соединилось, совпало: он, она, Париж, кафе «Трокадеро» и снег… Это было совершенно немыслимым счастьем!

Алла прислушалась: тихо. Муж ушел на работу, и не надо будет разговаривать и расплескивать свою радость ненужными словами.

Она спала в своей комнате, куда перебралась окончательно неделю назад. К счастью, муж особенно не возражал и ни о чем не расспрашивал. Как, смеясь, объяснила ей Лара Квин, многие французские пары живут «члено-раздельно» и никто ни на что не претендует, как соседи в коммунальной квартире. «Правда?» — И Алла совсем успокоилась.

Надо отметить, Даниэль был по-прежнему мягким, заботливым и внимательным. Придраться было не к чему, а уходить в никуда она боялась. Несмотря на то, что деньги на первое время у нее были. Французский паспорт, который защищал ее в социальном плане, она получила. Медицинское обслуживание, крыша над головой и минимальное денежное пособие были ей гарантированы государством. Аллочка знала, что она не пропадет и на улице не останется. Но что-то удерживало ее от этого опрометчивого шага. Что? От этих мыслей Алла окончательно проснулась: «Неизвестность. Неуверенность. Страх. Вот что!» — Она не знала, что будет с ней даже завтра! Какая там новая жизнь!

Полгода назад она смирилась с противной ей даже самой мыслью работать на КГБ. Увлечение обаятельным и властным Борисом подмяло под себя все ее существо. Словно бес попутал!

Но, слава Богу, теперь все встало на свои места: Зверев оказался тем, кем он и был — бездушным кагэбэшником! Ну а она — просто дурой! Что тут скажешь? Чувство негодования и мести, ранее неизвестное ей, охватило ее в полной мере. Она даже удивилась этому сильному ощущению.

Правда, это чувство было несколько отстраненным, ненависти особой она к Звереву не испытывала. Странно. И поняла: он ей стал безразличен. Она даже не испытывала страха перед ним. Свое будущее она, сама не зная почему, уже связала с Жоржем Кондаковым.

— Жорж! — Алла уткнулась лицом в подушку. То, что она увидит его сегодня вечером, делало неважным весь пережитый ужас. Она знала — у нее появился защитник!

После завтрака, не зная, чем бы заняться, она открыла двери платяного шкафа, достала большую дорожную сумку и начала складывать туда самые необходимые вещи. Алла неосознанно повертела в руках золотую змейку, которую Даниэль подарил ей в день ее приезда. Печально улыбаясь, примерила браслет на запястье и тут же сняла. Потом не задумываясь положила в подарочную коробочку и поставила на столик перед зеркалом, чтоб было видно ему, если что… «А что, неужели собралась удирать? — проснулся давно не проявляющийся внутренний голос. — Храбрая стала?»

Нет. Не настолько, чтобы срываться в никуда. Надо быть честной с собой. Алла проглотила неприятные мысли и, на всякий случай, отложила сбор вещей.

Часы мелодично отзвонили полдень. Время тянулось слишком медленно. Так всегда — когда ждешь. Ей было необходимо отвлечься, иначе с ума можно сойти. «Сегодня же среда! — радостно вспомнила она. — Вера меня ждет в “Дружбе”» в три часа!» Настроение поднялось. Она быстро собралась и вышла из дома в солнечный, ясный и спокойный зимний день.

Был конец января.

3

Муха кружила, жужжала и билась в стекле окна. «И откуда взялась в январе муха?» — безразлично подумала Женя и уткнулась лицом в подушку. Было очень рано. Всю ночь не сомкнувшая глаз, она лежала в одежде на кровати и ждала, когда же, наконец, можно будет выйти из гостиницы, чтобы не привлечь к себе внимание дежурного отеля.

Без четверти пять. Евгения встала. Голова кружилась от усталости, затылок был тяжелым, словно налитый свинцом. Бессонная ночь не прошла даром и отозвалась в голове сильной болью.

Она устала и перенервничала, и ей уже было все равно, что случилось вчера поздним вечером. Сейчас она хотела одного — вернуться домой к дочери и мужу. Первый утренний поезд на Биарриц отходил в 8.40.

— Рано еще. Как тянется время! — Женя решила просто полежать. Долго ворочалась, то сбрасывая одеяло, задыхаясь от духоты, то укрывалась с головой, дрожа от холода и нервного озноба. Все было нереально, как в кошмарном сне, когда мысли подсознательно успокаивают, что скоро утро и неприятные видения исчезнут вместе с темнотой и страхом. Но реальность принесла другое. Ночь прошла. Кошмар остался.

Когда вчера в дверь постучали, она была уверена, что это Алеша решил с ней поговорить и зашел в отель следом за ней. Открыла дверь — о, ужас! Отпрянула назад и, опомнившись, попыталась захлопнуть дверь, но было поздно. Человек — ну конечно, тот самый, из поезда! — подставил ногу между косяком и дверью и широко улыбнулся ей:

— Мадам Бержар, ну что же вы так негостеприимны!

Еще через мгновенье он распахнул ударом ботинка дверь и уверенно вошел в комнату.

— В Париж по делам? Не надолго?

Повертев вокруг головой, мужчина прошел в глубину номера, заглянул в ванную, посмотрел за окно. Бросил пальто на кровать и сел на стул верхом, широко расставив ноги. Потом привстал и, все еще улыбаясь, придвинул к себе второй стул:

— Присаживайтесь, мадам! Разговор будет очень серьезным…

Женя села на неудобный жесткий стул напротив этого ужасного человека и приготовилась к пытке. Оказалось, хуже любой пытки — шантаж. Она пыталась вникнуть в слова, медленно и спокойно, словно для умственно отсталой, произносимые неожиданным гостем. Поняла она только одно — жить ей нормально не дадут. Нет, нет, конечно, она может жить спокойно, но вы понимаете, ваша маленькая дочурка… сколько ей лет? — ах, три! — малышка совсем! Вот с ней, конечно, может что-нибудь произойти… несчастный случай, например… дети такие непоседливые… под машину… простите, мадам… а мама ваша? В Москве? Старенькая уже… сердце наверняка пошаливает? У сестры вашей двое детей…

Евгения поняла, что ее родные стали заложниками сложившейся ситуации.

«Господи, что делать?» — она смотрела на его лицо, холеное, холодное и надменное, почти не слышала голоса и понимала, такие люди, как этот, — не шутят. Красочный рассказ, что может случиться с дочерью: машина потеряла управление и случайно наехала на тротуар, качели в парке сорвались и…

Она закричала:

— Довольно! — И упала ничком на кровать. Было слышно, как за окном проехала машина и хлопнула входная дверь.

Побелевшими губами она назвала имя: Жорж Кондаков. Этого было достаточно, чтобы человек оставил ее в покое и ушел. Страх и ужас, сковавшие ее, не исчезли, а, казалось, опустились на дно ее души. Навсегда.

4

Вера заставила себя убрать разбросанные по комнате вещи, вымыла вчерашнюю посуду и сложила книги. Делать ничего не хотелось, и все валилось из рук. Она находилась в смятении и не знала, что делать: Лиза открылась ей и нуждалась в помощи. И зачем она, не подумав, согласилась и теперь сомневалась в правильности своего поступка? Ей стало страшно за себя.

Советское воспитание не слишком деформировало Верочкино сознание, и «долг перед Родиной» был для нее чем-то абстрактным. Конечно, конечно, она подписала бумаги — неразглашение государственной тайны — это серьезно, но тайны как раз никакой она и не разглашала! Да и подписала бумаги по сугубо меркантильным соображениям и лишь потому, что хотела жить и работать в Париже. Разве это преступление?

С детства Вера знала истинную правду: за границей люди не спят на улице (за исключением бездомных, живущих там по собственному убеждению), не стоят в очереди за гороховым супом, не сидят в тюрьме за демонстрации и марши протеста, как писали советские газеты. Она частенько слушала, когда взрослые разговаривали и обсуждали папины поездки и привезенные вещи. Вера знала, что за границей есть всё! Она вспоминала, как ее мама, надевая очередной наряд «оттуда», восхищенно целовала отца и говорила: «Боже, Андрюшенька, какая прелесть, и прямо как на меня!», и, счастливая, кружилась перед зеркалом. И сама Верочка, замирая от счастья, раскрывала завернутые пакеты с подарками из Парижа или Нью-Йорка.

Как раз эти самые очереди, но не за бесплатным супом, а за вполне реальную цену, она видела повсюду в Москве. За продуктами, за вещами, за билетами в железнодорожных кассах. Даже за пресловутой туалетной бумагой! Конечно, ее семья была защищена материально от этих проблем благодаря той же загранице, которую день и ночь хаяли все каналы радио и телевидения и печать.

Оказавшись в Париже после серой и полуголодной (в смысле выбора продуктов) Москвы, Верочка еще раз убедилась, что была права в своих глубоко загнанных провокационных мыслях. И честно сказать, в глубине души она завидовала любой французской девушке, что той не надо для того, чтобы жить в Париже, получать визы, подписывать бумаги, подвергая реальной опасности свою жизнь и репутацию.

От всех этих путаных и беспокойных мыслей она совсем разволновалась и решила полежать в ванне, чтобы успокоиться, когда раздался стук в дверь. Вера быстро надела халат, тяжело вздохнула, не сомневаясь в том, что это Петренко, и подумала с раздражением: «Несет опять нелегкая!»

Первый энтузиазм от сотрудничества уже приглушился легким недовольством из-за нарушения покоя и личной свободы. Вера в душе ругнулась, но, не показывая вида, открыла дверь.

— Верушка, добрый вечер! Прости, я не помешал?

— Проходите, Петр Петрович, — она слабо улыбнулась. — Извините, у меня очень болит голова.

Сосед отечески сочувственно посмотрел на нее.

— Лекарство есть? А то могу дать. У меня советский анальгин имеется. — И, шутя, добавил: — Советский анальгин — самый лучший анальгин в мире! — И поднял палец кверху. Вера взглянула на него, и они вместе засмеялись.

— Спасибо, Петр Петрович, я уже приняла аспирин.

— Может быть, я завтра загляну? — неуверенно спросил он, остановившись в маленьком коридорчике.

Вере стало неловко: в конце концов, пожилой человек уже, а я обманываю… — и она виновато опустила глаза:

— Что вы, что вы, мне уже лучше. Заходите, пожалуйста! Я поставлю чайник.

Они сидели в крошечной кухоньке, и, казалось, разговаривали по душам. Петрович расспрашивал о курсах, интересовался, кто там еще с ней учится, о последних контактах с Элизабет Вайт. Поглядывал на нее с хитринкой и похваливал: «Молодец, Верушка, все правильно делаешь!»

Он не удивился, когда Верочка, якобы очень огорченная, сказала, что ее сокурсница никак не проявляется и не вызывает подозрений.

— Да, да, крепкий орешек! — задумчиво произнес Петренко и внимательно посмотрел на нее: — А ты знаешь, дочка…

Вера чуть не поморщилась — тоже мне, папочка нашелся! — но сдержалась и, приняв заинтересованное выражение лица, продолжала слушать, думая о своем — когда же он наконец уйдет?

— …нужно к ней втереться в доверие. Ну, можешь сказать, например, что ты хочешь остаться за границей и не возвращаться в Советский Союз… А? — и он хитро подмигнул ей. Вера испуганно посмотрела на него, и у нее мелькнула мысль: «Он видит меня насквозь, старый бес!»

— Да не волнуйся, Верушка, я знаю, что это не так. — И он опять загадочно прищурился: — Просто надо прикинуться. Ну, а там посмотрим, как она клюнет на это.

Вера согласно закивала головой:

— Хорошо, я попробую. Правда, не знаю, как получится. Я плохая актриса.

— Это видно, дорогуша! — улыбнулся Петрович. — Аспирина-то у тебя нет!

Верочка испуганно выдохнула:

— Я не пью химические лекарства, только травы! — Вера покраснела, словно ее поймали на месте преступления.

— Ну-ну, я шучу. — Петр Петрович встал. — В общем, попробуй. — И уже в дверях добавил: — Не забудь написать рапорт о последней встрече. Подробный. Каждое слово и деталь важны, даже если тебе кажутся неинтересными! Поняла?

Вера, все еще смущенная репликой Петренко об аспирине, кивала головой:

— Хорошо, Петр Петрович, завтра к вечеру будет готов.

— Вот это дело, а то — голова болит!

Петренко, посмеиваясь в кулак, попрощался и закрыл за собой дверь.

Вера рухнула на диван — вот хитрый дьявол!

Она чувствовала себя обессиленной и разбитой от напряжения и неловкости перед человеком, который вдруг из доброго и мягкого соседа превратился во всезнающего соглядатая и указчика.

— Ну и вляпалась! Дура!

5

— Двойной эспрессо, пожалуйста!

Кондаков после бессонной ночи нуждался в кофейном допинге. В электричке его разморило так, что он чуть было не проспал свою остановку. Такое с ним редко случалось.

В кафе было тихо и безлюдно. Обед давно закончился, время ужина еще не настало. Жорж сидел в самом углу большого зала со своей обычной газетой. Две пустые чашки, и третья — с остывшим кофе — стояли перед ним. Он пришел раньше назначенного времени, чтобы проследить ситуацию в кафе: кто зашел, кто вышел. Занимая хорошую позицию, с которой зал прекрасно просматривался — от входа до бара и лестницы, ведущей к туалетам и телефонам-автоматам, а за спиной была стена, защищающая от взглядов и нападений, ничего подозрительного он не заметил. За полтора часа, что он здесь находился, Кондаков был единственным, кто за это время не вышел. Народу было мало, и проследить передвижение публики не предоставляло труда.

Конечно, что там скрывать, Жорж волновался и переживал. Как случилось, что он — «тертый калач», поступил как глупый мальчишка? Не устоял перед чарами красивой особы? В тоже время уверенность, что интуиция его не подвела — и в лице этой прелестной женщины он обрел надежного друга и союзника, его не покидала с момента их встречи.

Жорж посматривал в сторону входной двери и был готов к любому сценарию.

А в это время, вглядываясь сквозь стекло огромного окна и не видя знакомый силуэт на том месте, где они сидели с Жоржем вчера, Алла подавила в себе приступ беспокойства. Ровно в шесть она, немного волнуясь, открыла входную дверь.

— Алла! — окликнул ее Кондаков и приветственно помахал рукой.

«Слава Богу, он здесь!» — облегченно перевела дыхание Аллочка и, радостно улыбаясь, легкой походкой прошла в его сторону.

— Жорж, милый! Я тебя не увидела… Ты сел на другое место? — И она, положив сумочку на стол, начала снимать плащ, чтобы сесть рядом. Кондаков встал и поцеловал ее:

— Ну, здравствуй, милая! — И, не сводя с нее внимательных глаз, тихо сказал: — Алла, я думаю, нам лучше отсюда уйти.

Она испуганно оглянулась:

— Ты думаешь, здесь опасно?

Жорж взял ее за руку и успокоительно улыбнулся.

— Думаю, что нет. Но лучше не рисковать. Здесь слишком мало народу, а ты очень яркая и заметная! Нас могут легко запомнить… — И он положил мелочь за кофе на стол.

Алла смущенно оглядела себя: серый костюм с белой блузкой был классически-строгим. Жорж, заметив ее растерянность, улыбнулся:

— Нет, нет, я имею в виду твою внешность. Ты притягиваешь к себе взгляды посторонних людей… Нам это сейчас ни к чему!

Алла смутилась и неуверенно накинула снятый плащ.

— Хорошо, Жорж, как скажешь…

Оставаясь на своем месте, Кондаков тихо сказал:

— Через полчаса встретимся на вокзале Аустерлиц. Пройди на второй этаж торгового центра и жди меня в брассери. Алла кивнула головой:

— Хорошо.

— Возьми такси, — и он вытащил из портмоне сто франков.

— У меня есть деньги, Жорж, не волнуйся… — И она, не оборачиваясь, пошла к выходу.

Жорж смотрел ей в след и прекрасно понимал, что если Алла доложила о встрече с ним, то маневрировать поздно. Но тактика профессионала, несмотря на сложившиеся обстоятельства, подчиняла его хорошо продуманным действиям классических ходов безопасности. По крайней мере, все это время он сможет держать ситуацию в своих руках на расстоянии двухсот метров. Впервые за много лет он взял с собой огнестрельное оружие. Рукоятка пистолета упиралась ему в живот и успокоительно напоминала, что шанс обороняться и остаться в живых у него есть.

6

Оркестрик старался не за страх, а за совесть. Подвыпившие клиенты были довольны и, хлопая в ладоши, нестройно подпевали незатейливые слова народных песен. Лариса, выглянув из кухонной подсобки, тревожно посмотрела на Алешу, склонившегося над балалайкой. Он почувствовал взгляд и поднял голову. Широко улыбнувшись, Алешка подмигнул ей и заиграл еще неистовей: валенки, валенки…

Лариса сделала знак рукой, давая понять, что она хочет ему что-то сказать. На ней лица не было. Алеша согласно прикрыл глаза, мол, не волнуйся, понял. Он знал, о чем речь.

Во время перерыва между песнями Алексей незаметно покинул музыкантов и прошел в маленький зал, откуда был проход на кухню.

— Ну что — дозвонилась?

— Его до сих пор нет! Уж в это время Жорж всегда дома, — сказала Лариса очень взволнованным голосом. — Я думаю, что-то случилось…

Алеша посмотрел на часы: время шло к полуночи.

— Да, не похоже на него. Обычно по вечерам он никуда не ходит. И где его носит ночью? — Он обеспокоенно достал пачку сигарет.

— А Шарлю ты звонила еще раз?

Лара обескураженно махнула рукой:

— Конечно! А ты как думал, почему я так волнуюсь, Женька до сих не вернулась в Биарриц. Представляешь?

В подсобку заглянул Марк, солист и руководитель ансамбля. Увидев воркующую, как ему показалось, парочку, он недовольно протянул:

— Леха, ну ты че? Сейчас твоя сольная партия «Подмосковных вечеров»! Кончай курить! Быстро на место!

— Иду, иду, я только на минутку вышел… — И, придав лицу беспечный вид, Алексей вышел в зал ресторана.

А у Лары голова шла кругом. Она очень волновалась за Женю и не допускала даже мысли, что та скрывается от нее. Они были близкими подругами, и тайн между ними не было еще с тех пор, когда Евгения Щеглова попала в передрягу с Гуревским. Это случилось как раз перед тем, как Лариса с ней познакомились. Она тогда Женьке очень морально помогла, хотя никогда в глаза не видела ее любовника. Знала всю эту трагедию со слов.

«Ну что могло с ней случиться, Господи?» — Она не находила себе места и чувствовала себя виноватой, что отпустила Женю в отель. Надо было тащить ее к себе домой, без всяких разговоров! Наверняка что-то случилось в гостинице! Лара вспомнила истерику подруги в машине и ужаснулась: ну конечно! Она же сказала, что гэбисты вышли на нее!

Страх за подругу охватил ее. «А куда делся Кондаков? И что теперь делать?» Она опять кинулась к телефону, но ей крикнули из зала:

— Лариса, прими двух клиентов!

— Ну куда тащатся на ночь глядя! — бросив трубку, в сердцах ругнулась она и взяла блокнот и ручку. А когда вышла в зал и увидела ночных посетителей, то потеряла дар речи. В голове мелькнуло — начинается!

Двое мужчин сидели за столом, у самого выхода, и не сводили с нее холодных и спокойных глаз. Раньше она никогда их здесь не видела. За километр было видно, что они здесь не просто так, чтобы зайти и повеселиться. На клиентов у опытной Лары было чутье. У нее внутри все оборвалось:

— Я вас слушаю, господа!

— Триста грамм «Столичной», салат «Оливье», две порции цыплят «по-киевски» и клюквенный морс, — уверенно заказал пожилой, с бегающими глазами, седовласый мужчина и бросил пачку сигарет на стол. Приветливо улыбаясь, Лариса как ни в чем не бывало сказала:

— У нас сегодня есть черный хлеб из Москвы и свежая икра! Не желаете?

Мужчины переглянулись.

— Спасибо. С удовольствием! — сказал один из них, с противными старомодными усиками, и вальяжно откинулся на спинку стула.

Лара вернулась в подсобку, прошла на кухню и только здесь почувствовала, что ей плохо. Ее нервы сдали. Все случившееся за последнее время: исчезновение Женьки, молчание Кондакова — выбило ее из колеи. И еще эти!

Алеша заглянул к ней на кухню:

— Лар, видела субчиков?

Лариса кивнула и приложила палец к губам — вокруг сновали официанты и работники кухни.

— Потом, дорогой. Потом. — И надев на лицо дежурную улыбку для клиентов, она вышла в зал. — Пожалуйста, холодная водочка, господа!

7

За окном было совсем темно. Вдалеке мерцали огоньки отдаленных селений да проплывали мимо освещенные платформы пригородных станций. Жорж сидел на откидном сиденье в самом конце вагона, полностью погрузившись в свои мысли и, казалось, ничего не видя и не слыша. Мысли и чувства обрушились на него как смерч или вихрь, и у него не было сил бороться с этой стихией. Да и желания сопротивляться этим чувствам не было. Скорее наоборот, ему хотелось подчиниться этим переживаниям и ощущениям полностью. Невозможно было объяснить, почему эта удивительная женщина вызывала в нем столько теплых и сентиментальных эмоций. «Милая моя…»

Электричка медленно подплыла к станции. Он спрыгнул на платформу и, увидев большие электронные часы, удивился, что уже перевалило за полночь. Давненько уже так поздно не возвращался он домой!

Жорж, размахивая руками и подпрыгивая, как мальчишка, предался воспоминаниям прошедшего вечера.

