Михаил Котов

Там, за рекой

© Михаил Котов, 2024

© ООО Издательство «Питер», 2024

© Ирина Найденова, обложка, 2024

© Анастасия Дуплищева, оформление форзаца, иллюстрации, 2024

© Серия «Питер. Fantasy», 2024

* * *

Посвящается моим родителям

Глава 1

Еж забился в угол багажника и не подавал признаков жизни. Наверняка ведь жутко перепугался, когда понял, что здесь с трассы никуда не убежать. Я ехал медленно, расслабился, никуда не торопился. Наверное, потому и заметил серый комочек, мечущийся по правой полосе.

Ежу повезло: при плотном движении, как в выходные, я бы не рискнул тут останавливаться – слишком велика вероятность, что кто-то прилетит тебе в зад на большой скорости. Сейчас же, днем, посреди недели, я резко тормознул свой «Дастер» у обочины, включил аварийку и бросился ловить непутевого ежа, используя куртку в качестве сети.

Буквально через полминуты мне удалось его поймать, и я потащил свой трофей в багажник. Сзади моей машины, надежно закрыв меня от потока, остановился камазовский самосвал. Бородатый водитель через стекло наблюдал за моей ежиной охотой, а когда увидел, что я иду с трофеем, высунулся и крикнул:

– Кого ловил?

– Ежа!

В ответ он показал мне большой палец вверх.

Ближе к Гатчине я свернул на какой-то технологический съезд возле небольшой рощицы и начал возвращать колючего пешехода в природу. Выпущенный на волю зверек не спешил убегать, я тоже никуда не торопился, а потому стоял и смотрел, пока не услышал, как сзади рядом остановилась машина. Обернулся. Рядом с моей стояла «Шкода» дорожно-патрульной службы, и ко мне уже шел сотрудник.

– Старший сержант полиции Озеров. Разрешите ваши документы? Что вообще ищете на технологическом съезде?

Похоже, они приняли меня за закладчика. Я показал рукой в направлении ежа. Естественно, его уже не было на месте. Пока я отвлекся на полицейского, колючий рванул в ближайшие кусты.

– Ежа выпускаю. Он на дорогу выбежал. Я его спас, можно сказать.

Сержант внимательно посмотрел на пустое место, где уже никого не было, и переспросил:

– Ежа? Ничего умнее было не придумать?

Я помотал головой и пошел за документами.

Читал права старший сержант медленно, явно получая удовольствие. При этом он зачем-то переспрашивал меня, будто не доверяя документу.

– Карпов? Кирилл Сергеевич?

– Ага.

– 1986 года рождения?

– Ну там же написано.

– Куда едете?

– На дачу, к родителям. Отпуск у меня.

– Зачем тогда остановились на технологическом съезде, что искали?

– Ежа выпускал, подобрал пятнадцать минут назад на трассе.

– Ежа? Ты не лечи давай, – сержант мгновенно перешел на «ты», а в голосе послышались колючие нотки. – Лучше сразу показывай, забирал закладку или прятал.

– Я же говорю: ежа выпускал. Хотите – можно по камерам глянуть.

Сержант начал злиться.

– Кирилл, ты давай лучше по-хорошему.

Дело начало приобретать дурацкий, но отчетливо неприятный оборот. Просидеть первый день отпуска в обезьяннике мне не улыбалось от слова «совсем». В это время из машины ДПС вышел капитан и быстро, чуть прихрамывая, пошел в нашу сторону. Странно, но походка напоминала что-то очень знакомое. Если бы не моя отвратительная память на лица, я бы его наверняка узнал.

– Карпов! Кирилл! Ты, что ли?

Я кивнул. Вот теперь узнал – мой одноклассник. Андрей Субач, Дрон. Тысячу лет его не видел!

– Я это! Андрей, слушай… Дрон, я тут объяснить не могу, что я не закладку прятал. Я ежа выпускал.

Субач повернулся к напарнику.

– Это точно не наш клиент. Это мой кореш и одноклассник, Кир Карпов! Нормальный парень, но чудила редкостный. Если говорит, что ежа гонял, то так и есть.

Затем он снова повернулся ко мне.

– Кир, а ты чего к нам, в Сиверскую, не заезжаешь? Кто одноклассников проведать не хочет? Может, мы уже недостаточно хороши для тебя?

И он громко захохотал, словно придумал отличную шутку.

– Да как-то не получается. Работа, дела, снова работа, – я начал оправдываться, хотя вины за собой не видел. – Да и мне кажется, что у нас нормальный нейтралитет: я к вам не приезжаю, вас это устраивает. Дрон, или что-то поменялось?

– Да ладно тебе дуться, столько времени прошло. Мы все поменялись уже сто раз. Но школьные друзья – это ж святое, не?

Я был не согласен с ним, но кивнул. Субач еще раз рассмеялся, я показал, куда убежал еж, и мы расстались, пожав друг другу руки. Сержант шел с ним рядом, всем видом показывая, что он с решением отпустить меня не согласен, но другого варианта не видит.

Стало накрапывать. Скоро стемнеет, а мне еще надо было проехать семьдесят километров до Сиверской и растопить баню на даче. Я выехал на дорогу, прибавил газу и помчал отдыхать.

Огонь не хотел разгораться. Сырые дрова в банной печи никак не могли схватиться. Была бы это береза – с ней таких проблем не было бы. Аккуратно отрывай бересту и складывай кучкой. А это осина, с ней такой фокус не пройдет.

Вылезать на улицу и колоть щепки, пританцовывая под холодным августовским дождем, совсем не хотелось. Я полез в комод посмотреть, не найдется ли там прессы для растопки. В нижнем ящике обнаружились два выпуска «Вестей» – типичной областной газеты, радости дачников.

Ниже лежала стопка рекламы, явно папина. Запчасти для «Транзита», что-то мебельное. Еще ниже нашлась книжонка в занюханном переплете – «Мертвые города и деревни Ленинградской области». Судя по виду и истрепанному сшитому блоку, вышла она в какой-нибудь местной типографии тиражом экземпляров сто, не больше. Задней обложки нет, вместо нее топорщатся обрывки вырванных страниц. Странно: такой книги я не помнил, а кроме меня притащить ее домой было некому. Может, это Кузнецов издавал, все-таки в нашей местности он считался главным краеведом.

Мужик он не без тяги к нездоровым сенсациям, но дело свое знает туго. Я помню даже его газету – «Гатчинский краеведческий альманах» или как-то так, занятное чтиво. Нет, это точно Кузнецов, кому ж еще это делать? Лист с выходными данными отсутствовал, не было и оглавления. Нет, в огонь такое рано, да и для розжига отлично сгодилась газета «Вести».

Бумага загорелась мгновенно, языки пламени заплясали по красноватым осиновым поленьям. Сейчас они начнут парить, высохнут и жарко загорятся. Еще пара часов – и самая лучшая баня на свете будет готова.

По-другому и быть не может, ведь я остался на даче абсолютно один. Сегодня первый день отпуска, и помешать мне не сможет даже удивительно мерзкая летне-питерская погода. Жена с детьми в Испании, на море, с ними друзья, у них годовалый карапуз. Им вместе весело, зуб даю. Я бы и сам не отказался сейчас с ними выбирать, а потом уничтожать прекрасную риоху, обсуждать кино и фотографировать солнечную, старенькую, но такую потрясающую Валенсию. Увы, не сложилось, нужно было доделывать очень приятный по деньгам проект. Жена даже не ругалась, махнула рукой и объявила, что я сам себе злобный Буратино.

Родители тоже уехали, и дача стояла пустая. Я доделал все необходимые дела, написал редактору о том, что в ближайшие дни меня не будет, а статью я добью к понедельнику, и рванул на дачу. Семьдесят километров на юг по Киевскому шоссе. Черт, иногда мне кажется, что этот маршрут я могу проделать даже с закрытыми глазами. Особенно сейчас: четверг, середина дня – жители области еще с работы не возвращаются, дачников нет, катайся да радуйся.

Я занимался делами на автомате, как привык. Подкинул вторую закладку дров, закрыл на ночь парники, заботливо открытые нашей соседкой, проверил все калитки и загнал машину во двор.

Русская баня – это не только про гигиену, это медитация. Спокойный, выверенный годами ритуал, который очищает не только тело, но и душу. Баня в одиночку – это одновременно духовная практика и реальная возможность побеседовать с собой на самые сложные темы. Обычно для того, чтобы поговорить с собой о сокровенном, нужно идти в поход. День на пятый все самые сложные проблемы решаются на раз. Трудные дилеммы «нужно ли увольняться» и «стоит ли жениться» в таком состоянии щелкаются как орешки.

Баня, конечно, не поход, но чтобы подумать – вариант идеальный. Сидишь, потеешь, стряхиваешь щекочущие капли. И кажется, что все возможно, ты все успеешь и вообще нет никаких нерешаемых проблем.

В этот вечер я раза четыре в парилку сходил. Веником хлестаться не особо люблю, а вот посидеть, попариться – обожаю.

Когда собрался в дом, вдруг заметил так и не убранную на место книжку про мертвые города. Решил захватить с собой, чтобы почитать повнимательнее.

Когда я вышел из бани, было уже совсем темно. Дождь закончился, и небо, проколотое тысячами звезд, словно навалилось на землю. Лишь раскидистые яблони не давали ему упасть на меня. Хороший нынче год, яблочный. «Коричная» уже дала плоды, по участку лежали упавшие за время дождя яблоки, и в воздухе стоял сладковатый аромат падалицы. Комаров уже не было, но какая-то мерзкая ночная мошка попыталась укусить меня, такого чистого и умиротворенного. Я чертыхнулся и ретировался домой.

Готовить что-то серьезное не хотелось. Я нашел в холодильнике пачку длинных финских сосисок и стал вдумчиво варить их, распивая параллельно бутылочку «Жигулевского». Телевизор не работал: скорее всего, родители забыли заплатить за «Триколор». Я взял со стола книжку и начал читать. С деревнями все было более или менее понятно. Эти названия у многих жителей Ленинградской области на слуху. Верхние Никулясы на берегу Ладожского озера, исчезнувшие после того, как финская территория стала советской. Большая была деревня, зажиточная, больше тысячи крестьян. Дальше – Выборгская Дубровка, на месте которой шли страшнейшие бои во время Великой Отечественной. Там не то что домов не осталось, половину фундаментов взрывами вывернуло наружу. Ее даже восстановить было нельзя, только поставили стелу: «Потомок, знай. Здесь с XV века была деревня Выборгская Дубровка. Уничтожена в 1942 г.». Большое Заречье, километрах в пятнадцати от меня по дороге на Волосово. Сожжена немцами, остались только белые печи на месте домов. Вместе с деревней погибли шестьдесят девять ее жителей, их тоже сожгли.

Сосиски давно закончились, я открыл уже третью бутылку пива. Пустые я аккуратно ставил возле стола, с твердым намерением убрать завтра. Давно пора уже было спать, но я никак не мог оторваться от, казалось бы, знакомых и давно известных вещей.

Дальше пошли финские деревни – Малое Манушкино, Мертуть. В 1939 году оттуда уехало большинство жителей, а оставшиеся разъехались по другим местам. Уехали те, кто так и не смог принять факт, что они вдруг оказались в другой стране.

Деревни представлялись мне людьми. Разные судьбы, разные истории. Богатые и бедные, живущие торговлей или добывающие себе пропитание сельским хозяйством. В этой же книге все сводилось к одному – сейчас на этом месте фундаменты, заброшенные кладбища, а то и вовсе дачные участки, напрочь перекрывшие любую память об исчезнувших местах.

Несмотря на слово «города» в названии, заброшенный город в книжке нашелся только один – Старый Плёс. И вот тут я напрягся не на шутку. Автор рассказывал про город на Оредеже с населением почти в две тысячи человек, заброшенный сразу после революции. В статье, посвященной Плёсу, нашлись даже две черно-белые фотки – колокольня и пристань. Был и фрагмент дореволюционной карты. Все было вроде бы по-настоящему и выглядело отлично, только мне внезапно стало очень холодно и тоскливо. Я был на этом месте не один раз и точно знал, что никакого города там нет.

Я судорожно продолжил читать, чтобы узнать, что же могло такое случиться со Старым Плёсом, чтобы от него не осталось даже фундамента. Но сразу после слов: «С этого времени Плёс теряет свое значение перекрестка транспортных путей и постепенно превращается в маленький провинциальный городок», – книжка заканчивалась. Начинались те самые вырванные страницы. И почему их не дернули из начала или хотя бы из середины?

Я ругнулся и схватился за смартфон. Интернет меня не порадовал. Старого Плёса там не было. Был просто Плёс в Ивановской области, а о Старом – ничего. Я переформулировал запрос в «Гугле» и подождал еще пять минут. Ноль по фазе. Совсем ничего, ни намека. Логично было предположить только два варианта. Или автор книги свой город выдумал, и тогда все нормально и логично. Сумасшедших домов в нашей местности достаточно. Это и больница Кащенко в Никольском, и психиатрическая клиника в Дружноселье. Так что желающих быть писателями должно быть пруд пруди.

Или все-таки я наткнулся на что-то интересное, чего еще не знает всеведущий «Гугл»? Даже если так, то сначала надо проверить первоисточники, спросить в местном краеведческом музее. Я набросал план на завтра и пошел спать. В темноте долго и жутко выла собака. Я же, устав от такого насыщенного дня, вырубился, едва упав на кровать.

Глава 2

Утром меня разбудила рабочая переписка. Я забыл вырубить мессенджер и теперь был вынужден слушать трели десятков редакционных сообщений. Полвосьмого, ребята делят новости, хвастаются интересными поводами или просто о чем-то спорят. Я вылез из кровати, отключил мобильный и отправился искать кофе.

За чашкой растворимой бурды я составил прекрасный план, состоящий всего из трех пунктов: съездить в музей «Дачная столица», найти там Кузнецова и узнать про Старый Плёс. Я допил кофе и поехал в поселок, вписав в него по ходу четвертый пункт – купить чего-нибудь из продуктов.

В конце девятнадцатого века художник и архитектор Иван Иванович Гольмдорф построил себе дачу в Сиверской, выбрав прекрасное место на излучине Оредежа. Затем этот дом на высоком берегу купил издатель Иван Александрович Иванов, к которому на летний отдых ездили Блок, Ахматова, Гиппиус. Потом дачу национализировали, организовав на ее территории санаторий, затем во время войны в здании размещались немецкие летчики, а после дача стала использоваться как спальный корпус Сиверской лесной школы. В 1988 году дом отдали школе-интернату, Кузнецов договорился с ее директором и открыл здесь выставку предметов дачного быта. Большую часть экспонатов приносили со своих чердаков и мезонинов местные жители. Лет семь назад здание официально стало музеем истории летнего отдыха «Дачная столица».

Серый одноэтажный дом расползся по территории участка, расставив во все стороны окна, чтобы уловить побольше света. Я дошел до двери и уперся в табличку, сообщавшую, что музей работает с 11 до 17. Совсем себя не берегут. Хотя при таких музейных зарплатах хорошо, что вообще работают. До открытия музея оставалось еще сорок минут. Я развернулся и начал искать какую-нибудь скамейку, чтобы убить время, когда сзади со скрипом открылась входная дверь.

– Молодой человек, вы кого-то ищете? – раздалось за моей спиной.

Всю дорогу до музея я надеялся встретить Кузнецова, но внутренне готовился выдержать битву с «пятидесятилетней непреклонной тетушкой». Такие, по-моему, обитают во всех музеях мира – и горе, если вы им не понравились с первого взгляда. Любой шпион окажется бессилен, пытаясь выведать хотя бы телефон руководства.

Сегодня боги были на моей стороне, смотрительницей музея оказалась светловолосая девушка моего возраста с бледноватым лицом, одетая в сарафан.

– Добрый день! Мне бы Кузнецова. Он здесь? – включив на максимум обаяние, спросил я.

– Нет, – ее голос почему-то стал жестким, в нем проступила музейная непреклонность будущей «тетушки».

– Может, как-то с ним связаться можно? Ну или вы его телефон или хотя бы почту электронную подскажете? – попробовал я добиться своего.

– Нет, – она помолчала и вдруг добавила, словно удивляясь своим словам: – Он уже месяц как исчез, и никто не знает, где он.

Барышня развернулась на месте и исчезла за дверью, оставив меня наедине с музейной табличкой. Хорошие у них тут нравы, даже дверь не закрывают – заходи кто хочешь, бери что хочешь. Из-за прикрытой двери выглянул здоровенный рыжий кот и внимательно на меня посмотрел. Я наклонился, чтобы погладить его, но котяра рванул в ближайшие кусты. Отлично, даже кошки меня игнорируют.

Любимое занятие высших сил – смеяться над самыми лучшими и продуманными планами. Я уже собрался уходить, когда дверь распахнулась и блондинка вновь обратилась ко мне.

– Вы же Кирилл Карпов? – пока я молчал, раздумывая, откуда же она знает мое имя, блондинка удивила меня второй раз: – У меня для вас письмо.

Я давно замечал, что чем глупее ситуация, тем более глупую реакцию я на нее выдаю.

– Давно лежит? – только и спросил я.

– Да месяц с лишним уже. Как его Игорь Михайлович оставил, так и лежит.

– А с чего вы решили, что оно мне? – я по-прежнему не понимал, как вести себя в такой ситуации.

– Оно подписано.

Железная логика. Ну и что можно ответить на такое? Зачем местный краевед, с которым я не знаком, будет оставлять мне какое-то письмо? Я вообще не уверен, что он знает, как меня зовут. Я кивнул самому себе, словно пытаясь смириться с этой ненормальностью.

– Несите его сюда.

Девушка взметнула юбкой сарафана и исчезла за дверью музея. Через пару минут она возникла вновь с большим конвертом, который и передала мне. Я посмотрел на него – ничего интересного, запечатанный белый конверт формата А4 с парой кривоватых строчек, написанных шариковой ручкой: «От Игоря Кузнецова Карпову Кириллу».

Я посмотрел на блондинку в сарафане, так и стоявшую на крыльце. Похоже, она решила, что я прямо тут буду вскрывать и читать полученное письмо. Не на такого напала. Я вообще был уверен, что это розыгрыш, а письма с розыгрышами гораздо приятнее открывать в одиночку, когда над тобой никто не будет смеяться.

Я еще чуть-чуть потормозил, буркнул «спасибо» и пошел к машине. На полпути меня нагнал ее голос:

– Кирилл, и аккуратнее с зеркалами.

Когда я обернулся, на крыльце уже никого не было. Возвращаться и выпытывать, о чем это она, не тянуло совершенно, я и так за последние десять минут достаточно отличился. Гораздо проще оказалось убедить себя, что мне это послышалось.

Письма в конверте не было. Внутри лежало несколько листов писчей бумаги, по оформлению – будто вытащенные из чьего-то диплома, текст – без начала и без конца. Я быстро пробежал по нему глазами. Речь шла о датировках полученных от местных жителей фотографий. Я перевернул, с обратной стороны листков ничего не было. Если это розыгрыш, то глупый. Я бросил бумагу на пассажирское сиденье и направился домой. Настроение за это время успело окончательно испортиться.

На даче за это время ничего не изменилось. Я открыл парники, нашел пару огурцов и, усевшись на скамье возле дома, стал изучать полученный в музее трофей.

Действительно, первого листа не было, как и следующих шестнадцати. Судя по нумерации, мне предлагалось читать с восемнадцатого по двадцать второй. Занятия интересней у меня все равно не было, поэтому я с головой погрузился в чтение:

«Таким образом, мы имеем дело с образцами, датировка которых затруднена. Основная проблема заключается в том, что подобные экспонаты не сгруппированы. Среди поступивших за последнее время и переданных в фонд музея документов почти в каждой группе (в семи из девяти случаев) находился хотя бы один предмет, который мы относим к „невозможным“. Чаще всего это фотографии (78 единиц), но есть и книги (14 штук), два журнала (подробный список в приложении 1, страницы 52–53). В каждом из этих случаев установление даты создания не просто затруднено, оно неосуществимо.

Один из самых ярких и показательных предметов – фотография бойца Красной армии на площади Восстания на фоне Знаменской церкви, которая была уничтожена одиннадцатью годами ранее. Церковь на заднем плане однозначно дает датировку снимка до 1921 года, а награда (орден Красной Звезды) на гимнастерке военного указывает на время после 1930 года, когда он был учрежден и состоялись первые награждения.

Согласно заключению экспертов, фотография следов монтажа не имеет.

Наше обращение к экспертам не дает четкого ответа на поставленный вопрос. Часть из них пытаются трактовать это как брак производства фотографии, двойное экспонирование или неверное определение ордена. Анализ фотобумаги (проведен в лаборатории археологической технологии (Институт истории материальной культуры РАН), запрос № 789365, результаты см. в приложении 2, страницы 54–58) указывает на 1930–1938 годы.

И таких экспонатов с невозможной датировкой нами было получено 14 за 2015 год и уже 45 с начала 2016 года. Ни один из них не имеет следов постобработки и однозначно определяется как качественный».

Дальше вразнобой, лист за листом, описывались различные вещи, найденные на чердаках бабушкиных дач и заботливо принесенные в музей. И среди всех этих замечательных вещей находились такие, что не лезли ни в какие ворота.

Розыгрыш с письмом оказался слишком странным: я не понимал, зачем это Кузнецову было надо, тем более он меня не знал. Внезапно в голове появилась отличная, просто удивительная идея. А может быть, это письмо вовсе не от Кузнецова? Может, блондинка просто разыграла меня? Схватила несколько листов из пачки черновиков, что обычно используют для записей или растопки, и сунула в конверт. А я и уши развесил, сижу, пытаюсь логику в этом найти.

Я посмотрел на последний из листов и замер. На фотографии был изображен тот самый причал Старого Плёса, что я видел в найденной книге. На всякий случай, не надеясь на собственную память, я пошел домой, достал из комода «Мертвые города» и сверил фото. Сомнений не оставалось, это была другая фотография того же самого причала. Все совпадало: и церковь, и те же складские здания с двойной крышей.

Хорошо. Плёс существовал не только в воображении автора книжонки. Более того, судя по тому, что он был в материалах Кузнецова, краевед тоже знал о его существовании. И что мне стоило взять книжку с собой и спросить у блондинки, их это издание или нет? С другой стороны, какая разница? И так прекрасное летнее приключение наклевывалось.

Времени море, я могу быстро метнуться к тому месту, где находится Старый Плёс, осмотреть там все, отснять на телефон и сделать восхитительный пост в Телеграм. Я почувствовал себя настоящим археологом. Жаль, что у меня нет шляпы Индианы Джонса, да и хлыст я последний раз видел еще у бабушки.

День только перевалил за обед, и казалось, что у меня еще масса времени. Теперь мне нужно было определиться с точным местом назначения, собраться и ехать навстречу приключениям.

Проблема в одном. Я уже бывал в том месте, где должен был находиться Старый Плёс, и ничего не видел. Ну как бывал – на самом деле я просто проплывал мимо. Четыре года назад мой брат задумал покорение Оредежа на пластиковых офисных бутылях из-под воды. Мы сделали плот и отправились вниз по течению. Прямо на плоту стояла палатка, мы пили пиво и прекрасно проводили время.

Так вот, то место, что было указано на старой карте, мы проплывали. И ничего похожего на заброшенный город не видели. Мы вообще останавливались у всех интересных мест по пути – старых и много лет не работающих мельниц и мостов. Такую замечательную вещь, как заброшенный город, мы просто не могли пропустить.

Я открыл страницу с картой, рядом положил тот же телефон с открытой гугл-картой. Вроде все сходилось: совпадение не идеальное, однако и поворот русла в этом месте, и все остальное было похоже. Я просто не знал, что и подумать. Ну и как мы могли пропустить этот город? Скорее по наитию я переключил отображение карты в спутниковый режим, присмотрелся и чуть не заорал от восторга.

Чем ближе к своему устью подходит Оредеж, тем больше он разливается, образуя по пути небольшие озера. Вот в этом месте зоркий спутник и углядел разделение русла реки надвое. И если раньше Старый Плёс стоял на основном русле, то теперь большая река ушла от него. Русло двинулось на запад, а остров, образовавшийся в течении Оредежа, своими деревьями надежно укрыл разрушенный город от таких раздолбаев, как мы.

Обиднее всего, что в этом месте как раз проходила граница одного спутникового прохода, и большая часть города оказалась почти неразличима – слишком плохое качество съемки. Я приближал и отдалял карту, но ничего, кроме размытых пятен наподобие города, так и не мог рассмотреть.

Хуже другое: дорога к этим местам в наше время подходит только с одной стороны. Подходы к Старому Плёсу со стороны суши надежно прикрывало огромное Мшинское болото. Пройти его полностью за день – задача более чем сложная, придется ночевать, а если брать в расчет дождливость лета, то вообще малореальная. С другой стороны, судя по карте, была грунтовка, почти подходящая к берегу. Если подъехать и взять бинокль, то можно увидеть город на том берегу. Или опять поросший лесом остров помешает?

Хотя я, по-моему, опять накручиваю лишнего и усложняю. Все гораздо проще – подъехать с удобного заезда, переплыть реку и осмотреть достопримечательности. Идеальное решение, мне просто нужна лодка.

Глава 3

Нет ничего хуже, чем проявляться в чужой жизни раз в несколько лет только потому, что тебе опять понадобилась помощь. Я сам не люблю таких персонажей и не выношу быть на их месте. Сколько раз давал себе зарок: позвони просто так, зайди к Коляну пива попить, все-таки школьный товарищ.

Но то нет времени, то сил, то желания, и благие намерения о встрече с одноклассниками одно за одним укладываются в ту самую дорогу, ведущую в ад. С другой стороны, на кого еще понадеяться? Колян – заядлый рыбак, и я уверен, что у него найдется небольшая надувная лодка. Главное, чтобы он был дома.

На третьем звонке Колян ответил. Еще через минуту я получил одобрение моей поездки. Правда, похоже, в цель поездки он не поверил, решил, что не хочу говорить о реальных причинах. Обещал, что через час передаст мне лодку в гаражах.

Когда я подрулил туда, меня встречал еще и Макс, тоже однокашник. Прямо вечер встречи выпускников в миниатюре. Времени еще только обед, а ребята уже пришли с работы и разворачивали на капоте Колиной «девятки» нехитрую закусь. Когда я зашел в гараж, Макс как раз доставал бутылку водки. Естественно, предложили и мне.

Пришлось отмазываться. В ответ, как обычно, посыпались упреки, что я всегда отличался и вообще ненастоящий товарищ и не особо уважаю школьное братство. В глубине души я был даже согласен с ними, однако, ухватившись за необходимость много ездить как за спасательный круг, я отстоял свою сегодняшнюю трезвость.

Колян долго гремел вещами в самой темной части гаража, затем, как морской царь, вытащил свое сокровище – огромную бесформенную сумку с лодкой.

– Вот она. Только я не надувал с прошлой осени, сам видишь, какое лето, – извинился он.

– Насос с ней?

– Ага. Компрессор там, работает от прикуривателя. Весла тоже там. Короткие, но других нет.

Я начал упаковывать лодку в багажник. В это время уже разливший по стаканам водку Макс подал голос:

– Ты лучше скажи честно друзьям своим школьным. Куда собрался-то? А то вон Коляну сказал, что ты краеведом заделался. А если честно?

Макс всегда такой. Он даже самой простой фразой пытается подколоть и уязвить тебя. Вряд ли специально, просто характер такой.

– Макс, если бы я ехал любовницу катать или партизанить, так бы и сказал. Вот честно: под Кремено еду, нужно посмотреть остатки старого города, статью пишу.

– Какого города? На Оредеже не было городов, кроме Луги, ну еще был поселок Вырица.

– Все так… Но вот рассказывают, что был какой-то там еще до революции, а сейчас стоит пустой и заброшенный.

– Фигня какая-то. Уж мы-то слышали бы, если бы в самом деле такое было. Каждый год туда ездим клюкву на Мшинку собирать. В прошлом году именно там Саня Крюков потерялся. Его тогда искала половина Сиверской. Эти, «ЛизаАлерт», приезжали из города, квадрокоптеры запускали, на лодках. Да без толку. Он сам через неделю вышел где-то к Войсковицам, километров за пятьдесят от того места. Уверял, что потерялся и блуждал по болоту и лесу.

Макс задумался и снова вернулся к своей мысли.

– Но чтобы целый город… Кир, ну ты подумай. Туда бы туристы ездили постоянно да местные ходили бы чем-нибудь поживиться. Хрень какая-то.

Я не собирался что-либо доказывать Максу, а все эти школьные подковырки уже давно перестали на меня действовать. Видно, и ребята это почувствовали, перестав спрашивать меня о цели путешествия.

Лодка влезла в багажник как влитая, а чтобы разместить весла, пришлось сложить одно из задних сидений. Ребята за это время уже успели разлить по второй.

Небо опять придвинулось к земле, стало па́рить, скорее всего, скоро пойдет дождь. Я захлопнул багажник и по старой привычке обошел машину, чтобы проверить, не спустило ли колесо. Вроде и ехать недалеко, а будет очень обидно. Мне казалось, что что-то происходит не так, неправильно, что ли.

– Мужики, а со мной никто не хочет сгонять? Всего пара часов, посидите за пассажира, – ни с того ни с сего предложил я.

Макс и Колян замотали головами. Я их понимал – сверху не капает, впереди весь день, а бутылка еще на треть не разлита. Зачем им такие путешествия? Ладно бы клюквы привезти или грибов подрезать, еще есть смысл. А гнаться просто так – зачем?

Я тепло попрощался, договорился, что привезу лодку сразу, как вернусь, и выслушал полагающиеся советы – не напиваться на воде, поменьше переворачиваться и беречься оредежских крокодилов.

Когда я уже собирался садиться, меня снова окликнул Колян.

– Кир!

Я обернулся, силуэты ребят на фоне темного провала гаража выделялись белыми пятнами, как на старой фотографии.

– Ты аккуратней там! И звони, если что!

Я помахал рукой вместо ответа.

В Гатчинском районе с дорогами беда. Однозначно, это самая черная дорожная дыра на всю Ленинградскую область. До Вырицы я долетел быстро, буквально минут за двадцать, дальше начались уже не столь знакомые места, а потому ехал по-пенсионерски, соблюдая скоростной режим, объезжая дырки в асфальте и вглядываясь в знаки.

Накрапывал дождь, с каждой минутой лес за окном становился все темнее. Я вглядывался в разбегающиеся по сторонам елки, словно искал какие-то тайные знаки, которые помогут мне узнать, правильно ли я еду. На душе было муторно. Может, стоит подождать пару дней? Приедет брат, и тогда уже ехать вдвоем. И веселей было бы, и безопасней.

Но история не очень любит сослагательное наклонение. Ничего, еще минут двадцать по шоссе – и можно будет искать грунтовку, что должна вывести к берегу напротив Старого Плёса. В этот момент, как всегда не вовремя, зазвонил телефон. Чтобы не тянуться, я нажал на лепесток под рулем и уверенно сказал: «Алло».

Звонил Колян, и, судя по голосу, за последний час они в хорошем темпе не только уговорили ту бутылку, но и продолжили «отдыхать».

– Киря!

– Коль, что случилось?

– А ты про свой город говорил – может, ты Рапти имел в виду?

Логичное предположение, но, увы, неверное. Усадьба Рапти действительно когда-то стояла на берегу Луги. Ну, город не город, а село было рядом серьезное. Богатое, добротные постройки, пароходик свой в нижнем течении Луги ходил. Усадьба даже пережила революцию. Но отступающие под натиском советских войск немцы ее красоты не оценили и взорвали. Ну а дальше местные жители, как трудолюбивые муравьи, растаскали начисто все кирпичи. Их тоже понять можно.