После короткой встречи в кафе «Трокадеро» они перенесли свидание в брассери на вокзале Аустерлиц. Немного посидели там, для видимости выпили пива и отправились в небольшой алжирский ресторанчик под названием «Тажин». Этот ресторан славился самым лучшим кускусом в Париже. Кондаков любил этот ресторан, малоизвестный широкой публике, особенно французской, и часто использовал его для приватных встреч. Для этого было несколько причин: во-первых, клиенты — в основном арабы, и было легко заметить случайно забредшего европейца. А во-вторых, хозяин ресторана — алжирец Кераб, был свой, что называется, в доску парень. Он сам лично обслуживал Жоржа и любил поболтать с ним о том о сем, сетуя частенько на французов:

— Мы для них — Salles Entrangeres! (грязные иммигранты), — жаловался он ему, считая, что его клиент — поляк. Кондаков посмеивался и, не подавая виду, соглашался: ты прав, дружище, так оно и есть!

Встретившись в брассери на вокзале, Алла и Жорж, словно тайные любовники, прячущиеся от посторонних глаз, по отдельности вошли в ресторан. Сначала зашла Аллочка и следом, с интервалом в десять минут, Кондаков. Первое, что сделал Жорж в эти десять минут: осмотрел все машины, припаркованные возле ресторана. Парижские автомобильные номерные знаки — 75, показывали, что нет посторонних: загородных или дипломатических. Это успокаивало, но не настолько, чтобы совсем расслабиться. Напротив ресторана находился банк «BNP», тоже хорошо: каждый проходящий мимо, а тем более стоящий прохожий, прекрасно просматривался из окна «Тажина». Жорж заказал столик заранее.

«Нет, по-моему, сегодня ужин должен пройти спокойно. Даже если что, то не сегодня…» — подумал осторожный Кондаков и вошел в галдящий бар при ресторане.

Алла улыбнулась, когда Жорж сел напротив и взял ее за руку: «Ну теперь, здравствуй, милая моя…» — и поцеловал ее руку. Ей сразу стало хорошо и спокойно, и все проблемы как бы отодвинулись: волнения, беспокойные мысли, а что будет завтра… переживания о прошлом, которого, казалось, и не было. Все словно улетучилось под потолок, завешанный резными многоцветными восточными фонарями, в которых мигали и трепыхались свечи. Она опять улыбнулась и порозовела лицом: какая разница, что будет завтра, если сегодня так хорошо!

Ужин был экзотически чудесный. На закуску взяли острейшую чакчуку — арабскую яичницу, замешанную на шалфее, так что Аллочка до слез закашлялась — адская смесь специй и перца обожгла ей язык и губы.

— Ну ничего себе яичница! Жорж, предупреждать надо!

Кондаков от души посмеялся над раскрасневшейся от жгучих специй Аллой. Ну а когда принесли на большом фарфоровом подносе горячий кускус из баранины и курицы, приправленный ароматными травами и тающими во рту овощами на пару — ахнули от красоты гастрономического натюрморта. А о вкусе и говорить нечего — пальчики оближешь! Но справится с таким количеством еды, конечно, не смогли. Свадьбу можно накормить!

Кераб посмеивался:

— Это вам не французские «мини-пля»!

«Это уж точно», — сыто закивали они в ответ.

Закончили «праздник живота» восточными сладостями, от которых, правда, рот и пальцы слипались. Да, теперь понятно, почему у арабов такой темперамент!

Их столик находился у самого окна, на узком подоконнике которого стоял металлический светильник-башенка с резными разноцветными витражными окошечками. Внутри башенки горела свеча и освещала часть стола и кусочек улицы. Они сидели, как тогда, в кафе «Трокадеро», отрешенно сцепившись пальцами рук, глаза в глаза. Кераб принес две маленьких чашечки кофе и, поднимая вверх густые черные брови домиком, улыбаясь, сказал:

— Этот кофе приготовила специально для вас Аиша, — и он кивнул головой в сторону бара.

Молодая женщина в восточной одежде — рабочая форма официанток, помахала им рукой.

— Кофе — необычный! Гадальный! Наговоренный на любовь и счастье! Правда, правда! — и поставил перед скептически улыбающимся Жоржем чашку и вторую перед Аллой. — Когда выпьете, переверните на блюдце, и Аиша вам скажет будущее…

Кофе был крепким и очень сладким. Жидкости в чашке было буквально на глоток, но от этого глотка внутренности обожгло бодрящей изысканной влагой.

— Уф… это как чакчука! — задохнулась от кофе Аллочка и перевернула чашку вверх дном.

— Ты веришь в гадания? — улыбаясь, спросил Жорж.

Алла серьезно на него взглянула, задумалась на секунду и медленно проговорила:

— Сегодня — да! — И, протянув руку в сторону Жоржа, перевернула его чашку. — А ты? Ты веришь? Кондаков продолжал улыбаться и молчал.

— Нет, Жорж, может быть, конечно, это все чепуха… Но интересно. Давай погадаем? Жорж, пожалуйста! — Кондаков согласно закивал головой и помахал рукой в сторону бара: — Аиша!

Молодая стройная женщина, улыбаясь, медленно подошла к ним:

— Добрый вечер, месье-дам! — и, полыхнув на них черными глазищами, взяла в руки обе чашки. Алла и Жорж переговорщически переглянулись и внимательно уставились на предсказательницу. Аиша молчала, а затем испытующе посмотрела сначала на Жоржа, потом перевела взор на Аллочку. Алла напряглась, что-то подсказывало ей: молчание — плохой знак.

Наконец Аиша в замешательстве проговорила:

— Я не буду ничего вам рассказывать. Простите, это может быть сплошная ерунда! — И она широко улыбнулась: — Я надеюсь, вас не устроит, если скажу неправду?

— Нет! — в два голоса воскликнули Алла и Жорж. — Только скажите, мы будем вместе? — они ожидающе смотрели на женщину.

— Кофе сегодня ужасный! Помол слишком мелкий, не для гадания! Следующий раз! Хорошо?

— Ну, может быть… — начала Алла.

— Нет, нет, считайте, что кофе вы не пили. И денег я с вас не возьму! — Аиша забрала посуду и, быстро зайдя за барную стойку, тихо сказала хозяину по-арабски: — Что-то у них недоброе произойдет… нехорошее.

Кераб в ответ засмеялся:

— Ага, наверное, вторые половинки застанут их на месте преступления, где-нибудь в кровати! Сразу видно, что любовники без стажа…

Аиша возмущенно замахала руками:

— Ничего смешного, трагедия, я тебе говорю. А ты мой глаз знаешь, к цыганке ходить не надо!

Тут Кераб рассердился:

— Иди работай, гадалка, и не каркай беду! — И, улыбаясь, вышел в зал и дружески подмигнул Жоржу.

— И что это могло бы значить? Почему гадалка отказалась говорить? — спросила Алла, глядя прямо Жоржу в глаза.

— Да ерунда! — рассмеялся Жорж, но глаза его оставались серьезными. Он взял ее руку и прижал к своей щеке: — Я хочу, чтобы мы были вместе… всегда! Ты будешь со мной, что бы ни случилось?

Аллочка молчала и лишь гладила его колючий подбородок. Потом тихо, одними губами, произнесла:

— Да.

После ресторана он проводил Аллу домой на такси. Выйдя из машины, она неожиданно вернулась и, приоткрыв дверцу салона, нагнулась и поцеловала Жоржа в губы. Очень быстро, как будто боялась задержаться и не уйти. Он попытался выйти за ней следом, но Алла посмотрела ему в глаза и прошептала:

— Не надо, пожалуйста! — Потом еще раз приблизилась губами к его щеке: — Мне очень трудно сейчас возвращаться… — она махнула рукой в сторону дома — туда… — И, захлопнув дверь машины, не оборачиваясь, ушла. Жорж закрыл глаза и откинул голову на спинку сиденья: милая моя… Волна нежности опять накатила на него.

И вот после такого прекрасного счастливого вечера он брел к себе в «берлогу», так называл свой дом Жорж, один. Приступ отчаяния от одиночества снова охватили его.

Уже открывая дверь дома, он услышал телефонный звонок. «Да кто же это может быть?» — вспомнил он об утреннем оборвавшемся звонке и, не снимая мокрых после дождя ботинок, прошел через прихожую в гостиную.

— Я вас слушаю, — ответил он по-французски и, услышав знакомый голос, перешел на русский: — Подожди, успокойся. Женя, говоришь? А что она делает в Париже? В каком отеле?

Не снимая мокрого плаща, он с телефонной трубкой сел в кресло. Звонила Лариса.

— Лара, не тараторь! Не волнуйся! Мне надо подумать… Скажи Алексею, завтра утром я жду его на нашем месте в одиннадцать. Он знает — где…

Жорж положил трубку. Его безмятежное состояние души растворилось в думах и тревогах о завтрашнем дне.

— Значит, Евгения в Париже? Просила помощи у Лары и Алеши. Интересно!

Жорж встал с кресла, разделся и понял, что спать и этой ночью ему не придется. Он поднялся в кабинет. Написал два рапорта. Один о встрече с Аллой в ресторане «Тажин», второй, подробный, во всех деталях, — про Евгению Бержар. Не откладывая в долгий ящик, обе бумаги отправил факсом шефу (вдруг что-нибудь случится ночью). Он посмотрел на темные окна, и впервые за много лет ему стало не по себе. Переодевшись в халат, Жорж положил пистолет в карман ночной пижамы. Прислушиваясь к звукам за окном, он долго ворочался и наконец, под утро, забылся чутким и тревожным сном.

8

Супермаркет шумел, как растревоженный улей. Народу было тьма. В это время, вечером, даже тележек на всех не хватало. Верочка взяла красную пластмассовую корзинку, бросила в нее вязаную шапочку и перчатки.

«Душно тут как!» Она посмотрела на очередь, в основном из усталых француженок средних лет, которые толкали нагруженные доверху тележки с продуктами на среднестатистическую семью, и порадовалась тому факту, что живет одна. Она быстро наполнила корзинку ассортиментом всех одиночек: яйца, хлеб, молоко, сосиски. На завтраки вполне достаточно! Готовить Вера не любила.

С кислым выражением лица встала в очередь. И как всю жизнь люди убивают драгоценное время на «бытовуху»? Ужас! Оплачивая товар в кассе, посмотрелась в зеркальное полотно у выхода: шапку лучше не носить, и для чего утром время тратила на прическу? — начала было поправлять волосы и застыла на мгновенье. Ей показалось в отражении, мелькнувшем за спиной, что-то знакомое. Кто это? И не поверила своим глазам: Не может быть! Автоматически взяла сдачу:

— Спасибо!

Нет, наверное, показалось!

Боясь повернуть голову, она сложила покупки в пакет и пошла к выходу. Потом резко повернулась, надеясь разглядеть видение, отразившееся в зеркале, но никого не увидела. Человек исчез. Это был тот самый коротышка, что следил за Лизой. Вера сразу его узнала. Она остановилась в недоумении и, не зная, что предпринять, задержалась у выхода. Может быть, все-таки ошиблась? Тот был в пальто. А на этом человеке была «дутая» синяя куртка.

Вера вышла из супермаркета. «Надо проверить, если за мной тоже следят…» — встревоженно подумала она и, не оглядываясь по сторонам, зашла в кафе на углу авеню Бюжо, откуда хорошо просматривался стык трех улиц. Заняв позицию у окна, заказала кофе. Человек в пуховике исчез. «Странно. Очень странно, — беспокойно вглядывалась в окно Вера. — Ну кому я нужна? Лиза — понятно, заокеанская птица! Неужели это французы? Если это КГБ, тем более странно. Я сама как бы имею к ним отношение… Ерунда какая-то!»

Она еще долго сидела, не зная, что предпринять. «И зачем пью кофе на ночь? Надо было сок…» — и отодвинула вторую чашку с эспрессо.

За окном смеркалось. Вера тянула время уже за чашкой травяного чая, напряженно вглядываясь в опустевшие улицы. Ничего подозрительного.

«Делать нечего, надо идти домой!»

Она медленно вышла из кафе и направилась в сторону посольства. Стало совсем темно. Ей припомнилась вчерашняя встреча с Элизабет: так здорово провели время! После занятий они ходили в кино, посмотрели новый американский фильм «Человек дождя» с Дастином Хоффманом и смеялись в темноте зала, мол, ловко устроились: с экрана неслась речь на английском, титры были на французском, а переговаривались девушки между собой по-русски. Не практика, а мечта для лингвиста! После сеанса ужинали в китайском ресторанчике «Чанг вог» у метро «Бельвиль» — там имперские пирожки — класс!

Под эти мысли она почти дошла до посольства и оглянулась: блеклые фонари освещали пустынный бульвар Ланн. Одинокие прохожие вдали пробегали в сторону метро «Дофин». Ни души. Ладно. Можно вспоминать дальше. Ну так вот, в этом китайском ресторане Вера призналась подруге, что хотела бы жить на Западе и боится возвращения в Москву. Вместо ожидаемой радостной поддержки, дескать, молодец, давай! — Лиза понимающе посмотрела на нее, но комментировать не стала, лишь деликатно сказала:

— Я тебя хорошо понимаю, Вера! — и заговорила на другую тему.

Было непонятно: то ли ее действительно это не интересовало, то ли она специально ушла от разговора, чтобы потом предложить что-то конкретное. Кто ее знает? Но Вера почувствовала, что Лиза приняла информацию положительно. При прощании, она по-дружески поцеловала ее, сказав:

— Верочка, ты — молодец! — и очень крепко сжала руку подруги.

Что ж посмотрим, что она предложит. А если нет? Поживем, увидим.

Когда Вера стала переходить дорогу к посольству, еще раз незаметно обернулась. Перспектива от метро до университета «Дофин» просматривалась прекрасно. За ней никто не следовал. Совсем успокоившись, зашла на территорию посольства, но все же решила доложить о своих подозрениях Петровичу. Кто их знает, что за этим стоит? Может, сам «соседушка» наводит тень на плетень?

Показав пропуск на проходной, Вера прошла к своему подъезду. В надвигающейся темноте в окне соседа горел свет. Она поставила пакет с продуктами у своих дверей и позвонила в квартиру Петренко.

9

Утро мерцало серым и мокрым рассветом в окна дома и было угнетающе депрессивным. Как, впрочем, и настроение Кондакова. Жорж по своей натуре — ранняя пташка — не позволял себе поваляться подольше даже после бессонной ночи. Он лежал с открытыми глазами и чертыхался на себя. Не спалось, хоть убей! Что делать, пришлось встать. Ну не мог он спать после семи утра. Ранний завтрак всегда был одним и тем же вот уже много лет: кофе из кофеварки и тосты с маслом. Усмехнулся этому факту, по своей натуре был гурманом в еде.

Едва дождавшись девяти утра, поспешил на электричку на девять двадцать.

Прежде чем встретиться с Алексеем Артемовым, он решил зайти в офис своего отдела и поговорить с Пеншковским. Тревожное предчувствие не оставляло его после того, как он узнал, что Евгения Бержар была в Париже, а потом пропала. Как в воду канула. Исчезла она из гостиницы, куда ее привезли Алексей и Лариса. Домой в Биарриц она не вернулась.

Пройдя длинными лабиринтами коридоров, Кондаков постучал в кабинет своего шефа и открыл дверь. Жан, зарытый с головой в бумагах, поднял совершенно лысую голову от стола и, увидев Кондакова, радостно воскликнул по-русски:

— Привет, товарищ! — и рассмеялся своему, как он думал, приколу.

На что Кондаков парировал на польском:

— Добжий день, пан Пеншковский!

Разговор был неофициально-дружеским. Старший по рангу и возрасту Жан с симпатией относился к работящему и интеллигентному коллеге. Ну и, видимо, общие славянские корни сказались.

Внимательно выслушав последнюю одиссею товарища, он изумленно, чуть по-женски, всплеснул руками:

— Жорж, дружище, ну ты — идиот! — Он даже встал из-за стола и в волнении начал кружить по кабинету. — Ни одна женщина, — он посмотрел на него с нескрываемым удивлением и разочарованием, — ни одна! — даже жена и любовница, не должны знать профессиональных секретов и тайн!

Кондаков, как провинившийся мальчишка, сидел с опущенной головой и даже не пытался оправдываться. Он знал, что Пеншковский абсолютно прав — он действительно идиот.

Немного успокоившись, Жан дружески похлопал по плечу совсем расстроившегося товарища.

— Ну, ну, Жорж. Давай вместе выкручиваться из создавшейся ситуации.

Кондаков поднял голову и серьезно сказал:

— Не волнуйся, Жан, сам вляпался, сам и буду выкручиваться!

Он решительно придвинул кресло к столу и взял лист бумаги.

— Слушай, что я думаю… Во-первых, опасности в целом для отдела и для операции «Репатрианты» нет. Никто об этом не знает, даже сами «репатрианты»! Они друг друга и в лицо-то никогда не видели. Каждый в отдельности думает, что он выполняет миссию и не больше! То, что я — Кондаков-Гуревский, ничего, кроме имени, не значит для них. Если это провал, то касается только меня и моей жизни. Понимаешь?

Пеншковский с интересом слушал его, усевшись на подоконник.

Жорж воодушевленно продолжал:

— Дальше. То, что я — Гуревский, было известно Евгении Бержар много лет. Алла Дюшен узнала об этом позавчера.

Кондаков взял на столе лист бумаги и начертил свое имя. От него провел стрелки: Бержар — Дюшен…

— В тот вечер, когда я сказал Алле Дюшен, что я — Гуревский, — он вздохнул и развел руками, ну, что, мол, тут поделаешь, это уже случилось, — Бержар была в гостинице, где, видимо, ее и прихватили.

Пеншковский все с нарастающим интересом слушал его. Он соскочил с подоконника и снова сел в кресло напротив Жоржа:

— Так, так, интересно мыслишь…

Кондаков бегло взглянул на Жана, придвинул лист ближе к нему и написал внизу, подчеркнув жирной линией: КГБ. И бросив ручку на стол, медленно проговорил:

— Я в этом не сомневаюсь! Моя задача: узнать, что случилось с Евгенией Бержар. Где она? Что сказала агенту КГБ, если это имело место? И от этого уже и плясать.

Жан Пеншковский согласно кивнул головой, задумчиво откинулся на спинку кресла и укоризненно сказал:

— Не было у бабы заботы, купила порося… А? Ну, давай расхлебывай!

Проводив его до двери, он дружески похлопал его по плечу:

— Ну, ты знаешь, Жорж, если нужна помощь — я в твоем распоряжении. — И уже в дверях добавил: — И осторожней со своей балериной. Знаем мы этих красивых!

Жорж на мгновенье смутился и сказал нерешительно:

— Сам не знаю, что на меня нашло. Я в ней почему-то уверен! Она не такая, как все… — покрутил головой. — Если не прав, винить никого не буду. Сам виноват!

Пеншковский, потирая рукой блестящую лысину, рассмеялся в ответ:

— Господи Боже мой, что делает с умными людьми любовь? Делает их дураками!

Кондаков тоже засмеялся, мол, что тут скажешь, если оно так и есть, и, махнув рукой, вышел в коридор. Он опаздывал на встречу с Алексеем в одиннадцать часов. Было уже без двадцати.

10

Впервые за эту зиму в Париже выпал настоящий снег. Не снежный дождь, мокрый и липкий, который и до земли-то не долетал, а белый, пушистый, хлопьями сыпавший с неба. Еще вчера были серые дома и грязный асфальт, и вот, за одно мгновение ночи, Париж превратился в светлый, праздничный и притихший город. Элизабет выглянула в окно и ахнула, залюбовавшись редким снежным явлением уже уходящей зимы.

«Как хорошо бы погулять, где-нибудь по паркам Фонтенбло! — подумала она. Но вспомнив о своей ситуации полулегальной жизни, вздохнула: — Не очень-то разгуляешься». Вчера она опять заметила «топтуна». Это был уже третий: безликий, среднего роста, в кепи — «боб».

Она смотрела на заснеженный тротуар и радовалась выпавшему снегу, словно ребенок, а вспомнив, для чего, собственно, она выглянула в окно — вздохнула и стала внимательно просматривать улицу до угла проспекта. Было тихо, светло и пустынно. Мадам в красной яркой куртке, выгуливавшая собачку, прошла к противоположному дому. Шумная стайка молодых людей, играющих в снежки, пронеслась мимо. И опять тишина и благодать.

Лиза отошла от окна и решила заняться делом: нужно было подготовить курсовой проект к первому апреля. А она еще и не приступала к работе. Уже за столом опять подумала о Вере. Элизабет нуждалась в ее помощи. Получив «добро» от своего шефа, Лиза начала думать о том, как лучше и деликатнее вовлечь подругу в операцию «Волковы». Задача предстояла не из легких: нужно было сфотографировать их или проникнуть в квартиру, чтобы удостовериться, что это — те самые Волковы. Снимки, полученные любым путем, будут переправлены в Вашингтон, чтобы эксперты могли сопоставить с имеющейся у них фотографией 1945 года. Но как сделать так, чтобы они ничего не заметили и не заподозрили?

Элизабет отодвинула тетради: не работается что-то…

После обеда решила прогуляться по снегу, пока не растаял. Достала из шкафа теплую куртку с капюшоном, замоталась длинным шерстяным шарфом и вышла из квартиры. Лестничная площадка была заставлена коробками, мебелью и связками книг. Удивилась: это что такое? Потом увидела, что из соседней квартиры выезжают соседи — эмигранты из Румынии. Коробки и мебель стояли так плотно, что она еле пробралась к лифту. Не дождавшись — видимо, внизу разгружали вещи, — Лиза спускалась по лестнице и думала: «Интересно, кто вселится теперь?» Если честно, она была рада отъезду многочисленного и шумного семейства.

На улице она вдохнула холодный воздух и зажмурилась от яркого света. Солнце вылезло из-за туч и осветило подтаявший снег. Природу не обманешь: весна вылезала клочками земли, сияющими лужами и мокрыми крышами. Элизабет улыбнулась и подумала: «Весна!»

Сегодня они с Верой идут в Центр Помпиду на выставку, открывшуюся в Музее современного искусства. Поговорю с ней серьезно, а там как получится. Она отбросила беспокойные мысли, опять начинавшие ее доставать. Потом отвлеклась на проблему — ноги промокли. «Угораздило туфли надеть! Ничего себе море разливанное!» — остановилась она перед огромной лужей. Словно канатоходец, по кромке пешеходного тротуара Элизабет осторожно двинулась дальше. Увлеченная своими мыслями, она не заметила, как высокий человек, следовавший за ней всю дорогу, перешел на другую сторону улицы и спустился в метро.

11

Поезда бесшумно, словно корабли в гавани, подплывали и отплывали от платформы станции. Кондаков сидел у окна и думал, что все-таки во Франции пригородные парижские электрички — великолепны. В большинстве своем скоростные, двухэтажные, с мягкими удобными сиденьями. Одно удовольствие ездить на них. Вот одна из них мягко отплыла от перрона. Жорж отбросил газету и уже залюбовался пролетающим скоростным поездом дальнего следования. Это чудо техники, со скоростью триста километров, ракетой пронеслось со свистом мимо и исчезло за чертой навесного моста. А на притихшую платформу сыпал снег и тут же таял.

Алеша незаметно подошел к столику с чашкой кофе, который он уже заказал в баре, и сел рядом. Они так делали, чтобы не привлекать к себе внимания официантов. Помолчали. Алексей ровным и спокойным голосом, без эмоций, рассказал о случившемся. Кондаков внимательно слушал.

— Так ты говоришь, что Женя хотела рассказать что-то исключительно важное?

Алеша кивнул светлой головой:

— Да, она была очень взволнована и отказалась ехать к нам. Все время твердила, что хочет остановиться в гостинице. — Он виновато вздохнул и, отвернувшись в сторону, сказал: — Я, идиот, проморгал ситуацию, конечно, ее надо было везти к себе без разговоров.

Кондаков успокоил его:

— Это ничего бы не изменило. Ее прихватили бы позже. По дороге домой, например.

Алеша согласно кивнул, но тут же с горячностью возразил:

— И все же надо было выслушать ее! По крайней мере узнали бы, что на самом деле случилось! — Алексей с досады махнул рукой. — Мы даже не знаем, что они хотели от нее?

Жорж спокойно прервал его:

— Потише, пожалуйста! Не кипятись. Может, просто хотели опять ее заставить работать на них? — И облегченно, про себя, вздохнул: кажется, Женя не успела сказать Алексею и Ларисе о том, что Леонид Гуревский — это он. Это важнее всего.

Алексей перебил его:

— Жорж, ты не понял самого главного. У нее была какая-то тайна, которую гэбисты хотели заполучить любыми путями! — И он, увидев, что Кондаков жестом успокаивает его — мол, потише — снизил голос: — Женька сказала, что боится за жизнь дочери и родных!

Алеша с шумом отодвинул от себя чашку.

— Нет, что-то случилось с ней! Как ты думаешь? — Он серьезно и вопросительно посмотрел на Жоржа.

Кондаков молчал. Шум приближающегося поезда прервал их разговор. Немногочисленные пассажиры, стоявшие на платформе, исчезли вместе с электричкой. Над станцией нависла тишина, прерываемая объявлениями о движении поездов. Кондаков отодвинул чашку и спокойно посмотрел на взбудораженного Алексея:

— Передай Ларе, чтобы меньше говорила в ресторане об этом, и вообще сделайте вид, что ничего не произошло. И ни в коем случае не звоните ей домой! Понял?

Алексей упавшим голосом спросил:

— Ты думаешь, что действительно все так серьезно?

Жорж улыбнулся печально:

— Я ничего не думаю. Сначала надо выяснить, где Евгения и что с ней случилось. А потом думать будем. Добро?

Артемов согласно кивнул головой. А Жорж продолжал:

— Я постараюсь выяснить, где Женя и, как только ситуация прояснится, сразу сообщу. — Кондаков посмотрел на часы. — Надо разбегаться. Сейчас твоя электричка, возвращайся в Париж, а я для видимости еще тут посижу.

— Хорошо. — Алеша встал и, не глядя на Жоржа, вышел на платформу.

Результат встречи вдохновил Кондакова. Может быть, не так все плохо, и Женя ничего не сказала кагэбэшникам, если они вообще были. Хотя в глубине души он понимал, что не стоит надеяться на чудо. Надо готовиться к самому худшему. Он посмотрел в окно. Алеша, махнув ему на прощание рукой, заскочил в поезд.

— Что ж, надо тоже двигать…

Жорж встал из-за стола и пошел на другую сторону станции, к газетному киоску. Ему предстоял длинный путь домой в противоположном направлении.

12

Открывая дверь в квартиру, Алла услышала голоса, доносящиеся из гостиной. Интересно, кто? Гости приходили к ним редко, а если и приходили, то всегда заранее обговаривали день и время. Без приглашения тут не принято заходить «на огонек», как, например, в России. Она настороженно прислушалась и узнала голос Кристин, сестры Даниэля.

«С чего это она вдруг решила нас навестить?» — недовольно подумала Алла. Отношения с золовкой были более чем прохладные, да и, честно говоря, в данный момент у нее не было никакого желания развлекать гостью и стоять у плиты. Она безумно устала от бессонных ночей и раздражения на мужа, который все больше и больше вызывал к себе неприязнь. Алла сняла плащ и прошла в гостиную, где за столом сидели муж и его сестра.

— Здравствуйте!

Они замолчали и испуганно переглянулись, словно воры, пойманные на месте преступления.

— Добрый вечер, — без особого радушия в голосе произнесла Кристин и даже не подумала встать ей навстречу, чтобы поцеловаться, как обычно. А Даниэль нервно подскочил на стуле, быстро поднялся и виновато засуетился вокруг неожиданно возвратившейся жены. Было видно, по выражению лица, что он пытался понять, слышала ли Алла, о чем они говорили.

— Шери, ты сегодня рано… — и он поцеловал ее не в губы, как обыкновенно, а в щеку. Алла подняла вопросительно брови, мол, что, не ждали?

По создавшейся напряженной обстановке она догадалась, что говорили о ней.

— Простите, я вам не помешала? — спросила Алла, стараясь не глядеть в лицо мужу. Ей было неприятно видеть, как он прячет глаза и ненатурально суетится.

— Ах, нет, нет, я зашла на минутку. — Кристин встала из-за стола, отодвинув чашку с недопитым кофе. — Извините, Алла, я без предупреждения, по нашим семейным делам…

От Аллы не ускользнуло, как они опять сконфуженно переглянулись.

— Может быть, Кристин, вы поужинаете с нами? — уже мягче спросила Аллочка, решив не лезть не в свои дела. Ей было достаточно собственных проблем. И она заставила себя даже улыбнуться.

— Спасибо, меня ждут дома к столу. Я засиделась и так. — Кристин посмотрела на маленькие часики, висевшие на золотой цепочке у нее на груди. Она поцеловала брата и, не глядя на Аллу, пошла в прихожую и уже оттуда с ней громко попрощалась. Даниэль вышел за сестрой на лестничную площадку, и они еще немного о чем-то поговорили.

«Господи, как они мне все надоели со своими французскими штучками!» Алла села в кресло перед телевизором и когда муж, виновато опустив голову, вернулся в гостиную, тихо спросила:

— Даниэль, в чем дело?

Он, не глядя в глаза, также тихо ответил:

— Семейные дела, узнаешь позже! — и побледнел лицом.

И тут Алла, видимо взвинченная неприятными эмоциями за последнее время, сорвалась:

— А я? Я теперь — не семья?

Даниэль, отвернувшись, молчал. Он смотрел в одну точку и нервно барабанил пальцами по столу. Этот тихий монотонный стук окончательно вывел ее из себя:

— Я тебя спрашиваю, ты считаешь, что я не принадлежу семье?

— Шери…

— Никакая я тебе не шери! У меня имя есть! Если ты забыл, напомню — Алла!

Даниэль встал и еще больше побледнел:

— Так вот, Алла! Мы давно уже не семья! Да и никогда по-настоящему ею не были…

Он подошел к ее креслу и завис над ней с искаженным от злости ртом:

— Ты сама постаралась все сделать, чтобы не быть семьей.

Алла никогда не видела мужа, душку и угодника, в таком взвинченном состоянии и облегченно вздохнула. Ведь в душе уже давно ждала скандала или банальной разборки, но сама боялась начинать. Она обрадовалась: он сам, сам! Сам все это затеял. Слава Богу!

— Ты давно уже не в семье и живешь сама по себе! — Тут он неожиданно замолчал и смутился, по-видимому, ожидая оправданий или извинений со стороны жены, чтобы поверить, что это не так. А вдруг они — все еще семья? Он смотрел с ожиданием и волнением на холодное и прекрасное лицо своей жены, которое не выражало ничего, кроме презрения.

— Вот и чудесно! — Алла встала с кресла. — Ты сам мне заявил, что мы — не семья. Я согласна! С этой минуты это — так!

Даниэль, не ожидавший такого поворота, подошел к ней близко и взял ее за руку:

— Шери!.. Прости, Алла… Нам надо серьезно поговорить…У меня есть на это все основания… — Он не мигая смотрел ей в глаза и часто задышал, как бывает при боли в сердце.

— О че-е-ем?! Господи, о че-е-ем ты собираешься со мной говорить?! — Аллочка удивилась себе, что умеет кричать, и замолчала.

Она смотрела на расстроенного Даниэля и вдруг ей стало жалко мужа, ставшего таким поникшим и несчастным. Она прекрасно осознавала, что в этой ситуации он совсем ни при чем… «Стоп! — приказала она себе. — Сама виновата во всем!» Но ее словно покатило по наклонной вниз, и уже ничто не могло остановить. Сейчас Алла боялась только одного: что не дай бог он начнет просить прощения, а она, мягкая по натуре, смирится, и все останется как есть. Она вдруг поняла, что сейчас у нее в руках есть шанс: оставить этот дом, где она чувствовала себя одинокой и несчастной при живом муже, и уйти. У нее был шанс начать новую жизнь, пусть не такую благополучную, спокойную и надежную. Пусть. Все равно это лучше, чем продолжать обманывать и изворачиваться. Все эти мысли охватили ее полностью и толкнули на решительные действия, на какие она, по натуре, была мало способна в нормальной обстановке.

Даниэль подошел и взял ее за руку:

— Шери…

— Нет, это невозможно! — Алла выдернула непослушные от волнения пальцы из рук Даниэля и у нее возникло желание ударить его, чтобы окончательно разрушить надежду на примирение. Она подняла руку и, неожиданно, заплакала. Уткнувшись лицом ему в грудь, она сотряслась от безудержных рыданий. Сквозь слезы она пыталась ему объяснить, то и дело поднимая заплаканное лицо: — Прости меня, Даниэль, пожалуйста! Ты очень хороший муж… Правда! Это я! Я… — Она подбирала слова на французском языке и совсем запуталась, не зная как сказать, что она — дрянь… Получалось как-то примитивно, на уровне детских разборок, что-то типа: плохая девочка… Алла посмотрела ему в глаза и опять испугалась, потому что увидела, что он готов простить ее. Это не входило в ее планы. Она резко отстранилась от него и, собравшись с духом, скороговоркой выпалила: — Даниэль! Мы должны расстаться! Сейчас!

Даниэль взял ее лицо в свои дрожащие руки и долго смотрел ей в глаза. Потом тихонько оттолкнул ее от себя и тихо сказал:

— Поступай как знаешь, я не могу держать тебя силой, но знай, я — твой муж и здесь твой дом! Ты всегда можешь вернуться… — и с обидой в голосе закончил: — При одном условии — ты расскажешь всю правду! Я давно о многом догадываюсь…

Алла молчала, опустив голову, понимая о чем он говорит — ну и хорошо, что догадывается, ну и слава Богу…

Даниэль отвернулся и медленно прошел на кухню.

«Так мне и надо!» Она, все еще боясь, что муж передумает, зашла в спальню, где практически жила в последнее время, и в спешке начала складывать в большую дорожную сумку самые необходимые на первое время вещи. От волнения она плохо понимала свои действия и даже не думала, что идти ей, собственно, некуда.

Раскрыв дверцы шкафа, она отпрянула — это еще что такое? Ее вещи были перевернуты и в беспорядке разбросаны. Алла в изумлении села на кровать и схватилась за голову руками: раскрытая косметичка валялась на полу, а прикроватный коврик был усыпан стофранковыми купюрами. Тут она все поняла. И ее передернуло от негодования. «Гадость, какая гадость: он рылся в моих вещах!»

Она бросила сумку в сторону, непослушными руками собрала деньги в сумочку и быстро вышла из комнаты.

Даниэль молча проследовал за ней по коридору. Было видно, что он изрядно выпил.

— Уходишь? Ну, ну… Деньги прихватила? — И он, натянуто улыбаясь, протянул ей пластиковую папку. — Не забудь, здесь паспорт и твои бумаги… — Его опять качнуло. — Салю, шери! Скатертью дорожка!

— Спасибо, Даниэль, — Алла опять чуть не заплакала, — я потом тебе все объясню. Не думай обо мне плохо!

Муж, сложив руки на груди, молчал. Дверь захлопнулась. Всё. Он не остановил ее. Она перевела дыхание: значит, так и надо!

Еще не зная, куда идти, вышла на улицу. Было темно и холодно. Увидев зеленый огонек такси, Алла отчаянно замахала рукой.

13

Возвратившись из Москвы, Борис Зверев был в отличном настроении и полон решимости довести операцию «Серпан» до конца. На это были причины: он получил благодарность от шефа за хорошую работу и новое задание — проследить связующую нить: Гуревский-Кондаков — Евгения Бержар — ресторан «Балалайка (Лариса Квин — Алексей Артемов). Надо было незаметно вплести в эту цепочку, из предполагаемых агентов французских спецслужб, мадам Дюшен и уже через нее напрямую выходить на Гуревского.

Шеф определенно намекнул, что он им был нужен — живой или мертвый! Лучше, конечно, мертвый. Убрать без шума: несчастный случай. Пусть потом доказывают, что это не так. Детали надо разработать на месте в зависимости от сложившихся обстоятельств.

Вот этим сейчас и занимался Борис Александрович. Он набросал план на неделю и подчеркнул — понедельник. Ну конечно, завтра — понедельник! День встречи с Аллой! Зверев внутренне напрягся при этой мысли и закрыл бумаги. Что ни говори, а он чувствовал себя виноватым перед ней. Не надо было с ней так резко разговаривать. Понимая, что перегнул палку в последнюю встречу, оставив ее в номере одну, несчастную и заплаканную, Борис сейчас пожалел об этом. А в то же время, что было делать? В конце концов, сделал-то правильно: расставил все на свои места. Тут он виновато вздохнул: конечно, можно было бы и помягче. Он вдруг поймал себя на мысли, что жалеет о случившемся и что, в принципе, встречи в отеле можно было бы продолжить. В любом случае надо позвонить, решил он.

На следующий день, утром, ровно в 10 часов, Зверев набрал знакомый номер. Никто не отвечал. «Может быть, неправильно набрал номер?» — подумал он и закрутил диск опять. Никого. Долго держал трубку. Длинные гудки безразлично и монотонно доказывали, что говорить с ним не желают. Борис Александрович в ярости бросил трубку:

Продажная тварь! Доиграешься! Он был уверен, Алла Дюшен решила показать свою гордость. Немного успокоившись, взял себя в руки и еще раз позвонил. Слушая унылые гудки, с тревогой подумал: «Уж не случилось ли там чего?»

Благодушное настроение, привезенное из Москвы, исчезло в раздражении, злости и беспокойстве. Ну вот, говорят же: не радуйся заранее!

Что это: блажь балерины в женской безвредной обиде или месть оскорбленной любовницы, способной на все? Об этом он не подумал в тот вечер. А зря! Предчувствие нехорошего охватило его.

Каждые полчаса Зверев набирал номер, все еще надеясь услышать голос Аллы. Безуспешно. Оставив бесполезное занятие, Борис Александрович решил позвонить вечером. И даже если ответит муж Аллы, представиться бывшим коллегой жены, приехавшим в Париж из Ленинграда, мол, привез письма и подарки от родных.

Сосредоточенный на возникшей проблеме, Борис забыл об обеде и других делах, запланированных со вчерашнего дня. Интуиция подсказывала ему, что все это — не просто так! Неприятности будут уж точно!

Едва дождавшись восьми вечера — времени ужина всех французов, Зверев в волнении набрал номер. Ответил месье Дюшен. Борис, специально, на очень плохом французском, спросил Аллу.

— Мадам здесь больше не живет, — сказал месье Дюшен и вежливо предложил: — Я могу записать ваше имя, и если она позвонит — передам.

Борис поблагодарил и спросил:

— А могу я с ней связаться? Дело в том, что в Париже я буду только два дня. Может быть, у вас есть ее номер телефона или адрес?

Расстроенный голос мужа (Борис уловил интонации отчаяния) сказал:

— Простите, но я не знаю, где она! Алла обещала позвонить, когда устроится. Перезвоните завтра. — И он, попрощавшись, повесил трубку.

«Понятно, — с облегчением подумал Борис Александрович. — Семейные разборки! Это не самое страшное в нашей ситуации».

Окончательно успокоившись, он, с новым приливом сил, энергично разложил бумаги и начал работать. Завтра много дел. Ну, а мадам Дюшен никуда не денется! Сама объявится. И Зверев самодовольно улыбнулся: «Деньги-то теперь необходимы, как никогда. Ничего, подождем».

14

В три часа утра Вера открыла глаза. Посмотрела в темноте на светящийся циферблат часов, вздохнула и снова сомкнула ресницы. Долго ворочалась, перевернула подушку, натянула одеяло почти на голову, но сон не шел.

— Да что же это за наказание! — разозлилась она и встала, понимая, что больше не заснет. Накинула халат, в темноте, на ощупь, влезла в любимые «тигрики» и прошлепала на кухню. Включила электрический чайник и, не зажигая свет, села у окна. Блики от фонарей, горевших на территории посольства всю ночь, освещали маленькое пространство кухни. Чайник мирно урчал в темноте, и она опять чуть было не заснула за кухонным столом. Долго, а может, так показалось, она сидела, поджав под себя ноги, на неудобном жестком стуле и ей совсем не хотелось двигаться. Спать совсем расхотелось. Налила себе горячий чай и сразу согрелась и успокоилась. «Пойду еще полежу», — решила она, но даже не приподнялась с места. Она боялась опять впасть в бессонницу. Это так ужасно: ворочаться в постели без сна. Подперев голову руками, она задумалась.

А мучило ее сейчас, она поняла, что именно. Вчера вечером Вера отнесла Петренко рапорт о своих встречах с Элизабет Вайт. И там не было ни слова о настоящих отношениях с Лизой! Вот. Вера сделала глоток горячего чая. Нет, конечно, она точно и в деталях описала время и место их встреч, на тот случай, если (а сейчас, после супермаркета, она была в этом уверена) за ней следят, но ни слова о том, что случилось в китайском ресторане, и о фотографии Волковых. И даже сама боялась подумать о том, что Лиза, косвенно, предложила ей сотрудничать на американскую разведку. При этой мысли Веру бросило в жар: «Что я сделала? Зачем согласилась помочь?» — Она понимала, что легенда с наследством — лишь предлог сделать фотографии таинственной пары для американских спецслужб. Не совсем уж Вера наивная, как могла показаться.

Горячий чай согрел ее и успокоил. Она легла в кровать и постаралась уснуть. День предстоял быть длинным и суматошным. А еще — тут Верочка улыбнулась — вечером в кафе на авеню Гюго она встретится с Антуаном. Вера уткнулась лицом в подушку. Милый и смешной, он был явно в нее влюблен. Впрочем, что тут скрывать, Антуан тоже понравился Верочке. Думая о нем и вспоминая последнюю встречу — их первый поцелуй в его машине — она успокоилась и заснула.

Ей приснился отец — Андрей Владимирович. Он хватал ее за руки и пытался снять часики, которые подарил ей перед отъездом в Париж. Вера сопротивлялась, вырывала руку, старалась оттолкнуть сильного и властного отца и убежать. Но, к ее ужасу, дверь распахнулась и сосед, Петр Петрович, бросился к нему на помощь. Вместе они скрутили ей руки и, сорвав часы, рассмеялись громко и злорадно. Потом начали корчить рожи, паясничать и, что называется, валять дурака. Верочка плакала от обиды и потери, а потом вдруг побежала от них из маленького и темного помещения. За порогом (какое счастье!) стояла Лиза и протягивала ей руки навстречу. Коридор был бесконечно длинным, и Элизабет, словно издеваясь, все время удалялась, а шаги бегущих за ней отца и соседа громыхали и приближались. Сил бежать у нее не было, вместо крика у нее вырывался глухой стон: нет, нет! — но они нагнали ее.

— Лиза, Лизочка, помоги! — кричала она в слезах… и проснулась.

Маленькие часики лежали на своем месте на тумбочке, у изголовья кровати. Слава Богу, сон! Вера взяла горячими руками прохладный металлический корпус и прижала к груди. Было только пять часов утра.

15

Запах чистого гостиничного белья, ужасного, казенного, желто-белого цвета, действовал на нервы и не давал заснуть. Алла пребывала в состоянии глубочайшего нервного потрясения.

Отель был среднего разряда, без изысков, но чистенький и тихий.

Таксист привез ее сюда поздно вечером, когда она объяснила, что ей нужна гостиница на одну ночь, желательно, недорогая, но в Шестнадцатом округе. И вот на улице Коперника она нашла себе приют.

Несмотря на то, что жизнь ее резко изменилась и она еще не знала в какую сторону, скорее всего, в худшую, — ей вдруг стало хорошо и спокойно. Мучительная связь с Борисом и ставший постылым муж — две вещи, которые мучили ее сознание и душу, теперь так неожиданно и резко отошли в сторону. Она словно обрезала эти две нити, опутавшие ее, казалось, навсегда.

Алла лежала с открытыми глазами. Слезы, душившие ее весь вечер, высохли и стянули лицо в неподвижную маску. Она встала и прошла в маленькую ванную комнату. Тусклый искусственный свет осветил ее бледное лицо в зеркале, и она показалась себе призраком в ночи: настоящая сомнамбула!