Сейчас от Рапти осталась лишь огромная парадная лестница, остаток былой роскоши. Да и на исчезнувший город она никак не тянула. Поток туристов туда не оскудевает.

– Не, про Рапти я в курсе. Это другое. Выше по течению. Между Кремено и Чикино. Где болото Мшинское.

– Блин, вот точно, как Саня говорил.

Было слышно, как огорчился Колян.

– Какой Саня?

– Ну Крюков же, я тебе уже говорил. Мы с ним пили, и он рассказывал, что, когда потерялся на болоте, видел город. Колокольня такая красивая с башенкой, пристань. Только он тогда уже почти без сил был и, говорит, как ни старался, так и не смог к нему выйти. Он во всем лешего винил.

Я хихикнул. Получилось, честно говоря, не особенно убедительно.

– Так что ты там аккуратнее с лешими.

– Не вопрос, буду аккуратнее.

Посчитав разговор оконченным, Коля положил трубку. Видимо, действительно «положил» – рядом с собой. Он не прервал звонок, и я еще полминуты слушал, как они с Максом нецензурно выясняли, «врал» Саня Крюков или нет. Я завершил разговор и стал искать грунтовку.

Даже зная, что дорога должна быть тут, съезд на нее я нашел не сразу. Машина резво запрыгала по отсыпанной щебенкой грунтовке. Я ехал через лес, сверху моросил дождь, а идея найти потерянный город на глазах теряла остатки привлекательности.

Глава 4

Место для спуска лодки было очень удобное. Подъехал я почти к самой реке, никаких камышей и рогоза – песчаный берег и небольшая отмель. Не хватало только маленькой пристани.

Лодка накачивалась легко и беспроблемно – что и говорить, современные технологии. Весело жужжал компрессор, подключенный к розетке машины, я же в это время переодевался и распихивал в гермомешок все, что мне понадобится. Фотик, мобильник…

Долго я там задерживаться не собирался, по крайней мере в первый раз. Да и что там особо делать? Я ожидал увидеть разрушенные остовы домов и остатки пристани, вряд ли больше. Сто лет – это не шутка, а если местные жители помогали активно, то кроме фундаментов там вряд ли что лежит.

Я запер машину и подергал ручку. Жест бесполезный, но против привычки не попрешь. Кинул в тот же гермомешок ключи и начал спускать лодку на воду.

Погода окончательно испортилась, и по реке начали клубиться ватные хлопья тумана. Противоположного берега было не видно, судя по всему, мешал поросший кустами остров, стоявший посреди течения. Я запрыгнул в лодку и потихоньку погреб навстречу неизвестности.

Спустя минут пятнадцать стало понятно, что я был прав. Русло реки в этом течении разделилось на два параллельных рукава. Между ними находился остров, поросший ольшаником, плотным и невысоким. Скорее всего, мы так и пропустили Старый Плёс, спускаясь по этим местам на плоту.

Еще несколько минут работы веслами – и я почти обошел преграду. Теперь от другого берега меня отделяли только метров сто. К сожалению, на веслах всегда приходится идти спиной, и мне все время надо было крутить головой, выворачивая шею, стараясь разглядеть в тумане хоть что-нибудь.

В какой-то момент я устал и повернулся лицом к тому берегу, откуда уплывал, но не смог разглядеть ни машины, ни отмели. Вроде и туман был не очень сильный, однако в какой-то момент я стал ощущать, что не понимаю, куда мне дальше плыть. Я собирался лезть за компасом, когда вдруг увидел вырисовывающийся силуэт колокольни. Казалось, что она огромная и просто надвигается на меня из тумана.

У меня уже случалось подобное ощущение. Я шел с Марсова поля в сторону Горьковской и, выйдя из-за здания Института культуры, был просто шокирован огромной, казалось, занявшей все небо Петропавловской крепостью. До нее напрямую было метров четыреста-пятьсот, однако представлялось, что я стою прямо возле ее стен. Я прекрасно видел собор и, казалось, различаю туристов на звоннице. Сколько я потом ни ходил там, воспроизвести эффект не удалось.

Так и сейчас, я плыл к берегу, а на меня выползали из тумана здания портовых построек, жилые дома, церковь и башенка маяка. Звуков города слышно не было, только весла плескали по воде.

Спустя несколько минут лодка легонько стукнулась носом в один из столбиков. Отличный день для осмотра города – мне сейчас можно в этом тумане показывать что угодно. А хотелось погулять, посмотреть, полазать по развалинам.

Я выбрался на дощатый помост пристани, мельком отметив про себя, что он совсем нестарый. Аккуратно привязал лодку и достал фотоаппарат. Приходилось признать, что город действительно существует и лишь по какому-то недосмотру о нем ничего не было известно.

Более того, я видел улицы и здания, и, что самое странное и невероятное, даже сквозь густой туман были четко видны крыши. Я еще раз всмотрелся в туман, словно не веря своим глазам: крыши и флюгера никуда не исчезли. Но ведь это просто невозможно!

Города умирают не сразу, это не люди, чтобы упасть ничком и остаться без движения. Оставшись одни, они потихоньку разрушаются, изо всех сил сопротивляясь происходящему. И начинается это все всегда с крыши. Именно кровля от дождей и снега ржавеет и проваливается, обнажая позвоночник балок и стропил.

Поверьте моему опыту любителя старых домов и усадеб. Крыши здания лишаются в первые двадцать-тридцать лет. Стены стоят дольше, а фундаменты почти вечно будут указывать, что когда-то здесь жили люди.

Подул ветер, разрывая туман и утаскивая его в сторону реки. Я хотел было сделать пару фотографий – да так и замер в изумлении. Какие сто лет? Старый Плёс бросили максимум пару лет назад.

Глава 5

Лет десять назад мне повезло с начальником. Не совсем с начальником, но повезло точно. На моей первой постоянной работе инженерный отдел возглавлял шестидесятилетний мужчина – Михаил Игоревич.

Он был высокий, нескладный, ходил и делал все на бегу. Создавалось ощущение, что он просто очень торопится жить. Михаил Игоревич был наполнен историями и байками. Он снимал очки, опирался на стол, расставив локти, отчего становился похож на богомола, и начинал рассказывать. Единственной вещью, кручинившей его, было то, что за всю жизнь он ни разу не видел НЛО. Его цепкий, рациональный разум сопротивлялся даже самой возможности его встретить, а душа очень хотела хоть раз рассмотреть необъяснимые и оттого пугающие огни летающей тарелки.

Впрочем, пара непонятных вещей на время нашего с ним знакомства все-таки выпала. Летом 2004 года Михаил Игоревич взял меня с собой погулять по лесам. На электричке до Вырицы, дачного поселка в южной части Ленинградской области, и дальше пешком. Он шел всегда очень быстро, почти бегом – по его же словам, не менее шести-семи километров в час по лесу.

Я старался не отставать, а потому мчался за ним почти вприпрыжку. Мы уже сделали большой круг, Михаил Игоревич показал мне пару ржавеющих остовов грузовиков, брошенных нашей армией во время отступления под Лугой в 1941 году. Затем он предложил срезать, и мы пошли по не хоженным даже им местам.

Минут через тридцать мы абсолютно внезапно выскочили на небольшую светлую полянку. Карта-километровка безбожно врала, не рисуя тут ни одной, хотя бы самой маленькой, прогалины в темных хвойных лесах Гатчинского района. Сама полянка, конечно, мелочь, гораздо интереснее нам показались три домика, собранных из хорошего кругляка. Необработанные бревна потемнели от дождя и солнца, и дома казались ужасно угрюмыми и неприветливыми.

Когда мы подошли поближе, то сразу поняли, почему эти лесные домики показались нам такими недружелюбными. Окна были наглухо закрыты ставнями, на каждой двери висело по паре замков.

Мы потратили полчаса, пытаясь заглянуть внутрь хотя бы одного из домиков, – бесполезно. Ни слуховых окошек, ни возможности влезть на чердак – ничего. Солидные бревна отбивали любую идею расковырять стену и посмотреть, что же там внутри. Вокруг ни следов, ни туалета, ни бани, ни сараев и пристроек. Просто дома как будто выросли из-под земли.

Мы прошлись вокруг поляны дважды, но не увидели даже намека на возможную дорогу. Не вертолетом же забрасывали эти бревна сюда? Весь обратный путь мы задавали друг другу вопросы. Кто? Зачем? Как? Для какой цели? И так и не нашли на них ни одного ответа. Я и до сих пор не знаю, зачем были нужны эти так не похожие на охотничьи заимки домики. Второй раз мы туда не пошли, как-то не очень и хотелось.

А вот теперь я стоял перед целым городом, похожим на встреченные тогда избушки. Я сразу понял, что их роднило: тоже все окна накрепко закрыты ставнями, на всех дверях виденное в детстве изобретение – металлическая полоса поперек двери с замком в проушине. Дедовский, но такой эффективный способ оградить дом от незваных гостей.

Где-то под курткой по спине бегали мурашки, холодела спина, еще недавно горячая от гребли. Я фотографировал на автомате, не теряя времени на выставление параметров. У меня в голове просто сам собой выстраивался пост, который я напишу сегодня. Это же просто какое-то чудо – целый город, спрятавшийся ото всех людей. Чудо покруче первого полета в космос.

Где-то на подкорке уже пищал неприятный голосок: «Ты же смотрел фото со спутника, там же не было ничего», – но в тот момент я просто не хотел его слышать. Еще бы – передо мной лежал целый город, о существовании которого знали единицы.

Старый Плёс оказался удивительно компактным, больше похожим на нарисованный. Три улицы, несколько десятков домов, причал, церковь, магазин, здание администрации. Все строения удивительно свежие и новые и закрытые на все ставни. Я специально подошел к одной из дверей – замки свежие, хотя и старые, еще кованые. Создавалось полное впечатление, что город законсервировали к моему приходу и вот сейчас он ждет: нужно просто рвануть за колечко на крышке банки.

Я обошел пару домов, чтобы проверить: а вдруг в них можно зайти с обратной стороны. Ну или найти хотя бы какой-нибудь лаз или дырку. Облом. Город смотрел на меня слепыми, наглухо забитыми ставнями. Больше всего это напоминало города в плохо сделанной компьютерной игре – вроде и справа, и слева дома, а зайти никуда нельзя. Это просто не прорисовано, натянута текстура, а внутри ничего, фикция.

Когда вокруг так тихо, невыносимо хочется хотя бы заорать. Просто чтобы разорвать это молчание. Я остановился посреди Старого Плёса в недоумении. С одной стороны, вот он – чудесный город, которого нет ни на картах, ни на спутниковых снимках, а с другой стороны – это больше похоже на декорацию, чем на реальный город. Во! Отличная же идея. Может, это просто декорация, построенная для съемок?

Ну а что – вон для бондарчуковского «Сталинграда» настроили в поселке Сапёрном развалин. Ничуть не меньше, чем тут. Мне в голову пришла отличная идея, и я бросился проверять ее. Возле магазина стояла самая обыкновенная урна, и если уж я нахожусь в декорации, то явно и урна притащена откуда-то, а в ней не должно быть так много мусора.

Увы, мусор в урне был. Не сегодняшний точно, но на вчерашний или позавчерашний он тянул. Два огрызка, куча окурков, обертка от шоколадки. Черт, город был реальный. Я развернул обертку – шоколадка «Каринка», срок годности до следующего года, кондитерская фабрика «Эйнем». Не помню такой, вернее, помню, но ведь фабрика с таким названием еще до революции существовала. Может, опять хипстеры балуются – есть у них мода создавать компании со «старыми» названиями.

Ветер трудолюбиво сдувал облака куда-то в сторону. Я сделал уже несколько десятков снимков и сел на лавочку, глядя на набережную. Вообще с лавочками у нас в городах, особенно маленьких, беда. Ну, в том смысле, что лавочки есть, а вот стоят они все время «не там». На них сидеть неинтересно и неудобно. Здесь же лавочка была царской – впереди маленькая пристань и площадь, окруженная двухэтажными домами с мансардами. Такие дома раньше повсеместно стояли в Гатчине, но чем дальше, тем их остается меньше и меньше.

Я достал телефон скорее на автомате, звонить я никому не собирался. Сети не было. Ну тут эта история нормальная. Мы, когда на плоту плыли, тоже несколько дней в изоляции пробыли. Я встал проверить, есть ли связь, если поднять телефон повыше, обернулся и увидел ее.

Глава 6

Посреди площади стояла девушка и пялилась на меня. Невысокая, русая, с мальчишескими острыми скулами. Я помахал ей, в ответ она помахала мне, состроив при этом такую гримасу, что стало неловко. Больше всего это было похоже на упакованное в короткий смайлик послание: «Ты чего, совсем дебил и разговаривать не умеешь?» Она подошла немного ближе, но оставалась на расстоянии нескольких метров.

Я улыбнулся и крикнул:

– Привет!

– Значит, все-таки разговаривать умеешь, – ответила она, и я понял, что правильно расшифровал гримасу. Впрочем, меньше всего я сейчас собирался ссориться.

– Я еще и петь могу.

Она ухмыльнулась.

– Давай без этого. Я совсем не переношу плохого пения.

– Тебя как зовут? Я Кирилл.

– Уж кто как только не зовет! Наташа.

Со стороны это казалось самым дурацким обменом репликами за всю историю человечества. Изнутри же все было по-другому. Мне кажется, что мы оба остались довольны друг другом и показали себя с лучшей стороны. Она села рядом.

– Отличный, кстати, вид! Ты знаешь, как называется этот городок?

Вообще-то, я сам не был уверен в ответе на этот вопрос, но не поделиться важной информацией просто не мог.

– Старый Плёс. Скорее всего. А с той стороны, откуда ты шла, указателя не было?

– Ты не поверишь, но я не могу объяснить, как оказалась здесь. Я не понимаю, откуда пришла.

– Провалы в памяти? Наркоманка?

– Проститутка. Уж извини, ты совсем не похож на бабушку на лавке. Я просто поругалась неудачно.

Я временно прекратил придумывать колкости и обратился в слух. Если верить Наташе, она попала сюда из музея. История была абсолютно фантастической и легко укладывала на лопатки мою, еще не рассказанную.

Начало у истории было, впрочем, абсолютно невпечатляющим. Шесть человек – два парня, четыре девушки – все из Первого педиатрического, поехали на пикник. То есть Наташа была будущим доктором, причем детским. Адрес дачи она не сказала. Но там они надолго не задержались, из Вырицы их понесло собирать чернику куда-то южнее в лес. Поехали всей толпой, в городской одежде, на полчасика, не более.

В процессе сбора черники молодой человек стал уговаривать Наташу отдаться ему прямо в лесу, она вспылила и решила добираться до города самостоятельно. Час ходьбы по проселочной дороге – и она вышла прямо к Старому Плёсу.

– Так с какой стороны ты, говоришь, вышла? – я попробовал проверить свою теорию.

– Так, дай подумать. Река тут, а шла я на крест звонницы, он издалека блестел. Значит, вот оттуда я и вышла, – махнула рукой Наташа.

Я покачал головой.

– Врешь.

Девочка взорвалась, выпалив мне в лицо тираду, полную оскорблений. Я слушал спокойно, но в душе немного жалел пацана, так не вовремя предложившего девушке секс и все такое. В ярости Наташа была ужасной и в то же время прекрасной. Будь я лет на десять помладше, может, и испугался бы. Однако возраст имеет свои преимущества, поэтому я тихонько дождался окончания пламенной речи о том, что я собой представляю и как смею сомневаться в ее честности.

Затем открыл телефон и показал карту.

– Мы тут, река здесь, а с той стороны болото километров на пятнадцать. А у тебя кеды, белые и красивые.

– Кирилл, ты меня совсем за дуру держишь?

Наташа схватила меня за руку и потащила мимо двух аккуратных домиков, забора, затем маленького палисадника, сараев, огородов. Мы буквально за три минуты пересекли весь Старый Плёс и оказались на другом его краю. Наташа почти бежала по тропинке, а я старался поспевать. Еще буквально три десятка метров, мы обогнули кусты, и я услышал сдавленный мат.

– Ну ё-ё-ё-ё-ё-ё…

Я стоял и улыбался, именно это и ожидая увидеть. Сразу за кустарником с парой небольших осин начиналось огромное Мшинское болото. Тропа резко заканчивалась, и дальше начиналась непролазная топь. Светло-зеленое, покрытое вспучившимися кочками, одно из самых больших болот Ленинградской области. Лето выдалось нежарким, и даже с самого края были видны маленькие оконца, заполненные чернеющей водой.

Наташа, будто хватаясь за последнюю соломинку, спросила:

– Может, мы вышли не туда, я дома спутала?

Я покачал головой.

– Неа. Тут так и должно быть, и было всегда. Болота, болотца, болотища. Не удивлюсь, что в глубине живут вообще неведомые чудовища. Оно отсюда тянется километров на двадцать.

– Но как я тогда пришла? Кирилл, я не вру.

– Не знаю. Я бы сказал: приплыла на лодке и морочишь мне голову, но, хоть убей, даже представить не могу, зачем тебе это.

Наташа сникла. Сразу, одномоментно, как будто вытащили лампочку, освещавшую ее изнутри. Я стоял рядом и не мог сказать ничего путного. На автомате вытащил телефон. Сети не было все так же. Карта навигатора, на которой я показывал Наташе наше месторасположение, моргнула и перешла в ночной режим. Было еще светло, но уже скоро наступит ночь.

– Пошли тогда к моей лодке, вернемся, у меня машина на том берегу.

Наташа не отреагировала. Она стояла и смотрела на кажущееся отсюда бесконечным море болота. Так бывает, когда сталкиваешься с чем-то настолько непонятным, что осознать просто не получается.

Я взял девушку за руку.

– Пошли быстрее, ночевать в этом месте мне совсем не улыбается.

Все так же ни души. Я по пути забрался в один из огородов, залез в парник, который никто не открывал с самого утра, и набрал желтеющих от недостаточного полива огурцов. Распихал их по карманам, затем набрал под деревом несколько яблок. В голове мелькнуло раскаяние в воровстве, я поморщился и вышел обратно, аккуратно притворив за собой калитку и закрыв щеколду.

Одно яблоко отдал Наташе, другое, обтерев о рукав, сгрыз сам. Странный сорт, не помню таких – вроде ранние, а почти несладкие. Наташа меланхолично ела свое яблоко и в абсолютной прострации смотрела по сторонам. Судя по всему, история с болотом доконала ее окончательно.

Я решил не приставать к человеку и начал придумывать, как же она могла здесь оказаться. Наживка, чтобы вывести меня к сообщникам? Глупо. Ну вот не верю я в то, что кто-то решится на засаду в таком месте. Да тут можно сто дней просидеть и никого не увидеть. Я напомнил себе о найденной обертке и практически нетронутом городе, но все равно отмахнулся от мысли о преступном сговоре. Может, ее высадили друзья с проплывавшей лодки? Ну, например, за плохое поведение.

Я поморщился, эта история стала напоминать совершеннейший бред – Робинзон Крузо на минималках, к тому же эта версия абсолютно не объясняла, зачем ей врать. Верить в чертовщину и исчезающие тропинки не хотелось совсем. Я поежился и в очередной раз ощутил ноющее под ложечкой мерзкое чувство, словно нудевшее изнутри: «Сваливай, быстрее отсюда сваливай». Тоже верно, на носу ночь, фотки есть, и проще свалить, посадить девицу на электричку, выпить пива и, лежа в своей кровати, попытаться понять, что же я здесь увидел.

До причала дошли быстро. Лодка так и стояла на месте, привязанная, где я ее оставил. Хоть это хорошо – вещи тут не пропадают. Я помог спуститься по-прежнему погруженной в себя Наташе. Спросил, не забыла ли она что. В ответ получил лишь мотание головой. Аккуратно уселся и погреб прочь от Старого Плёса. Тумана на реке уже не было, а вот темнело быстро. Я греб, постепенно ускоряясь, словно убегая от кого-то. И все такая же давящая тишина, в которой даже входящие в воду весла, казалось, звучали мягко и почти неслышно. У меня в голове родилась одна удивительно логичная и при этом удивительно мерзкая идея, которую я больше всего сейчас не хотел озвучивать.

Я вывернул из-за острова, сделал еще десяток гребков в нужную сторону и, обернувшись через плечо, стал вглядываться в приближающийся берег. Было уже почти темно, но то, что нужно, я разглядел почти сразу. Во рту стало кисло, а сердце забилось с огромной скоростью. Берег, белеющая песчаная отмель. А вот машины на месте не было.

Глава 7

Наташа словно почувствовала что-то неладное и вынырнула из своего сонного состояния.

– Кирилл, что случилось?

Я же греб к берегу, словно участвуя в университетских соревнованиях по гребле, из последних сил, как если бы это могло хоть что-то изменить.

– Кирилл?

– Я машины не вижу. Была тут, а сейчас нет. Ни хрена не понимаю.

Слава богу, она не начала говорить: «Может, ты не тут поставил», «Может, забыл, где оставлял», – иначе бы я точно взорвался. Последняя пара десятков гребков – и лодка ткнулась носом в пляж. Я выскочил из нее прямо в воду и побежал к тому месту, где должен был стоять мой «Дастер». Ничего, вот совсем ничего, даже следов на том месте, где он стоял, не было! Может, кто-то угнал его, а потом аккуратно, с веником в руках, удалил все следы?

Сердце колотилось как бешеное, я метался по берегу вправо и влево, не понимая, как это могло произойти. Я же рядом был, и даже сигналка не пискнула ни разу, у меня она с обратной связью. Я вытащил из кармана гермомешок, достал ключи – так и есть, ни единого оповещения. Я машинально нажал на кнопку открытия и услышал такой знакомый и родной писк, сообщающий, что машина рядом и двери открыты. Нажал на закрытие – брелок отработал и его. Раз слышит, значит, где-то рядом, она максимум метров на сто сейчас ловит связь: батарейка в брелке не совсем новая.

В голове забилась дурацкая мысль: может быть, я и в самом деле немного схожу с ума и уже забыл, где поставил машину. Рванул по пляжной отмели вверх, выскочил на берег и остолбенел. Дороги, по которой я сюда приехал, не было. Да что дороги, буквально через несколько метров от того места, где я стоял, поднимались кусты, а за ними – густой сосновый лес. Я стоял и понимал, что еще секунда – и я выключусь так же, как Наташа.

Еще раз щелкнул брелком, и он снова откликнулся. Где-то тут невидимая машина послушно открыла двери. Еще одно нажатие – и где-то щелкнули, закрываясь, дверки. Мне даже показалось, что я слышал, как щелкнул багажник. Вот только машины рядом со мной не было.

Я повернулся к реке. Наташа уже вылезла из лодки и внимательно смотрела на мою беготню по берегу. Внезапно я почувствовал воду в ботинках и джинсы, липнущие к ногам. Стало почти темно, я громко заржал, еще раз открыл и закрыл двери находящейся где-то рядом машины и снова засмеялся. В голову пришло воспоминание, абсолютно четко описывающее все, что сейчас с нами произошло. Судя по всему, мы с Наташей попали в штаны, а если еще точнее, заблудились где-то в подкладке.

Странно, я отлично помню эту девчонку, глаза закрою и вижу, как наяву, а имя с фамилией выпали из головы. Мы познакомились по возвращении из стройотряда, она пропустила этот год, но пришла на привальную, устроенную на квартире у нашего командира. Стоял сентябрь, и я помню, как она, опоздав, долго стряхивала капли дождя, стоя в прихожей, а я смотрел в ее глаза – и мир вокруг словно растворялся. Все вокруг исчезало, оставались только ее взгляд, серые глаза и дерзкая, абсолютно не подчиняющаяся хозяйке челка.

Мы так и таскались друг за другом до самого финала привальной. Мир был пьяным, веселым, способным удивлять, а мы держались за руки и не могли наговориться. Со стороны это наверняка выглядело глупо, но какая нам была разница?

После нескольких свиданий во впадающем в зимнюю спячку Питере она пригласила меня на свой день рождения. Я помню, как ехал от родителей из области с цветами и подарком куда-то на Восстания, в глубь древних и малорасселенных коммуналок. День рождения проводили днем, в детское время. По классике, с тортом и вроде бы одной бутылкой шампанского. Я оказался единственным парнем на празднике, а потому участвовал во всех подготовленных хозяйкой конкурсах.

И вот одной из девушек надо было перетащить яйцо от киндер-сюрприза из одной моей штанины в другую, не используя руки. Вроде бы это был фант, я точно не помню. Ничего сложного, но упрямое яйцо застряло где-то на середине пути и, несмотря на все советы и шутки, не хотело идти дальше. Ситуация абсолютно дурацкая, покрасневшая от смеха Женька. Точно, ее Женькой звали. Так и помню эту ситуацию. Я такой же красный, но от стыда и неловкости из-за всего случившегося, и абсолютно пунцовая подружка, не понимающая, что же надо сделать, чтобы сдвинуть с места это проклятое яйцо.

Мы поняли, что произошло, через несколько минут. На мужских брюках часто бывает подкладка, словно шорты для обогрева самого важного. Именно под такую подкладку и попал маленький шарик киндер-сюрприза, отказываясь двигаться дальше. Хоп – и он оказывается в брючной ловушке, вроде бы и снаружи видно, и направление правильное, а ни продвинуться вперед, ни выбраться назад.

Мы с Женькой еще не раз вспоминали этот случай, пока как-то постепенно не расстались, словно не поверив в выпавшее нам двоим счастье. Мы даже толком не целовались, так, пару раз в щеку. Странная была история.

Вот, судя по всему, именно в такую странную подкладку мироздания мы и попали сейчас. Мы точно знали, где находится вход, у каждого свой, и абсолютно не понимали, как же отсюда выйти. Похоже, и мой, и Наташин входы были плотно закрыты. Невидимые дверцы захлопнулись, и мы оказались один на один со Старым Плёсом. Хуже всего было то, что я абсолютно не понимал, куда же нам двигаться дальше. Я бросил уже практически бесполезные ключи в гермомешок, проверил в очередной раз, что мобильник не ловит, и пошел к лодке, чувствуя, как неприятно хлюпает в промокших кроссовках вода.

К чести Наташи, она восприняла новость об исчезновении моей машины гораздо лучше, чем о потере «своей» тропинки.

– И что теперь? Уже почти ночь, а мы тут посреди леса.

Я крепко задумался, и все возможные варианты мне очень не понравились. Пусть сейчас август, но все равно ночевать в незнакомом лесу без спальника и палатки – идея сомнительная. Кроме того, я даже не мог себе представить, какая жесть будет таиться в этом появившемся лесу. Ну то есть я же ехал пару часов назад – и было поле. А теперь тут лес, против любой логики и спутниковых карт. И кто живет в таком лесу, решительно непонятно.

У меня же ни фонаря, ни ножа, ничего – все лежит в багажнике. С собой только фотоаппарат, но кому он сейчас нужен? Если кто выйдет из кустов и клацнет челюстями, что я ему скажу: «Улыбнитесь, я вас снимаю»? Мне и в дурном сне не могла привидеться такая глупость: потерять машину в какой-то складке реальности, слышать ее и не иметь возможности даже потрогать. Ну бред же.

Наташа стояла и ждала от меня ответа, поэтому я развел руками и брякнул:

– Поплыли обратно к городу. Мне это место самому не нравится, но хотя бы там есть здания – может, получится в какой дом забраться.

Наташа, словно подслушав мои мысли, кивнула:

– Ага, вдруг там кто сидит, а ты им: «Не хотите ли сфотографироваться»?

Отлично, к ней вновь вернулась способность шутить и язвить. Как ни крути, но даже самая ужасная и саркастичная девушка лучше, чем вот это сонное нечто.

– Если никого нет, сами устроим фотосессию. Никогда не хотела фотографии из города призраков?

Наташа помотала головой. Я тоже понял, что шутка получилась так себе, и промолчал.

Ночная темнота хоть и крадет краски, но сильно добавляет расстояний. Все кажется огромным, циклопическим, не имеющим конца. Взять Оредеж – в этом месте так себе речушка, всего-то пара сотен метров, с учетом острова и образовавшейся заводи. А плывем уже черт знает сколько и все без толку. Я греб, а за то, чтобы не воткнуться в пристань с размаху, отвечала Наташа.

Она внимательно вглядывалась в непрозрачную августовскую ночь, иногда привставала, словно силясь разглядеть так нужный нам сейчас Старый Плёс. Я же греб потихоньку, пусть дольше, но наверняка.

Стояла удивительная тишина, в которой вдруг раздалось мяуканье. Нет, не кошачий вопль, а нормальное такое мяуканье, словно где-то рядом котейка просил еды. Я проверил, не чудится ли мне это.

– Слышишь?

– Ага. Кошка мяукает, ну или кот.

– Точно, а то я думаю: показалось или нет?

Тишина, даже птиц не слышно, и какой-то невидимый кот мяукает о своем. Жутко, странно и как-то нелепо.

Подумав, Наташа задала интересовавший меня вопрос.

– А откуда там кошка-то может быть? Вроде же никто не живет.

Я только собирался поделиться парой самых дурацких теорий, когда это и произошло. Наташа отвлеклась, лодка добралась до мостков, подплыла под них, а я изо всех сил приложился спиной о пристань. В глазах потемнело, а я разбавил черную ночь парой отличных, но абсолютно непечатных выражений. Глядя на это, Наташа засмеялась в голос. Я хотел ей сказать, что это по ее недоработке я приложился так больно, но только махнул рукой и засмеялся вместе с ней. Мы доплыли, теперь надо было искать место для ночлега.

Глава 8

Обожаю приезжать в незнакомые места ночью. Когда тебя сгружает автобус возле гостиницы в темноте и ты идешь с чемоданами, пытаясь понять, куда же занесло тебя на этот раз. А уж если придется выйти ночью, чтобы найти еды или купить воды, новый город всегда предстает интересным и загадочным. Громадные и немного пугающие улицы, непонятные заведения, огромные расстояния…

Назавтра, когда ты выходишь осмотреться при дневном свете, все уже совершенно другое. Улицы съеживаются, становятся проще и тривиальнее. Ты с трудом угадываешь в этой банальщине вчерашнюю загадочность. И, что еще хуже, теперь с приходом ночи магия больше не вернется, город так и останется таким же обыкновенным, лишь более темным.

Со Старым Плёсом все получилось по-другому. Первый раз мы его видели сегодня днем. Тогда он показался занятным городом, хоть и без каких-то особенностей. Сейчас же, в темноте, не освещенный ни одним фонарем, он казался средоточием всего странного и пугающего. Город словно раздвинулся в стороны, дома выросли, он стал огромным и страшноватым. Я шел впереди, и сердце ухало с каждым шагом. Город вокруг казался жуткой сказкой, и закрытые ставни лишь усугубляли страх и чувство опасности, исходящее от каждой пустой улицы. Я обернулся к Наташе.

– Может, рванем обратно?

Она неопределенно мотнула головой, и я сам себе ответил:

– Не, лучше не надо, плавание ночью на лодке еще никогда ничем хорошим не заканчивалось.

Мне внезапно стало казаться, что мы в какой-то кошмарной компьютерной игре, хреновом инди-проекте, где нет ни сюжета, ни особенной графики, а лишь плохо прорисованные домики, которые ленивый дизайнер, не желавший мучиться над интерьером и стеклами, закрыл ставнями. И внутри потому пусто, ничего нет и попасть туда можно, только случайно проскочив за текстуру.

И тут у меня вдруг появилась мысль – я понял, что́ мы еще не проверили, и обернулся. Наташа шла за мной как привязанная.