Сейчас она пожалела, что не взяла с собой косметику или хотя бы ночной крем для лица. Да и вообще надо было взять сумку с необходимыми вещами. Даже косметичка была только с деньгами и документами. «Вот угораздило сорваться и впопыхах не подумать ни о чем! — было расстроилась она, но неожиданно улыбнулась своему отражению: — Крем? Какая ерунда! Самое главное, завтра будет утро. Будет новая жизнь. Будет все!»

Она набрала ванну и легла в теплую успокоительную воду. Согревшись и совсем успокоившись, Аллочка нырнула под одеяло. Расслабленно подумала о том, что надо отдохнуть, хорошо выспаться. Завтра надо будет покинуть временное укрытие в полнейшую неизвестность.

За окном с равномерным шумом проезжали машины, освещая фарами полоски безликой стены и потолок в мелкую трещинку. Алла крепко зажмурилась и приказала себе: спать! Сон не шел. Она прислушалась: к шуму за окном прибавились посторонние звуки. Что это? В соседнем номере, через стенку, слышались веселые голоса. Снова машина фыркнула в темноте. Заиграла музыка. «Ну музыку-то зачем ночью?»

Равнодушная чужая жизнь пела, смеялась и проносилась мимо. Алла подумала: «И никому до меня нет никакого дела. Если я завтра умру, мало что изменится вокруг». Она коротко вздохнула и ничуть не огорчилась этому безрадостному факту. Как ни странно, эти печальные мысли не могли омрачить радость освобождения. Алла даже попыталась нарисовать картину своего будущего существования: «Завтра в обед пойду в “Балалайку”. Узнаю, где можно снять меблированную квартиру на первое время. На полгода денег хватит», — решила она и, ритуально поцеловав туфельки-талисман вместо ночной молитвы, перевернулась лицом в подушку. Уже засыпая, начала мечтать: «Найду квартиру, буду искать работу. Любую». Потом опять улыбнулась и зашептала, словно внушая себе:

— Никто, никто мне не нужен! Ни Зверев, ни Даниэль, ни Жорж. Я сама себе хозяйка! Буду работать, привезу Любашку из Ленинграда… Никто, никто мне не нужен… Я сама, сама, сама…

16

Ужасная новость облетела всю русскоязычную коммуну Парижа: Женя Бержар пропала. Невероятно, но она не вернулась домой из Парижа. Шарль Бержар, прождавший два дня и уверенный, что она поехала в столицу к своему доктору, обзвонив всех ее знакомых, в том числе врача, в конце концов потерял терпение. Узнал, что жена находилась в Париже всего один день, переночевала в гостинице, которую утром покинула. Как он выяснил позже, есть свидетели ее выезда из отеля — консьерж гостиницы. То, что она села в поезд Париж — Сен-Себастьян в восемь сорок утра, подтвердили проводники, а на вокзале ее видели и запомнили в кассовом зале. Но в Биаррице она не вышла.

Когда, на вторые сутки, Женя не объявилась, Шарль сразу же заявил в полицию об исчезновении супруги. Но получил бумагу от безразличных чиновников, что надо ждать трое суток, после чего будет объявлен официальный розыск. Таков закон.

— Подождите, может быть, мадам где-нибудь отдыхает… — заявили они ему в участке. «Проклятые чиновники!» — махнул на них рукой Шарль и по своей инициативе отправился в Париж, оставив трехлетнюю дочь своей матери.

Первое, что он сделал, нашел людей на вокзале, которые, посмотрев на фотографию его жены, подтвердили, что она была в поезде. Потом отправился в ресторан «Балалайка», там работала близкая подруга Жени.

Лариса была в полном отчаянии и не знала, что сказать мужу своей подруги. Рассказать всю правду о кагэбэшниках — а вдруг Шарль не в курсе ее прошлого? А если она завтра объявится и обвинит Ларису в предательстве?

Решила частично сказать правду, частично скрыть. «Скажу, приезжала вечером, попросила отвезти в гостиницу, утром собиралась к врачу… Все! Больше ничего не знаю! Если случилось что-то серьезное — сам все узнает из официальных источников. Я здесь ни при чем!»

Шарль сидел за столиком для «своих». Лариса прихватила тарелку с закусками, налила рюмку ледяной водки и вышла к нему в зал.

Он, нервно комкая салфетку, пожаловался на полицию.

— Их совершенно не волнует, что с ней могло что-то случиться! — Шарль, извинившись, высморкался. Было видно, что он в полном отчаянии. — Я говорю им, что уже больше месяца она сама не своя, толком не ест, не пьет, плачет потихоньку… я же вижу! Перестала даже заниматься маленькой дочерью… Понимаешь? Это ведь не нормально!

Лариса поставила перед Шарлем тарелку, сочувственно слушая его рассказ.

— А они мне вопрос: как вы жили в сексуальном плане в последнее время? — Он бросил салфетку на стол. — Ну при чем тут секс? А? — Посмотрел на Ларису и выпил рюмку. — Они думают, что она уехала к любовнику под предлогом того, что к доктору… Представляешь? Так и намекнули, мол, не беспокойтесь, такое бывает, удовлетворится и скоро объявится. Каково? А, Лариса? Вместо того, чтоб поднимать всех на ноги и искать!

Лара пододвинула ему тарелку и жалостно сказала:

— Ты закуси, Шарль. Наверное, толком не ел все эти дни?

Шарль даже не взглянул на еду:

— Спасибо, Лариса! Я не могу есть. Не хочу. — Он поднялся из-за стола. — Я очень благодарен тебе за информацию и за адрес гостиницы. Сейчас поеду прямо туда.

Он поцеловал Ларису и, закутав шарфом шею, вышел из ресторана.

— Бедный, бедный Шарль! — Лариса голову могла отдать на отсечение, что с подругой случилось что-то ужасное. Ведь если бы Женька была жива — да никогда, никогда не оставила бы дочь и мужа. Уж она-то знает свою подругу!

Проводив Шарля, Лара вернулась в зал, убрала со стола и со страхом подумала: «Что-то Алешка не звонит. Интересно, что он узнал от Жоржа? — и вздрогнула от неожиданного стука. — Легок на помине! Алешка!»

Алексей с озабоченным видом осмотрел ресторан и, убедившись, что никого нет, кроме Ларисы (был перерыв после обеда), серьезно сказал:

— Все, мать, уходим в подполье! — Он подошел к ней совсем близко и обнял за плечи: — Понимаешь, сейчас начнется возня с двух сторон. Французы с одной будут копать, что случилось да как…

Лара испуганно всплеснула руками:

— Господи, что же делать? Может, сказать, что мы ничего не знаем?

— Глупости! — оборвал ее Алексей. — Ты что, маленькая? Докажут в три секунды, что мы отвезли Женьку в отель, — и заподозрят в еще большем. Врать нельзя! Лучше говорить, как есть, только без кагэбэшных деталей. Пусть в этом сами разбираются. Лариса согласно кивнула:

— Все правильно, Алешечка, все правильно… — Потом запричитала: — Господи, да что же это такое? Только этого нам не хватало!

— Подожди, Лар! Ну что ты раскудахталась… — он посмотрел ей в глаза и совсем тихо сказал: — Не это самое страшное. Французы — ерунда! Я боюсь другого — кагэбэшники тоже начнут шебуршиться. Понимаешь, им будет интересно узнать, что Женя нам сказала при последней встрече.

Лариса, прижавшись к Алеше, испуганно замерла и опять воскликнула:

— И что же теперь нам делать? Лешенька, что делать?

Алексей молча достал сигарету и затянулся:

— Надо все продумать до мелочей и всем говорить одно и то же…

Лариса курила редко и сейчас, не выдержав нервного напряжения, взяла сигарету:

— Ты прав, надо все переждать. Дуть в одну дуду, мол, Евгения приехала в Париж инкогнито, встретилась потихоньку с нами, так как подозревает, что у нее рак. Дескать, скрывает это от мужа и остальных. Просила нас никому ничего не говорить.

Алеша курил и с интересом слушал, а Лариса вдохновенно импровизировала:

— Ну вот, мол, хочет убедиться у своего врача, так это или нет…

Алексей восхищенно смотрел на нее:

— Молодец! Ты, Ларка — гений! — Он поцеловал ее. — Я так и скажу Кондакову!

— Ты с ним говорил?

— Нет, только созвонились. Встречаюсь с ним завтра, в одиннадцать, на прежнем месте. Ты же знаешь, по телефону мы не обсуждаем проблемы.

Лариса еще крепче прижалась к нему и кивнула:

— Может, он что-нибудь придумает, а?

Они обнялись и почувствовали, что свалившееся на них несчастье сблизило их, как никогда.

— Лешик, помни, что бы ни случилось, я люблю тебя!

Когда раздался стук и послышался голос в дверях, они вздрогнули и разомкнули руки: кого несет в это время — между обедом и ужином?

В дверях стояла Алла Дюшен:

— Простите, я не помешала? Можно к вам?

17

Посидеть за столиком в кафе на привокзальной площади не удалось. Лепил мокрый снег, и ветер продувал насквозь платформу и террасу. Март напомнил парижанам, что еще рано радоваться весне. Пришлось зайти внутрь небольшого прокуренного помещения и занять единственный свободный столик в проходе между баром и лестницей, ведущей к телефонам-автоматам и туалетам. Через минуту к ним, извинившись, подсел мужчина и заказал пиво с солеными орешками. Алеша и Жорж переглянулись — пошли? — и они встали.

Жорж предложил Алексею проехать на электричке до конца ветки и обратно. В это время поезда почти пустые: час пик прошел, до вечерней осады вагонов — рано.

Они вышли из привокзального кафе к подошедшей электричке. Лепил мокрый снег. Выбрали полупустой вагон и сели на свободные места, уткнувшись в развернутые, только что купленные в вокзальном киоске газеты.

Жорж был в курсе, что Евгения исчезла.

— Понимаешь, как сквозь землю провалилась! — негодующе взмахнул рукой Алеша.

— Да, плохие дела, — Кондаков взглянул на него и отложил газету на сиденье.

— Она нам так и сказала: мол, боюсь не за себя, а за дочь и за семью в Москве. — Алексей вопросительно смотрел Жоржу в глаза и тихо спросил: — Ты думаешь, ее схватили за то, что много знала? Тогда непонятно, почему сейчас, а не десять лет назад, во времена «невозвращенства»? А? Ничего не понимаю! — И он опять серьезно посмотрел на Кондакова.

Жорж, догадываясь о реальной причине трагедии, молчал. Не мог же он сказать, что, возможно, является причиной исчезновения Жени (если действительно с ней что-то случилось)? Ведь только она хранила его тайну еще с тех времен, когда они работали в паре. Десять лет назад. Возможно, ее увезли подальше (если не хуже!), чтобы она не успела предупредить об опасности, нависшей над ним? Кто знает, что случилось на самом деле? Он понятия не имел, что ответить Алексею. И чтобы хоть как-то успокоить его, сказал:

— Я думаю, ей предложили снова сотрудничать — стучать на вас, для примера, — она отказалась, ну и…

Жорж развернул газету и замолчал, к ним подошел контролер. Дождавшись, когда человек в железнодорожной форме удалился в другой конец вагона, Алексей взволнованно возразил:

— Ну, а зачем надо было срочно ехать в Париж и что-то нам рассказывать?

Алеша до сих пор не мог себе простить, что не выслушал Женьку в тот проклятый вечер.

— Как раз все логично, — спокойно ответил Кондаков. — Она хотела предупредить, что вы на заметке у КГБ! Бьюсь об заклад!

Алексей, согласившись, кивнул:

— Может быть. Тем более обидно! Она хотела нас предупредить! А мы… — Он с досадой стукнул кулаком по колену.

— Не горячись! Кто виноват? Никто! Так случилось, и ничего уже изменить нельзя. Надо думать, что делать дальше.

Алеша, отвернувшись к окну, молчал. Они подъезжали к конечной станции. Жорж поднялся и уже при выходе из поезда сказал:

— Сейчас возвращайся в Париж на следующей электричке. Действуйте, как договорились: версия — та, которую вы с Ларой предложили.

Алексей удивленно посмотрел на него:

— Какая версия?

— Ну то, что, де, Евгения приехала тайно к врачу…

Тот согласно кивнул:

— Хорошо. Я скажу Ларисе.

Жорж, надвигая шляпу почти на глаза, продолжал:

— И еще, надо на время прекратить наши дела. Никаких контактов со мной. Я ухожу в сторону, пока все не успокоится.

Алеша внимательно слушал.

— Когда придет время, я сам выйду на вас. Если что-то срочное — звоните рано утром. Все понятно? Бывай! — и он вышел из вагона.

— Пока! — Алексей кивнул головой и вышел вслед за ним. На перроне он, спохватившись, нагнал Жоржа. — Да, чуть совсем не забыл! Вчера заходила Алла Дюшен…

Кондаков, стараясь не выдать волнение, безразличным голосом спросил:

— Что-нибудь просила передать?

Он вдруг почему-то испугался, что за это время что-нибудь случилось. Мало ли? Сегодня вечером они договорились встретиться в «Тажине» в восемь часов.

Алексей, получая удовольствие от произведенного эффекта, сделал многозначительную паузу:

— Нет, ничего не передала. Но сказала, что ушла от мужа и ищет квартиру!

От этой новости Жорж, по-видимому, потерял голову и, забыв об осторожности показывать свои чувства, совсем близко подошел к Алеше и взволнованно спросил:

— Как ушла? И где же она теперь?

Алексей хитро, как будто был в курсе душевных дел Кондакова, улыбнулся:

— В каком-то отеле на первое время.

— Да что же случилось? Она рассказала вам с Ларой?

— Нет, ничего такого не сказала. Только то, что ушла от мужа и перебралась в отель. И все.

К противоположной платформе подошел поезд на Париж, и Алексей, не договорив, а лишь махнув на прощание рукой, побежал к подземному переходу. Мысли Кондакова с последних трагических событий с Женей переключились полностью на Аллу. «Что же там за эти сутки произошло?» — Жорж посмотрел на часы. Два часа дня. Надо дожить до вечера. И он, тяжело вздохнув, направился в здание вокзала.

18

— Петрович, слышь… — Борис Александрович откинулся на спинку кресла и удовлетворенно потер руки. — Информация подтвердилась: Георгий Кондаков и Леонид Гуревский, бывший любовник мадам Бержар-Щегловой, а теперь руководитель группы «Репатрианты» — одно лицо! А? Каково?!

Зверев взял увеличенную фотографию Гуревского и приложил к ней для сравнения фото Кондакова, сделанное в ресторане «Балалайка» своим человеком, когда Жорж заходил на встречу с Ларой. «Вот ведь какой самоуверенный — якобы поужинать! Вот и прокололся!» — хмыкнул Борис Александрович.

Петренко подошел к столу, взял очки и близко поднес фотографию к глазам. Долго и внимательно рассматривал:

— Ишь ты! — ухмыльнулся он — Ну, надо же себя так довести! Килограмм тридцать, наверное, сбросил. Вот это да! — Потом еще пристальнее всмотрелся и удивленно присвистнул: — Господи Боже мой, а с носом-то что он сделал?

— Пластическая операция, — приблизив карточку к свету настольной лампы, ответил Зверев. — Если бы я не знал точно, что на этой фотографии Гуревский, никогда бы не подумал на него! — Борис Александрович опять потер от удовольствия руки. — Очень хорошо, Петрович! Молодец! Значит, говоришь, пять тысяч франков?

— Я дал три. Говорю: хватит пока. Нужен адрес, где он скрывается, тогда еще получишь.

— Молодец, старик!

Петр Петрович засиял от похвалы:

— Стараемся, Борис Александрыч!

— А ты уверен в этом Борщевском? Как давно он в «Балалайке»? — закуривая сигарету, спросил Зверев и протянул пачку Петровичу.

— Не, я американские не курю, принципиально! — И он достал коробку «Жетан», продолжая докладывать: — Ну, месяца три. Перед Рождеством его взяли в помощь для проведения новогодних праздников. Да вот задержался. — Петренко с наслаждением затянулся. — Нет, он молодец! Из кожи лезет, чтобы заработать. Подружился с музыкантами, потихоньку от хозяев подпаивает их и подкармливает. Он ведь помощник шефа на кухне и в курсе всех их делишек. Как говорится, стал «своим» среди «чужих»!

— Очень хорошо, Петрович! Давай тоже дернем по сто грамм!

Зверев встал, вытащил из бара-холодильника бутылку водки, разлил по рюмкам:

— Прости, дружище, закусить нечем, а вниз идти не хочется. Ничего?

— Ничего, скоро обед уже, тогда закусим. Ну, Борис Александрыч, за тебя! Такое дело провернул!

— Петрович, за нас, дорогой!

Они выпили. Еще немного поговорили о том о сем, и Зверев проводил Петренко до дверей.

— Спасибо, Петрович! Очень вовремя ты с этим Борщевским! Молодец!

— Ну, давай! — Они попрощались.

Борис вернулся к столу и снова разложил на столе бумаги и фотографии Гуревского-Кондакова. «Так, голубчик мой, теперь уж точно не увернешься!» — Он посмотрел на часы: ничего себе поговорили! Было три часа. Хорошие новости немного взбодрили его. После выкрутаса Аллы — ишь мне гордая и самостоятельная нашлась! — Зверев был готов убить ее. Столько сил вложено — и все коту под хвост! А ведь он с самого начала сделал на нее ставку на контакт с Гуревским.

«Ничего, никуда не денется! Не захочет — заставим!»

Борис Александрович, несмотря ни на что, рассчитывал на Аллу Дюшен. Ведь она была уже почти «своя» в ресторане «Балалайка».

Надо сказать, Зверев разработал сразу две линии по выходу на Гуревского-Кондакова: Алла Дюшен и «сладкая парочка» — Лариса Квин и Алексей Артемов. Ему доложили, что именно к ним захаживал Георгий Кондаков. Значит, Артемов? — Борис вспомнил, что уже встречал это имя. Алексей Артемов? Ухмыльнулся: редкое русское имя… потом радостно хлопнул себя по лбу: ну да, конечно! Тот самый музыкант, который подал документы на возвращение в СССР. Ничего себе! Значит, он связан с группой «репатрианты» и, следовательно, с самим Гуревским!

Зверев даже подскочил от озарения, снизошедшего на него: «Очень хорошо! Будем следить за этим балалаечником день и ночь».

Он размашисто что-то написал на листке бумаги. Бросил ручку, а затем, быстро приписал: Алла Дюшен и поставил восклицательный знак. «Голубушка ты моя ненаглядная! — за тобой тоже присмотрим, не волнуйся!» — злорадно хмыкнул Борис Александрович и взял ее фото.

Не откладывая дело в долгий ящик, он позвонил в центр и назначил встречу агентам наружного наблюдения. Захватив фотографии балалаечника, Гуревского и Аллы, он собрал бумаги и вызвал служебную машину.

Азарт охотника-преследователя уже захватил все его существо и требовал немедленных действий. По горячим следам.

19

«Нет, все-таки хорошо иметь знакомых в “русском” Париже!» — радовалась Алла, осматривая небольшое меблированное помещение. Однокомнатная квартира на третьем этаже без лифта, окнами в зеленый тихий дворик, находилась в Семнадцатом округе Парижа у метро «Курсель».

«Это то, что надо! На первое время, конечно», — устало вздохнула Аллочка и бросила на стол ключи.

Она заплатила за месяц вперед хозяйке квартиры — пожилой польской даме, хорошо говорившей по-русски, и получила расписку об оплате.

Все еще не веря, что так быстро решилась проблема с жильем, Алла села в кресло и включила телевизор. Сразу стало как-то спокойнее и веселее: она не привыкла находиться одна. Это было впервые в ее жизни. Сколько себя помнит, всегда жила в семье. Детство и юность с родителями. Потом — с мужем и дочерью и, наконец, в Париже с Даниэлем. И вот — одна.

«И что дальше?» — Алла растерянно вжалась в кресло.

Встала, выглянула в окно — садик чудненький! — походила кругами по еще чужой квартире и развела руками: а действительно, дальше-то что?

Так и ходила она по комнате туда-сюда. «Нет, надо чем-то заняться: иначе с ума можно сойти!»

Позвонила Даниэлю, сообщила, что с ней все в порядке, и оставила свой номер телефона. Разговор был короткий, без выяснения отношений. Она специально позвонила мужу на работу, так как все еще боялась, что он предпримет попытки вернуть ее домой — уговорами или угрозами. К ее удивлению, Даниэль был спокоен и холоден. «Живи как хочешь!» — заявил он ей. Такая перемена была обидна ей. Да Бог с ним! Теперь тем более надо искать работу. Вот и хорошо!

Тот факт, что ей предстоит жить здесь неопределенное время, заставил взглянуть другими глазами на свое временное жилье. Когда мадам Тешински показывала квартиру, она практически ничего не видела от усталости, ей было все равно после проведенной ночи в отеле: лишь бы был свой угол. В тот момент она была согласна на все.

«М-да… хоромы!» — Алла огляделась. Действительно, квартирка была — так себе. Старомодная классически добротная мебель напоминала атмосферу ленинградской послевоенной квартиры на Петроградской, где жила семья ее матери. «Как интересно! Почти такой же большой дубовый шкаф с зеркалом, как у бабушки!» Шкаф разгораживал комнату на две половины: спальню, где стояла широкая кровать, накрытая потертым покрывалом, и якобы гостиную с встроенной угловой кухней. Чуть дальше, в коридоре-тупичке, находились душ и туалет. Старый диван и мягкое полуразвалившееся кресло дополняли картину меблированного «рая».

«Все равно хорошо! — спокойно подумала Алла и передвинула кресло к окну. Разобравшись с мебелью, она прикинула, что надо бы и свои вещи привезти из квартиры мужа. — Сделаю это сейчас, пока Даниэль на работе!» Удивительно, но ключи он сам положил в папку с документами, видимо, надеялся, что жена одумается и вернется ночью или на следующий день. «Ни за что!» — нахмурилась Алла и вызвала такси.