– Слушай, а ведь это же не православная церковь?

– А какая? Я, если честно, не понимаю.

– Ну, скорее всего, лютеранская, финской традиции. Ингрия.

– Ну какая еще Ингрия? Почему это сейчас важно? – Наташа начала заводиться.

– Тут раньше финны жили. Ижора. Это же Ингерманландия, ну?

– И как это поможет?

– У них у колокольни чаще всего свой вход сзади, и не факт, что он заперт, красть-то там нечего.

– Кирилл, тут и церковь заперта. О чем ты говоришь? Какая, в ж…, колокольня? – казалось, что Наташа сейчас взорвется.

Я попробовал разрядить обстановку:

– Ну, хотя бы пошли посмотрим, а там решим.

Она не стала дальше ругаться, а лишь мотнула головой. И на том спасибо.

На самом деле я должен был подумать об этом сразу, еще когда увидел церковь на картинке. Краснокирпичная простая колокольня, покрытая небольшой шатровой крышей. Наверное, меня слишком смутило название Старый Плёс, вот и не стал домысливать. Скорее всего, на оторванных страницах книги и содержалась история города, наверняка имевшего в те годы и финское название. Какие-нибудь «саари» – село, или что-то похожее. Здесь, где ни поскреби, везде проступают финские названия, так и не стертые временем и советской властью.

В отличие от православных церквей, у которых колокольня часто возводилась отдельной пристройкой, бережливые до скупости ингерманландцы чаще всего строили их единым зданием, без особых украшательств. Сзади колокольня имела свой проход для звонаря, не всегда запираемый на замок. Что там красть, кроме колоколов, да и те – как будешь на самом виду снимать?

Я еще раз подергал ручки церковной двери – заперто. Но странно заперто, непонятно: висячего замка и отверстия для ключа нет. Самое логичное, что мне пришло в голову, – священник запирал двери изнутри, а потом выходил, например, через заднюю дверь колокольни, куда мы сейчас и шли. Мы обошли церковь, потоптав по пути подзаброшенный цветник. Не специально, просто темнота стояла страшная – ни луны, ни фонарей, ни даже дальней городской засветки. Так и есть: вход в колокольню находился на месте, как я и предполагал, только был закрыт на солидную дверь. Так же было заперто и все остальное в этом городе. Наташа стояла рядом и смотрела на меня с немым укором. Чувствовалось, что она напугана, раздосадована и вообще на грани истерики. Надо было помочь ей, а как – я и сам не знал. Я просто стоял и ничего не делал. Стояла тишина, и лишь где-то далеко, на самой границе слышимого, ухала сова.

– Ну бывает, идея-то нормальная. С исполнением, как обычно, подкачали, – попытался то ли отшутиться, то ли оправдаться я.

А затем неожиданно, даже для самого себя я изо всех сил пнул запертую дверь. Ногу словно ударом тока пронзила резкая боль, раздался хруст – и дверь повисла на одной петле, приоткрывая черный, без малейшего просвета проход. Запахло сыростью и почему-то луком.

Я переступил на больную ногу и пнул дверь еще раз. Много усилий не потребовалось. От удара отломилась ржавая петля – и с громким шумом дверь упала внутрь коридора.

– Пошли?

– Ну не тут же стоять, – отозвалась Наташа. – Искренне надеюсь, что этот город не внесен ЮНЕСКО в список каких-нибудь особо охраняемых.

– За вечные ценности переживаешь?

– За тебя. Вот придет завтра сторож и заставит штраф платить за нанесенный ущерб.

Я попытался улыбнуться.

– Вот придет – и поговорим.

Сказать, что наверху было холодно, это ничего не сказать. Вроде и ветра не было, и высокие стены укрывали нас, но холод стоял собачий. В тесном закутке мы заняли почти всю площадку, усевшись валетом к стенкам друг напротив друга. Я отдал Наташе ветровку, но, судя по всему, это ее не спасало, она разве что зубами от холода не щелкала. Я снял кроссовки и мокрые носки. Холод – это, конечно, плохо. Но провести ночь в промокшей обуви – куда хуже, потом наверняка заболеешь.

На колокольне действительно красть было нечего – она представляла собой чуть закрытую от ветра площадку с дощатым полом. Колокол висел только один – то ли праздничный, то ли воскресный, самый большой из тех, что могли тут находиться, судя по подвесу. Зазвонных, малых колоколов не было вовсе. Тяги для того, чтобы звонить, тоже отсутствовали.

Я вытащил из кармана мобильник. Увы, сети не было по-прежнему. И, что обиднее всего, наверняка же тут отлично ловит кто-то из конкурентов «большой тройки». Зарядки пока оставалось еще больше половины, но, если телефон будет активно искать связь, подожрет он ее достаточно быстро. Я положил его рядом с собой, взял в руки камеру и стал рассматривать сделанные сегодня снимки. Вот за что люблю зеркалки, так это за отличную автономность.

Наташа сидела молча уже минут десять. Затем, словно в продолжение каких-то своих мыслей, задала вопрос:

– А может, мы здесь не случайно?

– Как это?

– Ну, смотри, ты же согласен, что творится хрень, магия, фигня какая-то?

Я кивнул.

– Вот. У тебя в жизни хоть раз раньше такое происходило? Было такое, что ты сталкивался с чем-то, что по-нормальному, как ни крути, не объясняется? Ну ведь это же жуть натуральная: тропинки исчезающие, город весь этот, закрытый ставнями. Тут еще неизвестно, есть там под ними что-то внутри? – Наташа просто угадывала мои мысли.

– Тоже думал об этом. А вдруг это что-то вроде декорации? Но вот церковь вроде серьезно сделана, добротно. И столько мелочей – вон и колокол на месте.

– Я не совсем об этом, ведь не случайно же нас сюда закинуло. Я вообще никуда не собиралась, а в итоге сижу черт-те где, дрожу от холода и боюсь как никогда в жизни. Должна же быть логика, что привела нас сюда?

– А у тебя в жизни часто по логике события происходят? У меня они вообще непонятно как навалены. Мне иногда кажется, что они как в тетрисе, просто валятся на тебя сверху, а ты уже сам пытаешься их хоть как-то затолкать в свою жизнь и найти смысл. А логики никакой нет. Мне тридцать семь, у меня жена, двое детей, и я вообще мечтал спокойно провести выходные, а вместо этого сижу неизвестно где с мокрыми ногами и дрожу от холода. В таком состоянии и думать не хочется. Последняя мысль, которая может мне прийти в голову, – что это не случайно, что здесь есть какой-то план.

– Ну или палка, – вдруг засмеялась Наташа.

– Какая палка?

– Из тетриса. Ты же сам сказал, что события валятся сверху, просто как фигурки в тетрисе. Помнишь, ты их всегда укладываешь и оставляешь один узкий проход, для длинной палки. Она выпадает, и все сразу становится гораздо проще. Нам реально нужна палка.

Я засмеялся.

– Если увижу, что такая штука валится с небес, то обязательно скажу. Да и вообще, я подумал, может быть, это я перепсиховал, а машина стоит чуть выше по реке? Я плыл, лодку сносило, вот и оказалось по итогу, что я искал ее чуть ниже по течению, чем надо.

– Кирилл, ты сам-то в это веришь?

– Не очень. Но иначе придется признать, что я попал в какую-то абсолютно невозможную ситуацию. А это совсем глупо. Может, завтра встанем с утра – и чары развеются.

– С чего бы это?

– Ну должна же ситуация пойти на улучшение. Как иначе?

Наташа улыбнулась:

– И что – правда, семья есть?

– Ага. Жена, сын и дочь. Старший в школу пошел, младшую еще в сад вожу. А к чему спрашиваешь-то?

– Ты как женатый мужчина против не будешь, если я к тебе лягу? Мне кажется, что я от холода скоро просто сдохну.

– Ложись. И семья не против будет, я и сам жутко замерз. Только чур не приставать, мне в Бельдяжки нельзя, я женат.

Наташа пересела поближе, плотно прижалась, я обнял ее, и стало теплее.

– Про «не приставать» – это моя фраза. И вообще, в Бельдяжки ему нельзя, а в Старый Плёс поехал.

Может, она говорила что-то еще, но я уже не слышал, провалившись в такой нужный мне сейчас сон с надеждой на завтрашнее улучшение.

Глава 9

Я проснулся от очень болезненного ощущения: казалось, что кто-то ударил меня, причем изнутри. Я открыл глаза и понял, что надо мной звонит, раскачиваясь, колокол. Никого рядом не было, колокол звонил сам по себе низким, надтреснутым басом. Один удар, второй, третий.

И снова тишина. Колокол остановился. Он по-прежнему медленно раскачивался, но ничего не было слышно. Ужасно болела спина, привыкшая спать в нормальной кровати, а не скрючившись на колокольне. Что-то больно кольнуло в левой руке. Я посмотрел на нее и понял, что это Наташа вцепилась в нее ногтями. Сама она неотрывно смотрела на уже почти остановившийся колокол.

– Кирилл, вот что это было-то, на хрен?

Как мог, я попытался утешить ее:

– Ветер, наверное. Раскачал колокол, он и зазвонил. Ты даже не представляешь, как все звери в округе испугались. Наверняка они уже убегают отсюда с огромной скоростью. Хотя если это религиозные животные, то, может, и наоборот, мчат в нашу сторону.

Наташа криво усмехнулась:

– Как ты думаешь, а бобры верующие?

Я уже приготовился шутить, как вдруг услышал еще один звук, заставивший меня замереть на месте. Внутри от страха все свело, я не мог даже договорить начатую фразу, я сидел, слушал и ничего не мог сделать. Ошибки не было – где-то там, внизу, кто-то пел.

Наташа тоже услышала и дернулась.

– Ты слышишь?..

Я прервал ее на полуслове и закрыл рот рукой. Мы так и сидели в полнейшей темноте, как дикие животные, вслушиваясь в пение, больше похожее на плач. Сразу несколько человек, в основном женщины, пели что-то церковное жалобными и тонкими голосами. В воздухе запахло битумом.

Я убрал руку от Наташиного рта и попытался привстать, чтобы посмотреть, кто там поет.

– Только не вздумай слезать и проверять, кто это воет, – зашептала она.

Я присел на колени и попытался аккуратно выглянуть на улицу и рассмотреть поющих.

– Естественно. Что я, дебил?

Мы перешептывались, хотя вряд ли нас могли услышать поющие. Я осторожно посмотрел и увидел целую процессию с факелами. Людей не разобрать, видно лишь множество оранжевых огоньков и дым от них. Наверное, именно их запах я и принял за битумный.

Крыша закрывала мне часть здания, но видно было хорошо, что толпа выходила прямо из церкви, на колокольне которой мы укрылись. Судя по огонькам факелов, шли человек тридцать-сорок. Впереди растянувшейся по площади процессии были видны две группы, которые, судя по всему, что-то несли. Ночь и дрожащее пламя факелов мешали рассмотреть, что именно.

– Да это же похороны, – раздался Наташин шепот у меня над ухом. – Странные какие-то. Смотри, там женщины в каких-то странных головных уборах, похожих на старинные. И немного мужчин.

Судя по всему, зрение у Наташи было получше моего. Я повернул голову и увидел, что она тоже не выдержала и села наблюдать рядом со мной. Черт его знает, обернись кто из толпы – увидели бы они наши головы на колокольне или нет? Хотя рядом был факел, и глаза к темноте не привыкли, так что вряд ли они смогли бы нас заметить. Глухо щелкнули двери церкви – похоже, их закрыли после того, как оттуда вышли последние прихожане.

Я постарался еще раз прикинуть количество идущих. Много больше, чем я насчитал в первый раз, – человек шестьдесят. Последние только вышли, а первые группы вот-вот повернут в сторону пристани. С моим зрением было не разглядеть, что они там несут. Слышно было только пение, больше похожее на плач, то ли на непонятном языке, а может, просто очень неразборчивое.

– Наташ, ну какие похороны ночью, всегда же днем хоронят?

В ответ раздался возмущенный шепот:

– А то, что они сидели, закрывшись в церкви, тебя вообще не напрягает? При чем тут день или ночь? Это вообще хрень какая-то.

Я не нашел, что ответить. Еще буквально пять минут – и процессия скрылась за поворотом, а в воздухе растаяли последние куплеты этой длинной и непонятной песни.

К утру я уже был совсем никакой. Стоит ли говорить, что заснуть толком не получалось, все время что-то мерещилось, слышалось, и я вскакивал всю ночь, как ванька-встанька, пытаясь вслушиваться и всматриваться в тишину. У Наташи психика оказалась покрепче моей, и она уснула минут через двадцать после жуткого факельного шествия.

Вот и сейчас я сидел, ежился от холода и разглядывал кладку противоположной стенки колокольни, на которой мы сидели, а Наташа «давила на массу», завернувшись для тепла в мою куртку. Будить я ее не хотел, слезать с колокольни тоже пока смысла не было. Тучи за ночь так и не растащило, и из-под крыши колокольни торчало такое привычное идеально-серое небо августа в Ленобласти. Я достал мобильный, включил, надеясь на то, что наверху колокольни сеть возьмет. Ничего подобного, сети не было.

Я попытался прикинуть, что же нам делать, если машина так и не найдется. Самым разумным в сложившейся ситуации было бы идти по дороге, но ни Наташиной тропинки, ни моей мы вчера увидеть не смогли. Нужно будет еще раз проверить это сегодня. Если же ни транспорта, ни связи, ни даже дороги не будет, то нам останется самый простой и логичный вариант – Оредеж. Топать через болота без карты (да даже и с картой) я бы не стал.

Я уже рассказывал, что мы с братом и парой друзей не раз на плоту проходили Оредеж до самой реки Луги. Когда-то он был почти судоходным, но за последние десятилетия сильно обмелел, превратившись в ленивую реку, вяло текущую на юг Ленинградской области. Во-первых, по берегам стоит много деревень, то же Кремено – почти поселок, и, если я правильно помню, до него нам сплавляться всего пару десятков километров. При этом все места с перекатами, где нам приходилось вести плот мимо камней, идя рядом с ним по пояс в воде, остались выше. Нам предстоит тихое и спокойное путешествие. Да, придется изрядно помахать веслами, но зато самая большая опасность, что нам грозит, – это слепни и оводы, немилосердно жрущие всех, кто заплыл в эти места.

Странно, я даже не считал, что машину угнали. Ну и пусть не вижу я ее – на брелок-то она отзывается. Мне казалось произошедшее с нами каким-то хитрым фокусом, где нужно лишь выбраться из странного морока, прийти с другой стороны и убедиться, что все осталось прежним.

Глава 10

Судя по всему, жаворонок из Наташи бы не получился. Я растолкал ее через полчаса, когда рассвело до конца и стало очевидным, что сегодняшнее небо более светлым уже не станет. Она сонно и недобро смотрела на меня. Я, как мог, разъяснил ей свои идеи, она все время слушала, почти не перебивая. Когда я закончил заученным «Вопросы есть?», она все так же мрачно кивнула.

– А поесть у нас ничего нет? – и затем, словно извиняясь, добавила: – Просто вчера вроде на нервах забылось, а сейчас просто дико хочется жрать.

Мы снова забрались в тот же самый огородик и нарвали там огурцов и бурых, не спешащих желтеть помидоров. Затем вернулись на главную площадь, нашли в одном из проулков колонку и по очереди стали умываться, смывая с себя последние остатки ночного страха. Я начал мыть помидоры, понял, что помытые некуда положить, принесли-то мы их в карманах, и стал озираться по сторонам в поисках скамьи или завалинки. Мой взгляд упал на церковь, и я похолодел от страха. Тот ночной то ли морок, то ли наваждение происходил в реальности. Одна из створок церковной двери была приоткрыта, а здоровенный амбарный замок лежал рядом.

Сразу же я показал на открытую дверь Наташе. Присмотревшись, она громко и затейливо выругалась:

– То есть это не сон был с похоронами?

Я кивнул.

– Похоже, что не сон. Тогда где все участники процессии? В церкви сидят?

– Посмотрим, что там?

Я начал рассовывать мокрые помидоры и огурцы по карманам.

– Пошли посмотрим, самому интересно.

В церкви никого не было. Пустая и гулкая, лишь внутри ряды скамеек да распятие, подвешенное повыше. Я прошел в центр зала. Насколько я понимал, церковь лютеранская: иконостаса нет, ларька по продаже свечей и иконок – тоже. Зато в одном из углов сделано что-то вроде детской комнаты, поставлены несколько столиков, стеллаж с книжками.

– Давай тут поедим и пойдем смотреть, куда ушла эта вчерашняя процессия и кого они хоронили?

Я не был уверен, что вчера мы видели похороны, но кивнул, не желая спорить. Наташа забрала у меня овощи и начала раскладывать их на столе, а я пошел смотреть на книжную полку. С детства у меня такая любовь. Папа с мамой до сих пор шутят, что мои единственные друзья с раннего детства – это буковки, а брат считает, что я читаю все с одинаковым удовольствием, не исключая этикеток на освежителе воздуха.

И точно – детский уголок. Все книги детские. Книжки не новые, с подклеенными обложками. Я пробежался по названиям и обалдел. Я не читал ни одной из книг на этой полке. А где «Незнайка», «Винни Пух» и другие «обязательные» книги? Начал смотреть внимательнее – и снова ни одного попадания.

Подошла Наташа. Она грызла огурец, не дожидаясь начала завтрака. Пробурчала с набитым ртом:

– Интересное чтиво?

– Да нет, хрень какая-то.

– В смысле: совсем детские?

– В смысле: совсем незнакомые.

Я снял всю пачку с полки и принялся разбирать их на столе:

– «Ежиный полдень», «Приключения Странка», «В Спонсоне двенадцать ночи», «Карамелька и ее друзья» – ты хоть раз видела такие книги?

Огурец закончился, Наташа принялась методично уничтожать небольшие вытянутые помидорчики.

– Я не специалист, может, чего нового наиздавали? Я к племяннику приезжаю – они сейчас какую ересь только не читают.

– Не пойдет – судя по выходным данным, тут все книги до 1997 года. И издательство «Лорелея». Ты про такое слышала?

– Ну мало ли, может, местное что?

– Не может. Издательство московское, тиражи большие.

Наконец я дошел до главной находки.

– Посмотри на это! Детский журнал, тут чуть ли не десять номеров. Ты вот какие журналы помнишь?

– «Веселые картинки», «Мурзилка», «Трамвай» еще был. У моего старшего брата все подписки лет за пять были собраны.

Я кивал – эти журналы я тоже помню.

– А на это глянь. «Маячок» ты читала?

– Нет, но мало ли… К чему этот вопрос? Что ты имеешь в виду?

Судя по голосу, она все понимала, но никак не желала признаваться.

– То и хочу. Есть ощущение, что мы уже не в Канзасе, Элли. Это не наш мир.

Вместо ответа Наташа метнула в стену почти целый огурец. С громким хрустом он разлетелся на куски, оставив после себя лишь мокрое пятно на белой штукатурке.

– Ты чего буянишь?

Наташа потупила глаза, словно извиняясь за внезапную вспышку гнева.

– Горький. Видно, поливают их тут плохо.

Глава 11

Местное кладбище мы нашли почти сразу. Просто шли в том же направлении, что и ночная процессия. Сначала богатый двор с детской площадкой, затем пустыри и маленькое сельское кладбище, лишь одним краешком вылезающее из поросшей над ним рощи. Ни свежих следов, ни новых могил, да и вообще ни одной даты позже 2001 года я не нашел.

У меня продолжалось ощущение участия в каком-то плохо придуманном квесте. Или в компьютерной игре, где, с какой стороны ни подступись, только загадки и вопросы без ответов и пояснений. Ничего не совпадало. Почему город не выглядит совсем уж заброшенным, хотя людей в нем нет? Почему жители его покинули и, черт возьми, что за парад мы вчера видели и куда делись его участники? Ну ладно, куда делись – это не самый сложный вопрос. Допустим, просто сели на лодки и свалили в туман. Но откуда они вышли? Из церкви? А там они вчера весь день тихонько сидели, пока мы гуляли по городу? Звучит глупее, чем любимые создателями компьютерных игр «скелеты из ящиков». Сидеть много лет, чтобы напугать своим появлением залетного приключенца? А если он не придет? И что тогда, вся скелетская жизнь пошла прахом? Так и тут: откуда они знали, что мы придем и спрячемся на колокольне? Сплошные вопросы.

Из большинства учебных заведений я выходил, не найдя настоящих друзей. Все, кто там мне попадался, становились лишь приятелями, но не более того. Вот и Колян с Максом, отличные приятели – встретиться, выпить, поболтать – и всё. Друзей я почему-то находил в других, казалось бы, не предназначенных для этого местах.

Точно так же получилось и с универом. Закончил учебу, тепло со всеми попрощался – и все. А уже как друзья мы встретились с Лехой Арбатским спустя лет семь, а то и десять после окончания. Вот тогда и стало понятно, что нам дико интересно пересекаться раз в месяц и болтать, обсуждая самые важные темы – политику, эмиграцию, жен, компьютерные игры, книги, фильмы. Да все, что нас окружало и интересовало.

Я, как сейчас, помню тот момент. Милое паназиатское кафе, изо всех сил косящее под демократичное японское заведение где-нибудь на задворках Токио. Отличный рамен и много-много пива. Вот тогда Леха и предложил этот сюжет. Вроде банальная история про попаданца в другую реальность, но не без изюминки.

Длинный и немного нескладный Леха как мог раскинулся на диванчике напротив меня, отпил еще пива и начал вещать. Назвать это простым «рассказывать» было нельзя, Леха именно что вещал.

– И вот наш герой попадает в странный туман прямо посреди своей обычной дороги в лыжную секцию. Наплевать, что лето – этот дурак ездит на лыжную секцию и гоняет там на этих ужасных и странных штуках. Роликах-мутантах.

Я не мог не вмешаться.

– Леха, это лыжероллеры.

Но Арбатского было уже не остановить.

– Плевать. Ролики-мутанты отлично описывают всю демоническую сущность этого изобретения. И вот наш герой заезжает в туман и попадает прямо в иную реальность.

– А там женщины-кошки в бронелифчиках.

– Да хоть женщины-белки и женщины-шиншиллы! Опять-таки плевать. Мне гораздо важнее его возвращение. Он победил всех демонов, а самая красивая женщина-мышка дала ему все, что в таком случае ждут герои, а потом он – хоп! – и возвращается в наш мир. Обратно.

– Господи, Арбатский, мне кажется, ты только что придумал гениальнейшее изобретение – супертиповой сюжет для фэнтези о попаданцах. Все плохие писатели будут прославлять тебя в веках.

Но даже такому остро заточенному сарказму было не остановить Леху.

– Кир, ты дослушай до конца. Вот возвращается он обратно, и тут все и начинается. Он ходит на работу, спит с женой и даже смотрит очередной модный сериал. Но у него есть стопроцентное ощущение, что это не его мир. Вот совсем не его. Ну, то есть внешне все вроде так – и жена такая же, и дома те же самые, а он ходит, принюхивается, присматривается, но все ему кажется, что это не его мир.

– А чей?

– Да наплевать. Просто не такой, как был. А он-то хочет в тот самый. А этот – вроде все то же самое, но не так.

– Как те елочные игрушки, что не радуют?

– Что-то вроде. Просто задумайся: а как мы определяем, что это именно наш мир? На что смотреть и куда бежать, если тебе такое кажется? Ведь начни только рассказывать – и прямой путь пусть не в дурку, но под постоянное наблюдение замечательных докторов со вкусными таблетками по утрам. И что делать?

Я неуверенно предположил:

– Искать свой мир?

– Но как? Ты думаешь, часто по пути в лыжную секцию перед тобой открывается портал в иной мир? Может, такое произойдет раз в жизни, даже если посещать эту секцию каждый день. Интересно другое: каким образом можно где-то для себя записать, что это именно нужный тебе мир, чтобы потом сверить при необходимости?

Я пожал плечами. Мы тогда еще недолго продолжали обсуждать прекрасную идею про «такой же, но не такой мир», а потом плавно перескочили на другую тему. И вот сейчас я снова вспомнил этот разговор. А где, если подумать, у мира расположен штрихкод или номер какой, чтобы убедиться, что он оригинальный и тебе не подсунули чей-то угнанный со сбитыми номерами или, того хуже, битый в тотал, впоследствии собранный из нескольких?..

Мы с Наташей сели в лодку и потихоньку поплыли вниз по течению. Еды не было, сети не было, только и оставалось что развлекать друг друга разговорами. Тогда я и пересказал эту историю Наташе. Она слушала внимательно, а под конец нахмурилась.

– То есть ты считаешь, что мы сейчас в другой вселенной?

– Не знаю я, ну, скорее всего, да, мы где-то в другом мире, ну или в какой-то его версии. Я не знаю, как правильно сказать.

– И ты решил это только из-за книжек? Несколько детских книг – и ты с ходу: «Все, мама, я в другом мире»? Вы, мужчины, такие легковерные. Может, это эксперимент какой был или реально неизвестные тебе книги – ты что, все на свете читал? А ты сразу же «другой мир». Обычный, тот же самый.

– У тебя в том мире, который «тот же самый», тоже дороги исчезали и машины, и люди целыми процессиями пропадали? Я уже не говорю про то, что этого города вообще нет. Ну, вернее, не было еще несколько дней назад, я почти в этом уверен. А обертка от шоколадки? Тоже вроде мелочь, но все вместе складывается в удручающую картину.

Наташа задумалась. Наверняка в глубине души она гнала от себя все эти дурацкие, не укладывающиеся в нормальный мир вещи, а теперь я о них напомнил. Я обернулся и увидел, как она смахнула прядь волос с лица и начала кусать губы. Уверен, что ее за эту привычку в детстве ругали.

Я постарался сделать голос повыше, хотя было гораздо важнее попасть в «ту самую фразу»:

– Наташа, опять ты губы грызешь!

– Да мам… Тьфу, ну ты и дурак, Кирилл!

Она рассмеялась, а я подумал, что ради такой улыбки и смеха можно и еще более глупые шутки шутить.

– Хорошо. Пускай это другой мир. Ну ты его так назвал, что бы это ни было – другое время или другая реальность. Как мы собираемся возвращаться в наш мир?

Я мотнул головой, показывая, что, мол, вот, на лодке плывем.

– И как мы определим, что вернулись? Как мы поймем, что это нужный нам мир? И да – их ровно два или больше?

Наташа все спрашивала, а я не мог найти правильный ответ. Да черт с ним, с правильным, у меня никакого не было. Казалось, любишь фантастику, сюжеты о других мирах и параллельных вселенных уже от зубов отскакивают, книги можешь цитировать с любого места в карьер. И вот ты встречаешься первый раз в жизни с чем-то более или менее серьезным, никак не втискивающимся в рамки разумного, и стоишь, смотришь на это как баран на новые ворота.

И тут мне в голову пришла мысль, от которой я вообще поперхнулся. Я трижды обдумал, стоит ли ее произносить вслух, и решил, что не стоит. Точно не стоит.

Я вдохнул и вместо какой-нибудь глупой фразы о погоде внезапно выпалил:

– Представь, а если мы с тобой тоже из разных миров?

Наташа улыбнулась мне, сняла кеды и опустила ноги за борт, в теплую оредежскую воду. Затем она снова улыбнулась и, словно оценивая, произнесла:

– А почему бы и нет? И ты очень милый инопланетянчик.

– Ну, во-первых, я такой же землянин, как и ты, а во-вторых, самое интересное – реально ли найти разночтения между моим и твоим миром? Да, а за «милый» спасибо, сто лет меня так никто не называл.

Наташа опять рассмеялась. С тех пор как мы покинули Старый Плёс, ее настроение неуклонно улучшалось.

– У нас президентом Путин, и уже очень давно.

– Ты не поверишь, у нас тоже. А слушают что в вашем мире?

Я задал этот вопрос и сразу понял, что не смог бы ответить на него нормально. Сам я был ретроградом, слушающим какие-то запредельно древние по меркам молодого поколения вещи.

– Да фигню всякую слушают. Кто Лободу и Коржа, кто «Каспийский груз» и «25/17».

– Знаешь, после этого ответа я почти готов поверить, что мы из разных миров. Слова какие-то незнакомые, хотя Лободу я вроде слышал.

Мы засмеялись. Я хотел задать следующий вопрос, но понял, что нет никаких шансов даже случайно попасть в нужные различия. Ну вот кто может вспомнить все детские книги или какие-нибудь передачи? А если отличия в основном не в нашей стране, как ты вообще о них узнаешь? Мы живем в маленькой оболочке собственного мира, только о нем знаем, только им и интересуемся. Мы самые эгоистичные существа во вселенной, и, собственно, только этим и живы.

В этот момент ожил мой телефон, лежавший в куче вещей на дне лодки и терпеливо, из последних процентов зарядки, ожидавший сети. Я снова мотнул головой, в руках весла, с ними не пожестикулируешь.

– Наташ, посмотри, что там пришло. Перескажи последние известия.

Наташа взяла телефон, бодро отрапортовала, что сети по-прежнему нет, а это эсэмэски свалились: одна о том, что подходит срок оплаты по ипотеке, еще пара с пропущенными звонками – и дальше она замолчала. В груди стало пусто от какого-то очень нехорошего предчувствия.

– Наташ, что там? Наташ, не молчи.

Она так ничего и не сказала, лишь молча сунула мне телефон. Эсэмэски от мамы, кучей. Я начал читать и замер, не в силах листать их одну за другой. Казалось, лодка вместе со мной проваливается куда-то глубоко и целый мир не может меня на себе удержать. В эту секунду нас осталось только трое – привычный безжалостный мир, я и огромное, чудовищное горе, ударившее меня в грудь изо всех сил.

Самолет с моей семьей, возвращавшийся из Испании, рухнул на взлете прямо в аэропорту Аликанте. Триста двадцатый аэробус в секунды превратился в груду пепла. А я, находясь за тысячи километров от места катастрофы, мгновенно осиротел, раз и навсегда.

Наташа робко спросила:

– Кирилл, а может, ошибка какая? Ну вдруг? Или пошутил кто по-дурацки?

Я покачал головой. Во рту было сухо, и слова пришлось выталкивать откуда-то изнутри. Непривычно. Больно.

– Нет. У папы в Пулкове знакомые работают. Да и не шутит таким никто. Никто.

Я молчал, хотя хотелось орать, хотелось выть, плакать, бросаться вещами. Я словно барахтался в этой боли и страхе, захлестнувших меня с головой, даже не понимая, как это могло произойти.

Супруга Марина, Маришка, с которой мы прожили уже почти девять лет. Та, кому я обещал, что буду с ней всегда, до самого конца. Та, с кем я стал счастлив и жил счастливо. Дети, Виталик и Танька. Я просто не могу заставить себя вспоминать. Перед глазами проносились картинки нашей прежней счастливой и светлой жизни, жизни, к которой уже нет возврата.

Лодка мягко ткнулась в прибрежные камыши, не вписавшись в один из поворотов. А я так и сидел на своем месте, уставившись в никуда. Хотелось вернуться назад, как-то переиграть все это глупое и мерзкое. Полететь с ними, отговорить от поездки, поменять билеты. Что угодно, лишь бы не сидеть сейчас здесь, задыхаясь от внутренней боли.

Наташа аккуратно, чтобы не перевернуть лодку, переместилась ко мне и обняла. Сейчас она была самым близким мне человеком во всем этом чертовом параллельном мире. Я обнял ее и, наконец, заплакал – некрасиво, навзрыд, тяжело.

Я всплывал, медленно всплывал из глубин своего самого огромного на свете горя к свету реального мира. Говорят, так работает мозг: видя, что владелец близок к состоянию, не похожему на жизнь, он или милостиво перегружает систему, отключая сознание, либо, наоборот, приглушает боль и тащит на поверхность реального мира, заставляя жить, двигаться, действовать дальше вопреки этой жуткой боли, навсегда поселившейся внутри.

Буквально через пару минут мне в голову пришла четкая мысль. А может, и правда, это шутка такая? Или что-то перепутали, или кто-то пишет эсэмэс с подменой номера, развод какой-то. Звонить с чужого номера же могут. Так и тут, просто обман. Мозг не готов был поверить в случившееся и отрицал увиденное.

Легче мне не стало, но я смог нормально дышать. Решено: пока не придет реального подтверждения, буду считать, что это обман. Сердце неприятно ныло, но я загнал мысль о реальности случившегося подальше и перешел в классическую стадию отрицания.

– Поплыли дальше?

Я оттолкнулся веслом от поросшего рогозом и камышами берега и в несколько гребков вновь вывел лодку на середину Оредежа. В этом месте он все еще узкий и очень живописный. Уже через несколько часов течение станет гораздо слабее, потребуется активнее грести, а река окончательно превратится в широкую, заросшую камышами равнину, где нужный путь находится лишь каким-то внутренним чутьем.

Помню, сколько времени мы провели, тыкаясь на плоту по тупиковым рукавам реки. Но тогда у нас был мотор, сейчас же придется каждую ошибку исправлять собственными руками, а насколько меня хватит, я не знал. Точно не на целый день, работа в офисе не располагает к подвигам с веслами. Увы, от нее только лишний вес прибавляется, и не более того.

– Слушай, а может, это не твоя семья погибла? – вдруг с бухты-барахты сказала Наташа.

Я аж поперхнулся слюной.

– Как это?

– Ну смотри, если вдруг верна твоя идея, что это не наш мир, к которому мы привыкли, то, может быть, это и не твоя семья. Ну, в смысле: это семья этого измерения.

– А сообщения почему тогда мне пришли? В этом мире наверняка есть свой собственный я, они же тогда должны были ему прийти.

– Ты эту теорию сотовой связи расскажи. Твой мобильный появился в местной сети и получил все эсэмэски, что должен. Я не знаю, местный ты тоже их получил или нет, я же не специалист по связи. Ну ты подумай!

И правда, если начать разбираться и принять за данность, что я нахожусь в другом мире, то все становилось гораздо проще. Я испытал странное ощущение, как с утра после приснившегося кошмара начинаешь убеждать себя, что все произошедшее ночью было лишь сном. Подбираешь аргументы, уговариваешь себя, ищешь несоответствия между приснившейся жутью и реальной жизнью. Буквально несколько секунд, проведенных между пережитым ужасом и реальной жизнью, где, конечно, много всего плохого, но уж точно не живут пауки с человеческими головами и бензопилами.

Впереди забрезжил свет, и мой мозг ухватился за эту версию. Я снова убрал весла в лодку. Затем взял мобильник и постарался внимательнее изучить пришедшие сообщения. Судя по отображаемому времени, они все были отправлены сегодня ночью, когда мы дрожали от холода на колокольне. Да, с тех пор телефон нормальной сети моего мира точно не видел.

И тут вдруг как в голову ударило. Марина с детьми вообще не должна была возвращаться сегодня. Я потому на дачу и поехал, что до ее возвращения оставалось целых две недели, это же первый день отпуска. Точно! Тогда откуда эсэмэс? И вообще, что происходит?

С одной стороны, происходящее напоминало бредовый сон, а с другой – это давало надежду на то, что все это не со мной и моя семья на самом деле жива, а все происходящее – лишь странный бредовый сон другого измерения.

Я взялся за весла и погреб с утроенной силой.

Глава 12

Мы с Наташей сидели на остановке деревни Тарасино уже третий час, и, судя по всему, ждать нам оставалось еще долго. Предыдущий автобус по расписанию не пришел, оставалось надеяться только на следующий, он же последний за этот день. Вот так, всего шесть вечера, а уже последний автобус. Руки саднило от весел, все-таки мозоли я себе заработал шикарные, еще несколько дней будут болеть. Мы не доплыли до Кремено, сил уже не оставалось, вылезли раньше и дотащили лодку по кустам несколько сотен метров до центра деревни.

В карманах я нашел три сотни рублей и сразу же купил в местном магазинчике напротив остановки две большие сдобы и бутылку лимонада. Все, что осталось, я положил в карман на проезд; по идее должно хватить, чтобы добраться до железной дороги.

На самом деле ситуация была бредовой, мы находились всего в трех десятках километров от моей дачи, но добраться туда получалось только кружным и кривым, как турецкая сабля, маршрутом. Сначала до железнодорожной станции Новинка, затем до Вырицы и потом на перекладных до дачи.

Машиной можно было добраться гораздо быстрее, но такси тут нет, а помятых парня и девушку редкие машины брать не хотели. Мы так и сидели с Наташей на сдутой и подложенной под задницы лодке. Увы, но скамеечку какие-то неведомые нам вандалы с этой остановки убрали, наверняка ногами и с особым цинизмом. Остались только две дырки, откуда раньше «росли» ее ножки.

– А почему мы не доехали до этого Кремено, как сначала говорил?

Наташа не теряла надежды разобраться в местной топографии.

– Ну, я грести уже устал, а там река на несколько рукавов бьется и грести очень прилично. Я как представил, как мы еще несколько часов будем кружиться по камышам, так мне и поплохело. А тут деревня, поесть можно. И я надеялся, что сеть нормальная будет. В принципе, если хочешь, можно поискать, где лодку надуть, и попробовать пойти ниже до Кремено.

– Не-е-е-е. Мне на сегодня морских приключений хватит с головой. От меня и так пахнет псиной.

Я хотел сказать, что от нее пахнет юной девушкой, но принюхался к себе и понял, что ее вариант ближе к истине.

– Хотя бы давай договоримся, что не псиной, а собачкой.

Наташа надула губы таким милым и неподходящим ей жестом.

– А вот про поесть – это ты отлично придумал. Я, правда, уже сто лет столько булки за раз не хомячила, но идея отличная, мне очень нравится.

– Слушай, а расскажи хоть, откуда такая истерика по поводу мужиков? Ну или как это назвать, я уже думал, что ты меня живьем съешь.

– Ну, эта история длинная и дурацкая… С другой стороны, и у нас времени навалом, поэтому слушай.

Тут Наташа начала свою длинную и достаточно запутанную лавстори. Девушка из Пятигорска, красивая студентка, в чужом и незнакомом городе. Практически сразу, откуда ни возьмись, куча поклонников с желаниями разной степени испорченности, и среди них выделяется, да что уж там, ослепительно сияет Аслан, студент шестого курса из Кабардино-Балкарии, будущий гениальный хирург. Высокий, стройный, черноволосый. Логично, что Наташа сначала просто оказывала ему больше знаков внимания, чем другим, а затем буквально через пару недель обнаружила, что влюбилась без памяти, учеба идет побоку и стремится куда-то в сторону отчисления, а она и Аслан уже практически живут вместе.

При этом Аслан сразу прояснил намерения: мол, нынешний блуд – это, конечно, приятно, но в целом по куче причин абсолютно неприемлемо. И вообще, нужно готовиться к свадьбе, а вот, кстати, и кольцо. Наташа почти год летала на крыльях любви, готовилась к свадьбе, красовалась перед подружками. От вылета ее спасало лишь хорошее отношение завкафедрой и внутреннее сияние, уж больно не хочется обидеть такого светлого и искреннего человека, абсолютно не буйно помешанного на своем счастье.

До часа икс оставалось всего два месяца, ЗАГС на Английской набережной давно и надолго забронирован, все готово, родственники покупают билеты, свадебный менеджер устала таскать фотографии для выбора лимузина. В общем все как в обычных парах, которые искренне собираются стать одной семьей. Аслан исправно выделял деньги на все возможные завихрения их свадьбы, и все, казалось, идет к счастливому финалу, когда случилось совсем уж неожиданное.

Аслан уехал на несколько дней к себе домой, побывать у родителей, но в положенное время не вернулся. Он сначала писал и говорил, что возникли какие-то срочные причины, затем начал отвечать односложно и буквально две недели назад прислал сообщение, что не вернется в Питер. Ни нормальных объяснений, ни причин, ни извинений. Ничего.

Наташа прорыдала почти неделю, количество попыток связаться с Асланом перевалило за пять сотен, и она уже сама хотела ехать в Кабардино-Балкарию, когда Аслан объявился и повторил заново про разрыв отношений и свой немедленный отъезд обратно домой. Причин он также не назвал, от брошенной в голову вазы ловко увернулся, кольцо забирать не стал, более того, оставил денег на оплату арендованной квартиры.

Еще несколько суток Наташа зализывала раны и спешно отменяла назначенные на начало осени торжества, пытаясь вернуть хоть часть предоплат и авансов. Из квартиры она, пользуясь летним периодом, перебралась обратно в общагу, где временно жила в комнате подружки. Подружки не было, мир был сер и мерзок. Наташа закинула чепчик за мельницу и решила распахнуть объятья алкоголю, новым, зачастую дурным знакомствам и отношениям без обязательств и радости, просто чтобы отогнать от себя обступивший со всех сторон ад.

Родственникам она не сказала, что свадьба отменяется, все ждала чего-то и уж тем более не хотела жалости и насмешливых взглядов от сокурсников. Так она и оказалась с малознакомыми ребятами на даче в Вырице. Кавалер оказался хуже, чем казался, и сразу попытался заняться сексом в пустующем дачном флигеле.

Наташа объяснила ему, что ей это сейчас не нужно, но парень попался непонятливый и, когда они поехали в лес за черникой, предпринял вторую попытку, подкрепив свою жажду секса парой увесистых пощечин. Наташа вырвалась и припустила куда глаза глядят. Спустя полчаса, когда ей стало казаться, что она окончательно заблудилась, впереди замаячили домики Старого Плёса. Дальше уже я знал.

– Вот такое вот дерьмовое дерьмо, – закончила Наташа свой рассказ.

Я был вынужден с ней согласиться. Ситуация фиговая, если не сказать больше. Ну не ужас-ужас-ужас, но оказаться в ее шкуре я бы не хотел. Семья еще такая жуткая. Причем каждый раз, когда я начинал думать о чем-то, связанном со словом «семья», я вспоминал жену и детей, у меня вновь перехватывало дыхание, и я вновь убеждал себя, что еще ничего непонятно и, может, история с авиакатастрофой – это ошибка. Хотелось разрыдаться, но я старался держаться. Доеду до дачи, выясню все и вот тогда уже пойму: рыдать или действовать. Пока же мне нужно было немного везения.

Минут через двадцать требуемое чудо произошло и рядом с нами остановился видавший виды фургончик «Фиат», занимавшийся развозкой лимонадов по местным магазинчикам. Дедок-экспедитор лет семидесяти, в очках и хэбэшной кепке помог нам погрузить лодку в багажник, где она легла аккурат между ящиками с колой и фантой, и сообщил прекрасную новость, что он сейчас возвращается на базу в Гатчину и, в принципе, может даже докинуть нас до Белогорки. Мы сели на переднее сиденье, я приготовился поддерживать беседу, а Наташа практически мгновенно завалилась на мое плечо и заснула.

Примерно в середине пути водитель перестал расспрашивать нас о поездке по Оредежу. Он все не мог взять в толк: зачем мы полезли в реку, если сетей у нас нет, и почему мы обратно не поплыли? Я отдышался, аккуратно размял ноги, чтобы не потревожить Наташу, сладко спящую на моем плече, и задумался.

По радио заиграла Heaven Is One Step Away Эрика Клэптона, и я по старой привычке стал вспоминать, в каком фильме я ее слышал. Я перебрал пару названий и вспомнил нужное: это же «Назад в будущее», и практически сразу заорал: «Бли-и-ин»! Наташа не проснулась, а водителю, удивленно посмотревшему на меня, я объяснил, что чайник забыл выключить. Он хмыкнул:

– Сдается мне, что он уже давно выкипел, пока ты плаваешь.

Я кивнул:

– Типа того.

Когда ехать нам осталось минут пять, я разбудил Наташу и поспешил ей сообщить мысль, только что пришедшую мне в голову:

– Наташ, а ведь на даче другого мира должен быть свой я, тутошний.

Она оторопело посмотрела на меня.

– И верно! И если он увидит тебя, то наступит конец света?

– Тоже любишь фантастику? Это всего лишь теория, и фиг его знает, как на самом деле будет. Может, ничего не произойдет. Да и вообще, это же правило для путешественников во времени.

– А ты хочешь проверить, так это или нет?

– Не хочу. И вообще, я меньше всего хочу увидеть сейчас себя, убитого горем. Ведь если так, то местный я сейчас напрочь убит горем – или бухает, или находится в состоянии полнейшей невменяемости. Я парень неплохой, но лишь в нормальном состоянии, а проверять, на что я способен, убитый горем, мне совсем бы не хотелось.

Я еще подумал, что не знаю, где в этой реальности родители, куда все сместилось и что вообще делать. Был отличный план, а теперь вместо него только какие-то дыры остались и возможность уничтожить сразу пару миров, поговорив с собой же. Вот уж чего мне не хотелось, так это конца света. И так на душе было мерзко и тоскливо.

В конечном счете я попросил нашего дедка-спасителя остановиться за пару сотен метров до дома, а там уже идти огородами и перед тем, как лезть на дачу, проверить, на месте я или нет, или родители, или еще кто. К черту, сначала бы понять, есть ли в этом месте моя дача.

Дача была на месте. Внешне все точно так же, как и когда я оставлял ее вчера. Вчера. По ощущениям кажется, что уже неделя прошла, а ведь действительно это было только вчера.

Я подошел к забору и аккуратно заглянул через него. Вообще-то, забор у нас высокий, но в одном месте, снаружи, возле него лежит огромный гранитный валун. И вот если забраться на этот валун и привстать на цыпочки, можно посмотреть, что творится во дворе.

Я привстал, глянул – и чуть не упал обратно. Дом стоял на сигнализации, как я его и оставлял, а во дворе стояла моя машина, тот самый черный «Дастер», который я потерял в складке реальности, оставив у реки. У меня в голове перемешалось вообще все. Я же точно помню, как я на нем ехал, лодку вез, это же мне не привиделось, я не сумасшедший. Я повторил эту фразу про себя еще раз: «Я не сумасшедший». Получилось совсем неубедительно, словно в конце не хватало знака вопроса и глубоких сомнений в собственном ментальном здоровье.

Я прищурился: автомобиль точно мой. Номера мои, сзади наклейка дурацкая с псом, тоже моя. Ну как такое может быть? Как?!

Я побрел к Наташе и рассказал ей ситуацию. Кажется, она вообще не удивилась, а только обрадовалась, что можно спокойно заходить на дачу. Я рассудил, что заходить можно, с другой стороны, если машина тут, то куда делся я? Решил так – изнутри аккуратно проволокой замотать входные ворота, приехавший потратит кучу времени, пытаясь понять, что же сломалось и как открыть двери, а нам времени хватит, чтобы свалить через калитку с обратной стороны.

По уму, надо было позвонить маме, почитать в интернете о катастрофе, попробовать сверить даты, но сил не было. Я открыл дом и баню, пустив туда Наташу, жаждавшую принять душ. Чистую одежду для нее я взял в комнате нашей семьи, дача-то родителей, хоть я и называю ее своей. В нашей маленькой спаленке целый комод забит вещами. Моими, детей, жены. Вот тут меня и накрыло снова.

Я вытащил футболку, за которой выпали розовые платья дочки, увидел их, снова все вспомнил и едва не зарыдал. Со стороны это, наверное, смотрелось совсем жестко – здоровый небритый лоб стоит, прижимает к себе вещи, но мне было абсолютно пофиг. Так меня и застала Наташа. Я ничего не стал объяснять ей, просто махнул рукой, буркнув, что чистое пусть сама ищет в комоде, и пошел в баню следом мыться.

Когда я вернулся, Наташа уже поставила чайник и, уставившись в холодильник, пыталась сообразить, что можно съесть. В футболке жены она стала какой-то еще более знакомой и родной. Как сестра, что ли. Дурацкое чувство, я его не смог себе объяснить. Поэтому решил не париться.

Не вылезая из холодильника, Наташа перечисляла варианты:

– Есть сосиски, фарш какой-то, яичницу можно сделать. Кстати, тебе записка лежит на веранде.

Я вышел на веранду. На огромном столе, за которым по праздникам собиралась вся семья, лежал листок бумаги, криво вырванный из блокнота. На нем записка от брата:

«Привез твою машину, как просил, от реки. Спасибо Свекольникову, что согласился помочь. Искали полчаса, хоть и геометка была. С тебя пиво. Вернешься – расскажи, что задумал. Брат».

И вот теперь я уже вообще перестал что-либо понимать. За окном по-августовски быстро темнело. Мы молчали, сил говорить просто не было. Съели яичницу, я показал Наташе, где можно лечь, и сам, забив на все, решил выспаться. Раз уж машина тут, во дворе, а местного меня нет, скорее всего, «он» куда-то уехал и вряд ли вернется до завтрашнего утра. Небось, горькую пьет с кем-нибудь. Осуждать я «его» за это не собирался.

Наташа устроилась в гостевой комнате, сам я лег в другой, только и успев раздеться и поставить телефон на зарядку. Буквально через пару минут ко мне пришел спасительный и крепкий сон без сновидений, утаскивающий куда-то далеко, где нет проблем, бед и потерь сегодняшнего дня. Я вцепился в этот сон, как в спасательный круг, и провалился в уютное небытие.

Глава 13

Я верю в спасительное завтра, в его магическую силу, делающую все проблемы чуть проще, показывающую, что их можно решить, и вдохновляющую на новые дела. Утром всегда легче, такая уж волшебная сила дана ему. Именно утро лечит, делая даже самые ужасные раны чуть менее болезненными.

Увы, с моей потерей даже утро помочь не смогло. В восемь часов я проснулся и долго лежал, собираясь с силами. Желания вставать не было вовсе. Нужно было крутиться, распутывать ниточку дурацких событий, искать выход обратно в мой мир, где все гораздо лучше, чем тут. А я лишь лежал, натянув одеяло почти до подбородка. Идеальное изображение человека в состоянии пассивного ожидания и прокрастинции.

Звякнул телефон, пришло эсэмэс. Незнакомый номер, непонятное предложение: «Жду у себя музе, расскажу, как все вышло. И.Б.».

Я подумал и так и этак, кто бы это мог быть, и через пару минут догадался. Это же проявился Игорь Кузнецов, тот самый краевед, который появился в моей жизни еще вчера (опять это вчера, случившееся словно несколько месяцев назад). И если подумать, то его исчезновение стало едва ли не самой первой ласточкой, принесшей на хвосте всю эту кучу странных, невозможных событий и проблем. И к чему в итоге все пришло? Я в другом мире, в соседней комнате спит малознакомая девица, в ворота в любой момент может постучаться еще один я или вообще – вся моя семья.

Сразу стало понятно, что эта боль теперь со мной навсегда. Что бы ни случилось, я буду мысленно возвращаться к тем, кого любил больше всех. Это люди ушли, а любовь-то остается, и от этого гораздо больнее.

Я постучался и вошел в комнату, где ночевала Наташа. Удивительно, она уже не спала, сидела довольная и расчесывала густые русые волосы. Увидев меня, она улыбнулась.

– Доброе утро, Кирилл!

– Доброе утро! Как спала и чего так светишься?

– Спала хорошо, и новости отличные. Мне всю ночь писал Аслан, винился, обещал вернуться, объяснял, что ошибся и больше никогда-никогда, в любви признавался.

– Всю ночь вместо сна болтала?

– Да нет. Знаешь, иногда лучше просто молчать, сподручнее получается. Вот и он всю ночь слал сообщения, выдумывал хорошие слова и объяснения своим косякам. Так что теперь все должно наладиться.

Наташа продолжала болтать, сколько всего хорошего ей наговорил вернувшийся возлюбленный, а я стоял и думал, говорить или нет. Решил промолчать и продолжил слушать этот счастливый треп.

За яичницей с помидорами (пришлось сходить за ними в теплицу, которую я вопреки наказам на ночь не закрывал – шлялся по чужим мирам и брошенным городам) я объяснил планы на сегодняшний день. Собираемся, лодку в багажник – и мчим к Кузнецову, может быть, он действительно знает что-то интересное. Пришлось Наташе рассказать и о странной книжечке, найденной в бане, и о поездке к Кузнецову, где мне выдали кучу документов и распечаток. Зачем? Я так до сих пор и не понял.

Книжечка, по идее, валялась в машине, а вот конверт с документами я достал из ящика в комоде и показал Наташе. Она пропустила текстовую часть и сразу стала разглядывать картинки и фотографии.

– Любопытно. Слушай, ну ведь тем, кому в руки начали попадать такие штуковины…

– Артефакты, – поправил я.

– Ну артефакты, боже мой. Вот если они стали попадать, то тут сложно два и два не сложить и не получить идею о параллельной реальности. Ну или какой-то дырке, откуда все это поперло.

– В том и дело, что не поперло. Люди редко приносят с чердака или из подвала то, что там недавно появилось. Как обычно: умерла бабушка, пошел ты разбирать флигель старого дома и наткнулся на такую штуковину – ни себе оставить, ни продать. Вот и несут в музей. А теперь подумай, сколько она могла там пролежать?

– Не совсем складывается картинка. А почему тогда раньше таких вещей было мало?

– Тоже не понимаю, где советские академики и их чудесные исследования «Временная дыра как фактор исторической поливариативности», «Учение марксизма-ленинизма как доказательство двумерности вселенной». Раньше я о такой фигне не слышал, а вот начиная с позавчера все как с цепи сорвалось и норовит если не покусать, то закинуть в какую-то дыру.

– Если ты не забыл, мы прямо сейчас в этой дыре. И да, судя по ловкому придумыванию тем для докторских, ты тот еще динозавр.

– Ага, и у меня есть абсолютно дурацкая, нелепая, но удивительно притягательная идея.

– Говори, чего уж там.

– Вот сейчас получается у нас с тобой, что развилка происходит где-то перед входом в Старый Плёс.

– Ну да.

– Там же у нас дороги пропали, и все завертелось. А сейчас я думаю: а вдруг развилка раньше случилась? Ну, например, как я сюда на дачу приехал. Просто пошел в туалет, а по пути, как Алиса, попал в огромную кроличью нору, но абсолютно незаметную.

– Вот сейчас обидно было. То есть ты считаешь, что меня нет? Я тебе только кажусь? Тебе не кажется, что ты подохренел?

– Согласен, глупо получается.

– Знаешь, – хмыкнула Наташа, – если я подумаю, то наверняка и у себя в биографии найду момент, когда я свалилась в кроличью нору вверх тормашками. Скорее всего, это произошло, когда в моей жизни стало слишком много мудаков. Качественных таких, патентованных.

– Теперь моя очередь обижаться.

– Ох, да, прости, ты как раз-таки вполне себе ничего. Юмора бы тебе побольше. Впрочем, ты же женатый.

И снова эта боль. Я выругался про себя и пошел одеваться. Из-за двери с опозданием всего в несколько секунд раздалось:

– Бли-и-и-ин! Кирилл, прости, я дура и случайно. Мне так неловко!

Я уже взял себя в руки, поэтому почти нормальным голосом крикнул в ответ:

– Да все в порядке, я переодеться пошел, не заходи, а то я тут голый. Опять себя неловко чувствовать будешь.

– Заметано.

Я надел свежую футболку, натянул джинсы, глянул на себя в зеркало и просто не узнал себя. Ну то есть это несомненно был я, но какой-то необычный. Черт его знает, хуже или лучше. Просто незнакомый. Точно такое же чувство, когда в первый раз слушаешь запись своего голоса. Вроде это и ты, а в то же время совсем не узнать. Но в череде последних событий это казалось не более чем мелочью, вывертом уставшего от странных происшествий сознания. Я хмыкнул, улыбнулся этому странному отражению и пошел дальше с твердым намерением разобраться во всем и начать разгребать дела.

– Погнали? – спросил я допивавшую свой растворимый кофе Наташу.

К слову, в этом мире растворимый кофе был такой же мерзкий, как и в моем. Нет бы начать с главного и поменять этот ужасный кисловатый привкус на чудесный аромат свежесваренного натурального кофе. Увы, такие вещи наверняка остаются без изменений.

– Погнали, – Наташа встала из-за стола и начала собирать посуду в раковину. – А ты уверен, что твой ключ подойдет к здешней машине?

Я улыбнулся. Раз уж они кофе исправить не могут, что уж говорить про сигнализацию и ключи…

Глава 14

«Дачная столица» встретила нас приветливо. Судя по всему, здесь готовились к какому-то празднику, развешивали по деревьям бумажные гирлянды, украшали главный вход. Уже знакомой блондинки не было видно, поэтому я спросил у тетушки, подметавшей крыльцо, где мы можем найти Кузнецова. Она кивнула и повела нас по музею, мимо десятков пузатых самоваров и выставки угольных утюгов.

Наташа вертела головой во все стороны. Посмотреть в музее было на что. Больше всего на свете я не люблю пустые комнаты и стеклянные столы с экспонатами. Тут же возникало так редко удающееся ощущение – «хозяева только что вышли». Казалось, сейчас из-за угла выйдет хозяйка усадьбы и пригласит всех к чаю.

По тому, как человек устраивает себе рабочее место, я делю человечество на кротов и филинов. Крот ставит рабочий стол к стене, лучше в угол, самый темный из всех возможных. Казалось бы, дай ему волю – и он завесит тряпками свое убежище. Филины, наоборот, стол ставят лицом к людям, где-нибудь повыше, посветлее.

Кузнецов был стопроцентным филином. В усадьбе он занял место на самом верху, во флигеле, состоящем, казалось, из одних окон. Зимой тут наверняка холодина страшенная, зато летом этот кабинет выглядел замечательно. Куда ни глянь, зелень и небо. Игорь сидел за столом и что-то двумя пальцами, но достаточно быстро строчил в ноутбуке.

Увидев посетителей, он поднялся и словно замешкался, не узнавая.

– Кирилл?

Я кивнул и представил Наташу. Мы поздоровались, Игорь предложил нам сесть. На самом деле я был уверен, что не узна́ю его. Я пару раз был на экскурсиях Кузнецова, еще в школьные годы, да видел несколько репортажей по телевизору, а зрительная память у меня не очень, регулярно подводит. Вот и сейчас: вроде это он, а может быть, и нет. Хотя, казалось бы, разве можно такого персонажа забыть? Высокий, ростом под два метра, и большой, широкий. Курчавые волосы, роскошные бакенбарды, борода. Весь его вид внушал спокойствие и уверенность, с таким дядькой легко начинать новый бизнес, пить пиво или просто болтать. Клянусь, если бы я принес с собой бабушкину прялку на продажу, то при виде такого краеведа я сразу же отдал бы ее бесплатно, безвозмездно, да что угодно бы отдал, лишь бы порадовать такого человека.

– Мы.

Я дернулся было рассказывать, но Кузнецов жестом остановил меня. Он вытащил из ящика стола трубку и стал набивать ее табаком. Мы же пока сидели молча, не понимая, как теперь начать разговор.

Оказалось, Игорь ждал чай. Его принесла та самая тетушка, что мы видели во дворе. Она улыбнулась мне, как хорошему знакомому, и, поставив на стол поднос с керамическим чайником и разномастными, но удивительно подходящими под настроение кружками, удалилась. К чаю на блюдце лежали конфеты, среди которых я углядел свои любимые батончики «Рот Фронт» – правда, в этом мире они почему-то назывались «Бархан». Дурацкое, ни с чем не вяжущееся название. А этикетка почти такая же, как и была.

Игорь закурил, по веранде потянулся сладковатый запах трубочного табака.

– Ну рассказывай, до чего догадался, что объяснять надо?

Мне не терпелось рассказать обо всем сразу, но я начал с короткого и удивительно емкого:

– Это не мой мир. Другой.

Кузнецов ухмыльнулся.

– Хорошее начало. И почему же ты так решил?

– Тут есть вещи, которых в моем мире, – я поправил себя, – в том мире, к которому я привык, просто не было.

– Верно, чуть непривычный, но почему же не твой? Скажи, например, параллельный, такой близкий и такой похожий. А ты сразу: «Не мой, другой». Еще скажи: «Чужой», – хотя, казалось бы, чужого тут совсем чуть-чуть. Практически точно твой, за исключением нескольких досадных мелочей.

Я судорожно начал подбирать причины, почему мне этот мир так не нравится и что же в нем неправильно. Ответ пришел почти сразу:

– Моя семья погибла. Авиакатастрофа. Жена, сын и дочка. Какой же это мой мир? Я его никогда в таком виде не полюблю.

– Так быстро? Соболезную. Впрочем, привыкнешь.

Казалось, он абсолютно не удивился услышанному. Это было очень неприятно. Моя боль еще жгла изнутри.

– Игорь, что значит «быстро»? И что значит «привыкнешь»? Отлично разговор вы начинаете.

– Успокойся. Я сейчас все объясню.

Он еще раз пыхнул трубкой, вздохнул и начал свой длинный, неторопливый рассказ.

– То, что ты видел, действительно больше всего похоже на переход между двумя похожими реальностями. Неважно, как ты их назовешь, – хоть параллельные, хоть другие, хоть еще какие-то. Важно понимать, что они существуют параллельно друг другу и независимо от наблюдателя, то есть от тебя. При этом они как-то движутся параллельно, но движение происходит, только когда ты находишься внутри. Мне кажется, это более всего похоже на два рукава реки, сливающиеся в один поток. То есть вся вода все равно течет, что в одном русле, что в другом. Ты можешь проплыть в одном, перейти в другое, при этом вода в твоем не останавливается, поток продолжает двигать ее вперед.

Я не особенно вежливо перебил его:

– Это понятно, а что значит «привыкнешь»?

Кузнецов еще раз вздохнул.

– А вот сейчас будут исключительно ничем не подтвержденные теории и догадки. Как мне кажется, есть определенный механизм, включающийся каждый раз, когда ты переходишь через границу. Именно он не дает задерживаться в «чужой» для себя реальности. Практически сразу, как ты осуществляешь переход, в твоей жизни случается потеря, не дающая тебе остаться в этом мире. Вот ты бы захотел тут оставаться, зная, что в твоей реальности твои близкие живы?

Я помотал головой.

– Нет, это война здешнего меня. Я ему очень сочувствую, но пусть он сам с этим воюет. Я ему помочь ничем не смогу, только разве что на глаза не попадаться. Кстати, Игорь, а что происходит, если человек из одной реальности столкнется с собой же, но из другой?

– С собой?

Он смотрел непонимающе, а потом гулко расхохотался.

– Угу. Кирилл, нет никакой другой реальности, кроме той, что дана тебе в ощущениях. В этом мире есть только ты – и всё. И никакого параллельного тебя не существует.

– Как это? Я один на все вселенные?

– Именно. Все люди единичны и уникальны. И каждый существует на все вселенные. Так что даже не ищи тут другого Кирилла Карпова – его нет. Есть ты, и только ты отвечаешь за все, что происходило и происходит, и будет происходить. Один человек и множество вселенных. Вот и получается, что гибель человека – это такое большое горе.

– Погодите, но тогда что, получается, если это правда, то мои родные погибли и в моей вселенной? И мне нет смысла возвращаться в мою реальность?