Надо спешить: у нее есть два-три часа, чтобы забрать и перевезти вещи. Часы показывали начало пятого. В восемь вечера Жорж будет ждать ее в ресторане. При мыслях о Жорже замерла на секунду: волнение сразу пропало, волна уверенности и тихой радости накрыла ее, и она вышла из дома улыбаясь. Молча села в такси. Шофер удивленно посмотрел на нее и тоже чему-то улыбнулся. Так и ехали они и всю дорогу улыбались. Когда увидела в окне знакомый дом, улыбка пропала, и волнение вновь охватило ее. Осторожно, словно вор в чужой квартире, стараясь не глядеть по сторонам, она, не разбирая вещи, бросила на пол из шкафа самое необходимое: одежду, белье, русские книги. Потом задумалась над горой видеокассет: может быть, это не самое нужное в моей ситуации? И отчаянно махнув рукой, затолкала с силой несколько кассет в большую дорожную сумку. Собрав вещи, села на кровать, огляделась и заплакала, понимая, что никогда сюда больше не вернется.

Написала записку мужу, попросив прощения, и приложила коробочку с браслетом и золотыми часиками, что, мол, не беспокойся — вещи забрала только свои. Послышались какие-то звуки у двери. Сердце забилось от страха: не дай бог, Даниэль вернется и застанет ее врасплох. Прислушалась. Тихо.

Она вынесла сумку на улицу. Знакомый таксист радостно шагнул ей навстречу и улыбнулся: мадам! — но, увидев слезы на ее глазах, замолчал и помог поставить сумку в багажник.

— Добрый день, мадам Дюшен! Уезжаете в отпуск?

Алла обернулась и, увидев знакомую даму, живущую этажом ниже, вышедшую с собачкой во двор, слабо махнула ей рукой: прощайте, мадам Бенье! — и села в салон машины. Слезы снова навернулись на глаза. Скорее, скорее отсюда! Оказывается, еще очень больно отрываться от привычной жизни. Таксист понимающе взглянул в смотровое зеркало и рванул на предельной скорости к периферийной кольцевой дороге. Нырнув в туннель, машина затерялась в потоке автомобилей.

20

Преподаватель, что называется, заливался соловьем, объясняя студентам важность фонетических нюансов в произношении различных диалектов французского языка. Впервые Вера не очень внимательно слушала своего любимого профессора, думая о своем. Ну как, скажите, в ее шатком положении соединить две линии в одну? Следить за Элизабет для «своих» и сделать фотографии пожилой пары для «чужих»? Она знала — невозможно долго усидеть на двух стульях! Надо что-то делать: необходимо обвести вокруг пальца Петровича, выполняя его указания, в тоже время не вызвать подозрений, что она помогает Лизе.

Верочка очень боялась. У нее поджилки тряслись только от одной мысли, что она связалась с американцами. Иногда она даже подумывала, а не сознаться ли во всем Петренко — пока не поздно?

Лиза, внимательно повторяющая рулады фонетических упражнений и понятия не имеющая о мучениях подруги, улыбнулась ей и помахала рукой, мол, привет, дорогая. И Вере стало стыдно за свои мысли.

Попыталась вникнуть в диалог двух студентов у доски, да какой там! Через какое-то время ее словно пронзила идея: может, обмануть всех и делать вид, что выполняет все для каждого, но не шевельнуть пальцем — ни для кого? Она так разволновалась от противоречивых мыслей и чувств, что не услышала, как прозвенел звонок на перерыв и Лиза ей что-то говорит.

— Да, да, конечно, давай на третий этаж, там открыли новое кафе самообслуживания, — ответила Верочка на предложение Элизабет пообедать вместе.

Служащие и студенты, словно пчелиный рой, гудели в кафетерии огромного здания. Вера вспомнила хитрую улыбку Петренко и его смешок в кулак: ты, Верушка, — плохая актриса… — ей даже показалось, что он притаился где-то здесь в зале и наблюдает за ней…

— Вера, что-нибудь случилось? — Элизабет взяла ее за руку, когда увидела, что подруга ставит тарелку с салатом не на свой поднос.

— Извини, Лиза, я очень плохо спала ночью…

Подруга внимательно на нее посмотрела и, когда они сели за отдаленный столик у стены, сказала:

— Так, давай выкладывай, что произошло? Между нами не должно быть секретов.

Вера виновато опустила голову:

— Ничего не произошло! Правда не выспалась! — и отвела глаза.

— Слышишь, Вер, или мы должны полностью доверять друг другу, или… — она посмотрела в глаза подруге, — или ты свободна! Забудь все, о чем мы говорили, и похорони мечту жить на Западе свободной. Тебя никто не принуждает! Вернешься домой в Москву…

Вера при этих словах вздрогнула:

— Нет, нет, Лиз, ты не поняла… — Она подняла голову и раскраснелась от волнения: — Я действительно плохо спала, потому что… теперь и за мной слежка!

Лиза перестала есть и тихо спросила:

— Те же самые, что и за мной?

Вера кивнула:

— Да. Пока заметила только одного.

— Ты уверена? — Элизабет оглянулась, и они почему-то перешли на шепот. Вокруг прибавилось народу и, несмотря на то, что говорили они по-русски, струхнули, мало ли…

— Да, теперь уверена. Сначала в супермаркете — такой противный, в «дутой» куртке. Подумала — может быть, ошиблась? А сегодня утром в метро, смотрю: точно он! Ехал в другом вагоне. Я его сразу узнала…

Лиза отодвинула тарелки и задумчиво уставилась в одну точку:

— Так. Значит, ты вызвала подозрение! Неужели все-таки это французы? — Она перевела взгляд на Веру и совсем тихо сказала: — То, что я тебя просила сделать, — не горит! Надо подождать. Поняла? — Лиза опять оглянулась: — Если, конечно, ты решила оставить все как есть.

— Да, да, конечно. — Вера покраснела и взяла подругу за руку. — Я точно для себя решила. Можешь не сомневаться!

Лиза Вайт сложила посуду на поднос:

— Я знаю, Вера, и не сомневаюсь! А сейчас пойдем возьмем кофе в баре на первом этаже…

Они пошли к лифту. Элизабет весело взглянула на взволнованную подругу и подхватила ее под руку:

— Успокойся, Верочка, ничего страшного не произошло! После уроков выйдем вместе и пойдем гулять по центру. — Она улыбнулась и подтолкнула ее в бок: — Пусть сталкиваются лбами вокруг нас!

Вера, обреченно пожала плечами и, махнув на все рукой, рассмеялась:

— Ты права, Лизочка! Пусть пасут нас, сколько душе угодно!

После откровенного разговора с Лизой Вера совсем успокоилась. Элизабет на нее не давит и дает ей шанс разобраться в себе и выбрать путь, который ее устраивает. Она с благодарностью взглянула на подругу, и они, предвкушая авантюрную прогулку по Парижу, побежали в класс. Звонок уже давно прозвенел.

21

— Лара! К телефону! — крикнули из зала.

— Иду, иду! Господи, как все надоели! — Лариса вышла из кухни и, поставив поднос на барную стойку, взяла телефонную трубку: — Слушаю… — ответила она по-французски. Долго слушала и ее брови от удивления то поднимались, то опускались. Не выдержав, упавшим голосом переспросила: — В Испании? А что она там делает? — И, заслонив телефонную трубку ладонью, прошептала стоявшему рядом Алексею: — Женька нашлась!

Заинтригованный Алеша приложил ухо с другой стороны трубки, но Лара ловко отодвинула его плечом.

— Так. А на штемпеле какое число? — Она продолжала слушать, изредка восклицая: — Не может быть!

Алеша, потеряв терпение, дергал Ларису за рукав, мол, что случилось-то?

— Хорошо. Спасибо за новости. Но знай, Шарль, я в это верю с трудом! — Наконец она положила трубку. Алексей тут же налетел на Лару с вопросами:

— Ну что там? Женя? Где она сейчас?

Лариса обвела глазами зал, где обедали немногочисленные посетители, и тихо сказала:

— Шарль получил открытку из Испании, на штемпеле дата следующего дня после ее исчезновения… Город Сан-Себастьян! Представляешь?

Алексей удивленно переспросил:

— Откуда? Из Испании? А что она там делает? Почему не звонит сама?

— Вот и я про то же самое говорю! — Лара недоуменно пожала плечами. — Все это очень странно. Пишет, что все нормально, она в Испании, и чтобы за нее не беспокоились. Каково? Не беспокоились!

Она с раздражением схватила поднос и пошла на кухню. Алексей, пораженный новостью, молчал. Рассчитав клиентов, Лариса вернулась к бару и все никак не могла успокоиться:

— Никогда не поверю, чтобы Женька просто так уехала в Испанию. Ни с того ни с сего! И чтобы вот так бросить ребенка надолго? Да ни за что, поверь мне, Леш!

— А Шарль уверен, что эта открытка от нее?

— Да. Говорит, что почерк ее, точно. Даже типичные ошибки и стилистические обороты в русском стиле, присущие только ей! К дочке обращается смешным семейным прозвищем — Дин-дин. Шарль отнес открытку в полицию на графологическую экспертизу! Но говорит, что без всякой экспертизы уверен на сто процентов, что это от Женьки! Каково, Леш?

Алеша разочарованно развел руками:

— Ну вот, а мы, как дураки, волновались.

Лара приблизилась к нему и перебила:

— Я не верю, что она по своей воле. — Она схватила его за руку и взволнованно зашептала: — Может быть, ее насильно туда увезли? А?

— Ну, и зачем им это надо? В Испанию! — Алексей, тряхнув прямой длинной челкой, вышел из зала. Он решил, что надо предупредить Кондакова, что Евгения Бержар жива и здорова! Наверное и скорее всего, просто рванула из Франции в Испанию, скрываясь от КГБ и ото всех.

Лариса задумалась: скажите на милость, в Испанию! А предупредить трудно? Да нет, на самом деле намного все серьезнее. Она в этом была уверена. Потом подумала: «Слава Богу, что еще не раскололась Шарлю про КГБ. Вот была бы дурой! Пусть сама теперь выкручивается!»

Если честно, Лара обиделась на близкую подругу, что та не сообщила ей о своем побеге за границу. Ее это задело за живое. Конечно, если это так на самом деле. Кто знает? Но, несмотря ни на что, на душе стало легче. Все-таки открытка! Ее рукой написанная! Может быть, действительно бросила все на свете? Никто же не знает, что случилось ночью в гостиничном номере? Вот и скрылась в неизвестном направлении.

Лара прислушалась: в ресторане установилась послеобеденная тишина, и только на кухне слышались голоса и позвякивание посуды. Алексей вернулся и в дверях молча ждал Ларису. Говорить ни о чем не хотелось. Только они открыли дверь на улицу, как с кухни их окрикнул Миша Борщевский:

— Ребята, возьмите закуски! Я вам приготовил пакет. — И он протянул Ларисе коробку с ветчиной и копченой рыбой. — Берите, берите!

— Спасибо, Миш, как-то неудобно.

— Ну не выбрасывать же! Осталось от сегодняшнего обеда нетронутым. Утром за завтраком слопаете! — И он, всучив пакет в руки Ларисы, убежал на кухню.

— Хороший парень, этот Борщевский! — сказал Алеша, и они вышли на бурлящую от народа улицу. В глаза бил яркий солнечный день.

22

Запах нежнейших пряностей и экзотических ароматов витал в воздухе, вливаясь в приглушенную музыку с восточным мотивом, и окутывал атмосферой тепла и неги. Жорж сидел в самом углу маленького зала и делал вид, что курит кальян. Конечно, кальян был прикрытием, как, впрочем, и чтение ненужной газеты в публичных местах. Как всегда, он пришел намного раньше, чтобы держать под контролем ситуацию в зале и вход в ресторан. Угловое окно выходило на входные двери, а черный ход, из кухни, хорошо просматривался и, при желании, можно было проследить за всеми входящими и выходящими из ресторана. Народу было немного, обычный будний вечер рабочей недели. В зале, где затаился Кондаков, сидела интересная колоритная пара: молодая тоненькая красотка восточного типа в ярком арабском одеянии и солидного возраста, холеный и важный на вид француз. Они зашли чуть позже Жоржа, но долго не задержались. В данный момент они собирались уходить после обильной трапезы и выпитой бутылки вина. Кондаков обратил внимание, что это была супружеская пара, когда француз расплачивался, сказал: принесите моей жене кофе… Интересно, что заставило эту девочку связаться с таким бегемотом? Наверняка бедность!

Пара удалилась. Жорж заказал кофе. Алла запаздывала и Кондаков начал беспокоиться. Не за себя — за нее. Ну как тут не волноваться, он не знал, что случилось. Почему она ушла от мужа в отель?

И, конечно, несмотря на уверенность, что Алла Дюшен не способна на предательство, червячок сомнения подтачивал эту веру в общем аспекте. Кто знает в этой жизни, во что и кому можно верить? Все же он решил ждать, пока не закроют ресторан, и даже попросил меню. Когда, уже уверенный, что Алла не придет, увидел в окне мелькнувший знакомый силуэт в светлом плаще, он облегченно расправил плечи.

Она села напротив, очень бледная и взволнованная:

— Прости, Жорж, я задержалась по очень важной причине. Перевозила вещи.

Он взял ее холодную руку и поцеловал замерзшие пальцы:

— Не важно. Самое главное, что ты пришла… — и Жорж прижал ее ладошку к губам.

Дрожащая свеча осветила ее ясноглазое и осунувшееся лицо.

— Жорж, я должна сказать тебе что-то очень важное… — она взволнованно сжала его руку. — Я ушла от мужа!

Алла замолчала, взяла бокал с налитым вином, глянула сквозь дрогнувшие ресницы на Жоржа и сделала глоток:

— Прости, я очень волнуюсь.

— Я знаю! — мягко успокоил ее Жорж. — Рассказывай все!

И как тогда, в первую встречу, Алла, словно под гипнозом, начала рассказывать. Ресторан сразу отдалился, музыка затихла, все окружавшее их исчезло. И только два человека, глаза в глаза, остались в страшной действительности, которая неумолимо надвигалась на них.

Алла замолчала и закрыла лицо дрожащими руками:

— Вот и все. Я одна!

Шум в зале и далекие голоса у бара вернули их в реальность. Снующие официанты убирали столы и всем видом намекали, мол, простите, ужинать собираетесь, а то вы одни остались?..

— Спасибо, в следующий раз, непременно! — пообещали они.

Ресторан закрывался.

Вышли на улицу опьяневшие, встревоженные и, несмотря ни на что, счастливые. Жорж, захмелевший от вина и любви, впервые за много лет не знал, что ему делать. Чутье, осторожность и бдительность разведчика притупились в нахлынувшем на него счастье. Разум отказывался думать о плохом: что за ними могут следить, что им негде вместе жить, что будущее неопределенно и тревожно. Он крепко держал Аллу за руку и повел ее маленькой тихой улочкой по ночному Парижу все дальше и дальше от ресторана, суеты бульвара, где сновали машины и кипела жизнь. Они долго шли в сиреневой темноте парижской ночи, и шума улицы почти не было слышно, она только давала о себе знать мерцаньем огней и витрин. Иногда они останавливались, целовали друг друга в губы и шли дальше. Алла доверчиво прижалась к нему и не хотела ни о чем думать.

На углу тихой улочки находился неприметный отель.

— Может быть, ко мне? — прошептала Аллочка при входе.

Жорж отрицательно покачал головой и, тоже переходя на шепот, сказал:

— Ни ко мне, ни к тебе — нельзя!

— Да, да, конечно, — кивнула она.

— На всякий случай! — заметив ее волнение, успокоил Аллу Кондаков.

Маленький номер был без претензий на роскошь. Алла и Жорж молча лежали, прижавшись друг к другу, и боялись пошевельнуться. Потом Жорж обнял ее и словно накрыл собой.

Так они и лежали, что-то тихо бесконечно друг другу говорили, и им казалось, что этой доскональной близости и откровенности мало. Ночь, обычно долгая и кажущаяся вечностью, пролетела словно полчаса. Приближавшийся рассвет не приносил облегчения и не давал ответа на вопрос: а что дальше?

23

Забытая сигарета догорала в пепельнице, и пепел мягкими хлопьями осыпался на скатерть, оставляя черные подпалинки на ткани.

Борис Александрович, устроившись в кресле за столом, ждал звонка от агента наружного наблюдения и почти заснул. Было поздно. Настенные часы отстучали полночь. Зверев взглянул на маленький диван у стенки. «Остаюсь здесь! — решил он. Вдруг агент «наружки» позвонит позже? Это может случиться в любое время, как только «объекты» обнаружатся. «Объектов» было три: Гуревский — Дюшен — Артемов.

Зверев потянулся и вытянул ноги: устал чертовски! Но, возбужденный нахлынувшими событиями, заснуть не мог. Он еще раз просмотрел все бумаги и приписал на одной из них: «Улица Ренод, 11». Это был новый адрес мадам Дюшен.

Зверев накануне получил сногосшибательную новость и еще не пришел в себя от нее: у Аллы Владимировны романтические отношения с Гуревским, то бишь — с Кондаковым! Зверев был обескуражен: вот действительно продажная тварь!

Мужское оскорбленное самолюбие бывшего любовника охватило его. Если учесть, что причиной разрыва с Аллой являлся он сам, Борис Александрович переместил центр злобной атаки на Гуревского, который из «врага народа № 1» превратился неожиданным образом в личного соперника: ну, попадись ты мне, небо с овчинку покажется!

Борщевский, получив приличное вознаграждение за наводки, идущие из «Балалайки», старался. Он узнал у Ларисы адрес мадам Дюшен (уже переехала? Как жаль, а я квартирку ей нашел, тут поблизости!)

«Молодец! Надо на него посмотреть», — подумал Зверев и приписал под адресом мадам Дюшен: «Михаил Борщевский — “Балалайка”».

Кое-как устроившись на маленьком жестком диванчике, чертыхнулся: Надо на такой случай раскладушку с матрасом купить!

Только начал дремать, как неожиданно резко в ночной тишине раздался телефонный звонок. Зверев вскочил:

— Слушаю! Так, прекрасно!.. Где, говоришь? На каком бульваре?.. В Четырнадцатом округе? Ого, куда занесло «голубков»! — и он окончательно проснулся. Хорошая новость возбудила его и подхлестнула к решительным действиям.

— Слушай, я пришлю тебе Захарова на подмогу. Когда они выйдут из гостиницы, вам надо будет разделиться: ты пасешь «Ромео», а Захаров — мадам!

Положив телефонную трубку, Борис Александрович в радостном возбуждении потер руки. Самое главное сейчас — не упустить Гуревского. «Надо брать его расслабленным и тепленьким, прямо из-под мадам Дюшен. Ну спасибо, Алла Владимировна! Родина и советский народ тебя не забудут! Получишь благодарность за поимку важного государственного преступника!» — злорадно хмыкнул он и начал собираться.

За окном сумрачная весенняя ночь мягко светлела и превращалась в утро.

Зверев взял со стола фотографии «влюбленных» и вышел из кабинета. Агент наружного наблюдения уже ждал его в холле.

Было шесть утра.

24

Петрович сидел в приемной штаб-квартиры КГБ во Франции. Его ждал генерал-лейтенант КГБ, прилетевший из Москвы по своим делам и заодно решивший проверить своих подопечных и резидентов в Париже.

А волновался Петренко не без оснований — хвастаться ему было нечем. Дело, которое ему поручили, застопорилось: Элизабет Вайт ничем себя не проявляла, а Вера Борткевич никак не могла подобрать к ней ключик. Хотя, по сообщениям агентов наблюдения, казалось, что они подружились и проводили много времени вместе после занятий: театры, кафе, музеи… «Черт бы их побрал! Интеллектуалки хреновы нашлись!» Петрович только и ждал момента, чтобы накрутить им хвосты… И той, и другой! Терпение его иссякало.

Даже семья эмигрантов из ГДР, которых они заселили на одну лестничную площадку с Вайт (конечно, свои люди!), не заметили ничего предосудительного: никто к ней не приходил из посторонних, жила она тихо, никого не беспокоила. Осмотр квартиры в ее отсутствие тоже ничего не дал: бумаги, записки, письма, банковские счета — ничего подозрительного, связанного с ее деятельностью в ЦРУ, выявлено не было.

«Ну что тут можно сказать?» — вздохнул Петренко.

Через час, после занудной и поучительной (легко управлять из Москвы!) беседы, красный как рак от жары и волнения, он выскочил из кабинета, радуясь, что так легко отделался. В принципе придраться было не к чему: работал он много и оперативно. А то, что безрезультатно, — не его вина. Ему выделили дополнительные средства и людей, с условием, что он управится в три месяца — хватит дурака валять! Курсы в ЮНЕСКО заканчивались в июне. Вот и надо действовать в эти сроки.

Пообещав сделать все, что от него зависит: «Да, да, конечно, понимаю и постараюсь…» — Петренко вышел из приемной с решимостью серьезно поговорить с Верой Борткевич. Хитрит что-то Верушка! Уже давно заметил, что она без особого энтузиазма идет на встречи и все время старается увильнуть от разговора: то занята, то голова болит. Видно, не догадывается, что он — старый опытный волк — все замечает и ничего не забывает. Петренко нахмурился: надо ее для начала пожурить, мол, не оправдывает надежд; потом пропесочить, чтоб знала, чего от нее хотят — результата; ну, а затем, в качестве крайней меры, припугнуть, дескать, расторгнут контракт и вернут в Москву к маме. Он знал, что это подействует. Уж очень Верочка любила Париж.

И если до встречи с генералом Петрович сомневался в причастности Вайт к ЦРУ, то сейчас получил подтверждение: мисс Вайт — сотрудница Разведывательного управления и имеет непосредственное отношение к отделу «Европа».

Значит, в Париже она — не просто так! Вот это и надо выяснить Петру Петровичу любыми путями и средствами.