– Почти. На самом деле, судя по тому, что мы смогли определить, есть определенный временной разрыв, когда твоя семья еще жива в параллельных мирах. Так происходит, чтобы ты вернулся обратно и носа своего не показывал из родной, такой привычной реальности.

– А если я сирота, что со мной произойдет? Если мне вообще пофиг, кого терять?

– Кирилл, я точно не знаю. Ну как я тебе на этот вопрос отвечу? Я могу только предположить, что что-то произойдет, а может, и ничего не произойдет. Может, из таких людей и должны быть отобраны путешественники по различным мирам?

– А временной лаг-то – он какой? Сколько у меня времени есть до того, как произошедшее уже нельзя будет изменить?

Я сказал это и только сейчас почувствовал, как сильно сжаты кулаки. Ногти впивались в ладони. Какой уж тут чай, я сидел как на экзамене или собеседовании, боясь услышать, что все пропало.

Перед тем как мне ответить, Игорь изрядно задумался.

– Честно? Не знаю. Могу рассказать про себя. У меня ни детей нет, ни жены, ни девушки. Я вообще на истории женат да на своих музеях. А вот мама у меня еще жива и бодра, дай ей бог здоровья. Правда, должна была лечь в сердечную клинику Алмазова на операцию. Ничего особенного, ставшее привычным для современного мира, – поставить стенты.

Когда я перешел из своего мира, выяснилось, что операция прошла неудачно и мама умерла. А ведь в моем мире до операции оставалось еще семьдесят дней. Вот примерно этот срок я и поставил для себя как «разрыв между мирами». Хотя, может, это штука индивидуальная, я не знаю.

На этих словах у него запершило в горле, и он спешно затянулся трубкой, мгновенно потеряв к нам интерес. Я понял, что с Кузнецовым спешить бесполезно, и пережидал минуты молчания. Чтобы не чувствовать себя так глупо, не ощущать свою бесполезность, я развернул один батончик «Бархан», откусил половину и запил чаем. Прекрасно. Вот тот же самый «Рот Фронт», такой же соевый батончик, не особенно сладкий и с трудноопределимым вкусом. И было ради чего огород городить. Другой мир, называется.

Рядом сидела Наташа и изучала свои ногти. Судя по всему, чем-то они ее не устраивали. Она приглядывалась к ним, как если бы увидела впервые, и качала головой. В общем, к бабке не ходи, ей было так же неловко, как и мне. Я поставил себе в голове зарубку: никогда не устраивать подобных перерывов, общаясь с незнакомыми людьми. Ну вот куда это годится?

Кстати, было бы интересно узнать, Кузнецов это делает, потому что садист или самому неловко? Я перевел на него глаза – он так же самозабвенно курил. Чтобы не думать о человеке совсем плохо, я решил, что у него просто социальный интеллект низкий, не врубается он, как нам неловко пережидать такие паузы.

Игорь выбил свою трубку в блюдечко. Странно, по идее, у них в музее пепельниц должно быть как дров за баней, а он мусорит где попало. Трубку он положил рядом с блюдцем и продолжил, словно не было никакой паузы:

– В общем, я определил этот срок как семьдесят дней, но это исключительно примерная цифра, к тому же без возможности проверить ее. Вот у тебя, Кирилл, сколько дней получается?

– А какое сейчас число?

– Семнадцатое августа. А ты что, телефон не проверял?

– Как-то не до этого было.

– Не до этого. Угу. Это и есть самое главное.

На самом деле я просто потерялся в числах за последние дни. Пришлось порыться в памяти. Шестого августа они вылетали в Испанию, а возвращаться должны были двадцатого, через две недели. Тоже не бьется число никак. С другой стороны, плевать на разности и непонятки. Здесь семнадцатое, а попал в Старый Плёс я спустя трое суток после их отъезда. Итого… По идее, десятое должно сегодня быть.

– Ну значит, считай, у тебя осталось семь дней разрыва. Вот за это время тебе и надо вернуться обратно. Не получится – событие осуществится, и вернуть обратно его не получится никаким образом, ни с чеком, ни без чека.

– Три! – внезапно в установившейся тишине выкрикнула Наташа.

Игорь удивленно поднял бровь.

– Чего «три», Наташа, подскажите? – он почему-то обращался к ней на «вы».

– У меня, если память не изменяет, осталось всего три дня разницы.

Игорь выглядел очень удивленным.

– Всего три дня, вы точно ничего не путаете?

– Нет, все точно. Мы на дачу в Вырицу поехали в четверг двенадцатого, еще и шутили по этому поводу всю дорогу – встретим ли завтра маньяка или кто-то из нашей компании и сам маньяк. Было это позавчера, сегодня, значит, четырнадцатое июля должно быть.

– Августа, – поправил я Наташу.

– Августа? – она задумалась. – Какого августа, если у нас еще июль. Я же тебе говорю, что мы за черникой поехали, в июле только первая и пошла.

– А яблоки в Старом Плёсе тебя не смутили в начале июля? Блин, да там на ветках должна еще только зелень висеть, не более того.

– Кирилл, я что, похожа на садовода?

Я пожал плечами.

– Это же просто логика. Значит, у тебя осталось тридцать четыре дня.

– Значит, тридцать четыре. Откуда ж я знала, что сейчас август?

Все замолчали, первым вновь заговорил Игорь.

– Наташа, а у вас какое горе случилось?

– Пока никакого. Я сегодня с утра поболтала с сестрой. Все в порядке, никаких изменений. У меня, наоборот, полная фигня случилась, у меня мой краш, муж будущий, одумался и собирается возвращаться через три дня. И свадьба четвертого сентября, придется поторопиться, но есть хотя бы шанс все успеть вовремя.

Я не мог не вмешаться:

– Наташа, ты же помнишь, что это не твой мир? Или ты решила остаться тут – в чужом мире?

Зря я это сделал. Она еще не начала говорить, а меня с ходу накрыло потоком ненависти. Наташа сразу начала с высоких оборотов:

– А какого хрена мне делать в моей реальности? Возвращаться в тот ад, где я в петлю лезла? Ты вот ни на грош не понимаешь, что такое родственники в Пятигорске, ты не видел моих маму и папу! Ты просто не представляешь, что будет после того, как я им расскажу, что свадьба отменяется, а мой возлюбленный сбежал из-под венца. Да половина родственников отправится его искать, чтобы за меня отомстить, а вторая половина заплюет меня до смерти, потому что я дура и сама виновата. И честь не уберегла. Ты им просто не пробовал объяснить, что на дворе двадцать первый век давно. Там ко мне все вообще начнут как к пустому месту относиться. Кирилл, знаешь, где я видела возвращение в «родной» мир? Да я буду все что угодно делать, лишь бы остаться тут, и ни к одному порталу я и на километр не приближусь.

Под этот страстный и громкий монолог Игорь продолжал пыхать трубкой. Мне тоже нестерпимо захотелось курить, такого еще со студенческих времен не было. Я прислушался к себе и понял, что мне не курить хочется, а пискнуть «я покурить» и рвануть отсюда изо всех сил, лишь бы не видеть и не слышать взбесившуюся фурию.

– Наташа, подожди!

Она остановилась, глядя на меня в упор и тяжело дыша.

– Я не предлагаю тебе возвращаться. Не надо так кричать. Просто напомнил, а дальше ты девочка взрослая, решай сама, что делать. И вообще… На мой взгляд, если все изменения – это названия конфет и детских журналов, то можно и привыкнуть. Даже неплохо, будет что почитать. Ты просто и меня пойми, я тут оставаться не собираюсь. Тем более если есть хотя бы надежда, что можно успеть за свой временной лаг вернуться к семье, к тому, что дома осталось.

Наташа кивнула.

– Понимаю, ты тоже извини, сорвалась. У меня три дня есть, пока Аслан не вернулся. Если хочешь, могу тебе помочь поискать этот портал, подождать на берегу. Но сама я в Старый Плёс не вернусь, как ни проси. Мне пока этот мир нравится гораздо больше. И дело не только в свадьбе – я там как в ожидании казни жила, а тут все можно переиграть.

Она была права, если разобраться. Если особой разницы нет, но там горе, а тут нормальная жизнь, то можно же выбрать нормальную? Почему нет? Ты не давал никаких клятв, что никогда не выскочишь за пределы этого мира и не станешь шляться по другим. Ты не переходишь на сторону соперника, ты просто переезжаешь туда, где лучше. Да и как определить, какой из миров правильный?

Оставался еще один важный вопрос, вернее, два.

– Игорь, а сколько дней осталось до завершения вашего временного разрыва, из тех семидесяти?

– Мало. Всего двое суток. Ну, двое с половиной, если точнее.

Фигово. Я задавал последний вопрос, уже чувствуя, какой ответ получу.

– А как мне перейти обратно в свой мир, как работает портал, переход, как его правильно называть?

Кузнецов посмотрел на меня и сказал именно то, чего я и опасался:

– Я не знаю, я уже все пробовал.

Он вновь начал выбивать в блюдце потухшую трубку, и только сейчас я заметил, как у него дрожат руки.

Глава 15

Поесть мы поехали на дачу. Я еще попытался выудить из Кузнецова хоть немного информации, но безуспешно. Я-то думал, что после этого разговора у нас появится решение и хороший союзник, а получилась какая-то фигня. Игоря словно подменили, он начал отвечать односложно и всем видом показывал, что мы ему не очень интересны. Он наотрез отказался ехать искать портал и на все наши предположения практически никак не реагировал. У меня же по-прежнему оставалась одна идея, поэтому я не пытался переломить ситуацию, а взял Наташу за руку, и мы поехали домой. На выходе Кузнецов предложил вернуться к вечеру и подумать вместе, мы вежливо согласились.

Наташа забелила суп сметаной и серьезно посмотрела на меня:

– Кирилл, но ты-то не собираешься сдаваться? Это Игорь скис. Ты-то не такой?

Я помотал головой: мол, «не такой».

– У меня есть план, ну, по крайней мере, его подобие. Надо сейчас ехать на тот берег, где у меня машина стояла.

– Зачем? Опять плыть к Старому Плёсу?

– Не, в этот раз плыть не будем, по крайней мере сегодня. Хватит с нас приключений. А вот место посмотреть надо. Мне кажется, что мы все что-то упускаем.

– Что?

– Какую-то закономерность. Ну хоть какую-то. Пока вообще кажется, что мы все из трех разных историй. Не сходится ничего. Вот у тебя были какие-то таинственные знаки перед этой поездкой?

– Знаки? Да какие, к черту, знаки? Мне вообще все равно было. Я просто поехала, раз ребята пригласили. Кто же знал, что так оно все обернется.

Я доел, отнес тарелку в раковину, поставил чайник и полез на второй этаж. Наташа тоже расправилась с супом и стала смотреть за моими приготовлениями. У нас нет постоянной лестницы наверх, нужно открыть специальной кочергой люк в потолке и спустить оттуда небольшую деревянную лесенку. Наташа наблюдала молча, но, когда я залез наверх, не выдержала:

– Расскажи хоть, что ты ищешь там. Ружье?

Я высунулся из люка и показал ей цветастую коробку.

– Это что, машинка на управлении?

– Лучше. Это дрон, и мы с тобой попробуем посмотреть на Старый Плёс, не заходя в него.

Наташа захлопала в ладоши, но удержаться от колкости не смогла:

– Боишься, что в портал засосет?

– За тебя опасаюсь. Или ты уже решила возвращаться?

Вместо ответа я удостоился взгляда из серии «мужчины, вы такие глупенькие…».

Второй раз искать дорогу оказалось совсем просто. Я даже не пользовался навигатором. Вот лента шоссе, вот песчаная отсыпка, вот узкая нитка грунтовки с остатками былой щебеночной роскоши. «Дастер» весело заскакал по кочкам, в очередной раз демонстрируя: «Смотри, хозяин, какая у меня подвеска классная». Я был абсолютно согласен: уж что-что, а подвеска у этих машин получилась идеальной. Не пробивается, не особо жесткая, захочешь, а не убьешь.

Еще не подъехав к берегу, я понял: что-то тут не так. Возле берега кто-то стоял. По крайней мере, сквозь заросли прибрежного камыша четко виднелась черная крыша машины. Может, рыбаки или кто приехал искупаться, машину помыть? Я проехал еще чуть ближе и понял, откуда здесь эта машина, кто ее хозяин и что она тут делает. На берегу реки стоял мой черный «Дастер», в котором я сюда приехал позавчера.

Наташа сообразила практически сразу.

– А это разве не твоя машина? Ой, и на чем мы тогда едем?

– На моей машине. И та, что стоит, тоже моя.

– Отличный бизнес, Кирилл, за пару суток намутить вторую машину. Так несколько дней – и станешь крупным автомобильным магнатом.

– Боюсь только, я ее продать не смогу.

– Это почему еще?

– Ну документы-то у меня одни на обе машины. А я зуб даю, что, если начнем проверять, обнаружим, что номера кузова и двигателя у них не отличаются ни на один знак. Одну я продать смогу, а вторую как-то придется легализовать.

Я остановился рядом, встав по диагонали к своей второй машине. В голове всплыла шутка про то, что если три одинаковых машины встанут друг за другом, то они могут исчезнуть, как в какой-нибудь игре для мобильного.

Мы вылезли, обошли оставленную машину по кругу. Это был именно мой автомобиль. Совпадало все: и номера, и наклейки, и даже небольшая вмятина, оставленная мне на память каким-то дубоголовым водителем «Газели» из Карачаево-Черкесии. Глаза видели, руки трогали, а в голове абсолютно не укладывалось.

Я обернулся к Наташе.

– Что думаешь? Коллективный глюк или что-то более серьезное?

Наташа пожала плечами.

– Скорее всего, это из двух разных миров какие-то пересечения.

– Ну вот, уже разные миры начались? Что дальше, размножающиеся «Дастеры» и попытка выяснить, что хуже – бесконечный ужас или ужас без конца?

– Да неважно уже, как называть. Просто, похоже, один из этих «Дастеров» твой, а второй – чужой. Ну, в смысле, тоже твой, только из другого мира, реальности, времени. Блин, давай договоримся о терминах.

Вместо ответа я пикнул брелоком. Оба автомобиля моргнули. Я внимательно посмотрел на Наташу.

Она ответила, как всегда, будто отбиваясь:

– Ну не знаю я, как правильно назвать такую штуку. Я сама ее вижу в первый раз. И на самом деле автомобили-двойники – это еще не так круто, а вот встретить такого же себя было бы гораздо страшнее.

И верно, я уже устал удивляться. Ну что ж, так будет даже проще, надо лишь делать задуманное, не отвлекаясь на эмоции. Я подошел к своей машине и стал вытаскивать квадрокоптер. Знакомая по корреспондентскому ремеслу работа успокаивала. Так всегда – руки делают, и голова начинает работать как на холостом ходу, спокойно и четко. Мысли не носятся кругами, а замедляются, чтобы каждую можно было рассмотреть и оценить.

Еще минут пятнадцать – и недорогой DJI взмыл в небо. Фотки мы рассматривали вместе, молча. Да и что мы могли сказать – ни на одной фотографии никаких следов Старого Плёса. Если присмотреться, то могло показаться, что в кустах и лугах угадываются следы стоявшего когда-то на этом месте города, но, скорее всего, это просто казалось. Оредеж был, излучина была, остров, прикрывающий место Старого Плёса с этого берега, тоже на месте – а самого города нет. Ну, либо был, но совсем-совсем давно.

Наташа на всякий случай спросила:

– Я уже, конечно, начинаю привыкать ко всякой чертовщине, но, может, все гораздо проще? Может быть, мы приехали не на то место?

Я помотал головой:

– Нет, тут я уверен, ну или нам врет навигатор. Хотя место то же самое, точно.

Наташа кивнула.

– Ну, я чего-то такого, если честно, и ожидала. У меня в жизни всегда так: если какое-то г… началось, то это будет удивительное, всеобъемлющее и лидирующее по всем показателям г…

– Слушай, но ведь если в этой реальности снова нет Старого Плёса, то это гораздо больше похоже на мой мир. В нем его, скорее всего, тоже не было. Я, если помнишь, уже рассказывал, что мы тут на плоту проплывали с братом и ничего более старого и странного, чем водяная мельница, не видели. От этого места начинать будет гораздо проще.

– Не-а, если все так, то это только все запутывает, – Наташа закусила губу, опять задумалась. – Если сейчас Старого Плёса нет, то значит, с того момента, как мы покинули это место, мы снова поменяли мир. И если считать Старый Плёс порталом – это хоть бредовая, но в чем-то логичная идея, – то предположить, что мы прыгаем из реальности в реальность просто так, даже не замечая происходящего, гораздо хуже. Я ищу логику во всем этом, а ее нет, мы находимся в криво сшитом романе, где все страницы перепутаны.

– Тогда начинай молиться, чтобы, пока мы едем домой, не выскочила надпись «Конец».

– Лучше уж пусть выскочит надпись «Оглавление», тогда хоть поймем, что нас ждет дальше.

Я собрал дрон, захлопнул ноутбук и положил их в багажник. Наташа внимательно смотрела на меня.

– Ты знаешь, что делать дальше?

Я улыбнулся.

– День все равно пропал, так что предлагаю вернуться домой, хорошенько выпить и спокойно подумать о том, что нам делать дальше.

– Мечтаешь споить невинную девушку?

– Ну не особо невинную, если я все правильно понимаю. Да и никто никого спаивать не собирается. Я просто хочу выпить и немного надеюсь, что у меня «встанет на место голова», а когда я проснусь завтра, все вернется к прошлой, нормальной жизни. И лишь легкое похмелье будет напоминать мне об этом безумном приключении.

– Наивный, – Наташа фыркнула. – Думаю я, что эта гадость сама собой не рассосется. Ну что, наш путь лежит к пивному ларьку этой реальности? Чует мое сердце, что похмелье в этой версии мироздания такое же отвратительное.

Глава 16

Как я и предполагал, пивом все не ограничилось. Мы залезли в мамины запасы и хорошенько отполировали выпитое бутылочкой «Шираза», а затем еще и коньяком. В такой алкогольной беседе мне никогда не удавалось определить момент, когда заливаемый в себя этанол становится лишним. Это как старый видеоролик, где ты считаешь количество пасов у играющих баскетболистов, а в это время на заднем плане проходит человек в костюме гориллы. И твой такой умный и совершенный мозг, натренированный тысячами лет эволюции, эту обезьяну в упор не видит, а добросовестно считает передачи мяча. Нам еще повезло, что коньяка в бутылке было не так и много.

Помню, как Наташа объясняла мне на повышенных тонах, что отсюда наши пути расходятся и она не видит смысла искать выход обратно, в прежнюю реальность, где столько проблем, а вполне может пожить для себя. Да и реальное отличие между прошлым миром она видит только одно. Там ее жизнь была серьезно разрушена, а тут к этому не было никаких предпосылок.

«Кирилл, пара детских книжек – это не повод для того, чтобы в припадке ностальгии и мазохизма биться головой обо все встреченные на пути стены и пытаться вернуться только потому, что тот мир “правильный”. А кто его таким назначил?»

Как расходились по комнатам, я уже не помнил. С утра при попытке встать у меня ужасно заболела голова. Я вслепую похлопал рукой по тумбочке возле кровати, надеясь, что вчерашний я был умнее и припас воды с парой таблеток нурофена. Тщетно. Зато нашелся мобильник. Среди неотвеченных сообщений глаз сразу выхватил пришедшее от Марины. Жены.

Не замечая головной боли, я бросился читать и сразу опешил. Хрень какая-то. Как ни в чем не бывало Маришка рассказывала о том, как они купаются, что нового у Пожарских, наших друзей, и как дети подружились в первый же день.

Я перечитал еще раз, посмотрел на время отправления. Вроде все верно, вчера ночью и отправлено, когда мы уже завалились спать, а в Испании, где на час меньше, Марина, может, еще доедала свой поздний испанский ужин. Я понял, что постепенно схожу с ума, а потому усилием воли встал с кровати, натянул на себя штаны и отправился выполнять квест по поиску таблетки от головной боли и минералки.

На кухне я внезапно почувствовал себя старым. Вроде еще сорока нет и я еще ого-го, а вот с обменными процессами ничего не поделаешь. Я еле живой и готов умереть от похмелья, а Наташа, весящая половину меня и выпившая почти столько же, сколько и я, сидит уже себе на кухне одетая, причесанная и пьет кофе. Завидно очень.

– Доброе утро! – поприветствовала меня она. И ведь не шутит: у нее оно действительно доброе. Самое ужасное, что она еще при этом и улыбалась.

То есть пили оба, а последствия только у меня. Отвратительно. Я пробурчал что-то среднее между «Здрась» и «Брысь» и пошел рыться в лекарственной полочке холодильника, что есть в каждой уважающей себя советской, а потом и российской семье. Только не спрашивайте, почему именно в холодильнике хранятся таблетки, хотя ни у одной из них таких условий хранения нет. Как максимум – «сухое и прохладное место», и холодильник удивительно не подходит на эту роль. Внутри него, как правило, высокая влажность, да и холодно – это не то же самое, что прохладно. Однако так повелось, и теперь уже ничего не поделать. Все таблетки живут на верхней полочке большого белого кухонного друга.

Минут через десять я уже был готов к тому, чтобы разговаривать. Наташа приготовила мне кофе, но каждый раз, когда я поглядывал на него, организм заявлял: «Даже и не думай, это слишком горячо».

– Кирилл, я могу взять куртку твоей супруги? – спросила Наташа. – Я обязательно верну, могу курьерской службой выслать, можем в городе пересечься, когда ты в Питер поедешь.

Я кивнул, стараясь не совершать слишком резких движений.

– Это дачная куртка, она тут и живет. И вряд ли в ближайшее время понадобится. Тем более в нынешней ситуации. Так что бери без проблем. А ты куда вообще собралась?

– Я же вчера говорила. Еду домой и занимаюсь там своей свадьбой. Почему-то дозвониться до Аслана я не могу, но он регулярно пишет и большей частью говорит о свадьбе, но иногда выдает какую-то удивительную дичь. Меня это бесит, он на звонки не отвечает, а я, вместо того чтобы заниматься нормальными делами… – Наташа махнула рукой, так и не закончив фразы. В общем, все и так было понятно.

– Во сколько электричка? Тебя подвезти?

Она засмеялась в голос.

– Ты себя-то видел с утра? Если нас остановят гаишники, то тебе достаточно будет просто дыхнуть на них. А если серьезно, то электричка через двадцать минут, и такси уже стоит возле ворот.

Я привстал и глянул в окно. За кустами черемухи действительно прятался рыжий «Солярис». Наташа подошла и крепко обняла меня.

– Слушай, это было реально офигенное приключение, и мы, когда встретимся в Питере, его обязательно обсудим. Ну а пока желаю тебе найти свою реальность и искренне надеюсь, что с семьей все будет в порядке.

Я помотал головой. На секунду забылся, и похмелье сразу же наказало меня.

– Ты совершаешь ошибку, нужно искать путь назад, – судя по тому, насколько знакомыми показались эти слова, вчера я уже не раз и не два повторял их. И, судя по всему, тщетно.

Наташа выскочила за дверь и, не оглядываясь, побежала к машине. Она еще и бегать может после вчерашнего. Я посмотрел на остывший кофе и принялся ложками насыпать в него сахар, искренне надеясь, что это может спасти напиток.

Вышел на улицу, закрыл за убежавшей Наташей ворота и снова остался один на один со всеми своими проблемами. Брат по-прежнему ничего не отвечал, впутывать каких-то других знакомых мне не хотелось, голова все еще пухла от похмелья и кучи самых разных идей и предположений, никак не желающих собираться в единую, хоть немного логичную теорию.

Двор заливало солнце, а день обещал быть теплым, как это бывает в середине августа, когда осень уже неизбежна. Задумавшись, я поднял с земли упавшее яблоко с ярко-красным бочком, вытер его и укусил. Глупая идея, голова взорвалась фейерверками боли, и я поспешил домой – лежать, пока похмелье не отпустит.

Спустя несколько часов меня разбудили крики. День уже явно перешел за полдень, голова прошла, и я, скидывая с себя остатки сна, пошел проверить, кто же это кричит.

Я открыл ворота и увидел там Наташу, зачем-то вернувшуюся. Я только успел пробормотать что-то вроде «Привет», как она протиснулась в ворота, бросила свой пакет с вещами на землю и без замаха и предупреждения ударила меня по лицу. Попала в нос, и, казалось бы, переставшая болеть голова вновь расцвела оттенками мигрени. Я непроизвольно зажмурился, пропустил второй удар в ребра, тоже удивительно болезненный. Третьего удара не последовало, Наташа бросилась мне на шею и зарыдала. Из ее неразборчивых бормотаний я понял только то, что это именно я, сука, во всем виноват и теперь нам конец, даже Эрмитажа мы никогда не увидим.

Я молчал, только крепко обнимал и гладил ее по спине. Спустя пару минут она успокоилась и только тихонько всхлипывала, как ребенок, столкнувшийся с ужасной несправедливостью.

Минут через пятнадцать со стаканом чая в руках она наконец успокоилась и смогла рассказать, что же все-таки случилось. Мы сели на веранде за стол, я вытащил конфеты из маминых запасов, достал клубничного варенья. Наташа подошла к делу серьезно, закинула в себя несколько конфет, ополовинила стакан с чаем. Только после этого она медленно и нехотя начала говорить.

По ее словам, это началось спустя примерно полчаса, то есть на трети пути до Питера, сразу после того, как электричка миновала Гатчину. Погода ухудшилась, а за окном потянулся нескончаемый лес, без намека на поляну или человеческое жилье.

– Ты что-то путаешь, – прервал я Наташу. – Я этим путем тысячу раз ездил. За Гатчиной уже никаких лесов, буквально пять минут – и ты видишь поля и платформу Новое Мозино, где электричка практически никогда не останавливается.

Наташа грустно усмехнулась.

– Это, наверное, в нормальном мире так. А здесь сплошной лес, и меня начало клонить в сон, хотя я вроде сегодня выспалась. Я только закрыла глаза, а когда снова открыла их, уже подъезжала к Гатчине.

– Наташ, ты реально что-то путаешь. Ты же проехала Гатчину, сама сказала. А значит, ты к ней уже никак подъезжать не могла. Электричка – это не машина, развернуться в пути не получится.

Громко звякнул стакан, я глянул на Наташу и понял, что еще пара слов – и меня опять побьют. Я замолчал, и несколько минут не было слышно ничего, кроме сопения обиженной Наташи и залетевшей на веранду случайной мухи, настойчиво и бесполезно бьющейся о стекло.

– Я понимаю, как работает электричка, и, блин, я прекрасно понимаю, что поезд обратно не идет. Однако я только прикорнула, а когда открыла глаза, увидела, что мы подъезжаем к Гатчине, как если бы я ехала туда из Питера.

– Там не Гатчина Варшавская должна быть остановка, а Татьянино, – зачем-то я снова попытался уточнить.

– Ты слушать-то будешь? – Наташа сердито сверкнула глазами. – Так и есть, Татьянино, как будто я вернулась. Я прекрасно эти места знаю, у Лизы из моей группы там квартира, мы кучу раз ездили сюда на электричке. Я вышла в Татьянино, перешла на другую платформу и снова поехала в Санкт-Петербург.

– И снова то же самое?

– Ну как ты догадался? Снова та же самая ср…нь – лес там, где его не должно быть, сонливость, закрыла глаза и – хоп, я подъезжаю к Гатчине. Электричка причем другая, люди другие, вагон другой. Это не тот же поезд возвращается, это меня перекидывает, не выпуская.

– А маршруткой пробовала?

– Конечно. Следующей же попыткой. Только выехали – пошел лес, затем сон – и вот я снова подъезжаю к ГГГ.

– Что еще за ГГГ?

– Город-герой Гатчина. Лизка его так называла, вот вспомнилось что-то.

– Думаешь, это будет на любом направлении?

Наташа кивнула.

– По ходу, мы в заднице и выбраться просто так отсюда у нас не получится.

У меня в голове еще было несколько мыслей, как именно можно попытаться прорваться в Питер, но я их отбросил. Еще хотелось поехать в обратную сторону, к Луге, и проверить, как далеко простирается эта граница. Кстати, а если собрать три таких точки на карте и приложить к ним циркуль, то можно будет выяснить, где находится центр сей аномалии. И логично предположить, что в центре будет находиться то, что мы ищем.

В свое время на философии в университете меня поразила тема солипсизма. Даже не так: меня поразила сама возможность существования мира, который существует только там, где я его вижу. Обалденное упрощение, в котором есть лишь то, что сейчас вижу я. Деревья, которые беззвучно падают в лесу, потому что их никто не слышит. Австралия, которая не существует просто потому, что я там не был и не видел ее.

Мир, устроенный подобно компьютерной игре, борющейся с недостатком оперативной памяти, которая создает отображение прямо перед лицом персонажа и ловко аннигилирует его сразу после того, как ты продвинулся вперед.

Небольшой участок реальности, откуда нет выхода, прекрасно вписывался в эту логику. Зачем тратить лишние ресурсы на создание Новой Зеландии с птичками киви, сотен самых разных африканских племен и миллиарды снежинок, кружащих над Антарктидой? Можно просто поддерживать небольшое поле для жизни, ну а в случае перемещения персонажа просто передвигать его с ним. Хм-м-м, если бы я был машиной, то постарался бы реализовать именно такую систему, без ужасного, постоянно функционирующего мира, нагружающего систему, бо́льшая часть которого так никогда и не потребуется.

Странный цифровой солипсизм радиусом в три десятка километров. Вопрос один – что в центре этого круга? Подумав пару минут, я с легкостью отказался от идеи персонажа и поставил на его место Старый Плёс. Логика примерно такая же, как на старых картах, когда по центру изображенного «мира» стоит то ли замок главного злодея, то ли башня силы. Неплохая версия, сразу захотелось сесть за карту и попробовать очертить круг, поставив иголку на таинственный городок, а в качестве радиуса взяв указанную Наташей точку, где несколько раз прервался ее путь в Питер.

Странно, но я сразу ей поверил. Не бросился в машину проверять, а принял новые правила игры. Ну ок, мы внутри пузыря, за который не вылезти просто так. Значит, играем по вновь открывшимся правилам. Мне кажется, это чудеса последних дней подточили мою критичность. Когда вокруг меняются правила, по которым существует казавшийся таким незыблемым мир, единственное, что остается, – это плыть по течению, искренне надеясь, что оно вынесет тебя в прошлую, нормальную и такую привычную реальность.

Я снова поставил чайник. Боль в голове улеглась, садиться за руль рановато, а вот думать и ходить можно вполне. Подошла Наташа, она грызла яблоко и вроде бы уже почти не сердилась.

– Ну что, остаешься? Давай чаю попьем хотя бы, – миролюбиво предложил я.

Она кивнула.

– А что делать? Завтра я еще раз попробую, а на сегодня все мои попытки свалить исчерпаны. Думаешь, приятно ощущать себя каким-то персонажем компьютерной игры с хреновым дизайном, постоянно упирающимся в невидимую стену? Найти бы этого гейм-дизайнера да руки ему обломать. Чтобы больше такого не делал.

– Найдем, – без особой уверенности пообещал я. – Тебе черный или зеленый?

– Мне с шоколадной конфетой. Двумя. Кирилл, ничего, если я у тебя до завтра поживу?

Я пожал плечами. Как будто у меня был какой-то выбор.

Я пододвинул вазочку с конфетами к Наташе.

– Кстати, у меня есть хорошая идея, как можно начать распутывать эту ситуацию. Мы пойдем к Оличу.

– Кто это такой, – спросила с набитым конфетами ртом Наташа, – этот твой Олич?