Он поднялся к себе в квартиру, предварительно постучав к соседке — никого! У себя дома приготовил бумаги и набросал план разговора с Верой и подумал, что-то в последнее время она где-то постоянно пропадает: где? «Наружка» завтра доложит! А сейчас подождем-с…

25

О грядущем не было сказано ни слова. Глупо было тревожиться о том, чего даже не было ни в мыслях, ни в планах на ближайшее будущее. В их жизни все было в прошлом. И в настоящем. Сейчас. В данный момент у них оставалось полчаса. Такси заказали в отеле. В маленьком гостиничном кафе было безлюдно. Остывший кофе и нетронутые круассаны стояли перед ними — голода они не ощущали. Усталости тоже. У Аллы немного кружилась голова, и она старалась держаться из последних сил. Жорж взял ее лицо в свои ладони и долго смотрел ей в глаза. Не было сказано ни слова. Да и о чем говорить: все было сказано ночью, которая соединила их, они были в этом уверены, навсегда. Официантка убирала со столов и с любопытством посматривала в их сторону. Алла и Жорж, поглощенные друг другом, держались за руки, и им было совершенно безразлично, что происходит вокруг. Надвигающая необходимость расставаться приносила им почти физическую боль. Жорж смотрел на такое ставшее за одну-единственную ночь родное лицо и понимал, что эта женщина ему дарована судьбой и непростыми обстоятельствами жизни. У него было только одно желание: бросить работу, суету, свое одиночество. Он и думать не хотел, что даже при всем желании ничего не мог предложить своей любимой женщине, кроме отеля подальше от центра.

— Как странно, милый, что мы сейчас должны расстаться.

Жорж улыбнулся, глядя ей в глаза:

— Всего лишь до вечера. — Он поцеловал ей руку. — Мне нужно подумать, как нам лучше все организовать, чтобы быть вместе — всегда.

Алла счастливо улыбнулась — ничего не сказала, лишь крепко сжала его руку.

— Такси заказывали? — крикнули им из дверей отеля.

Они молча вышли. Девушка, убиравшая столы, проводила их взглядом и улыбнулась: сразу видно — любовь!

Из окна подъехавшего такси высунулся шофер:

— Куда прикажете, господа?

— В Семнадцатый, пожалуйста, к метро «Курсель»…

Жорж открыл дверцу машины на заднее сиденье, поцеловал Аллу и, не проронив ни слова, захлопнул за ней дверь. В окне отъезжающей машины мелькнуло печальное лицо и взмах руки на прощанье. Они договорились встретиться вечером на вокзале Аустерлиц.

26

Хмурое весеннее утро было мокрым и холодным. Жорж поднял воротник пальто и медленно пошел по улице в сторону метро. Когда переходил дорогу на углу бульвара, то сразу заметил подозрительную фигуру. Что-что, а преследователей он чувствовал нутром, еще с тех времен «гуревского» подполья. Сам профессиональный конспиратор любого маршрута своего ежедневного передвижения, он прекрасно знал законы и тонкости службы наружного наблюдения, поэтому имел в своем распоряжении десятки способов проверить объект — преследователь это или нет. Жорж резко свернул в первый попавшийся дворик и зашел в подъезд углового здания. На втором этаже он посмотрел в окно, выходившее на улицу: фигура исчезла. Потом его взгляд проскользил до метро, и он опытным глазом вычислил «топтуна» в толпе у входа в подземку. Человек в куртке и кепочке озирался по сторонам. Видимо, не понял, куда пропал «объект».

Кондаков улыбнулся — профаны! Даже занять секретную позицию не могут — например, на той же площади имеется кафе, и можно наблюдать изнутри.

Жорж снял шляпу и очки и взлохматил волосы, потом вывернул пальто с контрастной подкладкой наизнанку и повесил на руку. Пиджак был серого цвета и давал возможность отвлечь внимание «топтуна», высматривающего черное пальто, хотя бы на минуту. Этого было достаточно, чтобы исполнить следующий тонкий трюк — исчезнуть в толпе.

Выйдя во дворик, Жорж понял, как ему повезло: двор был проходной. Не раздумывая, Кондаков вынырнул из арки на параллельную улицу и, увидев булочную-кафе в полуподвале, спустился туда. Заказал себе кофе, сел у окна и внимательно изучил кусок улицы, попавший в его поле зрения: внимание сразу привлекла автобусная остановка. «Прекрасно!» — обрадовался он. Заплатил за кофе и стал ждать. Когда подъехал автобус, в самый последний момент он заскочил в переполненный салон и пробрался к заднему окну. Проезжая мимо площади у метро, Жорж сразу разглядел своего преследователя. Тот снял кепочку и делал вид, что рассматривает стенд журнального киоска.

«Так, это уже серьезно!» — подумал беспокойно Кондаков. Впервые за десять лет он обнаружил за собой «хвоста». Естественно, все это — не просто так! Жорж отнес этот факт к исчезновению Евгении Бержар. Неужели Женя?

Он еще раз внимательно оглядел пассажиров автобуса: ничего подозрительного. «Надо немедленно ехать домой! — решил он. — Напишу рапорт обо всем, что случилось, в отдел, и буду ждать, что они ответят. В дальнейшем действовать по инструкции своего шефа». Только сейчас он почувствовал реальную опасность, не касавшуюся его много лет. Его маска была сорвана. Мелькнуло беспокойство за Аллу: как она добралась до дома? Он знал, что встреча на вокзале отменяется. Как предупредить ее? «Позвоню со станции, когда приеду», — решил Кондаков.

Жорж вышел через две остановки, заглянул в очередное кафе, откуда пропустил, словно через сито внимания, сотни прохожих. Ничего подозрительного больше не заметил и немного успокоился. После двух чашек кофе, абсолютно уверенный в том, что оторвался от «наружки», он спустился в метро.

27

Антуан Мушан осторожно прокрался через большой зеленый двор, соединяющий корпуса трех многоэтажных зданий, и вышел на проезжую часть улицы. Он был рад, что, наконец, незаметно сделал фотоснимки русской пары. Сделать это было нетрудно, пожилые люди часами сидели в парке недалеко от дома. Одна фотография зафиксировала лица совсем рядом, буквально на расстоянии одного шага. Улыбнулся: «Вера будет довольна!» Делая широкие шаги и подпрыгивая от радости, он вышел на шумный кольцевой бульвар. Его машина была припаркована недалеко от прилегающей к бульвару улочке.

Вот уже три месяца Антуан пребывал в счастливом состоянии влюбленности в прелестную русскую девушку — Веру Борткевич. Он встретился с ней случайно в русском ресторане на Старый Новый год, куда его затащили выпить и погулять два француза — мужья русских женщин. С тех пор его жизнь резко изменилась. Он начал изучать с помощью Верочки русский язык и неожиданно для себя, заинтересовался всем русским: историей, искусством, литературой, кухней и, конечно, пресловутым мифом о загадочной русской душе. В том, что душа загадочная, он не сомневался, глядя на Верочку, в которую влюбился с первого взгляда. На вид холодная и неприступная, она оказалась нежной, ранимой и страстной. Гордый поворот головы и взгляд искоса скрывали душевную уязвимость и беззащитность. Женственная и милая, она покорила Антуана — независимого эгоиста и легкомысленного «донжуана». «И кто бы мог подумать?» — удивлялись такой перемене друзья. Ради нее он теперь мог сделать все и даже не раздумывая пожертвовать своей свободой закоренелого холостяка. Поэтому ее просьбу сделать незаметно серию снимков русских людей, живущих в Пятнадцатом округе, он воспринял как личное участие в воссоединении московской семьи, знакомых Веры. Она поведала ему душещипательную историю о больной пожилой женщине, которая живет в Москве и разыскивает родную сестру, угнанную немцами во время войны в трудовой лагерь. По некоторым данным, сменив имя, та жила в Париже. Просто так беспокоить не хотели — вдруг ошибка? Зачем зря тревожить людей? В Москве хотели сравнить довоенные снимки, и если подтвердится, что это она, — действовать официально. Антуан не вдавался в подробности — по правде, его это мало интересовало. Ему было важно оказать эту услугу Вере и получить благодарный взгляд и нежную улыбку.

Сейчас он спешил домой. Вера должна ему позвонить через полчаса. Он прибавил газу и не заметил, что черный «рено» следует по пятам.

28

Переступив порог своего временного укрытия, Алла, едва сняв плащ и бросив его на диван, в изнеможении опустилась в кресло. Шевелиться не было сил. Бессонная ночь, взвинченные нервы и беспокойные мысли сделали свое дело. В контраст ее упадническому состоянию, лучезарный весенний свет бил сквозь легкие занавески, а прохладный воздух из приоткрытой фрамуги наполнял комнату свежестью и птичьим гомоном из сада. «Как будто совсем и не в центре Парижа живу!» Она вдохнула полной грудью свежую прохладу и, чувствуя, что начинает замерзать, перебралась на диван. Накинув на себя шерстяной плед, начала отключаться от дневной реальности. «Может быть, сделать крепкий кофе и не спать?» Есть не хотелось. Тяжелые веки упрямо давили на глаза и слипались. Алла включила телевизор — что там в мире-то делается?

Через десять минут, тупо уставившись на экран телевизора, поняла: бороться со сном бесполезно. Она прошла за шкаф и упала на кровать, не раздеваясь. Стрелки часов переползли за одиннадцать.

Проснулась она от холода. Открыла глаза и, услышав шум телевизора, с испугом подумала: который час? Шторы на окнах были задернуты, и за шкафом было темно. Не хватало опоздать! Она быстро встала и включила свет. Пять часов!

Алла закрыла окно, из которого несло нестерпимым холодом, и подумала: март — еще не весна! Включила чайник и пошла в душ.

«У меня есть два часа. Вполне достаточно, чтобы собраться!»

Плохих мыслей старалась не допускать, и, несмотря на усталость и тревогу, она была счастлива. Жорж!

В семь тридцать, подгоняемая радостью предстоящего свидания, Алла вышла из дома. В кафе у вокзала Аустерлиц оказалась раньше времени. Заказала чашку кофе. Двадцать минут длились бесконечно. Всматриваясь в многолюдную толпу, проплывающую в сторону вокзала, она несколько раз радостно приподнималась с места, завидев издалека мужскую фигуру в шляпе и пальто. «Никогда не замечала раньше, что французские мужчины обожают шляпы!» — улыбнулась она. Когда прошел час, ее счастливое состояние предстоящей встречи улетучилось. Дурные предчувствия охватили ее.

— Кофе, пожалуйста!

Не в состоянии больше сидеть на одном месте, она вышла из кафе. Вечер опустился на город и засверкал неоновыми огнями рекламы. Алла обошла весь вокзал и привокзальную площадь: Кажется, он? Жорж!

— Извините, ошиблась!

Господи, да что же это такое?

Заглянула в торговый центр, где они встречались в прошлый раз. Жоржа нигде не было.

Около десяти вечера, не зная, что делать и куда идти, Алла вернулась в кафе и решила ждать до закрытия. Она села за столик у окна:

— Кофе, пожалуйста!

Каждая минута приносила невыносимые страдания. Сознание не допускало мысли, что с любимым могло случиться что-нибудь плохое. «Просто задержался и сейчас придет!» — уговаривала она себя.

Потом что-то насторожило ее. Она повернула голову к соседнему столу.

— Нет! Не может быть! — земля поплыла у нее из-под ног. На нее с усмешкой в глазах смотрел Зверев.

29

Звонок раздался по внутреннему посольскому телефону. Петрович знал, что это кто-то из своих.

— Слушаю! Звонил агент наружного наблюдения — Федя Рожков. Ему надо было срочно что-то рассказать. Он подчеркнул: очень важно. Не по телефону.

Петренко прошел в холл центрального здания, где находился зал отдыха с книгами, шахматами и телевизором для проживающих здесь сотрудников посольства. В зале никого не было. Рожков сидел на диване, у книжной полки и, увидев Петровича, поднялся к нему навстречу:

— Здорово, Петрович! Давай покурим…

Петренко почувствовал: что-то не ладно! Он невозмутимо сел на диван и протянул сигареты Федору. Тот взял сигарету.

— Слышь, Петрович, плохие новости…

— Что такое? — Петренко нахмурился и затянулся дымом. — Давай выкладывай, не тяни резину!

Рожков самодовольно улыбнулся:

— Крутит нам мозги твоя подопечная! По-моему, заигрывает с американской разведкой! Ты в курсе, где она сейчас?

Петренко недоверчиво покачал головой:

— Вот даже так? Ну и где она сейчас?

Рожков внимательно взглянул ему в глаза и медленно произнес:

— Встречается с французским хахалем!

Петрович облегченно хмыкнул:

— С Мушаном, что ли? — И сделал хитрое лицо: — Ну и при чем тут разведка? Даже если она и делает что-то, кажущее подозрительным, то это входит в наш сценарий.

Рожков невозмутимо слушал и продолжал улыбаться, а Петрович с энтузиазмом продолжал:

— Я предложил ей втереться в доверие Элизабет Вайт и сделать вид, будто она хочет переметнуться к ним. Понятно вам? — И он, довольный, засмеялся, всем видом показывая: ну, мол, как я вас всех…

Федор перестал улыбаться, серьезно посмотрел и задумчиво выдавил из себя:

— Так. Хорошо. Но что ты скажешь об этом Мушане?

— А, это ее французский ухажер! — Петренко снисходительно улыбнулся: — Проверен с головы до ног: чистейший алмаз! Нигде не проходит… — Петрович затушил сигарету и раздраженно спросил: — И это все, что у тебя есть важного?

Рожков, разозленный тоном, каким с ним разговаривал Петрович, не являющийся его непосредственным начальством, оборвал:

— Борис Александрович просил тебе передать, что наблюдение за Борткевич, Вайт и Мушаном выявило скрытые действия в пользу ЦРУ!

Петренко спокойно встал с дивана и холодно заметил:

— С Борисом Александровичем мы как-нибудь сами разберемся! И с моей подопечной тоже… — И он всем видом показал, что разговор закончен.

— Но только почему-то в настоящее время твоя Борткевич встречается с Мушаном, который засветился в таких действиях! — злорадно воскликнул Рожков. Петренко молчал. Ему все это не нравилось, наверное, действительно что-то случилось… Уж больно напористо ведет себя «наружник». Неужели эта тихая и послушная на вид Верочка Борткевич обошла его, старого дурака, по всем параметрам?

От этих мыслей он досадливо поморщился, предчувствуя, какие неприятности его ждут, если что… и примирительно сказал:

— Федя, не кипятись! Можешь ты мне сказать, что же произошло, в конце концов?

Рожков, довольный такой почетной миссией, как ткнуть носом высокомерного, по его мнению, «куратора», которого терпеть не мог, затараторил:

— Ну, хорошо, слушай: в данный момент кавалер, как ты говоришь, «чистейший алмаз» — уже, наверное, передает отснятые пленки парижских резидентов КГБ, Волковых, твоей подопечной. Для дальнейшей передачи их, как мы понимаем, Элизабет Вайт!

Федя Рожков с удовольствием отметил, что Петр Петрович побледнел.

— Ты уверен в этом?

— Сто процентов! — И Федор сочувственно развел руками, мол, извини, друг…

— Если это так, то что я должен делать сейчас? — глухим голосом спросил Петренко.

Рожков, возбужденный разговором и надвигающимися событиями, с энтузиазмом начал обрисовывать план дальнейших действий.

— Понимаешь, Петрович, в данный момент она получила фотопленки от Антуана Мушана и направляется домой. — Федор наслаждался ролью руководителя этой операции: — Ты, Петрович, сейчас иди к себе. Как только Борткевич войдет, я позвоню по внутреннему телефону — три гудка! — Рожков возбужденно потер руки. — После этого сразу иди к ней… Понял?

Петрович обреченно кивал головой в знак согласия:

— Так. Понял. Что дальше? — а про себя с раздражением думал: «Ну Зверев, хорош, за моей спиной орудовать! Посмотрим еще…»

Федя повелительным тоном продолжал:

— Ну потом, по обстоятельствам… Сделай вид, что все нормально и мы не курсе. Расспроси о делах и попроси, чтобы рапорт написала. Мол, срочно надо начальству — утром. Дай ей час на это…

Петренко внимательно слушал и тихо промолвил:

— Хорошо…

— Смотри, не выдай, что она подозревается в чем-то. Спокойно, по-хорошему!

Петрович выдохнул:

— Я ей покажу по-хорошему! — и со злостью в голосе обронил в сторону: — Паскуда!

— Я сказал тебе, по-хорошему, Петрович! — оборвал его Рожков. — Вот после получения рапорта посмотрим: если сознается и напишет обо всем — одно дело. Если нет… — он серьезно посмотрел на упавшего духом старшего товарища, и ему даже стало жалко его — и Федор вздохнул: — Если нет — будем брать! Ребята уже наготове.

Петрович еще больше побледнел, понимая, что при таком раскладе дел его карьера наставника молодых кадров кончена. Тридцать лет службы коту под хвост!

— Все, Федь, я пошел… — и Петренко, не прощаясь, поднялся к себе.

30

В окне электрички мелькали знакомые пригородные станции и мрачные многоэтажки спальных районов столицы. Жорж беспокойно осматривал каждую платформу, во время двухминутных остановок поезда, но ничего подозрительного не заметил. Тихо и спокойно. В это послеобеденное время рабочей недели народу почти не было. Мельком он еще раз оглядел вошедших пассажиров — школьники шумной ватагой пронеслись мимо в следующий вагон — и успокоился. Прикрыв глаза, начал прикидывать дальнейшие действия. «Сейчас два часа. Прекрасно, у меня много времени до вечера, — рассуждал он, как будто ничего не случилось, — пообедаю в привокзальном ресторане. Позвоню Алле из кабины автомата. — Жорж при этой мысли улыбнулся, потом вздохнул. — Отменю встречу на неопределенное время, почитаю газеты в зале ожидания. Надо дождаться темноты».

Он не хотел возвращаться домой днем. На всякий случай.

«Вернусь к себе с другой стороны квартала, переулками и садами, когда стемнеет. В заборе, окружающем дом, есть маленькая калитка, соединяющая проход с соседним домом». От этих мыслей ему стало легче.

«И не из таких ситуаций выкручивался! — вспомнил он период “Гуревского” в своей жизни, когда приходилось скрываться от преследовавших его агентов КГБ. — Да, были дела. Вот когда действительно было опасно! Ну, а сейчас надо переждать усиленный интерес “органов” к его персоне, а в дальнейшем просто поменять место проживания. Да и вообще надо заканчивать эту подневольную жизнь с чужим лицом, чужими бумагами и чужими делами. Пора подумать о пенсии, устройстве личной жизни», — сердце его стукнуло: Алла! Ну да, конечно, тихая ординарная счастливая семейная жизнь. Жорж размечтался: юг Франции, домик, жена… Много ли надо еще в этой жизни?

Ну, если только еще время и силы в написании мемуаров. Например: «Дело было в Париже»… нет, лучше — «Тайна агента икс» — он даже улыбнулся этим мыслям, потому что действительно мечтал заняться писательской карьерой. По-молодости баловался рассказами и даже напечатал повесть в журнале «Юность», которая принесла ему первый успех. Вот дурак был, влез по глупости в недра «железной» комитетской системы. Подписал бумаги, не думая о последствиях, выезжая с группой советских ученых во Францию. Очень уж хотелось поездить по миру… Доездился…

«Следующая — моя остановка», — подумал он, увидев знакомые пейзажи, и встал, направляясь в следующий вагон. По пути к выходу его внимание остановилось на двух пассажирах, сидящих на откидных сиденьях в конце вагона. С газетами!

Жорж прошел, не глядя на них, в следующий вагон, который останавливался у подземного перехода, ведущего прямо к вокзалу.

«Может быть, проехать до следующей станции?» — мелькнула беспокойная мысль. Предчувствие опасности охватило его: врожденное чувство «звериной» интуиции у него было сильно развито.

«Нет. Выйду на своей станции», — отбросил он глупость — проехать дальше. Жорж не любил места, которые плохо знал. Это затрудняло передвижение по незнакомой местности и всегда могло завести в тупик, откуда уже не выбраться. Он любил держать любую ситуацию под своим контролем. А Баланкур он знал как свои пять пальцев. Там он мог кружить по своей территории, если что случится, сколько душе угодно и бесконечно запутывать следы, скрываясь от глаз преследователей. Как говорится — ищите ветра в поле!

Собрав все свое внимание на неожиданную опасность, Кондаков нажал кнопку: автоматическая дверь открылась. Боковым зрением увидел, что из поезда никто не вышел. На всякий случай, выглянул: платформа была абсолютно пустая. Ни души! И Жорж совершенно спокойно вышел на перрон и направился к переходу. «Что это?» — от неожиданности вздрогнул он, краем глаза заметив метнувшуюся к нему тень. Еще секунда, и Жорж, так и не успев ни о чем подумать, удивленно увидел летящий прямо на него поезд.

31

— Ну, здравствуйте, Алла Владимировна! — Зверев не спеша, вразвалочку подошел к ее столику. — Разрешите к вам присоединиться. — Он широко искусственно улыбался ей.

Застигнутая врасплох, потрясенная и оглушенная, Алла молчала. «Нет! Этого не может быть! Как он здесь оказался? Откуда знает, что я здесь? Где Жорж? Господи, беда!» — вихрем неслись мысли в гудящей от страха голове. Борис сел напротив:

— Желаете поужинать или выпить вина, мадам Дюшен?

Побледневшими сухими губами, Алла почти беззвучно произнесла:

— Спасибо. Я ничего не хочу.

— Ну что же мы так? — Видно было, что он начал глумиться над ней. — С нами, значит, брезгуете? — Зверев презрительно скривил губы. — Ждете, небось, господина Гуревского Леонида Михайловича? А?

Аллу, словно ударило по уху непривычно звучащее имя Жоржа.

— Я никого не жду! — она почти не услышала своего голоса. У нее перехватило дыхание.

— Да ладно уж прикидываться! Мы в курсе ваших дел! Что же, он платит за работу больше, чем мы? — уже явно издеваясь, продолжал Борис.

Алла нашла силы и слабо улыбнулась:

— Я не понимаю, о чем вы говорите, Борис Александрович…

— Ну вот, уже Борис Александрович! А как насчет Гора? Или это теперь называется — Гур? — Зверев рассмеялся, довольный своей шутке.

Алла, еще больше бледнея, прошептала:

— Пожалуйста, прекратите, Борис Александрович! — Она безучастно смотрела на Зверева и, собираясь встать, оглянулась на соседний стол, как будто желая убедиться, что они в кафе не одни, если что…

Потом, не выдержав всевидящего взгляда Зверева, отвела глаза.

— Мне пора уходить! Извините!

Понимая, что в любой момент она может уйти, он решил опередить события и грубо схватил ее за руку:

— Сиди спокойно! — И, приблизив к ней лицо, тихо, но внятно и медленно произнес: — Слушай внимательно! Если ты еще надеешься встретиться со своим голубчиком, то можешь не надеяться! Он сюда не придет! Не только сюда, а никуда — никогда! — Зверев отшвырнул ее руку. — И вообще, возвращайся к своему мужу и жди моих указаний! Поняла? — И встал.

Собственно, последних слов Алла уже почти не слышала. Она сидела, запрокинув голову, и следила глазами за движением световых бликов на потолке от проезжающих мимо ресторана машин. «Не придет! Никогда! Почему? Ведь я жду его… Жорж! Родной!»

Зверев внимательно посмотрел на нее и, словно прочитав ее мысли, похлопал Аллу по плечу: «Жди, жди!» — и уверенной походкой пошел к выходу, ни разу не обернувшись.

Алла, не имея понятия, как долго она так сидела, вдруг резко встала: надо идти! Зал закружился, и ватный шум в ушах приглушил звуки окружающего мира. Она буквально упала на стул. Как в немом кино, фигура официанта проплыла мимо. Люди входили и выходили.

— Вам плохо, мадам? — Она начала приходить в себя от прикосновения рук, трясущих ее за плечи. — Мадам, вам принести холодной воды?

Участливое лицо гарсона склонилось над ней. Звуки ресторанного шума снова вернулись. Она благодарно, как могла, выдавила слабую улыбку:

— Спасибо, мне уже лучше. — И подумала: «Что это со мной? Не хватало еще здесь свалиться…» — Сконфуженно огляделась: посетители ближних столиков смотрели на нее с тревогой и участием. Она слабо улыбнулась: «Все в порядке, господа!»

— Извините, мне нужно выйти на воздух, — сказала она официанту и оставила деньги за кофе. Шатаясь, словно пьяная, она надела плащ и вышла. Страшное предчувствие охватило ее. Алла знала: с Жоржем случилось что-то страшное! Она была в этом уверена.

Словно в кошмарном сне, она шла по ночному Парижу, не зная зачем и куда. Ей было все равно. Сколько часов бродила по улицам в темноте, она не представляла, находясь вне реальности и времени. Потом такси подвезло ее к дому, и она медленно поднялась к себе в новое жилье. В квартире было темно. Не включая свет, села в кресло и начала гипнотизировать телефон: «Позвони, пожалуйста, родной мой! Позвони…» Ночь неумолимо надвигалась бессонными часами, страхом и безнадежным ожиданием звонка от любимого.

32

Недалеко от шумной авеню Виктора Гюго пролегала маленькая тихая улочка, выходящая на бульвар Лан. На этой улочке находилась булочная-кафе, славившаяся своей свежей и вкусной выпечкой. С утра до вечера кафе было заполнено вечно голодными студентами университета Дофин, из которого они прибегали во время перерыва, благо корпуса факультетов располагались в пяти минутах отсюда. Было уже поздно, но кафе звенело от веселых голосов беспечных студентов. Вера сидела за столиком у окна и ждала Антуана. Она только что ему звонила, и они договорились встретиться здесь, под видом невинного свидания влюбленных. Верочка тревожно вздохнула. Влюбленными-то они, конечно, были, но эта встреча была больше деловой. Антуан, наконец, сдержал свое обещание и сделал фотографии Волковых. В душе она ликовала. Правда, эту радость смущали подспудные мысли о своих опасных и противозаконных действиях и страх быть схваченной. От беспокойных дум адреналин в ее крови подскакивал до обморочного состояния: «Что я делаю? Опомнись, Вера Андреевна, пока не поздно!» — твердила она мысленно себе. Но, с другой стороны, она все больше и больше была уверена, что не хочет работать на КГБ и возвращаться в Советский Союз.

Мысли о том, что она является преступницей и что измена Родине — тяжкое преступление, влекущее суровое наказание, не очень мучили ее. Патриотом Родины она явно не была. Именно той Родины, где за высоким политическим забором изоляции от всего нормального мира мучились в неволе миллионы людей, лишенные права на свободу слова, возможности путешествовать за границу и даже в родной стране жить там, где они хотят. Пожив совсем недолго в нормальном свободном обществе, она в одно мгновение ока стала антисоветчицей. И кто бы мог подумать! Ее больше мучило чувство вины перед родителями, которых она очень любила. Особенно отца. Она знала, что они ее не простят! И это было самое страшное. Вера глотнула горячий шоколад и попыталась отбросить угнетавшие ее мысли, понимая их бесполезность: дело сделано!

Она стала думать об Антуане. Милый, хороший мальчик. Вера улыбнулась. Мальчик? Он старше ее на десять лет. Но она почему-то чувствовала себя мудрее и старше. Антуан был очень непосредственный, добрый, немного легкомысленный, в смысле взглядов на жизнь, но милый и трогательный.

Задумавшись о нем, Верочка не увидела, как Антуан, незаметно пробравшись между близко поставленными столиками, молча сел напротив и заглянул ей в лицо. Вера вздрогнула от неожиданности.

— Добрый вечер, мадемуазель! — он перегнулся через столик и поцеловал ее.

— Господи! Антуан, как ты меня испугал! — Верочка дружески стукнула его по руке. — Я с детства не люблю сюрпризов! — Они рассмеялись и взялись за руки. — Ну привет, дорогой! — осветила его сияньем глаз Вера.

Потом они пили кофе, уплетали свежие плюшки с изюмом и болтали ни о чем.

— Представляешь, Вера, я узнал, что Тургенев всю жизнь любил замужнюю Полину Виардо! — Антуан ходил на курсы русского языка, и ему не терпелось блеснуть новыми познаниями. — А Достоевский был азартным картежным игроком. Продул в Баден-Бадене все свое состояние! А я-то думал, он — обличитель пороков человеческих!

Верочка снисходительно смотрела на него и, улыбаясь, оправдывалась за грехи своих известных соотечественников:

— Антуаша, ведь, классики — тоже живые люди были…

— Еще скажи, как мы! — Антуан взъерошил короткие волосы — не без недостатков… Булочки любили кушать! — И они снова рассмеялись.

Довольно прищурив глаза, Антуан достал пакетик из спортивного кожаного рюкзака, с которым не расставался никогда.

— Это тебе, дорогая! — и он удовлетворенно улыбнулся.

— Ой, Антуаша, это пленки? Спасибо, милый! — Верочка поцеловала его в щеку и немного задержала свои губы на его лице. Затем она признательно посмотрела ему в глаза: — Спасибо. Ты оказал мне огромную услугу!

Антуан небрежно махнул рукой.

— Если надо еще, не стесняйся. Всегда рад помочь тебе. Ну, ты знаешь сама…

— Знаю, милый, спасибо, — и Вера убрала пакетик в портфель как ни в чем не бывало, а на самом деле покрылась холодным потом от волнения: все, труба! Но она беззаботно улыбнулась и переменила тему разговора.

Говорили о весне, о своей предстоящей поездке вместе в Бретань, где жили родители Антуана.

— Вот увидишь, тебе очень понравится, — он взволнованно взял ее за руку. — Там настоящая Франция! Вот увидишь!

Они вышли из кафе на темную улицу, долго целовались в скверике на авеню Фош, и когда дошли до метро «Порт Дофин», наконец, расстались.

— Иди, Антуаша, уже поздно! — буквально отрывала от себя Вера разгоряченного возлюбленного.

— Вера! Жэ тэм!

Они договорились встретиться завтра вечером на том же месте в кафе. Антуан сел в машину, громко просигналил в тишине и рванул в туннель периферийной окружной дороги. А Вера, забыв об опасности, шла домой, переполненная новым щемящим чувством к Антуану. Она даже и не подумала, что надо спрятать пленки, или о том, как передать их Лизе. Верочка шла и мечтала: «Вот отдам пленки Элизабет и скажу ей, что на этом моя миссия закончена. Финита ля комедия. Никаких американцев! Никаких — КГБ! Моя миссия — Антуан! Выйду замуж! Буду жить нормальной жизнью свободного человека». От этих мыслей она улыбнулась и, как маленькая девочка, чуть ли не в припрыжку побежала домой. Вера даже не представляла, что ее ждет за оградой посольства.

33

Лариса не отходила от телефона — ждала звонка от Алеши. Из зала доносился приглушенный звук позвякивания посуды. Дело шло к концу обеда. Посетителей было мало, слава Богу, иначе, с ума можно сойти — радовалась Лара такому раскладу. Сил никаких не было, чтобы улыбаться и делать беззаботный вид, она скорчила гримасу: чего желаете господа?.. О Господи, как мне все надоело! Тревожные навязчивые мысли не давали расслабиться и сосредоточиться на клиентах. Пришлось попросить Мишу Борщевского, услужливого и внимательного работника с кухни, помочь ей, сославшись на сильную головную боль.

— Миш, не могу, голова раскалывается… Посмотри за этой парой… они последние. Я их уже рассчитала. — Она благодарно и вымученно улыбнулась Михаилу: — Спасибо, дорогой, за мной не станет!

Лара прошла в подсобку и села за стол, положив голову на сплетенные руки. Что-то странное происходило вокруг, и она пыталась понять — что?

После приезда Жени Бержар в Париж и ее последующего исчезновения все вокруг закружилось непонятным мистическим колесом. До сих пор так никто и не понял, и не узнал, что на самом деле случилось с Женькой — полиция подтвердила ее мужу, что открытка написана ее рукой, и не объявила розыск пропавшей — каковой она теперь не являлась. Намекнули Шарлю: мол, разбирайтесь сами. Семейные конфликты не входят в компетенцию сыскной полиции. Мало ли супругов разбегаются в разные стороны, и если всех разыскивать с полицией — больше делать нечего!

Шарль сначала безумно переживал, потом смирился и сосредоточил свою любовь и внимание на дочери.

Он смирился, но не Лариса. Что-то тут было не так! Слишком хорошо она знала свою подругу. Не могла она бросить дочь, тем более вот так, вдруг! Нет! Они с Алешей даже подумали, что кагэбэшники тайно переправили ее в Советский Союз. С них станется! А открытку заставили написать под угрозой жизни дочери, например.

Лара даже подозревала худшее. Зачем им связываться с ней и отправлять в СССР, когда можно просто убрать. Как говорится: «Нет тела — нет дела». Скорее всего, так и есть!

Но это не все! Ладно — Евгения. Понятно. Работала на КГБ — это месть и расплата. Логично. Но сейчас еще пропал и Кондаков! Это уже слишком! Исчез без следа. Чья теперь очередь? Лариса содрогнулась, боясь даже думать об этом. И Алешка не звонит, как обещал. Вчера он должен был встретиться с Жоржем. Лариса подняла голову и прислушалась: нет… — ей показалось, что звонит телефон. Вот наказание ждать. Предчувствие беды охватило ее. Ладно — она, но даже спокойный и выдержанный Алексей начал дергаться. Жорж Кондаков не звонил, а его телефон не отвечал даже ночью. У них был договор — контрольная встреча: на тот случай, если что-то случится. Еще был предусмотрен и запасной вариант: если и контрольная встреча срывалась, по каким-либо причинам, нужно было явиться на следующий день, в полдень, в библиотеку Центра Помпиду. Вот на эту контрольную встречу и пошел сегодня Алеша, не дождавшись Жоржа вчера. Ушел в одиннадцать утра. И пропал. Было четыре часа. Алексей не звонил.

Последние посетители наконец ушли. Миша Борщевский заглянул в подсобку:

— Леха еще не звонил? Он мне обещал последние русские видики принести.

— Нет, не звонил. Я сама с ума схожу. Куда пропал? — Лариса, не в силах больше спокойно сидеть, встала и пошла за Михаилом, направляющимся к выходу. Он поцеловал ее в щеку:

— Ну, ладно, тогда, Лар, я побегу? А то мне сегодня в вечер работать… — Потом внимательно посмотрел, на ней лица не было. — Да не волнуйся ты так, скоро объявится. — И он погладил ее по плечу: — Держись, не раскисай!

Лариса печально кивнула:

— Хорошо, Мишель, иди, а я дождусь Алешу.

Она закрыла за Борщевским дверь и не знала, что теперь и думать.

34

Раздался звук хлопнувшей в вечерней тишине двери.

— Пришла! Стерва! — Петренко подождал минут десять-пятнадцать, надо сказать, стоило это ему больших трудов. Он едва сдерживал себя, но понимал, что необходимо выждать время и дать возможность ей переодеться и расслабиться, чтобы застать врасплох. Неожиданность — лучшая форма атаки. Перед зеркалом словно натянул на лицо маску доброжелательности — ох, тоже нелегко это ему далось. В зеркале отражалась натянутая улыбка и гневный взгляд. Самое главное, не вызвать подозрения. Так, с натянутой полуулыбкой, он вышел на лестничную площадку и позвонил в дверь, которая тут же приоткрылась:

— Ой, Петр Петрович? — Вера неуверенно пригласила явно нежданного гостя. Было видно, она растерялась. — Извините, я только-только вошла.

Петрович спокойно и доброжелательно, даже сам удивился своему актерству, ответил:

— Знаю, Верушка, я слышал, как ты открывала дверь. Я ждал тебя.

Вера с тревогой, которую тут же отметил Петрович, посмотрела на него:

— Вы меня ждали? Что-нибудь случилось?

— Нет, нет, не волнуйся, ничего страшного не случилось! Просто мне надо срочно — завтра рано утром — представить твой отчет о последних контактах с Элизабет Вайт. Начальство требует. Ты уж извини, а?

Увидев, что Вера просветлела лицом и облегченно вздохнула, добавил:

— В девять утра собрание и обсуждение дальнейших планов. — Петренко явно вошел в роль, он как можно мягче, с просительными интонациями в голосе попросил: — Пожалуйста, Верушка, если тебе не трудно, напиши ответ сейчас. Тебе часа хватит?

Вера пожала плечами, было видно, что ей все это не нравится:

— Не знаю, — и она недовольно прикусила губы. — Думаю — да.

— Вот и хорошо, — обрадовался Петр Петрович. — Можно, я загляну к тебе, — он посмотрел на часы, — в одиннадцать? А то мне надо будет над ним еще поработать…

Вера молча кивнула, чертыхаясь в душе: «Надоели со своими отчетами!»

Она закрыла за Петровичем дверь и опять ругнулась:

— Вот достали!

Села за журнальный столик в кресло:

— Так и напишу. Ничего не знаю, ничего не слышу, ничего не вижу, ничего никому не скажу!

Не задумываясь о последствиях, Вера написала о вчерашней встрече с Лизой. Постаралась очень подробно, зафиксировав каждый шаг — если следили, то это будет подтверждено соответствующими контротчетами агентов наблюдения. «И договорились встретиться в субботу, чтобы пойти в Музей человека на американскую выставку “Экспонаты с затонувшего “Титаника”». — И, с удовлетворением, что так ловко состряпала отчет, она поставила дату и размашисто расписалась. Посмотрела на тикающий будильник — десять тридцать. Быстро я управилась. Даже успею поужинать и посмотреть новости!

Когда раздался звонок, она взяла бумагу и, не намеренная больше долго разговаривать с Петренко, открыла дверь:

— Вот, Петр Петрович, написала! — и протянула отчет ему через порог.

Сосед рассыпался в благодарностях:

— Спасибо, Верочка, очень выручила! Не буду тебе больше мешать. Спасибо, дорогуша!

— Спокойной ночи, Петр Петрович! — довольно выдохнув, мол, наконец-то, Вера закрыла дверь.

Петренко на ходу с нетерпением бегло проглядел написанное и грязно выругался:

— Вот сучка! Будет тебе сейчас спокойной ночи! — И он, войдя к себе, тут же позвонил Рожкову: — Федор, ты был прав! Бери с собой ребят!

Ничего не подозревающая Вера была в ванной, когда опять раздался звонок.

— Нет, мне когда-нибудь дадут жить спокойно? — она возмущенно накинула халат и открыла дверь: — Ну что еще, Петр Петрович?.. — и осеклась на полуслове. За порогом стояла группа людей. Вера отпрянула, собираясь захлопнуть дверь, но несколько человек, не спрашивая ее ни о чем, вошли в квартиру. Она побледнела и все поняла.

— Борткевич Вера Андреевна, именем советского правительства вы задержаны по подозрению в измене Родине.

35

Зверев посмотрел на стол, черт ногу сломает: деловые документы, скомканные клочки бумаги, разбросанные фотокопии, письма, надорванные конверты, карандаши и ручки валялись повсюду. Но этот бедлам не смущал Бориса Александровича. Ведь столько всего случилось за последние дни, что ему было не до порядка, а служащая, убирающая в его кабинете, в выходные дни не приходила. Был воскресный день. Он беспрерывно говорил по телефону с шефом, который там, в Москве, даже не представлял (всего по телефону не объяснишь), как все здесь закрутилось, и конца было не видно.

Два бывших агента-предателя — Леонид Гуревский и Евгения Щеглова, они же Кондаков и Бержар — были уничтожены. Зверев удовлетворенно хмыкнул: моих рук дело! Они давно это заслужили, но расплата их настигла только сейчас. Сейчас, когда казалось, живи себе спокойно, радуйся жизни в тиши и благоденствии… ан нет! Бумеранг, заброшенный десять лет назад, настиг их, уверенных в том, что о них забыли и что они никому не нужны, в самый неожиданный момент. Стоило только удивляться их недальновидности: наивными их нельзя было назвать. Смешно, конечно, зная, в какой организации они работали, и представляя все последствия жестокого наказания для всех отступников и предателей, чтобы так расслабляться. Забыли, что ли, с кем связались?

Борис Александрович, между звонками, писал подробный отчет начальству. А что, пусть знают — все это проделано под его руководством и непосредственном участии.

Евгения Щеглова была захвачена в поезде Париж — Сан-Себастьян, следующем в Испанию. Ей сделали укол, и она, проспав всю дорогу, в Биаррице, конечно, не вышла. Ну, а в Испании, представьте себе, в маленьком отеле она взяла да и повесилась! Вернее, ее… правильно, конечно, не без помощи! Борис Александрович, мысленно, развел руками: се ля ви, как говорят французы. И опять ухмыльнулся — предателей он не любил!

Ну вот, перед тем, как она, вернее, ее… мадам Бержар написала письмо мужу и дочери, что жива и здорова! Так и написала, а куда деваться-то под пистолетом! В отеле вместе с телом бывшей советской гражданки остался советский заграничный паспорт, с испанской туристической визой, на имя Анны Николаевны Орловой и записка, якобы бывшему мужу в Москву. В письме отчаянное признание, что жизни своей без него не представляет, но простить его измену не может. А посему уходит в мир иной добровольно. Вот такая трагедия! Тело несчастной и документы испанские власти передали в посольство СССР, как и полагалось по закону, а дело закрыли. Так она исчезла навсегда — бесследно.

Мадам Бержар, она же — Евгения Щеглова, так никогда и не узнала, что попалась в руки сотрудников КГБ по наводке настоятеля русской церкви в Биаррице — отца Николая.

— Молодцы! Хорошо сработали! — Борис в очередной раз положил телефонную трубку и, довольный собой, удобно устроился в кресле перед столом, продолжая строчить отчет.

Ну, так вот, Гуревский, то бишь Кондаков, был хладнокровно сброшен под поезд сотрудником разведки. Как вы правильно понимаете, несчастный случай. В два часа дня, после обеда, на маленькой станции никого не было. Этим и воспользовался агент наружного наблюдения, который ждал его там с утра, намеревавшийся проследить его путь домой. Свидетелей происшествия не было. Несколько пассажиров, находившихся в это время в электричке, показали, что платформа была пустой. Водитель поезда затормозить не успел, заметив упавшего под состав человека. Когда остановились, было поздно.

Борис опять самодовольно прищурился: его человек! Профессионал! Ничего не скажешь! Тот прятался в тени, с другой стороны навесного моста, и, воспользовавшись благоприятной ситуацией, молниеносно вынырнул на секунду — толкнул и опять нырнул за перекрытие. Потом под шумок, когда народ сбежался, растворился в толпе, никем не замеченный.

Классический трюк! Ничего не скажешь!

Но это еще не все. Ко всему, помимо удачи в операции «Серпан», раскрутили дело американского направления с Элизабет Вайт.

Тоже еще та штучка! Чуть не засветила старейших парижских резидентов (еще с послевоенного времени!) Волковых. Но, к счастью, «наши» вовремя перехватили фотопленки, отснятые незадачливым и ничего не подозревающим французом Антуаном Мушаном. Ухажер хренов нашелся! Переводчица Вера Борткевич арестована и предстанет перед судом в Москве.

«Молодая дура!» — даже с сожалением подумал Зверев. Он хорошо знал ее отца — Андрея Владимировича. И чего не хватало молодой избалованной девице, что полезла в такие дела? Зверев представил, какие последствия ждут журналиста-международника: потеря всего — дочери, карьеры, выездов за границу — и презрение окружающих.

«Бедолага!» — только и мог сказать Борис Александрович.

А эта Вайт осталась с носом! Зверев хладнокровно щелкнул пальцами. Ей перекрыли кислород со всех сторон, и теперь она вынуждена будет вернуться в Вашингтон ни с чем. «Так-то, будете знать наших — как посылать перезрелых девиц на съедение в логово врага. Ха-ха!»

Настроение его поднялось еще больше, и он, бросивший в очередной раз курить, достал припрятанную про запас пачку сигарет и с удовольствием затянулся.

Ну, и еще, конечно, в его мыслях присутствовала она — Алла Владимировна Дюшен.

«О-ля-ля! Дорогая моя! — Борис, как мальчишка, у которого отняли ненужную, но забавную и интересную игрушку, не мог этого простить: ни себе, ни ей! — Быстро, однако же, переметнулась!»