– Олич – это она. Для меня – главная хранительница мифов, легенд и баек этой местности. Если кто что и знает про подобные ситуации, то это она.

– А почему мы сразу к ней не пошли, раз уж она такая умная и знающая?

Я развернул фантик шоколадной конфеты и засунул ее в рот целиком, изображая максимальную заинтересованность процессом. Отвечать на Наташин вопрос мне совершенно не хотелось.

Глава 17

Кажется, мы дружили с Оличем, а вернее с Оленькой Пановой, всю жизнь, класса с третьего, а может, и еще раньше. Почти каждый день я приходил к ней домой то за домашкой, то просто так. Ее частный дом стоял почти вплотную к моей пятиэтажке, и путь до Олича занимал всего пару минут, это если бегом. А уже у нее, стоя в полутемном коридоре (я же не в гости, а так, просто заскочил), я задерживался то на час, то на все три.

Олич расчесывала свою пышную черную гриву и болтала со мной обо всем. Волосы у нее были просто прекрасные, густые, чуть волнистые. Когда она сидела перед зеркалом с расческой, то всегда казалась мне какой-то удивительной волшебницей. Глядя в ее большие карие глаза, думать о чем-то неприличном было совершенно невозможно. Олей хотелось восхищаться, боготворить ее. Я влюблялся в других, страдал, писал стихи, тайно звонил по телефону и обменивался записками, а с Оличем просто дружил. Она была слишком прекрасной и неземной, чтобы оскорблять ее банальным: «Ты мне нравишься».

Ближе к концу школы стало понятно, что Олич не просто красавица. Сейчас мне кажется, что она была умнее всех в классе. Она не вылезала из областных олимпиад по истории и краеведению, в которых побеждала не напрягаясь. Оля ездила с выступлениями на все пушкинские праздники (в наших краях многое связано с Александром Сергеевичем), читала лекции в библиотеках Гатчины, появлялась в тематических передачах на «Пятом канале» и даже участвовала в издании какого-то местного краеведческого журнала.

По своим оценкам и знаниям Панова могла претендовать на практически любой из вузов Питера, а то и Москвы. Выбрала же она внезапно областной пединститут, объяснив это необходимостью совмещать учебу с двумя работами. Мы же, балбесы, в то время не имели ни одной. Да, и вот такую прекрасную девушку я почти каждый день отвлекал малоинтересной болтовней. Решительно не понимаю, как она находила на нее время.

Объяснение пришло на выпускном, в самом финале, когда чопорный «выпускной вечер» плавно перетек в выпускное утро, которое мы встречали, уже переодевшись и переместившись из школы на речку. Из всего класса дожили до утра шестеро. Здесь были те, кто не сошел с дистанции под воздействием алкоголя и не ушел домой спать. Мы развели костер, купались, затем отогревались то у костра, то прикладываясь к бутылке, орали вечное чайфовское «Ой-ё-ё-ё-ё-ё» под гитару и праздновали начало новой, вроде как взрослой жизни.

Именно тогда Олич, на голове которой красовалось огромное черное гнездо из остатков вчерашней прекрасной прически, отвела меня в сторону и без предисловий и обиняков объяснила, что я дебил и что все эти годы она болтала со мной, потому что была влюблена и ждала, когда же я наконец созрею для признания. А я так и не понял, даже не увидел этого. И вот теперь «окно возможностей захлопнулось», Оле надоело ждать и она решила рассказать мне, чтобы я хотя бы сейчас осознал, что потерял. А чтобы потеря была ощутимей, Олич крепко поцеловала меня, выписала две смачных пощечины и ушла, не прощаясь. Собственно, тогда мы и виделись в последний раз, не считая пары минутных случайных пересечений.

– И ты так и не попытался вернуть ее? – спросила Наташа, которой я рассказал эту историю по пути к дому Оли. Мы пошли пешком: погода хорошая, а за руль я так и не рисковал садиться.

Я помотал головой.

– Знаешь, как-то не до того было. Я был влюблен в другую девушку, а потом еще это поступление, учеба в Питере.

Теперь головой замотала Наташа.

– Карпов, я тебя знаю всего несколько суток, но я даже представить не могла, какой же ты все-таки дебил.

– Женская солидарность?

– Нет. Ум и знание жизни.

Остаток пути мы прошли молча. Никогда не видел смысла спорить, когда твой собеседник, без сомнения, прав.

Олич я узнал сразу. Такие волосы узнать несложно – смотришь и сразу понимаешь: вот она, Рапунцель, заточенная в башне. Олич сидела в кресле на крыльце дома, в котором я провел так много времени.

Я подошел поближе и обомлел. Это было не кресло, а инвалидная коляска. Панова сидела в ней, закутанная в теплую не по погоде куртку, а на ее коленях лежал планшет. Странно, но этот старый, покосившийся дом и девушка в инвалидном кресле казались чем-то близкими, как кусочки пазла или элементы одной картины. Почти как «Мир Кристины» Уайета, только без надрыва. Я подошел ближе и поздоровался в полной растерянности, абсолютно не понимая, что и как я должен сейчас сказать.

– Явление третье: прибытие Карпова на места боевой славы.

Олич улыбнулась. В ее огромных карих глазах все так же бесились чертенята. Голос не изменился, но что-то пропало. Точно, не стало мягких и обволакивающих жестов. Губы улыбались, глаза светились, а руки бессильно лежали поверх планшета.

– Привет-привет, заблудший одноклассник. Что привело тебя сюда спустя столько лет? И кто эта прекрасная дама рядом с тобой, неужто супруга?

Олич откровенно издевалась, а я не знал, как реагировать – молчал, тупил и оттого немел еще мучительнее.

– Нет, это знакомая. Я по делу пришел, – попытался неуклюже объяснить я свое появление, но получилось только хуже.

– Да я догадываюсь, что не просто так посидеть, поболтать с одноклассницей. Рассчитывать на внезапное извержение совести спустя два десятка лет глупо. Не так ли? Я Ольга, школьная подруга вот этого молчащего молодого человека.

Наташа улыбнулась.

– Я Наташа. А вот этот столбик, – она показала на меня, – недавно вполне бодро разговаривал.

Я отмахнулся от них. Мысли в голове путались.

– Олич, а что, ну…

Оля точно соображала лучше меня. Впрочем, так оно всегда и было.

– Что со мной случилось? Да все просто, сертификат на парашютный прыжок, сильный боковой ветер, неудачное приземление. Хоп – и я в мгновение ока становлюсь той самой Рапунцель, что не покидает башню и не может сама даже расчесать волосы.

– Блин, Оля. Я просто не знал, я даже не мог подумать…

Олич фыркнула и тряхнула головой.

– Еще бы ты узнал. Вот чего мне тут точно не хватало, так это твоих крокодиловых слез и мудовых соболезнований. Ты бы еще, паче чаяния, решил, что должен что-нибудь сделать в связи с этим. Так что я лично просила молчать всех, кто только мог проболтаться. Хотя ты и сам не очень часто бываешь у нас.

Крыть было нечем.

– Не часто. Олич, мне жалко, что я не знал раньше.

– Жалко – оно, Кирилл, у пчелки. Лучше расскажи, что случилось и почему ты все-таки решил навестить меня, да еще и с незнакомой девушкой. Прости, Наташ, но не могу перестать над ним подтрунивать. Да и вообще, я, не вставая с этого места, чувствую, что вы принесли мне удивительно интересную историю. Хотя стоп, не надо рассказывать. Кирилл, можешь закатить меня на веранду? Дверь открыта. Наташа, заходи, тебя я попрошу поставить чайник и налить нам всем чаю. Длинные истории нельзя оставлять на пороге.

Я взялся за ручки коляски и аккуратно покатил ее через дверь на веранду. Все пороги в доме были снабжены аккуратными пандусами; видно, что дом серьезно готовили для жизни маломобильного человека.

* * *

Мы сели пить чай за огромным столом, где специально было оставлено место для коляски. Руки плохо слушались хозяйку, и я старался не смотреть, как Олич, обхватив чашку двумя руками, изогнувшись всем телом, некрасиво пытается пить чай.

– Слушай, а как ты тут…

Мне даже не требовалось договаривать фразы до конца, Олич с ходу угадывала, что я хочу спросить. А может, просто привыкла, наверняка ведь каждый, узнавший о ее беде, первым вопросом спрашивал одно и то же.

– Муж. А ты что, реально думал, что я так и буду ждать принца? С утра он меня вывозит, вечером обратно, пока лето, можно целый день гулять. Впрочем, он тут недалеко работает, а уж позвонить, чтобы подъехал, я могу без проблем. Да и соседи знают: если что, можно всегда крикнуть через забор.

И она снова улыбнулась, будто извиняясь, и вновь превратилась в прежнюю прекрасную и недоступную красавицу, о которой нельзя даже подумать ничего плохого.

– А теперь хватит о быте. Рассказывай, что у вас произошло?

Олич слушала странно, не то что не перебивала, она даже вопросов наводящих не задавала. Так обычно ведут себя люди или полностью погруженные в ситуацию и понимающие все нюансы, или, наоборот, потерявшие нить разговора и тщетно пытающиеся сообразить, о чем же идет речь. Я продолжал рассказывать и искренне надеялся, что Олич все понимает. Удивилась за время истории она только один раз, да и то в абсолютно неожиданном месте, когда я рассказывал о том, как мы болтали с бородатым Кузнецовым. Она нахмурилась, но тут же исправилась и продолжила слушать так же внимательно, как и прежде.

Закончил я эффектным: «И вот мы пошли к тебе».

Панова помолчала, а потом выдала неожиданное:

– Карпов, а почему я должна тебе помогать? Что это за городская тема? Сначала я уехал – я офигенный, оставайтесь одни, неудачники. А как только приперло, сразу вспомнил одноклассников и внезапно они стали не такими уж и плохими. Тебе не кажется, что это ну так себе стратегия?

Я молчал. Не ждал я такой отповеди. Спасла меня Наташа:

– Ольга, помогите мне, пожалуйста. Я не знаю, какая собака между вами пробежала двадцать лет назад, но это мне в первую очередь нужна помощь, это я тут застряла в демонической какой-то хрени и домой вернуться не могу. А у Кирилла вообще семья погибла, вся. Думаете, он сейчас готов с вами выяснять отношения?

Олич почти мгновенно изменилась в лице.

– Блин, извините, ребята. Я и в самом деле не о том подумала. Я тебе, Кирилл, соболезную, не хотела задеть. Никак. Может, кто еще чаю хочет?

Мы помотали головами.

– Пока не начали обсуждать, ответь-ка мне на один маленький и простой вопрос. А что ты мне подарил в восьмом классе на день рождения?

Я ответил почти сразу:

– Гравюру, которую сам долго-долго делал. На ней парусник, чайный клипер и сзади надпись: «Ведьме в короткой рубашке». Единственный раз, кстати, когда я сам старался и своими руками подарок делал. А ты так и не оценила.

– Хреново.

Я вопросительно посмотрел на Олич.

– Что не так? Ты мне действительно самоделку подарил, картину. И да, на морскую тему, только выжигание, а не гравюру. Оценила я, Кирилл, можешь не сомневаться. Вот только пару недель назад попросила я Андрея вытащить коробку с документами. Там твой подарок и лежал все годы. Я посмотрела и офигела немного. Достань, вон, на серванте, возле бокалов для шампанского.

Я встал и достал лежащую там досочку. Теперь там было действительно выжигание. Вот только вместо клипера – какое-то большое океанское судно. Я перевернул на заднюю сторону – надпись осталась такой, какой я привык ее помнить: «Ведьме в короткой рубашке». Только теперь исчезла логика, ведьма-то – это «Катти Сарк», название клипера, а тут фигня какая-то.

Олич посмотрела на меня.

– Ну чего, не привык еще удивляться? Я тоже офигела, думала, муж пошутил или у меня крыша течет. После твоего рассказа отлегло – вопреки фактам, она у меня не течет.

– Фактам?

– Ну да, думаешь, это единственное, что поменялось за последние месяцы? Книги меняют названия, со старых фотографий исчезают люди и появляются новые, незнакомые и неизвестные. Кирилл, у меня много времени, я вижу всю эту фигню, а у обычных людей, затюканных работой, нет ни сил, ни времени, ни желания увидеть, как течет и меняется окружающий нас мир.

– Олич, ну ведь не может быть такого. Ну это же жесть. Ты достаешь свои свадебные фотографии, а там появилась пара незнакомых людей. Да все вокруг были бы в курсе такой жести.

– Ой ли? В самом деле? Ну вот увидел ты сейчас свой подарок. И наверняка думаешь, а может быть, это память со мной злые шутки играет, может, он такой и был, показалось мне, запамятовал. Тут же как, в первую очередь на себя грешишь: может, память подводит, может, крыша потихоньку протекает, может, к врачу уже надо сдаваться? Понятно, что такие мысли озвучивать не хочется, даже самым близким. Вот и начинаешь убеждать себя: может, показалось, может, действительно запамятовал. Это как с хрустнувшим зубом, когда против желания целый день трогаешь его языком, проверяя, все ли в порядке.

– Туда же и эффект Манделы, – подала голос Наташа, сидевшая до этого тихонько. Она даже шутить перестала. Блин, испортим мы девку со всеми этими странностями и несуразностями.

– Что за эффект? – переспросил я. – Что-то знакомое, на языке вертится, но не вспомнить.

– Модная в последнее время штуковина. Искажение коллективной памяти. Люди несколько лет назад благодаря интернету стали обнаруживать, что у них есть общие ложные воспоминания. Самое классическое – это фраза «Люк, я твой отец», которой в фильме не было. Ну или «Я устал, я ухожу», которой Ельцин не говорил. Я, правда, второго не помню.

– Еще бы ты помнила! Тебе сколько лет было, когда это случилось? Пять?

– О! Узнаю Кирилла, ты еще возрастом начни меряться с молодой девушкой. Вот точно, мелкая собака до старости щенок! – похоже, Олич все еще злилась на меня. – Кстати, Наташа права. Она говорит о коллективной конфабуляции, а есть еще и личная. Нормальное такое классическое психиатрическое заболевание – ложные воспоминания и все такое. А тут ты в упор не можешь вспомнить, откуда у тебя на чердаке взялись прялка и фотографии с незнакомыми людьми. Самый простой вариант оставаться в здравом уме – это убедить себя, что показалось, и отнести вещи на базар, да побыстрее.

– Или в ближайший музей, – добавил я.

– В смысле?

– В письме, что мне оставил Кузнецов, было написано, что у них резко увеличилось количество странных вещей, которые им приносят люди и которые не очень бьются с реальностью. Их не получается верно датировать, непонятно, как такое может быть. В общем, хрень полнейшая.

– Ну или так, – Олич напряглась. – Кстати, а расскажи мне еще раз, как выглядит Кузнецов? Ну, или лучше пусть Наташа расскажет, может, ты что-то не так увидел?

Наташа послушно начала описывать, помогая жестами:

– Большой, реально большой дядька с лишним весом. Шикарные бакенбарды и борода. Сам чернявый, может, в нем южная какая-то кровь, ну или еврейская. В очках, взгляд такой спокойный и умный. Глаза карие или темно-серые.

– Прекрасно, ты умница и могла бы, наверное, в милиции работать, – похвалила ее Олич. – В принципе, описание бьется с тем, что Кирилл рассказал. У него, конечно, язык победнее, но…

– А с чем не бьется? – перебил я.

– С реальным Кузнецовым это никак не бьется. Я же с ним много лет работала, до того как стала стационарной женщиной. У меня с Игорем куча фотографий, вон одна на стене висит.

Мы с Наташей обернулись как по команде. На стене действительно висела фотография. Вот только Кузнецова на ней не было. Какое-то мероприятие, что-то открывают, и на первом плане счастливая и прекрасная Олич с каким-то худощавым мужиком перерезают ленту. Мужик высокий, худой, с бородой. Больше всего он был бы похож на Достоевского, если бы его отправили перед фотосессией в барбершоп.

– Это не Кузнецов, – возразила Наташа.

– Ну или не тот, кто представился Кузнецовым вам, – кивнула Панова. – Кстати, мне бы то письмо посмотреть-почитать, что он тебе оставил. Уверена я, что там наверняка что-то есть. Не мог он не вставить в то письмо подсказку какую-то. Слишком это глупо и странно. Принесешь завтра?

Глава 18

Я кивнул, в душе же отругал себя. Думал ведь, что это письмо не просто так, да все не находил времени сесть и спокойно почитать. Тупица ты, Карпов, и лентяй.

– К слову, мне тоже письмо приходило, вернее, бандероль, – продолжила Олич.

– С «Алиэкспресс»: «тайный-клад-знак-масонов-золото-настоящее-23-карата-истинный-волшебство»?

– Очень смешно. Лучше помоги, открой буфет, чтобы мне не возиться, сверху бери конверт.

Я открыл старый, знававший лучшие времена буфет и достал оттуда конверт. Точно такой же я получил от Кузнецова. Вернулся за стол, раскрыл его и вытащил оттуда достаточно умелую акварель в паспарту из темного картона. На акварели в вихре из осенних желтых листьев проглядывали очертания какой-то незнакомой усадьбы и уже прекрасно знакомые нам башенки Старого Плёса. Наташа ахнула. Я сидел молча, и настроение у меня становилось с каждой секундой все более поганым.

– Можно сфотографировать? – спросила Наташа у Олич.

Та только махнула рукой – мол, ничего не имею против. Наташа, дитя инстаграма[1], тут же начала щелкать странную картину. Даже оборотную сторону умудрилась щелкнуть. Вот спроси, зачем она это делает, и не получишь никакого ответа. На мой взгляд, большинство современных фотографий делается, чтобы не взглянуть на них ни разу. Я и сам такой же, где-то в глубине моего смартфона лежат десятки видеозаписей с концертов. И это при том, что я сам ни разу их не пересматривал и даже если соскучусь, то скорее прослушаю этот трек в нормальном качестве, а не в плохо снятом видео сквозь похрустывание и попукивание микрофона.

– И давно эта штука к тебе пришла? Почтой доставили или подкинули?

Олич смешно наморщила лоб, припоминая даты.

– Примерно месяц назад, ну или чуть меньше.

– О, как. То есть это произошло явно до того, как я вообще узнал о существовании Старого Плёса и закрутилась вся эта чертова карусель.

Знаешь, вот чем больше я в этом варюсь, тем меньше мне все нравится. Сначала хоть какая-то логика была. Старый Плёс, потерянный город, в котором творится чертовщина. Не думал, что скажу это, но это было хотя бы насколько-то нормально. То, что происходит сейчас, это вообще ересь, похожая на карманы в детских куртках!

– Карманы?

Я постарался раскрыть свою мысль.

– Олич, ну ты же помнишь в детстве карманы в своей куртке? Наверняка они были, как и у всех детей, забиты каким-то странным хламом, камешками, веточками, магнитами и таинственными буквами «Ш» из разобранного трансформатора. А потом, если ткань плохая, карманы начинают ползти, в них появляются прорехи, множатся дырки, сначала маленькие, а потом все больше. И вот если в это время мама не обнаружила проблему, начинается самое интересное, практически магия.

– Ага, предметы начинают жить одновременно в карманах и в подкладке, а в самых запущенных случаях они еще и путешествуют из одного кармана в другой.

– Именно. И вот я прямо вижу, как мой унылый и нормальный мирок начал расползаться под воздействием чего-то странного. Кажется, я даже слышу звук, с которым это происходит.

Наташа с удивлением смотрела на нас с Оличем.

– Вы чего? Какие подкладки, какие карманы?

Я махнул рукой: мол, не слушай ты эту молодежь, что она понимает.

Мы поболтали еще минут двадцать, но так ничего особо хорошего и не придумали. Я, по просьбе Олич, сходил в ее спальню и принес пару краеведческих книг по Ленинградской области. Но, увы, там не нашлось той самой усадьбы, изображенной на присланной картине. И тут Наташа задала очень странный, но в то же время напрашивающийся вопрос:

– Оля, ну все понятно, это мы с Кириллом – дураки, которые попали не пойми куда и барахтаемся теперь в этом. Но ты-то почему оказалась в этом замешана?

– В смысле? – неожиданно для себя вступился я за Олич. – Что значит «замешана», в чем ты ее обвиняешь?

– Да ни в чем, Кирилл, ни в чем. Просто подумай своей головой, ну кто мог догадаться, что ты пойдешь к Олич за советом? Вы же никак не связаны, вы даже не виделись черт знает сколько лет. Уверена, что вы даже не дружите ВКонтакте или в «Одноклассниках», что там более приличествует вашему возрасту?

Я пропустил мимо ушей все Наташины уколы и задумался. А ведь действительно, кто мог хотя бы в принципе подумать, что мы пойдем к Олич? Либо нужно признать, что это сверхслучайное совпадение, либо это был кто-то, кто знал меня или Олич достаточно хорошо, чтобы провести такую связь. Ну или думал, что знал.

Судя по задумчивому лицу Олич, она тоже всерьез задумалась над этим вопросом, и ответа, по крайней мере так сразу, не находилось. Хорошие же вопросы Наташа задает, молодец.

Еще через полчасика мы распрощались, вот-вот должен был вернуться муж Олич с работы, да и разговор уже угас. Вызывать такси не хотелось, и мы пошли обратно на дачу пешком. Наташа предложила зайти в «Дачную столицу», поговорить с лже-Кузнецовым, если он там еще сидит. Я согласился, мне на память почему-то пришла схожая ситуация из «Тайны третьей планеты». Я практически был готов к тому, что сейчас нас встретит доктор Верховцев с его классическим: «Я ничего не знаю, я никуда не летаю».

Летний вечер выдался теплым и почти безветренным, мы молча шли по летней Сиверской. Получился длинный проход по шоссе от Институтских домов, мимо военного городка, моей школы, возле которой двое рабочих ремонтировали волейбольную площадку. Казалось бы, ну что можно сломать на волейбольной площадке? А ведь умудрились. Сейчас еще пятнадцать минут ходьбы, перейдем через железку и дальше – сквозь станцию, по плотине, до «Дачной столицы». Наташа вдруг взяла меня за руку, я крепко сжал ее маленькую ладошку, и мы пошли дальше как обычная прогуливающаяся парочка, а вовсе не путешественники в пространстве, времени и еще какой-то неведомой фигне.

Я вопросительно посмотрел на Наташу. Она пожала плечами и улыбнулась.

– Просто захотелось, просто как друзья.

Я хмыкнул, подумал, что лицо после ее утреннего удара уже совсем не болит, голова тоже чувствует себя прекрасно, и мы пошли дальше.

Глава 19

Вход на территорию музея оказался закрыт. Логично, время ближе к шести, кто тут будет засиживаться? Судя по всему, внутри уже никого не было. Наташа вдруг потянула меня за рукав футболки, показывая на здание усадьбы в глубине территории. Я присмотрелся и замер от удивления.

Второго этажа, где мы вчера пили чай с Кузнецовым, просто не было. Не было светлой застекленной мансарды с аккуратным шпилем. Вместо всего этого великолепия красовался какой-то небольшой огрызок начавшейся башенки в полметра высотой, покрытой старым, позеленевшим от мха шифером. Сквозь доски лесов, поставленных для ремонта, проглядывала посеревшая древесина. В этой реальности, судя по всему, «Дачную столицу» еще не восстановили. Хотя в какой, к черту, «этой»? Разве со вчерашнего дня мы прыгали с Наташей в портал или посещали какие-то странные места? Нет, просто отдельно стоящее здание вдруг ни с того ни с сего начало меняться.

Наташа смогла найти слова первой.

– Блин, похоже, мир меняется слишком быстро.

Я кивнул.

– Мне все равно, хоть убей, кажется, что это разные миры, которые проглядывают друг через друга.

Наташа почему-то взорвалась, с ходу, с пол-оборота.

– Алё! Какие разные, Кирилл, ты чего несешь? Ты хоть сам себя слышишь? Какая разница – сколько миров? Мы не пойми где! Ты за всю свою жизнь хоть раз видел, чтобы вот такая фигня происходила? Вчера одно, а сегодня другое совсем? Я просто хочу домой, хочу сидеть, пить чай и чтобы этого ничего не было. Просто ни-че-го!

Я подошел и молча обнял ее. Вот те на, еще полчаса назад она бодрилась и кокетливо улыбалась, а теперь рыдает у меня на плече. Я физически чувствовал ее напряжение, невозможность примириться со сложившейся ситуацией. Нет хуже ощущения, чем ситуация, когда мир буквально уплывает у тебя из-под ног, оставляя один на один с неизвестностью. Большинство из нас привыкли к своей нынешней обстановке и даже не представляют, как повели бы себя в случае попадания в область неизвестного и непознанного. Туда, где нет ничего привычного, лишь постоянные изменения, не подчиняющиеся никаким логичным правилам.

Наташа, уткнувшись в мое плечо, уже не плакала, а лишь тихонько всхлипывала. Я и сам понял, что нахожусь в похожем взвинченном состоянии. Еще чуть-чуть – и мы оба с Наташей будем стоять и рыдать. Прекрасная летняя картина. Я постарался откинуть плохие мысли и вновь убедить себя, что пока еще ничего не понятно и переживать рано.

Подумалось, что мне в нынешней ситуации, наверное, было немного легче, чем Наташе. Все дело в том, что я уже много лет, сам того особо не сознавая, убедил себя в том, что мир действительно постоянно меняется, просто мы умудряемся этого не замечать. Как? Да очень просто, достаточно лишь быть внимательным долгое время, не просто «здесь и сейчас», а постоянно отслеживать состояние мира вокруг.

Все началось еще в школьные годы, когда время тянулось так медленно, что, казалось, от утра и до вечера летнего дня успевает пройти как минимум неделя. Впрочем, школьные дни тоже тянулись очень и очень долго. Каждый учебный день я вместе с другими школьниками сквозь темный и холодный утренний космос брел в школу. Это сейчас я могу пройти этот маршрут буквально за шесть-восемь минут, а в детстве мне казалось, что он тянется едва ли не бесконечно. Скрасить путь помогали самые разные привычки и поверья – не наступать на трещинки в асфальте, не проходить под столбами линии электропередач, всегда проводить пальцем по металлическим перилам маленького мостика через ручей, ощущая пальцем четыре зарубки: две – в начале моста и две – в конце. Где-то между третьим и четвертым классом их стало шесть. Я прекрасно помню этот день. Еще вчера мир был таким незыблемым и вдруг изменился. Перила остались старые, никакого ремонта не было, просто вдруг зарубок стало больше. А потом, спустя еще какое-то время, их почему-то осталось всего две. Я спокойно фиксировал изменения мира, чувствуя причастность к какому-то чуду, при этом головой я понимал, что сказать об этом никому нельзя: меня просто не поймут, высмеют или даже хуже.

Так было со многими вещами, казавшимися менее внимательным людям стабильными и неизменными. Лишняя ступенька на станции метро «Балтийская», поменявшая высоту граффити в одном из дворов на Петроградке, меняющиеся шрифты привычных и много раз прочитанных табличек. Все изменения мира происходят слишком медленно и слишком постепенно для обычных людей, увлеченных работой или бытовыми проблемами.

Знаете, бывает, когда вы возвращаетесь в место, где не были много лет, появляется странное ощущение. Головой вы понимаете, что вроде как все осталось на прежних местах, а внутреннее чутье кричит о том, как сильно все поменялось. Не те расстояния, не такие надписи, другие растения. Мир меняется, правда, очень медленно, сейчас же он начал торопиться, нестись вперед с огромной скоростью.

Наташа успокоилась. Она пару раз щелкнула музей на телефон, и мы пошли домой. К несчастью, вечер еще только начинался.

Кстати, о ступеньке. Я слышал эту историю кучу раз, наш линейный редактор Сэм, переехавший в Питер из Москвы, на каждой затянувшейся пьянке рассказывал ее. И то ли потому, что он был действительно классным рассказчиком, то ли настроение каждый раз оказывалось соответствующим, но слушали мы внимательно, не перебивали и не пытались шутить. Звучала эта история примерно так: «Я тут где-то на днях переехал в другую плоскость реальности. Да, те, кто тут давно, те, наверное, помнят, что вместо того, чтобы говорить „в реальности то-то и то-то“, я обычно говорил с уточнением – „в текущей плоскости реальности“. Сейчас как-то забиваю обычно.

То, что по дороге из магазина я пронаблюдал дважды чрезвычайно низко пролетающий лайнер, чего обычно не бывало, – это мелочи и легко объяснимо. Мало ли что там в Домодедове за аврал, мало ли на какой запасной эшелон самолеты назначили – может, предусмотрены и такие, что почти фильм Мамору Осии получается. То, что в заначке на запасной карточке обнаружилось тысячи на полторы больше, чем я помнил, – вообще не аргумент, я деньги в принципе считать не умею. Но вот ступенька! Ступенька – это аргумент.

Гранитный кирпич с полметра длиной, один из многих, из которых сложена лестница, ведущая из подземного перехода, в который выходит моя станция метро. Второй справа в самой верхней ступеньке. Все время, сколько я помню, а это без малого двадцать два года, он выступал вперед, выбиваясь из ряда прочих. Прилично так, пальца на полтора. И я, со своим обсессивно-компульсивным синдромом, считал его как бы “несчастливым” и старался не наступать – ставил ногу на соседний слева или справа. На днях поднимаюсь, по привычке смотрю, чтобы не поставить на него ногу, и вижу – он не выступает больше. Порадовался – думаю, подпилили его, наверное, коммунальщики в рамках весеннего субботника. Потом дома сидел, забыл про него. Сегодня поднимаюсь снова – вижу, вспомнил. Присматриваюсь – нет, не подпиливал его никто. Нет никаких следов свежей обработки. Просто он всегда так стоял. Ровно заподлицо с соседними.

Нормально, бывает. Значит, кто-то поменял мир, а я перескочил, сохранив воспоминания о предыдущем его состоянии. Это бывает. Редко, но бывает. Самый мощный случай был в конце девяностых, когда у моей супруги (тогда еще будущей) поменялся нос. Был курносый, и я помню, что думал еще: “Такая красивая девушка, вот нос только… милый, конечно, но не люблю курносые”. Я курносые носы как-то не особо люблю, да. А потом в какой-то момент нос у нее внезапно стал прямым. Сама она, кстати, когда я ей об этом рассказал, философски отнеслась – мол, бывает. Реальность вообще – штука вариативная. В общем, так или иначе, будем надеяться, что эта плоскость реальности в целом окажется лучше той, на которой я пребывал ранее».

Сейчас я как никто понимал Сэма. Вот только хотелось как можно быстрее от нынешнего, сосущего под ложечкой ощущения перескочить к моменту, когда об этом уже можно будет рассказывать во время застолья. Пока же ощущение было мерзким.

Глава 20

Ближе к вечеру я пошел закрывать парники – скорее по привычке, на самом деле я до конца не понимал, где именно нахожусь, но был уверен, что и в этом измерении когда-нибудь появится своя мама и очень огорчится, узнав, что помидоры и огурцы подмерзли или, наоборот, сгорели от летней жары. Маму, даже какую-то другую, из незнакомого измерения, обижать мне никак не хотелось.

Я присел на лавочку и снова обзвонил родителей и брата. Точно так же – гудки и все, как если бы их в этом небольшом пузыре и не существовало. Затем я написал Олич сообщение о том, что «Дачная столица» поменялась по сравнению со вчерашней. Олич ответила коротко: «Логично. Дай подумать». Что же тут логичного и о чем стоит подумать, я, хоть убей, не мог понять.

Пока я готовил ужин, Наташа села разбираться с письмом, которое мне передали от Кузнецова в самый первый день моих приключений. Ну или сказали, что передали от него. Я варил молодую картошку и сосиски, а в это время из комнаты доносились крики: «А какие еще шифры бывают?», «А так по-русски разве пишут?» и даже «Ты уверен, что не потерял ни одного из листов?!» Криков было много, а результатов не очень. Я даже предложил отсканировать все эти бумаги, пока их «госпожа криптограф» не растерзала.

Пара часов перед сном прошла весело, хотя и бессмысленно. Я пошел спать, а Наташа решила еще посидеть с бумажками. Настроение у нее менялось очень быстро, и угадать, что выпадет следующим, было просто нереально. Я лег в кровать и практически сразу, как и обычно, уснул, словно провалившись в никуда, обещающее такое интересное завтра.

Проснулся я от того, что Наташа тихонько толкала меня.

– Что случилось?

– Карпов, у нас, похоже, проблема.

– Скажи, что случилось?

Вместо ответа Наташа потянула меня к окну. Я поплелся за ней, но, еще не доходя до окна, понял, что дело плохо. Это заунывное пение, больше похожее на плач, мы уже слышали совсем недавно, когда сидели вместе на колокольне. Я подошел к окну и увидел, как за забором дачи возникают и движутся огоньки. Забор высокий, и, судя по всему, мы могли видеть только отблески факелов от процессии.

Я застыл на месте. Что они здесь делают, откуда тут взялась эта кошмарная процессия? Почему они ходят так близко? Что, блин, они тут ищут и что теперь делать?

Наташа потянула меня за руку.

– Мы хоть убежать отсюда можем?

Я хотел сказать, что калитка есть, но в этот момент хоровое пение прекратилось. Все затихло, остался лишь один женский высокий голос, поющий на каком-то непонятном, но удивительно знакомом языке. Эта женщина то ли пела, то ли кричала, жалуясь. Голос оплакивал весь мир, это было похоже на проклятия матери, обвиняющей небо в том, что оно забрало у нее единственного ребенка.

Не видеть процессию, а только слышать было еще страшнее. Мы с Наташей так и замерли, сидя у окна, опасаясь просто пошевелиться. И только пляшущие огоньки факелов над верхним краем забора, запах чего-то горелого и просто физическое ощущение страха. А затем откуда-то издалека, словно с огромной высоты, вступил гигантский колокол. Небо разрывали удары огромной многотонной махины, а голос все пел и забирался все выше, и казалось, еще чуть-чуть – и он сорвется на страшный, абсолютно нечеловеческий визг.

Когда все закончилось, мы еще долго не могли прийти в себя. Я порывался посмотреть, что там осталось после этой процессии, но Наташа убедила меня не выходить. Головой я понимал, что раз уж этот ужас смог добраться до здешних мест, то забор для такой силы и вовсе не преграда, но оставаться внутри все равно было гораздо приятнее, это как детская вера в спасительное одеяло, под которым не страшны никакие монстры. Главное – не высовывать ногу наружу. Ну, мы и не высовывали.

Наташа попросила не уходить из ее комнаты, и я расстелил рядом с диваном старый спальник. Мы еще несколько раз просыпались. Судя по звуку, куда-то торопились пожарные машины.

С утра мы долго молчали, не решаясь говорить о вчерашней ночи. Что-то большое и непонятное покинуло свой Старый Плёс и пришло сюда, за нами. В том, что именно мы главная мишень, я не сомневался. Шансов, что таинственное нечто случайно выбрало дорогу рядом с моим домом для перформанса, было маловато. Оставалось понять, почему оно пришло за нами, что это вообще означает и чем нам с Наташей может грозить.

Пока Наташа разбиралась с завтраком, я сходил на улицу и осмотрел место, где проходила ночная процессия. На гравийной дороге не было видно никаких следов, мне даже захотелось убедить себя, что все произошедшее ночью мне просто приснилось. Я прошел еще немного и нашел разбитое зеркальце в пластиковой оправе в виде страшного желто-белого зайчика. В моем детстве такие были у каждой второй девочки. На зеркало пару раз наступили, осколки лежали рядом. Я аккуратно собрал их и бросил в канаву рядом с дорогой, чтобы никто не проткнул колесо.

Сразу же вспомнилась «хранительница „Дачной столицы“» с ее странным предостережением: «Кирилл, поосторожнее с зеркалами». Я хмыкнул и вернулся на дачу.

За завтраком мы, не сговариваясь, обсуждали все что угодно, только не странную процессию. Наташа сказала, что у нее, как ей кажется, получилось нащупать шифр в полученном мною письме. Как оказалось, вчера она серьезно восприняла мое предложение сделать ксерокопию документов, чтобы не повредить их, разгадывая. Ксерокса под рукой не было, и поэтому Наташа начала текст перепечатывать. В тот момент и стало понятно, что текст не просто так написан с использованием вордовских автопереносов. Судя по всему, при помощи пробелов и невидимых знаков слова специально разгоняли по строчкам. То есть нужно каким-то образом понять, в какой строке какое слово или какие буквы брать.

Я залез в телефон и обнаружил несколько сообщений от Олич. Похоже, ее тоже заинтересовала наша загадка, правда, свои версии она скинула в виде не самых очевидных подсказок. Судя по времени отправки, она думала до глубокой ночи.

«Карпов, ну тут же вообще легкотня и все просто».

«Если „Дачная столица“ изменилась, а тебе это показали, то и на картине изображено что?»

«Правильно, нужно проверить, начиная с Машеньки и „Заморских гостей“».

«Если совсем не догадаешься, заезжай после обеда, с утра я у доктора».

– Ты, Кирилл, человек хороший, но… – начала Наташа. – А вот друзья у тебя странные, неужели нельзя было взять и просто написать? А тут сплошные загадки.

Я махнул рукой – мол, все в порядке.

– Ну, Наташ, тут-то вообще все просто. Ну ладно еще «Машенька», это не самое популярное произведение Набокова, но «Заморские гости» – это же…

Помолчав, Наташа неуверенно предположила:

– Бунин?

– Да какой Бунин, еще скажи: Тургенев. Рерих это, конечно же. Картина такая, на ней еще корабли, прибывшие торговать, изображены. Олич имеет в виду, что раз мы вчера увидели с тобой, что «Дачная столица» может меняться, то и у нее на картине изображена какая-то усадьба в таком же «измененном» виде. То есть мы ее не угадаем. Надо просто ехать и смотреть.

– Ну и поехали, все равно не просто так сидеть.

– Ты же хотела попробовать опять домой прорываться?

– Глупо это, – хмыкнула Наташа. – Ну, после того как я ночью в этой жути поучаствовала, мне стало понятно, что варианта сбежать нет. И да, тебе не кажется, что мы в какой-то блокаде? У меня никто на сообщения не отвечает, на звонки уже – тоже. Так что либо мы как-то находим способ вылезти из нашего омута, в котором мы медленно варимся, либо так и будем наблюдать удивительную ерундень, невозможную в принципе. А потом у нас от нее съедет кукушка и мы окажемся в клинике.

– Ну, кстати, не самый плохой вариант. У нас тут, в Гатчинском районе, с психиатрическими клиниками все отлично. Есть в Дружноселье, есть филиал Скворцова-Степанова. На любой сдвиг подобрать можно. Там условия, говорят, не совсем ужасные, здания, правда, старые используются, чьи-то имения, но зато есть где погулять. Наверняка лепить человечков и рисовать в качестве арт-терапии тоже можно.

– Успокоил так успокоил. Хотя, знаешь, я когда каждый вечер ложусь, все думаю, а вдруг завтра встану, а ничего этого нет, это сон такой большой. У нас девчонка в группе с Донбасса рассказывала, что во время военных действий похожее ощущение. Ты все силишься сбросить это ощущение, проснуться, развидеть, а оно не проходит.

– Ну, нас, по крайней мере, не бомбят.

– Блин, Карпов, ты просто гений психологической поддержки.

Покопавшись в вещах моей жены, Наташа нашла себе еще один худо-бедно подходящий комплект. Мы сели в «Дастер» и поехали в сторону Рождествено.

Глава 21

Странно, на мой взгляд, усадьба Набокова должна была стать визитной карточкой Гатчинского района. Ее построили еще в конце восемнадцатого века как дом городничего. В то время село Рождествено ненадолго, с легкой руки императрицы Екатерины Второй, стало небольшим уездным городом и для жизни главы администрации с семьей требовалось нормальное, удобное здание. На высоком берегу реки Оредеж, прямо напротив тогда еще деревянной церкви Рождества Пресвятой Богородицы было выстроено деревянное здание в стиле позднего классицизма.

Дом смотрит на все четыре стороны красивейшими портиками с колоннами, подобно какому-то древнегреческому храму, случайно перенесенному в Ленинградскую область по недомыслию. Наверху мансарда, с окнами на все четыре стороны. Сзади здание усадьбы словно поддерживают могучие деревья густого английского сада. Если вы ездили хоть раз по Киевскому шоссе в направлении от Санкт-Петербурга, то не могли не увидеть это красивейшее здание.

Если не ездили, но смотрели последнюю сериальную «Войну и мир» от BBC, то там это здание фигурирует как имение семьи Ростовых в Отрадном. Именно из окна второго этажа этого дома князь Андрей подслушал разговор Наташи и Сони, так много изменивший в его жизни. Кстати, так до сих пор и неизвестно, кто же создал эту усадьбу. Поговаривают, что Львов, но документов так и не найдено.

С тех пор как Рождествено почти два десятка лет было городом, изменилось очень многое. При Павле Первом городом стала Гатчина, Рождествено впоследствии снова стало селом, деревянная церковь Рождества сгорела, и на ее месте была выстроена красивая кирпичная. Усадьба меняла хозяев, пока в 1916 году, когда умер дядя Набокова по линии матери – Василий Рукавишников, усадьба по завещанию не перешла любимому племяннику Владимиру Владимировичу Набокову. Он владел усадьбой всего год, до вихрей 1917-го, но много раз бывал тут раньше, у своего дяди.

Впоследствии в дневниках он не раз вспоминал это здание и парк рядом, складывая из мелких деталей картину едва ли не самого любимого места в своей жизни. «Шашечница мраморного пола в прохладной и звучной зале, небесный сверху свет, белые галерейки, саркофаг в одном углу гостиной, орган в другом, яркий запах тепличных цветов повсюду». Здание чудом уцелело во время Великой Отечественной, разместившаяся в нем немецкая инженерная часть не сожгла его при отступлении. В 1995 году здание взялись реставрировать, но через год случился пожар, который чуть не уничтожил его с концами.

Что парадоксально, пожар добавил энтузиазма и спортивной злости реставраторам, буквально за несколько лет собравшим здание вновь. Спасибо руководителю восстановительных работ Сёмочкину – усадьба вернулась к жизни. Я помню, как нас школьниками возили на ее открытие, и мы бегали перед камерами, пытаясь попасть «в телевизор», а классная шикала на нас и очень переживала.

Выслушав от меня этот короткий экскурс, Наташа внезапно снова задала тот важный вопрос, что витал в воздухе.

– А что мы собираемся делать? Просто поглазеем или пойдем в музей сходим? Как ты определишь, что здание изменилось и насколько сильно? Или мы сядем под ним и будем ждать?

– Сарказм чувствую я в твоих словах, юная дева. Мы глянем, а затем сравним с гуглом, соответствует здание тому, что было, или не очень.

– Боже, как приятно разговаривать с умным человеком, придумавшим такой гениальный план, – скривилась Наташа. – А как ты определишь, что гугл показывает тебе истинное здание, ну то есть то, которое было в твоей реальности? Есть какой-то правильный запрос?

Я задумался. Черт возьми, она опять была права, и меня это уже начинало бесить. Если тут книги меняются, откуда и как я могу быть уверен, что картинки в телефоне покажут правильное здание? Более того, можно даже предположить, что рядом со зданием будут подгружать из нужной реальности именно те фотки, что нам и нужны. Блин, что же считать точкой опоры…

– Ты права, похоже, кроме как на воспоминания, нам больше не на что надеяться. Будем просто сверять внешний вид здания с фотографией в твоем телефоне.

– Гениальный план, просто гениальный, – пробормотала Наташа и продолжила смотреть в окно.

Спорить я с ней не стал.

Издалека здание казалось точно таким же, как и раньше. Оставив машину, мы дошли до него пешком и теперь совершали уже третий обход по кругу. Я присматривался и так и эдак, но определить, менялось тут что-то или нет, я не мог. Наташа ходила рядом и давала удивительно добрые советы.

– Кирилл, лизни его. Используй все данные тебе природой органы чувств.

Очевидно, на нее напало любимое саркастическое настроение и остановиться она просто не могла. А что еще оставалось делать – мансарда наверху здания тоже была прежней и нисколько не походила на башенку, которую мы видели на картине.

Чтобы не нарезать круги без дела, мы купили два билета за смешные сто двадцать рублей на человека и пошли гулять по музею. Я больше всего надеялся на местную картинную галерею в последних залах. А вдруг там найдется что интересное или наводка какая? Не знаю откуда, но сегодня меня не покидало ощущение, что это какая-то игра, где я должен найти совет или знак. Мысли о том, что в реальной жизни никаких подсказок чаще всего нет, я гнал подальше.

Я был очень разочарован. Все картины, что висели на выставке, были те же самые, что я видел, когда ездил сюда пару лет назад с питерскими друзьями. Я даже задумал написать в книгу отзывов просьбу почаще менять экспозицию. Открыл потертую тетрадку с ручкой, как водится, на веревочке, чтобы ей не «приделали ноги» посетители, и на последней странице обнаружил ровно то, что искал. Между «Прекрасный музей приедем к вам еще» и «Спасибо за такую чудесную экскурсию» красовался рисунок гелевой ручкой. Буквально три росчерка мастерски изображали ту самую башенку, что мы ищем, а снизу подпись затейливым и почему-то удивительно знакомым почерком: «Любые поиски всегда приводят нас к центру событий».

Я подозвал Наташу.

– Фотографируй, тут нам письмо написали.

Наташа вытащила телефон и аккуратно сняла запись. Затем мы пролистали всю книгу, но, кроме удивительного «Ваша выставка огненный огонь я никогда на таких не был», не обнаружили ничего примечательного.

Наташа вздохнула.

– Блин, это что, требования жанра такие – нельзя просто взять и сказать прямым текстом? Обязательно все делать загадками и намеками? Мне вообще кажется, что мы попали в хреновый, плохо сделанный квест-рум.

Она стала посреди музейного коридора и громко закричала:

– Админы! Ваш квест – полное г…! Он неинтересный, нелогичный и непонятный. Выпустите меня, я обещаю не требовать деньги за игру!

Интеллигентного вида бабулька-смотрительница аж отшатнулась от нее и сердито шикнула, грозно потребовав не нарушать тишину.

– Не выпускают, – Наташа притворно огорчилась. – Поехали дальше, на следующую точку этого безобразия. Как ты сказал – Узвара?

В машине я вновь сел на любимого конька и принялся долго и занудно объяснять, что деревня называется не Узвара, а Извара. И да, ей лет больше пятисот, и в начале своей карьеры она действительно называлась Взвар, тогда она еще принадлежала Водской пятине Великого Новгорода, а никакого Санкт-Петербурга и в проекте не было. Спустя триста лет, когда название уже устоялось как Извара, тут построил усадьбу (мызу) сын известного дипломата и военачальника, генерал-фельдмаршала Бориса Шереметева.

Он сразу строил мызу из камня – одноэтажный классицизм без отступлений и каких-то сложных решений. Если бы не надстроенный флигель с двумя маленькими башенками, комплекс напоминал бы не усадьбу, а просто несколько аккуратных хозяйственных построек. Собственно, вся сила и энергия этой усадьбы были вовсе не в ее красоте или парке вокруг, тоже, честно говоря, совсем невыдающемся. Главное, что в 1872 году поместье в Изваре приобретает отец Николая Рериха Константин Федорович Рерих, нотариус Санкт-Петербургского окружного суда. Родители Николая Рериха владеют усадьбой Извара в течение двадцати восьми лет. Она и стала родным гнездом для Николая Константиновича, источником его вдохновения и творчества, во многом определившим его мировоззрение и круг интересов. «Все особенное, все милое и памятное связано с летними месяцами в Изваре».

Наверное, тогда и скопилась магия этой усадьбы, добрая и хорошая аура. Сколько раз я сюда приезжал с друзьями, и все время рядом было одно и то же ощущение прекрасной и странной сказки. Хотя нет, был однажды случай, когда мы приехали туда с классом сразу после зимних каникул. В музее нас встретил просто ужасно мерзкий запах.

Как нам объяснила смотрительница, они травили крыс, причем удачно. И одна из хвостатых, почуяв близкую смерть, забралась куда-то поближе к теплу. Ну и начала вонять, естественно. За день до нашего приезда крысу ликвидировали, а запах отказался исчезать даже после проветривания. Теперь как вижу картины Рериха, особенно «Сеча при Керженце», красную такую, у меня в голове мгновенно всплывают те самые запахи. И ничего с этим не поделать.

До Извары ехать километров двадцать, а информации у меня было не так и много, поэтому я все и рассказал Наташе по пути. Мне кажется, она стала реально принимать меня за какого-то полубезумного гида, который возит ее по Ленинградской области и рассказывает о достопримечательностях. Ну, что поделать, с одной стороны, стоит признать, что я зануда, которому только дай дорваться до информации. Я ее не просто поглощаю, а потом еще и выдаю наружу, выливая поток ненужных знаний на ничего не подозревающих слушателей. А с другой, если бы не моя странная и не совсем объяснимая любовь к старинным городам, ничего бы этого не случилось. Я так и сказал Наташе. Она неожиданно кивнула.

– Понимаешь, я же в последнее время мечусь между тем, чтобы пойти в полицию и рассказать им о своих приключениях, и тем, чтобы обратиться к доктору и попросить прописать мне таблеточек от больной головы. И чем больше я об этом думала, тем больше понимала, что я не сошла с ума и вовсе это не моя галлюцинация, как бы мне этого ни хотелось. Если это и сумасшествие, то только твое, Кирилл. Ну посмотри, это все твои какие-то фетиши – усадьбы старинные, мистика всякая, книги и картины. Меня все это не заводит, вот совсем. Я все чаще думаю о том, что меня вообще случайно как-то притянуло в твои приключения.

– Знаешь правило, что если едешь с доктором – спрашивай про свое здоровье?

Наташа улыбнулась.

– И что у тебя заболело? Я же еще не настоящий доктор. Впрочем, посмотреть могу.

– А как определить, что у тебя начинает кукушка улетать из гнезда и фляга уже посвистывает? Ну, в общем, как понять, что ты с ума сходишь? Особенно если ты вообще в какой-то нереальной ситуации, а все еще считаешь, что в своем уме?

Наташа почесала лоб.

– Вообще считается, что можно. Особенно если есть привычка всматриваться в себя, сравнивать вчера и сегодня. В общем, надо быть достаточно внимательным к себе человеком. А так, в принципе, просто – внутренние голоса, это точно шикарный признак. Если ты внутри себя слышишь какие-то призывы, которых раньше не было, это вообще верняк. Ну или стоишь ты перед зеркалом и все сильнее понимаешь, что ты прекрасен и твое голое тело должны увидеть все, и пора уже бежать на улицу, в объятия весны и дарить всем свою красоту и молодость.

Я не выдержал и заржал, Наташа засмеялась следом за мной.

– Ну и ладно, значит, это все-таки не мы с ума сходим, а мир вокруг нас.

Я щелкнул по телефону и нашел в «Яндекс Музыке» старую песню «Тараканов» – «Кто-то из нас двоих». Мы ехали, улыбались и подпевали.

– Ну, то есть Дима Спирин есть в обеих реальностях. И для тебя это не слишком древний трек.

– Карпов, во-первых, в моей реальности есть «Наше радио», а во-вторых, эта песня 2006 года, я знаю о некоторых вещах и постарше. И вообще, ты замечал, что ты уж слишком фиксируешься на своем желании показаться старше?

– Похвально, что ты интересуешься историей древнего мира, которому я и принадлежу. Кстати, об истории – сейчас слева от нас будет деревня Заречье, ее фашисты сожгли во время войны.

Мы молча проехали мимо белых печей посреди зеленого поля и деревьев. Страшное зрелище – одни белые печи без домов, как напоминание о случившемся, пробирали гораздо сильнее, чем любой памятник или монумент. Когда едешь здесь, любые слова бессмысленны и неуместны. Ты просто видишь, что раньше здесь жили люди, а сейчас нет и вряд ли когда-то в обозримом будущем будут снова.

– Вот, смотри, лесок сейчас начался, еще минут пять – и мы въедем в Волосовский район, а там…

Договорить я не успел, у меня внутри екнуло что-то, и я на мгновение потерял концентрацию. Какой-то невидимой рукой меня ударили под дых и выбили воздух. Буквально на секунду, хоп – и потемнело в глазах. А когда я очнулся, то сразу осознал, что снова еду по той же самой дороге. Вот только печи на дороге белели теперь справа.

– Наташ, у меня, по ходу, с сердцем что-то не то. Извини, я как-то развернулся, и сам не понял.

Я остановил машину на широкой обочине.

– Все у тебя с сердцем нормально. Это мы в стену уперлись, о которой я тебе говорила.

– Помню, только почему ты не говорила, что это так неприятно?

– Странный ты, Карпов, встречаешься с самым странным чудом в своей жизни, а вместо удивления одно нытье: «Почему мне не сказали, что будет так больно, я думал, что невидимые стены – это приятно».

Мы оба вышли и долго вглядывались в невидимую глазу стену. Лесок как лесок, ничего примечательного. И никаких намеков на то, что там непреодолимая стена.

– Подождешь тут?

– А ты куда собрался?

– Хочу доехать до этой стены и попробовать проехать без тебя. Вдруг проблема исключительно в тебе?

Наташа улыбнулась.

– Ну попытайся, экспериментатор. Знаем мы эти ваши штуки – проблема исключительно в тебе. До тебя всем со мной было прекрасно и удивительно. Дольше прелюдия – и все получится!

Я давно уже понял, что обижаться на ее подколы просто не стоит. Наташа генерировала их на ходу, даже не думая и чаще всего совсем без мысли кого-то обидеть или оскорбить. Ничего не поделаешь – характер.

Я оставил Наташу на обочине и развернулся. Дорога пустая, прямая, ровная. Поэтому я разогнался до сотни и, зажмурив глаза, снова въехал в то же самое пустое место. Снова мерзкая резкая боль, как будто сердце прихватило, и я снова подъезжаю к Наташе. Я остановил машину и вышел.

– Убедился, что эта штука работает как минимум на нас двоих?

Я закивал в ответ.

– Знаешь, это действительно самая настоящая невидимая стена, за которую нам нет прохода. Это как…

Я силился объяснить ощущение, но все никак не получалось. Наташа стояла и терпеливо ждала, пока я наконец соберусь с мыслями.

– Карпов, ты это к чему? Я и сама прекрасно вижу. Вернее, не вижу. Вон стена невидимая, вон ограничение. Я не могу туда пройти и ты, судя по всему, тоже.

Меня наконец прорвало:

– Вот! Спасибо за помощь и подсказку – именно что ограничение. Ну, то есть та сила или та штука, что создала эту временную петлю или кусок реальности, она не всемогущая. Это именно что ограничение, я не знаю, от недостатка памяти оперативной или сил магических, или еще какой-то фигни. Причем это же только на нас работает.

Пока я об этом говорил, мимо нас проехало несколько машин. Здоровенный КамАЗ ушел на Волосово, навстречу – пара легковушек. Стены не видел никто, но работала она только на нас двоих. Как минимум на нас двоих.

– Кстати, а как для тебя выглядела моя попытка прорваться сквозь стену?

– Никак. Знаешь, я вроде моргнула, а ты уже едешь обратно. И я почти уверена, что буду моргать каждый раз, когда ты будешь это пробовать. Это не физическое ограничение. Ну как бы объяснить… Оно магическое. Тут нет никакой логики, что я оказывалась в другой электричке, а машина просто разворачивается и едет обратно. Нельзя пускать, оно и не пускает. Все.

Я кивнул и пошел к нашей невидимой стене пешком. Пара минут ходьбы – и я снова не смог почувствовать, когда и как меня развернуло. Зато почти безболезненно. Хоп – и ты снова шагаешь к своей машине, хотя еще секунду назад уходил от нее. Наташа права, это было похоже именно что на магию, никакой нормальной технологией тут и не пахло. Впрочем, кто бы сомневался.

– Проверил, экспериментатор? Находился? – встретила меня Наташа. – Может быть, еще пара попыток?

В ответ я замотал головой.

– Хватит, напробовался. Смотри, ситуация следующая. До Извары нам никак не доехать, поэтому это место можно сразу исключить из поисков. Я предлагаю еще раз заглянуть к Олич, раз уж она не отвечает, попить чаю и обсудить все, что мы сегодня напробовали. Кстати, я понял, что хотел тогда сказать. Если это ограничение от недостатка сил, то оно наверняка круговое. Ну логично же, что есть центр и сил хватает только до какого-то места.

Наташа пожала плечами.

– И где центр?

– Пока не знаю. Но как минимум две точки у нас есть.

Глава 22

То, что случилась беда, я понял еще на подъезде к дому Олич. Вернее, к тому, что от него осталось. Красивого, ладного домишки просто не было. За забором виднелся все еще дымящийся остов, черные копья брусьев, оставшихся от стропил, и закопченная печная труба. Рядом с остатками дома топтались пожарные в брезентовых робах и какие-то мужики в штатском. Рядом с пожарной машиной стояла серая буханка-труповозка, а вот скорой не было видно. То ли уже уехала, то ли и не нужна была.

Я остановил машину подальше, вылез и пошел к толпе зевак, сидевших на лавочке неподалеку. Все понятно, местные бухарики, которые получили увлекательное зрелище и тему для общения на ближайшие пару недель. Постоял рядом, затем спросил, как будто сам не понимал, что произошло.

– Ребята, а что случилось-то?

– Пожар, не видишь, что ли, – сухо и зло ответил мне высокий и худой мужичок неопределенного возраста. От запойных пятидесяти до бодрых семидесяти.

– Да понятно. Хозяев спасти успели?

– Не, тут в шесть утра заполыхало так, что уже поздно было что-то делать. Вон, пожарка-то, ить, только через сорок минут приехала, – мужичок постепенно разговаривался, заново вспоминая процесс. – Все, кто в доме был, так там и остались, земля им пухом. Там Панова Сашки дочка жила, калека, с парнем своим. Так она и днем-то выйти не успела бы. Вон, ходят менты, ждут судмедэксперта из Гатчины. Своего-то у нас сейчас нет. С десяти утра ждут, три часа уже.

Мужик закашлялся, замолчал и внимательно рассмотрел меня, словно запоминая и пытаясь понять, что же меня так интересует этот пожар.

Я поблагодарил и пошел обратно.

Наташа так и сидела в машине.

– Что, Карпов, было плохо, стало хуже?

Я пожал плечами. Так вроде никто и не обещал, что будет лучше. Но и в самом деле стало совсем уж хреново.

– Судя по всему, Олич с мужем сгорели сегодня утром. И знаешь, я не удивлюсь, узнав, что пожар не из-за проводки так вовремя случился? Только не говори, что это никак не связано с нашей вчерашней встречей.

– И не собираюсь. Однако это быстро случилось. То есть ты тоже хочешь сказать, что этому куску реальности мы явно не по вкусу? И этот мир всеми силами пытается нас выдавить?

Я грустно помотал головой.

– Не думаю. На выдавливание это совсем не похоже. Хотели бы, чтобы мы свалили, – просто показали бы путь наружу. Мы же не по своей воле тут застряли. Скорее всего, от нас хотят, чтобы мы исчезли, погибли ну или не играли по своим правилам. И это только одна какая-то сила.

– А вторую ты где видишь?

– Хм-м-м, как бы объяснить… Мне кажется, что сам этот мир играет за нас. Вспомни, как мы нашли у Олич картину-подсказку. А то, что увидели в усадьбе Набокова, это же там не случайно появилось?

– Вот это помощь! Может, нам в помощь еще журавлика сделают из бумаги? Нам тут этого только и не хватает. Вот попомни мои слова, Карпов, все движется к какой-то ж… Большой и некрасивой. Видеть я ее еще не вижу, а вот ощущаю изо всех сил. И мне надоело это г…! Я тут хожу, нервничаю, а хочу жить нормально, как нормальные люди, с мужем, а не с невидимыми стенами, стремными факелоносцами, погибающими девушками, гребаными чудесами и приключениями. Вот, Кирилл, вот ты мне можешь вернуть мою жизнь? Мою? Нормальную? Как у всех?

Я молчал.

Уже когда мы подъезжали к Сиверской, я, как обычно, свернул налево по главной и тут в меня чуть не приехал со второстепенной белый фиатовский фургончик. Я буквально в последний момент рванул руль левее, выскочил на встречку, к счастью, пустую, и чуть не развернулся на сто восемьдесят. Фургончик остановился на обочине, я открыл окно и заорал водителю, чтобы он раскрыл глаза, когда выезжает на главную. В ответ водила заорал на меня, чтобы это сделал я и чтобы ездил по знакам, а не по своему «ср…му пониманию».

Я обернулся на знаки и обалдел. Всю мою жизнь, с самого детства, тут главная шла поворотом налево, а теперь я видел своими глазами, что это не так. И ладно бы это стояли новые дорожные знаки. Нет, знаки старые. Старые, но другие. Я же тут живу, я их всегда такими видел.

Вырулив на обочину, я прямо в машине расплакался. Мне было бесконечно жалко себя, старый, привычный и приятный мир, мою жизнь с семьей, где не было ни катастрофы, ни этой странной, сумасшедшей и неопределенной ситуации, глупо погибшей Олич, которая могла бы жить да жить. Все события последних дней просто вырывались наружу, и я тихо, беззвучно расплакался, как школьник, прибежавший к маме с самой большой проблемой, которую он просто не знает, как решать и что с ней делать дальше.

Наташа гладила меня по голове, а я жалел себя. Да, мне было интересно влезть в эту историю, оказаться в таком замесе, но я никогда не думал, что все это будет не реально веселым приключением, а, скорее, чем-то вроде американских горок во время жестокого похмелья. Был у меня такой опыт, и больше я его вот совсем не готов повторять. Мимо тебя проносится земля, оказываясь то справа, то слева, в лицо бьет холодный сентябрьский ветер, сзади то ли от страха, то ли от счастья орут, а ты сидишь, вжавшись в жесткое пластиковое кресло, и думаешь только о том, как бы дожить до конца и не расплескать все, что в тебе накопилось.

Впрочем, у Наташи были гораздо более интересные ассоциации.

– Карпов, ты сейчас котенка моей подруги напоминаешь. Он, когда мелкий был, умудрился как-то забраться в стиралку. Когда его хватились, он уже минут пять находился в безумном вращающемся мире, где его пыталось утопить мокрое белье, а все, что он мог, – это лишь мяукать и смотреть в круглый иллюминатор в ожидании хозяйки.

– Спасли?

– Спасли, конечно. К счастью, стиралка на спортивном режиме стирала, вода была холодной. Мы еще минут пятнадцать пытались понять, как дверку разблокировать, пока программа не закончилась. Я ролик на ютубе смотрю, как это делается, а Ирка обнимает машинку и рукой к окошечку прижимается, как в «Титанике» или детективах про свидание в тюрьме. А с той стороны абсолютно мокрый и настолько же несчастный кот. Мы еще, когда открыли, залили соседей снизу немного – не догадались таз какой-нибудь подставить.

Дурацкая история, но я даже заулыбался.