Он представил ее с этим, в отеле — и его передернуло. «Тварь продажная! — опять подумал он. — Ну, теперь не открутишься! Будешь расплачиваться по полной программе. Ладно, с ней я лично разберусь чуть позже», — отмахнулся от этих мыслей Зверев.

Сейчас надо закруглять операцию «Серпан — Репатрианты» — разобраться с группой, которую тот готовил к переброске в СССР.

Борис Александрович еще раз посмотрел на список предполагаемых «репатриантов»: Артемов Алексей. Квин Лариса. Кудасов Игорь — Зверев вычеркнул последнее имя: уехал на постоянное жительство в США.

Другие имена были предполагаемыми. Они всплывали лишь при упоминании «Гуревский — “Балалайка”».

Что ж, займемся теперь вплотную «Балалайкой»! Времени будет достаточно, — усмехнулся довольный Борис Александрович и размашисто написал: «Важно! 1. Алла Дюшен. 2. Ресторан “Балалайка”. Артемов — Квин».

36

Алексей знал, что за ним «хвост». Вернее, «хвосты». Их было двое. Он долго запутывал следы от преследователей, то спускаясь в метро, то выскакивая через две-три остановки, заходя по пути в магазины, то кидался ловить такси. Проклятые таксисты, не останавливаясь, проносились мимо. Не везет, что ни говори! Наконец, выбившись из сил, махнул рукой: а ну их, на самом деле, что будет, то будет! — и зашел в первое попавшееся кафе. Безучастно сел за маленький столик у окна и заказал кофе. Внутри живота, собранный в комок, страх отпустил и сменился теплой волной безразличия. Он выдохся. Честно говоря, неопытный в таких делах, Алеша Артемов запаниковал. Запаникуешь тут! Впервые за год его деятельности в группе «Репатрианты» он остался без помощи и подсказки своего незаменимого руководителя и друга-наставника — Жоржа Кондакова. Алексей теперь был уверен: что-то случилось! Жорж пропал. Он логически подвел исчезновение своего шефа под странную историю бегства в никуда Жени Бержар. Эти два более чем странных факта вызвали в его сознании безотчетный страх и тоскливую безысходность. Он машинально пил кофе, не чувствуя вкуса и запаха.

Его голова буквально раскалывалась от пульсирующих расплывчатых мыслей: «Что делать теперь? Может быть, махнуть куда-нибудь подальше от всего, пока не взяли за одно место? А Лариса? — Он безнадежно уставился в окно ничего не видящими глазами и коротко вздохнул: — Сгоряча ничего делать не буду!»

Еще вчера, когда он не дождался Жоржа в кафе на станции, понял, что дела его плохи. А сегодня утром на контрольной «стрелке», в библиотеке Центра Жоржа Помпиду, прождав больше часа, он заметил, что за ним следят. Сначала он увидел одного и не поверил глазам, это был один из двух русских клиентов, которые сидели вечером за бутылкой водки до закрытия ресторана. Ошибиться он не мог: память его была феноменальной не только на ноты, но и на лица. Ага, а вот и второй субчик! «Так!» — все понял он. Или они случайно зашли в библиотеку почитать советские бесплатные газеты, что ли? Конечно, поверил, ждите! Чтобы до конца убедиться, Алеша поднялся по эскалатору на смотровую площадку огромного уродливого здания, откуда было видно все. И убедился, что прав: один из преследователей остался внизу, у входа в центр, а другой поднялся следом за ним. Что было странным для Алексея — так это то, что «топтуны» даже не скрывались. Как будто они хотели, чтобы Алеша увидел их и понял — кто они. Так и случилось. Он понял и испугался.

Алеша никогда не думал, что страх — это такая мощная сила, парализующая сознание и тело. Погибнуть вот так — ни за что ни про что! Еще даже не сделав ничего предосудительного, подумаешь, планы политического переворота в СССР какой-то организации, к которой принадлежал Кондаков! Ересь какая! Расстаться с жизнью, вот так, «за здорово живешь», в полной силе и молодости — совсем ему не светило. Нашли дурака! Только сейчас он понял, как на самом деле прекрасна жизнь без всяких этих абсурдных политических заморочек и подпольных интриг. «Черт дернул меня связаться с ним!» — он имел в виду Кондакова. Ведь лично он ничего против СССР не имел, уехал не по политическим мотивам — он же музыкант, а не литературный диссидент, — а больше по экономическим причинам. А знал бы он тогда, что вместо фортепьянных концертов будет бренчать на балалайке в ресторане, развлекая пьяную публику, — вообще бы не уехал! Вот и доказывай теперь, что ты ни при чем!

Алексей тоскливо решил, что предпринимать не будет ничего вообще. «Если суждено погибнуть от рук гэбистов… — тут, он горько усмехнулся — неужели я им так сильно насолил? — Буду героем для всех диссидентов-антисоветчиков! Во как! Ну, а если припрут к стенке — расскажу все, что знаю. К сожалению, знаю не так много — могут просто не поверить». Он опять вздохнул, допил кофе и не спеша (плевать на все!) вышел на улицу. Посмотрел на часы. Ничего себе! Неужели пять часов? «Ларка там сходит с ума. Я ей даже не позвонил». Алексей достал телефонную карту и зашел в кабину.

37

Настенные часы за шкафом стучали так, что это казалось невыносимым. «Прямо бухенвальдский набат какой-то!» — Алла накрылась с головой. Легче от этого не стало, звук, казалось, проникал сквозь одеяло и бил по голове. Но встать и остановить беспощадно тикающий маятник не было сил. Она высунулась из-под одеяла: позднее хмурое утро светило из окна серым мерцанием, не давая шанса на оптимистическое начало дня. Собирался дождь. Часы отбили одиннадцать. Алле казалось, что этот гул никогда не закончится. Она лежала, крепко сомкнув глаза, и от каждого удара вздрагивала всем телом. Никаких чувств у нее не было. А что, скажите, может чувствовать персона, которую переехал трамвай?

Так, без движения, она лежала довольно долго. Потом встала, прошла на кухню, включила чайник и стала смотреть в окно. Накрапывал дождь. Приготовив завтрак, села за стол, но кусок в горло не лез. Все ее действия были механическими, мыслями она была далеко. Вопросы — что делать и куда бежать — отпали. Всю ночь она только и делала, что искала на них ответы. Не нашла и успокоилась. Вернее, не успокоилась, а словно безразлично поплыла по течению — что будет, то будет!

Она уже не ждала телефонного звонка от Жоржа. Была уверена — его нет на этом свете: будь он жив, уже давно дал бы знать. Выплакав все слезы по любимому, поняла, что жить дальше — нет смысла. Но и умирать она боялась — физически. Морально — уже умерла. Вот если бы можно было отойти в вечность легко: заснуть и не проснуться. Без боли — Алла не выносила боль. Умереть бы без страданий, без страшных мыслей, а что — ТАМ? По-правде сказать, на душе, несмотря на безбожное воспитание, становилось легче от мысли, что ТАМ, кто знает? — ждет ее любимый…

Но это — ТАМ, а она — ЗДЕСЬ. И что же, действительно, дальше? Вернуться к мужу? Ведь он ждет ее и простит! Она знала об этом.

— Нет! Ни за что! — Алла в ознобе повела плечами. Сама мысль, что она вернется к Даниэлю, потрясла ее и окончательно разбудила. — Ну хорошо, если не к мужу… Куда?

Зависеть от Зверева? Ни за что! Лучше умереть сразу и сейчас!

Земля уходила у нее из-под ног. Она прошла в гостиную и села в кресло. «Господи, дай мне силы!» — неожиданно взмолилась она, толком не зная ни одной молитвы. Потом ее словно пронзило: «Вернуться домой в Ленинград? — она даже привстала из кресла и тут же упала обратно: — Ну и кому я там нужна кроме дочери? Да и это не спасет от Зверева, еще хуже будет… Это все равно как в пасть удава добровольно». Так и сидела она, оцепенев от отчаяния и беспросветной безысходности, не зная, что предпринять.

Когда в тишине раздался звонок, Алла вздрогнула всем телом и вскочила с места. Яркая вспышка надежды озарила все ее существо: Жорж!

Она трясущими руками сняла трубку:

— Я слушаю…

Когда до ее сознания дошло, что это Зверев, она не могла поверить: откуда он знает номер телефона?

— В пять часов я жду тебя в отеле. Там же. И не вздумай крутить!

— Хорошо, Борис, я приду. — Алла не узнала свой собственный голос.

— В два часа зайди в «Балалайку», посмотри, как там Лара Квин. Поняла?

— Да, Борис, поняла. Я схожу. — Она закусила губы, только бы не сорваться.

Едва держась на ногах, положила трубку и подошла к окну. От окна сильно дуло, она продрогла до костей, буквально зуб на зуб не попадал.

Посмотрела на часы — полдень. В два часа надо быть в ресторане «Балалайка», черт бы его побрал! Она налила горячую ванну, чтобы согреться, и безразлично погрузилась в душистую пенную воду. Закрыла глаза. Хорошо. Вот так бы и умереть в тепле и неге. И тут ее словно озарило. Алла вылезла из ванны и, не обращая внимания на разбрызганную пену и струйки воды, прошла на кухню, взяла бутылку «Smirnoff» и вытащила лезвие из безопасной бритвы. У окна, вытянув руку, посмотрела и нащупала вену на левой руке — пульс, разгоряченный водой, радостно откликнулся на слабое нажатие. Выпив полстакана водки, она подошла к столу, взяла ручку и лист бумаги, быстро и решительно написала: «Ушла из жизни по доброй воле. Алла». Лист бумаги, мокрый от капель воды и слез, поглотил расплывшиеся буквы. Задумавшись на секунду, она сняла талисман с шеи. Туфельки жалобно звякнули, она поцеловала их и положила рядом с запиской, быстро приписав: «Прошу передать дочери Любочке». Заплакала: «Прости, доченька». — И, шатаясь, прошла в ванну.

Погрузившись в воду, почувствовала тепло и благодать. Одним движением руки провела лезвием по вене. Она почти не почувствовала боли. «Ну вот, а ты боялась — это так легко на самом деле». Потом удивилась ярко красной пене и розовой воде. «Как интересно!» Когда ей захотелось спать, она почувствовала слабость во всем теле и совершенное безразличие к происходящему. «Как хорошо! Как легко! Ведь я давно этого хотела».

Лампочка на потолке начала удаляться и превратилась в маленькую точку. В ушах, словно заложенных ватой, вдруг послышались волшебные звуки то приближавшейся, то отдалявшейся музыки. Что это? Что-то очень знакомое. Алла пыталась вспомнить. «Ну да, конечно, — вдруг радостно осознала она. — Это же “Лебединое озеро”. Я совсем забыла, ведь это я — Аллочка! Одетта — королева лебедей!» И Алла увидела себя на сцене, как она — юная, легкая, воздушная, счастливая, в ярком свете и в вихре музыки, закружилась по сцене. Она подняла руки, и лучезарный свет вошел в нее и закружил космическим вихрем, как если бы этим вихрем была она.

38

А в это время, на границе Франции и Швейцарии, машина с парижскими номерами беспрепятственно проехала приграничную полосу. Пограничники даже не посмотрели на машину с французскими знаками. Обычное дело — соседнее дружественное государство: «Бьен веню — добро пожаловать!»

Подъезжая к Женеве, Лариса и Алексей остановились на автозаправочной станции. Пока Алеша заправлял машину, Лариса зашла в телефон-автомат и позвонила по номеру, который ей дали русские знакомые в Париже.

— Слава Богу, на первое время есть где остановиться и осмотреться. А там увидим, — сказала она Алексею. — Нас ждут!

Всю дорогу от Парижа до Женевы они почти не разговаривали, да и о чем говорить? Сорвались в тот же вечер, когда узнали, что Кондаков погиб. Его сбросили под поезд. В вечерних новостях показали криминальный сюжет. Они не стали дожидаться своей участи и, даже не собрав вещи, чтобы не вызвать подозрения у окружающих, а лишь прихватив денежные сбережения, рванули подальше.

Вот так, тайно, никого не предупредив, сбежали без оглядки, бросив все: жилье, работу, друзей и знакомых. Местом убежища безоговорочно выпала Швейцария: привычный французский язык, многочисленные русские (знакомые знакомых) и не так далеко от Франции. Они были уверены, что это не надолго.

«Как только все утрясется — сразу вернемся», — рассчитывали они, не зная, что уезжают навсегда. Как оказалось, рассчитать-то они рассчитали, но жизнь, однако, повернулась совсем другой стороной. Сначала они будут работать «по-черному» в русском ресторане, слава Богу, опыт у них имелся. Потом, когда коммунистическая держава падет, они получат документы — вид на жительство в Швейцарии — и откроют свой бизнес. Небольшой ресторан «Перестройка» будет на пике популярности у швейцарцев. Скопив приличные деньги в конце девяностых, переберутся в Москву, где разбогатеют и войдут в бизнес-элитный круг преуспевающих «новых русских». Свои приключения в Париже будут вспоминать с грустными ностальгическими нотками в окружении близких друзей.

Это все будет, а пока они, не представляя, что их ждет, подъехали к старому двухэтажному дому, где пожилая русская дама поджидала их у ограды.

«Господи, милые вы мои, наверное, устали? Заходите, родимые, заходите!»

39

Элизабет не находила себе места. Интуиция и богатое воображение подсказывали ей, что с Верой случилось то, о чем она боялась даже думать. Ее взяли на месте преступления, если можно так назвать ее незаконные по отношению к своему государству действия, в данном случае — фотографирование агентов КГБ.

Прошло уже три дня, а место Веры за столом пустовало. Лиза Вайт даже не могла смотреть в эту сторону. Ей было жалко эту милую, симпатичную девочку, которая по ее вине была замешана в эту историю. Если бы Элизабет знала, что Верочка была другой стороной той же медали — сотрудницей КГБ — и сама вышла на нее по наводке своей организации, возможно, меньше бы переживала. Но она не узнает об этом никогда. Ровно через месяц ее отзовут в Вашингтон. Никто не упрекнет ее в провале операции, она сделала, что смогла.

Советские агенты Волковы будут раскрыты позже, после распада СССР, когда они, старые и немощные, будут никому не нужны: ни своим кагэбэшникам, ни французским спецслужбам. Коротать свой век они будут в Москве.

Верочка будет осуждена на 11 лет, но выйдет на свободу через три года, когда к власти придет Ельцин и коммунистическая партия будет в опале. Она уедет жить в Париж к мужу — Антуану Мушану, который все эти годы будет бороться за ее освобождение и женится на ней «в местах не столь отдаленных». Ее отец — Андрей Владимирович, переживет крах советской системы за границей. Вернувшись в Москву из Нью-Йорка в девяностых годах, будет продолжать работать на свободную прессу России.

Шарль Бержар будет воспитывать дочь один. Загадочная история исчезновения его жены лишь чуть-чуть прояснится через много лет, когда он встретится в Москве с Ларисой и Алексеем. Они расскажут ему историю любви Леонида Гуревского и Евгении Щегловой и предположительную гибель того и другого. Но официальные попытки узнать, что случилось на самом деле, не увенчаются успехом.

Петренко Петр Петрович будет отозван в Москву, но, благодаря своим дружеским связям, доработает до пенсии в своем отделе. В конце девяностых переберется на малую родину в село Недвиговка, где ему останется дом от матери. Счастливо доживет до глубокой старости, окруженный многочисленной родней и односельчанами.

Даниэль Дюшен, потрясенный смертью любимой жены, так никогда больше не женится. Всю жизнь он будет казнить себя, что дал ей уйти из дома, в никуда, и не помог в трудную минуту. Он будет долго хранить у себя украшение в виде балетных туфелек на серебряной цепочке, единственную вещь, оставшуюся от супруги после смерти. И лишь через двадцать лет выполнит волю жены и передаст украшение ее дочери в Россию.

40

Все это будет в очень скором будущем.

Ну а пока Борис Александрович Зверев в самолете компании «Эр Франс», набирающем высоту, все дальше и дальше удалялся от французской земли.

Он сидел у иллюминатора и мыслями все еще находился в Париже. Зверев возвращался в Москву победителем-героем. Его официально повысили в звании, наградили орденом Красной Звезды и назначили денежное вознаграждение за блестяще проведенную работу по раскрытию планов врага и срыву операции «Репатрианты», готовившейся для политической акции против СССР. Но самое главное, за отличие в выполнении задания Управления внешней разведки по раскрытию и уничтожению предателя Гуревского он был возведен в ранг настоящего героя своего ведомства.

Борис перебирал в голове все случившееся за последнее время и сам удивлялся, что все так удачно вышло за столь короткий период. В плане Управления это было рассчитано на два-три года. Зверев же провернул всю операцию в рекордный срок — за девять месяцев. Его шеф в Москве ликовал: «Ну, Зверев! Ну, герой! Не ожидал!»

Губы Бориса Александровича расплывались в самодовольной улыбке: «Как я вас всех!»

Единственным неприятным пятном в этой триумфальной истории была Алла. Борис сам удивлялся, что это так взволнует и огорчит его. Только после ее глупой и необдуманной, по его мнению, смерти понял, какую трагическую и фатальную роль он сыграл в ее жизни.

Борис Александрович нажал кнопку сервиса. Бортпроводница, улыбчивая симпатичная француженка, не заставила себя ждать.

— Пожалуйста, коньяк!

Он выпил, немного расслабился и закрыл глаза.

Все в его жизни было прекрасно: карьера, деньги, победы над женщинами и соперниками по работе. Голова кружилась от успеха, он знал, летит домой — пожинать лавры. Душа его ликовала: ай да Зверь, ай да молодец!..

Но он еще не знал о том, что 1989 год, в котором он сейчас успешно пребывает, будет переломным не только в его жизни, но и во всей стране. Сейчас он и не мог представить себе, что скоро советская империя, за которую он боролся на международном идеологическом ринге, рухнет. Политический, экономический и социальный кризис обрушится на весь советский народ и на него в том числе.

Еще не представлял Борис Александрович Зверев — герой и триумфатор, — что потеряет все: работу (его отдел ликвидируют); деньги, которые он копил столько лет, меняя доллары на рубли на черном рынке и складывая на сберкнижку, превратятся в пыль в результате инфляции 1991–1993 годов; здоровье, о котором он сейчас не печется, подведет его и скрутит в бараний рог в самый неподходящий момент — перед отправкой на пенсию.

И еще, конечно, и вообразить себе не мог, что в недалеком будущем он не будет спать по ночам, а засыпая, вскакивать от ужаса пригрезившихся ему жертв парижской одиссеи. Они будут являться ему регулярно и мучить своим молчаливым присутствием: и Евгения Бержар, и Гуревский с двойным лицом, и Аллочка. Эти кошмары будут преследовать Бориса Александровича по ночам до конца его дней. Ну а в данный момент он от души бы посмеялся, если бы ему, такому гордому и уверенному в своем будущем и в себе, сказали, что он будет влачить жалкое существование и умрет в полном забвении всего через десять лет. Но все это ожидало его впереди, а сейчас он пребывал в эйфорическом состоянии победителя и уже предвкушал награды, чествования и многочисленные шумные застолья в кругу коллег и семьи.

Самолет пересек границу великого Советского Союза. За иллюминатором со свистом проносился апрель 1989 года.

Конец киносценария

Звон трамвая и сирена «скорой помощи» заставили меня открыть глаза. Голова была неподъемной. Еще бы! Заснуть за кухонным столом! Я с большим трудом встала. Ничего себе так отключиться! А заснула я где-то около семи утра. Очень хорошо помню, как в шесть заорало радио на стенке. Старое советское радио, оставшееся мне от бабушки. Не было сил слушать оптимистичные голоса дикторов, призывающих рабочий люд радоваться началу дня. Я выключила задорную музыку и продолжила чтение. На том месте, где мама умерла, я остановилась. Страдание за нее пронзило все мое существо. Поплакав на этой странице, я еще долго сидела за столом и прокручивала в голове впечатления от прочитанного. Мне даже показалось в какое-то мгновение, что действие не закончено, что еще страница — и мама будет спасена фантазией автора, и все встанет на свои места, хотя бы в книге. И мама из прошлого, и я — из настоящего соединимся в этой точке вымысла счастливого конца. Однако хэппи-энда не случилось. Но все равно я была благодарна автору, что сквозь печальное повествование этой трагедии он искренне и светло вывел образ моей мамы, как я его себе представляла все эти долгие годы. Я бережно закрыла страницы рукописи. И, несмотря на усталость, невыспанность и тяжелую голову, я поняла, что мне хорошо. Я поцеловала мамин талисман и почувствовала, что приняла в себя эту трагедию через эти эмоциональные строчки: и любовь, и смерть, и расплату. Рассказанная история вместилась в моей душе и отпустила старую боль, которую я несла в себе все это время. И мое сердце приняло в себя журналистское расследование во всем объеме, и я поняла в этот миг, что все окончательно сошлось, совпало, как если бы разбросанные во времени и пространстве кусочки затейливой мозаики собрались в совершенный узор. И, самое главное, впереди была жизнь. Моя жизнь и моя победа над преодолением пространства над временем длиною в двадцать лет.

Эпилог

Любовь Богданова сыграет роль своей матери Аллы Дюшен в фильме «Смерть на пуантах» по сценарию Артура Гординского. Фильм пожнет всевозможные награды как на Родине, так и за рубежом. Люба станет знаменитой и будет продолжать сниматься в различных фильмах и сериалах и приобретет статус звезды, как и ее мать. Так получилось, что даже после своей смерти Алла Дюшен позаботилась о своей покинутой дочери. И больше того, личная жизнь одинокой несчастной молодой женщины коренным образом изменится. После премьеры фильма Люба выйдет замуж за Артура Гординского. Во время съемок у них случится безоглядный роман. Впоследствии у них родится дочь, которую они назовут в честь бабушки — Аллочкой.

Все у них будет хорошо. А годы так и будут чередой мелькать в рутине и заботе дней, недель и месяцев и плавно вливаться в Лету времени, словно в открытый океан, бесконечный океан любви, желаний и страстей.

Content

Балерина
Лоули Надя

Книга первая

Балерина Кинороман

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

Книга вторая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

Конец киносценария

Эпилог