– Слушай, а давай сейчас купим две шавермы, пива и поедем на дачу дальше думать? Мы оба психанули, теперь время попробовать поразмышлять на трезвую голову.

– С пивом и на трезвую? Отличный план! Кстати, а в вашей дачной дыре хоть есть возможность купить шавермы и не отравиться?

Я погрозил пальцем.

– Но-но! В нашей прекрасной столице мира можно найти все что угодно. Почти как в Греции, только немного лучше.

Глава 23

Уж не знаю, что именно помогло – шаверма или пиво, но к Наташе хорошая мысль пришла почти сразу. Мы сидели на веранде, отрывая бумагу слой за слоем, пачкались в жирной шаве и запивали светлым пивом прямо из банок.

– Короче, я все поняла, – сказала Наташа, размахивая банкой.

– Что именно?

– Мы не психи и не больные. Вдвоем такой одновременной и одинаковой фигни просто не может быть, это же не грипп. И да, мы находимся в какой-то странной симуляции, причем главная причина всей это хрени – именно ты, Карпов.

Я вопросительно посмотрел на нее. Ответить не мог, рот был набит, а потому Наташа продолжила сама:

– Наверное, ты сейчас спрашиваешь: «Но почему именно я причина?» Не так ли, мой странный, жрущий друг?

Я кивнул.

– Это же легкотня. Ты можешь дозвониться до своего брата или родителей? Нет. Вот и я не могу ни дозвониться, ни пообщаться нормально. Только сообщения, да и то ощущение, что это нейросеть какая-то. Как если кто-то или что-то не может создать более или менее вменяемые копии этих людей. Ну такие, чтобы ты сразу не обнаружил подмену. Ты и так ее обнаруживаешь, только не сразу и не везде. Вот, к примеру, этот ваш краевед. Он же, как мне кажется, был создан с нуля, криво и косо. То, что его создавало, просто не знало, как он выглядит, а в результате получилась фигня, которая не бьется с реальностью.

Я даже шаверму перестал есть, настолько мне показалась здравой и интересной эта мысль. А Наташа продолжала. Это было похоже на любимые моменты из «Пуаро», когда маленький бельгиец вдруг начинал растолковывать, что к чему, и странные, разрозненные куски, будто по волшебству, идеально вставали в картину произошедшего.

– А Олич? С ней-то все в порядке. И похожа на себя, и тебя помнит, и отвечает логично. Примерно то же самое и с твоим другом детства, Коляном, у которого ты лодку брал. Так ведь?

Я кивнул, подтверждая выкладки Наташи.

– Вот. Он тоже нормальный и логичный и на себя похож?

Я снова кивнул.

– А причина одна – создатель этого лимба, ну или пузыря реальности, хорошо знает тебя, Коляна, Олич и абсолютно не знает краеведа или моих родных. Ищи среди своих скелетов, Карпов, ройся в своих же шкафах. Кстати, и то, что тебе пришло сообщение о гибели семьи, а я искренне надеюсь, что они живы, – это тоже показатель. Именно тебя что-то или кто-то просто слезно просит и умоляет начать двигаться. Это же как квест – пока ты не сделаешь что-то правильно, ты не попадешь на следующий уровень.

– Блин, а ведь ты, возможно, права. По крайней мере, эта версия сильно похожа на нормальную реальность. Ну или просто нормальнее всех предложенных нами. А это уже неплохо. Вопрос в том, зачем понадобилось так быстро выводить из игры Олич.

Я сознательно не употреблял слово «убить» или «умереть», точно так же, как и по отношению к своей семье. Это такая детская магия. Тебе кажется, что если этого не сделать, то останется больше шансов на возвращение, откат к тому нормальному времени, когда все было легче и проще. Возвращение к точке невозврата, с которой все это началось, когда события припустили галопом и все начало валиться куда-то не туда. Вот только еще бы найти ту самую невозвратную точку. Была ли она в тот момент, когда я переплыл на тот берег, чтобы полюбоваться Плёсом, или раньше, гораздо раньше?

Наташа как-то совсем по-своему истолковала мое молчание:

– Ну что? Есть идеи, с чем это может быть связано? Карпов, это же ты должен знать, я, хоть убей, не догадаюсь, что же это за странный мужик такой, что устроил нам всю эту кутерьму? Ну или это баба? Слушай, у тебя, куда ни ткнешь, все на женщин завязано. Может быть, и тут точно такая же бредятина?

Она что-то говорила, еще и еще, а я уже не слышал, потому что уплывал туда, в прошлое, куда я все последние годы строго-настрого запрещал себе возвращаться. Туда, где я был с Иришкой.

Глава 24

Она жила в пятиэтажке, рядом с футбольным полем. Окна выходили прямо на стадион, и в любой момент можно было отвлечься от уроков, сидеть и смотреть за тем, как пацаны гоняют мяч. Ну или мне хотелось думать, что она делала именно так. Каждый раз, когда мы играли в лапту, подтягивались на турниках или гоняли мяч, я думал о том, что где-то там, за окном, сидит Иришка и внимательно на меня смотрит.

В моих мыслях она всегда казалась мне кем-то вроде принцессы, сидящей в башне замка и охраняемой драконом. И да, это удивительно лестно, если принцесса снисходит до тебя, выглядывает из-за кружевной занавески и легко взмахивает ладошкой своему рыцарю. А большего в пятом классе было и не нужно.

Мы жили в параллельных мирах – двух параллельных классов. Я был влюблен в Иришку, она же фанатела от Backstreet Boys и прочих глупостей, которыми, как тогда казалось, могут увлекаться лишь девчонки. Время от времени мы пересекались то на школьных мероприятиях, то просто так. И никогда, вот просто никогда из этого не получалось ничего хорошего.

Однажды я даже набрался смелости и пригласил ее на школьную дискотеку. Глупая идея, ведь она бы там оказалась и без моего приглашения, больше у нас в поселке в пятницу вечером пойти было просто некуда. Когда я зашел за ней, весь такой нарядный и счастливый, выяснилось, что она уже успела уйти с подружкой, несмотря на договоренность. Я отправился следом и буквально через два двора встретил свою принцессу, идущую обратно. Как оказалось, ей стало плохо. Я же уже говорил, что наши встречи не заканчивались ничем хорошим.

Помню, как мы однажды сидели на сосновых корнях высокого оредежского берега, а она куталась в не по размеру большой мамин плащ и рыдала, что Андрей ее не любит. Утешать любимую девушку, которая рассказывает тебе всю подноготную своих отношений с другим парнем, – дурацкое занятие. Однако тогда я был готов даже на роль жилетки, лишь бы быть с Иришкой рядом и продолжать раз за разом напарываться на невидимую, но такую неприступную стену под названием: «Ты мне просто друг».

Есть такой тип людей, которых можно зацепить только на показную холодность и отстраненность. Любые другие варианты с ними не работают. Иногда может показаться, что они сами неслышно для тебя кричат: «Ну отойди ты подальше, ну прояви побольше безразличия, дай мне самому в тебя влюбиться». Возможно, именно такой и была Иришка. Все мои попытки ухаживаний мило, снисходительно принимались, но абсолютно никуда не вели. Все нелепые школьные попытки поцеловать ее все так же мило и так же снисходительно отклонялись.

При этом «нет» она никогда не говорила. Ну а зачем, если в качестве поклонника я ее устраивал более чем полностью. Это ощущение приходит к девушкам постарше, когда становится понятно, что нет смысла отваживать поклонников. И пусть в качестве любовников они не интересуют, но есть определенный тип отношений, в котором обе стороны могут получать вполне удовлетворяющее их вознаграждение. Одним достаточно находиться у ног прекрасной дамы, другие просто позволяют помогать им и быть рядом.

Ну ведь и я же не был несчастен в удобной, специально для меня созданной френдзоне Иришки. В тот момент мне казалось вполне достаточным просто быть рядом, неподалеку, да время от времени получать какой-то намек на шанс и возможность отношений в будущем.

Да и какие проблемы, когда она была той самой прекрасной дамой, удивительной блондинкой, чьи волосы на свету казались золотыми, и не было прекраснее их во всем мире.

– Карпов, ты заболел? Тебя выключили? Кирилл, где пульт, дай мне снять тебя с паузы.

Я крепко задумался прямо посреди разговора, и Наташа не упустила возможности поржать.

– Все в порядке. Знаешь, дай мне, конечно, подумать, но у меня есть четкое ощущение, кто мог бы быть причастен ко всей этой катавасии. И да, если подумать, то она как раз тот человек, кто прекрасно знает Олич, моих одноклассников, но понятия не имеет о том, кто такой Кузнецов.

– Она? – Наташа улыбнулась, а секунду спустя прыснула со смеху. – То есть это все-таки женщина, и я была права, что мы вляпались в это исключительно потому, что ты в очередной раз что-то накосячил. Кирилл, дорогой, меньше всего на свете я хотела оказаться в этой ситуации. Попасть в чужую передачу «Мужское/Женское» и смотреть, как косяки молодости нагоняют нормального вроде бы человека во взрослом возрасте. Или, может, я еще чего о тебе не знаю, может, ты там маньяк какой?

– Слушай, хватит уже издеваться. Может быть, метнемся к Иришке, заодно сами все спросим, да и понятнее станет, в курсе она случившейся фигни или нет?

– Иришке. Хорошее имя, только как мы поедем, если ты допиваешь вторую банку пива? Извини, я с нетрезвыми не езжу, и это железно.

– Да тут до станции всего ничего, можно такси взять и смотаться, заодно по пути расскажу, кто это такая.

Вот только не надо думать, что я все школьные годы чах, как березовое деревце, и страдал по Иришке. Да нет. Сложно объяснить, но это были какие-то параллельные процессы. Я продолжал нормально жить, знакомился с самыми разными девушками, ходил на школьные дискотеки и влипал в десятки самых разных передряг. При этом я оставался накрепко влюбленным в Иришку и продолжал на правах друга приходить к ней в гости, помогать в мелочах, писать за нее сочинения и все так же безнадежно пытаться превратить эти странные отношения во что-то более понятное и логичное. А может, мне просто нравилось стоять с ней в подъезде на лестнице и обнимать ее, вдыхая запах духов с маминого, уже почти по размеру Иришке плаща.

А потом был универ и всех нас разбросало по самым разным судьбам, интересным и не очень. Я все реже приезжал домой, в Сиверскую, и времени, чтобы выкроить его и встретиться с Иришкой, просто не было. Мне кажется, именно тогда я начал замечать, как меняется ее отношение ко мне. Все наши последующие встречи становились все более теплыми. Мы уже не стояли в подъезде, меня приглашали в гости. Иришка поила чаем, а в одну из последних встреч я даже со смехом заметил, что она оделась как на подиум. Мы даже целовались на прощанье, но, увы, чуда уже не произошло, пламя не вспыхнуло и искры школьных отношений потухли.

Наверное, их можно было попытаться раздуть, но у меня уже не было времени и желания сделать это. Иришка стала теперь просто знакомой, хотя и очень красивой. Весь мой мир и устремления уже переместились в Питер. Так больше мы и не виделись.

Мой рассказ оказался неожиданно коротким и скучным. Ну девочка, ну очень красивая, ну был влюблен в школе. Слова всегда блекнут, если приходится описывать чувства, а не действия. Впрочем, я еще раньше застопорился на попытке объяснить, насколько же красивой была Иришка. Подбирал слова, пытался рассказать, затем махнул рукой и полез за фотографией. Соцсетей Иришки я не знал, но у меня было несколько школьных фотографий.

Наташа внимательно рассматривала их, а потом по-мальчишески присвистнула.

– Любить – так королеву, да, Карпов?

– Не нагнетай, а?

– Да я не нагнетаю, но она же красивая, как модель. Причем из прошлого, как Клаудиа Шиффер.

– Тебе-то откуда это знать, дитя двадцать первого века?

Было заметно, что каждый раз, как у нас появлялась зацепка, у Наташи улучшалось настроение. Мне кажется, она просто не могла сидеть без дела и ездить по любым, пусть даже самым странным версиям, для нее было приятней.

Мы вышли возле той самой пятиэтажки на краю поселка. По футбольному полю все так же бегали пацаны, однако с моих школьных лет изменилось многое. Появился забор, поле стало нормальным, искусственным, рядом разбили волейбольную площадку и корт. Я уже видел, как здесь стало здорово, но в который раз покачал головой. Мы о таком и не мечтали.

А вот домофон на двери не работал. Мы поднялись до третьего этажа и позвонили в звонок. Дверь тоже изменилась. Теперь тут стояла добротная металлическая. Открыла нам незнакомая женщина лет сорока.

– Вам кого?

Я даже опешил.

– А Иришку можно? Тьфу. Корнеевы тут живут?

– Нет здесь никаких Корнеевых.

– А не знаете, куда переехали? Мне это очень-очень важно.

В глазах женщины промелькнуло понимание.

– Точно не знаю, когда мы квартиру покупали, здесь уже не Корнеевы жили. Что-то случилось?

– Да нет, я подругу детства ищу.

Женщина громко, но как-то необидно фыркнула, словно хотела сказать: «Ну и занятие, парень, ты нашел себе». А может, и ничего не хотела сказать, это я в голове часто достраиваю за других людей диалоги и слова.

Мы распрощались и пошли спускаться. Я уже начал думать, что тут снова тупик и нет никаких зацепок, как вдруг Наташа громко позвала меня:

– Кирилл, смотри!

Я перевел глаза на исписанную стену и обомлел. Маркером, буквально десятком точных росчерков, была нарисована та самая усадьба, которую мы искали все это время. Чуть сбоку, тем же самым маркером, затейливым округлым почерком кто-то написал: «Олич, ты была моей ЛП». Дальше грустный смайлик.

– Наташа, а что такое ЛП? – спросил я. – Вроде группа была такая или певица?

– Ты прикалываешься? Это «лучшая подруга». Может, тебя вообще в гугле забанили и в интернет пускать перестали?

Я решил не отвечать на этот укол.

– Зато это значит, что мы на правильном пути и знаки нам расставляют точно перед носом.

Мы оба развеселились. Даже вокруг стало светлее. Лето, клонящееся к своему финалу, вечернее питерское солнышко, которое уже начало спешить домой все раньше и раньше. Пахло соснами, какими-то цветами и почему-то корицей. Мне даже показалось, что случившееся с нами не так и страшно, что мы вот-вот – и справимся со всем, что навалилось. После сегодняшнего дня со всей этой кутерьмой и гибелью Олич радость казалась вообще неуместной. А вот так. Я вообще устал удивляться своей реакции на происходящее, она казалась несуразной и несоразмерной – неправильной, в общем.

Возвращались на дачу мы пешком. По пути я позвонил Коляну – как человеку, который мог знать, что случилось и куда уехала Иришка. Я уже был готов от него услышать что угодно, а потому в голове продумывал, кому я еще могу позвонить. Однако услышанное оказалось куда страннее и страшнее.

– Колян, привет! Это Кирилл, я не по поводу лодки.

– Да я вижу, кто звонит. Что хотел-то?

Судя по голосу Коляна, он уже хорошенько употребил сегодня.

– Коль, слушай, а подскажи, пожалуйста, ты не знаешь, где сейчас Ира Корнеева? Та, которая на класс младше нашего училась. В «бэшках» вроде, если я не путаю.

– Да помню я, конечно, Корнееву, ты за ней еще всю школу таскался хвостом. К чему ты ее вспомнил?

– Хотел ее адрес найти, съездить, поболтать. Дело жизни и смерти.

– Жизни и смерти, говоришь? Ты, Кирилл, со словами аккуратнее. Да и ездить сюда бы тебе почаще надо, а то совсем там в своем Питере оторвался от одноклассников. Ну, короче, тут такое дело… Я думал, ты знаешь. Ира Корнеева лет семь назад под поезд попала. Насмерть.

Я молчал, не понимая, что тут можно сказать.

– Как раз рядом с лесопарком, неподалеку от станции. В наушниках, похоже, гуляла. Там совсем жесть была, в закрытом гробу хоронили. Мать у нее в местной больнице работала, ну ты помнишь. У нее потом родители развелись, и батя вроде тоже повесился или что-то такое, нехорошее. Но я точно не скажу – так, краем уха слышал.

Я сглотнул слюну, застрявшую в горле мерзким мешающим комком.

– Ага. Спасибо. Ну, буду думать.

– Да что тут думать? Точно это. Разве что не помню, где хоронили. Вроде не у нас, ребята еще на автобусе ездили, кто прощаться собрался. Точно, куда-то далеко, где их дача была. Да, мало ты, значит, интересовался.

Я попрощался с Коляном и повесил трубку. Наташа шла рядом, изнывая от любопытства. Когда я пересказал ей услышанное, она коротко выругалась и замолчала. Казалось, внутри нее какую-то лампочку выкрутили. Вроде человек тот же, а света в нем совсем не осталось.

Остаток пути мы шли молча.

Глава 25

Я проснулся посреди ночи с тревожным, тянущим ощущением беды. В доме было темно и тихо, а у меня не проходило чувство, что я что-то пропускаю, что-то важное и страшное случилось или творится прямо сейчас, а я туплю.

Встал с кровати, включил свет и пошел на кухню попить водички. Может быть, это возраст, но после тридцати я начал замечать за собой мелкие, странные, вроде ни к чему не обязывающие изменения. Когда вдруг ни с того ни с сего ты ловишь себя на том, что в задумчивости произносишь такую привычную и такую несвойственную тебе фразу: «Пу-пу-ру-пу-пу»!

И все, ты просто ее произносишь и чувствуешь время, утекающее от тебя, как легкий, но такой холодный и противный сквозняк. Ты двинулся в обратную сторону, туда, где уже маячит, пусть пока еще так далеко, тот самый титр: «Конец». А потом ты начнешь садиться в автомобиль с таким далеко не молодецким «Э-э-эх!», поймаешь себя на том, что комментируешь свои действия: «Пойду-ка я чайку поставлю», – и прочее, и прочее.

Пока же только это странное, непонятно откуда прицепившееся «Пу-пу-ру-пу-пу». Значит, время еще есть, еще побегаем. Проходя мимо второй спальни, я на автомате заглянул туда. Именно что на автомате, у меня и в мыслях не было глянуть на спящую Наташу. За последние дни она стала для меня кем-то вроде младшей сестренки, любимой вопреки своему ужасному характеру.

Наташи в кровати не было. Я с ходу подумал, может, она так же проснулась и пошла попить или в туалет. Я прошел по коридору, увидел открытую дверь, не успел удивиться, как вдруг в эту же самую секунду, прямо над моей головой грянул ужасный и всепроникающий звук колокола. Мерный, медленный, бивший откуда-то изнутри, а за забором послышалось пение, более похожее на вой.

Я быстро натянул джинсы, накинул футболку и выскочил из дома во двор. В нос ударил такой резкий в ночи запах горелой ткани. В свете фонаря было видно, что ворота открыты. Значит, Наташа уже там. Странно, но у меня почему-то даже не возникло сомнений, что она не спряталась в доме, не пошла ко мне за помощью, а ушла вместе с этой странной группой то ли молящихся, то ли поющих людей. Колокол все не унимался. Каждый его удар отдавался внутри черепа.

За воротами, на улице никого не было. Я глянул направо и увидел, что по направлению к лесу по берегу Оредежа уходит жуткая процессия. Мне даже показалось, что я различаю в толпе футболку Наташи. Я бросился за ними следом, подгоняемый звуками колокола, доносившимися буквально из ниоткуда, стараясь догнать, пока не стало слишком поздно.

Казалось, что до них было всего метров четыреста, однако я успел запыхаться, пока добежал до этого хтонического шествия. Когда я оказался поближе, то понял, почему никто из идущих не обращает внимания на бредущую Наташу, – у всех в толпе были плотно закрыты глаза. Десятки мужчин и женщин босиком, в самых разных одеждах, большей частью каких-то совсем странных, старинных и непривычных, шли друг за другом и пели. Пели что-то страшное и неизбывно грустное, какой-то древний гимн.

И с ними шла Наташа. Я только сейчас почувствовал, насколько мне стала близкой и нужной эта вздорная пятигорская девчонка, нескончаемый источник шуток, чаще всего смешных и удивительно глупых одновременно.

А сейчас она уходила с какими-то чертовыми сектантами, появившимися из ниоткуда и уходящими в никуда. Я перешел на шаг, приблизился к ней и положил руку на плечо. Ноль. Никакой реакции. Она так и продолжила идти. Я посмотрел на нее и позвал по имени. Снова никакого ответа. Наташа шла в длинной футболке и шортах, которые использовала вместо ночнушки, босая, с распущенными по плечам волосами. И только было видно, как за закрытыми веками движутся глаза, как если бы она попала под действие сонного паралича, пытается проснуться и все никак не может.

Непонятно откуда вспыхнул яркий красный свет. Я повернул голову и увидел, как на самой границе леса, прямо перед первыми идущими в процессии из ниоткуда возникло яркое светящееся зеркало, куда они, не задумавшись ни на секунду, заходили, исчезая за колеблющейся, словно желейной красной гладью. Это выглядело как самое красивое и самое страшное зеркало в мире. Внезапно вспомнилась девица из «Дачной столицы» с ее предупреждением «опасаться зеркал». Шикарный совет, а то бы я сам не догадался не лезть в такую жуткую и непонятную дрянь.

Мне это зеркало больше всего напомнило портал или что-то подобное. Теперь главный вопрос: как не пустить туда Наташу? И, судя по всему, времени у меня осталось совсем мало. Еще несколько секунд – и в портал начнут забираться последние участники. Я встал перед ней, перегородив путь, громко окрикнул по имени, и снова бесполезно. Наташа осторожно обошла меня, как столб, так и не открыв глаз. Зеркало портала было уже совсем рядом.

В отчаянии я просто обхватил ее руками и заорал что-то вроде: «Никуда ты не пойдешь, тупая курица, ты мне еще тут нужна, кто мне иначе поможет?!» Я закрыл глаза, так мне было проще удерживать Наташу, и крепко-крепко держал, не обращая внимания на все ее попытки вырваться. Почему-то вспомнилось, как она дала мне пощечину, когда поняла, что застряла в этом мире. Хотелось то ли засмеяться, то ли заплакать, но больше всего – опустить руки и перестать сопротивляться.

А потом, практически мгновенно, все прекратилось. Стихло пение, перестал бить колокол, в закрытые веки больше не бил ужасный и мерзкий красный свет. Я открыл глаза. На самом краю нашей дачной улицы, в полном одиночестве стоял я и обнимал красивую босую девицу в одной футболке и шортах. Представил, что это видит кто-то из наших дачных соседей, и, не сдерживая себя, в голос захохотал.

Наташа открыла глаза и недоумевающе осмотрелась вокруг:

– Карпов, это что происходит, это что вообще творится? Ты что, маньяк? Ты зачем сюда меня привел? Где моя обувь, что это вообще обозначает? Дурень, ты почему ржешь? Карпов, ты больной?!

А я стоял, не выпуская ее из объятий, и громко смеялся. Сверху вдруг начал сыпать мелкий августовский дождь, но мне уже было на это совсем-совсем наплевать.

Глава 26

Странно, но после ночного происшествия не было ни слез, ни истерик. Мы, как уже бывалые, просто вернулись домой, Наташа весь обратный путь жаловалась, что идти по гравийной дорожке очень больно. Мы зашли на дачу, еще раз проверили все замки, хлопнули по пятьдесят граммов чего-то крепкого из папиных запасов и завалились спать. С утра проснулись бодрые и более или менее выспавшиеся.

Наташа мурлыкала что-то про себя, пока делала утреннюю яичницу, я же пытался загуглить историю Иришки. Вроде же достаточно серьезное событие, чтобы хоть кто-то о нем написал. Ничего не находилось. Сунувшая нос в мой ноутбук Наташа предложила посмотреть аккаунт в соцсети Иры или кого-то из ее родителей. Я буркнул, что сделал это в самую первую очередь, но ни в VK, ни в «Одноклассниках» ничего не было. Не заводили они аккаунты.

– Тогда все, без шансов. Больше посмотреть негде? – с грустью спросила Наташа.

– Да есть, конечно, дитя двадцать первого века, – не удержался от шпильки я. – Вот только для этого придется отрывать свой зад от кресла и ехать.

– Куда?

– В библиотеку.

Наташа явно мне не поверила.

– Ты реально считаешь, что об этом написали книгу?

– Нет, конечно, просто все такие события обязательно попадали в местную газету. Писать-то им о чем-то надо?

– И есть настолько мелкие газеты?

– Есть. Хотя – как сказать, мелкие. Для своего времени вполне себе нормальная была газета «Гатчинская правда», в лучшие времена несколько тысяч тиража и самые свежие и актуальные новости о жизни совхоза имени Двадцатого партсъезда и вакансиях местного хлебокомбината номер один.

– Офигеть. О чем только люди не читали?

– Да о чем угодно. А что ты хочешь, по телевизору три канала, соцсетей нет, новости надо где-то узнавать? Зато у них не было времени, чтобы смотреть короткие ролики с Викой Боней или Ольгой Бузовой.

– А кто это? – с удивлением на лице спросила Наташа.

– Певицы такие, блогеры, да как бы объяснить. Блин, так, может, это отличие между нашими измерениями?

Наташа захихикала.

– Эх, а ты все-таки повелся. Да знаю, знаю я, кто это. Боюсь, во всех множественных вселенных просто не существует такого мира, где их нет. Они же нам даны не просто так, а в назидание.

– Признаю. Попался. Ставь лучше яичницу на стол, шутница.

– Погоди, а что, эта твоя «Правда» до сих пор издается?

– Не эта, а «Гатчинская». И ты удивишься, но да, вполне себе прекрасно себя чувствует. Как в 1931 году начали «Красногвардейскую правду» выпускать, так до сих пор остановиться не могут.

– Красногвардейскую?

– Ага, было время, когда Гатчина была Красногвардейском, правда, в 1944 году, спустя год, как немцев выгнали, название вернули.

* * *

Нет места важнее и нужнее, чем библиотека. Правда, уж очень она сильно зависит от места и библиотекаря. И не совсем понятно, что тут первично, а что вторично. Лично я глубоко убежден, что толковые и фанатеющие от своей работы библиотекари заводятся только в красивых и волшебно выглядящих зданиях. Ну хоть режьте меня, а не может быть классной библиотека, скромно притулившаяся на первом этаже панельной многоэтажки.

Только отдельное здание, только ощущение своего собственного, наполненного книгами и магией мира. В идеале расположить библиотеку в парке, заботливо укрыв плотными кустами от проезжей части. Здание с башенкой – превосходно. Старый флигель – замечательно.

Вот тогда можно надеяться, что здесь со временем заведется настоящий Библиотекарь с большой буквы. Человек, чья жизнь пронизана книгами, чтящий магию печатного слова, несущий свою миссию, подобно последним рыцарям исчезающих орденов.

Ирэна Генриховна Таль и была как раз одним из таких настоящих библиотекарей. Мы подружились с ней еще в школе, во время одной из олимпиад по литературе. Как могут подружиться пятнадцатилетний балбес и взрослая женщина, дочка которой была едва ли не старше меня? Впрочем, у нас было нечто общее, что способно сломать разницу в возрасте и социальном положении. Мы обожали читать. Нет, не так. Мы просто не могли свою жизнь представить без чтения. Это сближает куда сильнее, чем любые другие связи. Мы были не друзьями, мы были сообщниками.

Кстати, и библиотека в Вырице была практически той самой, правильной. Отдельное двухэтажное деревянное здание, в котором жили книги. Да, не графские хоромы, и башенки не нашлось, но зато главный артефакт находился снаружи. Не самый большой, пусть и не лишенный некоторого изящества памятник-стела Ивану Антоновичу Ефремову, одному из самых известных советских фантастов, ученому-палеонтологу, много лет проработавшему в Палеонтологическом институте. Если случится побывать в Палеонтологическом музее в Москве, просто спросите у сотрудников – и вам сразу же расскажут, какая значительная часть «золотого фонда» музея была добыта Ефремовым в экспедициях по пустыне Гоби.

На первом этаже библиотеки располагался музей фантаста. Вы можете легко представить себе такой – деревянные стены, аккуратные, пусть и самодельные стойки для экспонатов. Набор экспонатов тоже не блещет оригинальностью: походный сундук писателя с сапогами, компасом, маршрутом экспедиции 1949 года, коллекция минералов, документы. Музей создавался силами жителей Вырицы как дань уважения писателю. Никаких билетов и буклетов. Просто библиотекарь минут на пятнадцать бросает свою основную работу и рассказывает о жизни и судьбе Ивана Ефремова. Если это будет Ирэна Генриховна, считайте, вам повезло. Строгая, как учительница, с идеально поставленной правильной речью, она просто преображалась, когда речь заходила о Ефремове. Перед вами возникали фигуры Дара Ветра, Таис Афинской и Ивана Гирина.

Вообще удивительно странно обошлась судьба с Ефремовым. До сих пор в России нет нормального памятника фантасту, который этого более чем заслуживает. И не только за динозавров, но и за «Час быка», и за «Туманность Андромеды», и за «Лезвие бритвы», и за удивительную, идеально вылепленную «Таис Афинскую».

Мы с Наташей доехали до Вырицы на «Дастере». Наташа всю дорогу выглядела очень напряженной и молчаливой. Я показал ей свое фото с Ирэной Генриховной, которое хранил ВКонтакте. На нем мы разбирали новые, только пришедшие в библиотеку книги, буквально за несколько месяцев до моего выпускного. Наташа на нее даже не отреагировала. Так и продолжала ехать, тихая и несчастная, пока я наконец не понял почему. Ведь именно в Вырицу ее привезли приятели, от которых она сбежала в Старый Плёс. То есть теоретически она могла бы встретиться со знакомыми из своей реальности. Я глянул, как она мучается, и сам предложил проехать до дачи ее друзей.

– Адрес-то помнишь?

Наташа смотрела на меня как затравленный кролик. Даже не понимаю, чего она боялась.

– Наташ, не надо бояться. Мы просто подъедем и издали посмотрим. Если не захочешь сама, даже из машины выходить не будешь.

Сложилась странная ситуация. Ей очень хотелось, чтобы ее знакомые оказались там, на месте, и в то же самое время она искренне боялась встречи со своим потенциальным ухажером и насильником.

– Нахимсона, пятнадцать.

Я даже переспросил от удивления:

– Ты уверена, точно помнишь?

– Да, я еще переспрашивала, кто такой Нахимсон, ребята сказали, что латышский стрелок.

– Ну в этом они тебе не соврали, и в самом деле революционер знатный, комиссар латышских стрелков. А вот с адресом фигня какая-то получается.

– Почему?

– Потому. Впрочем, сейчас сама все увидишь.

Мы подрулили к нужному месту, и я показал Наташе через забор.

– Узнаешь?

Она помотала головой, и я кивнул в ответ.

– Это не тот дом. Забор тот, и деревья похожи, а дом – совсем не тот.

– И как ты понял, что дом не тот?

– Да это просто очень известная заброшка. Здесь в советские времена детский лагерь был. В Вырице их вообще очень много понаделали. Хороший сосновый воздух, ехать по железной дороге удобно, Оредеж с купальными местами нормальными. А до революции это чья-то усадьба была, красивая.

Мы вместе посмотрели на большое деревянное здание за забором. Три этажа с мезонином сложной формы, выходившим на все части света. Изящная и сложная башенка с окошками и двойной крышей венчала большую деревянную конструкцию. Наверняка в нее обожали забираться отдыхавшие здесь пацаны и представлять себя капитанами корабля. В этом здании все было прекрасно, кроме яростно-голубого цвета, очевидно, подхваченного зданием в советские времена вместе с новой должностью.

Наташа махнула рукой.

– Поехали в твою библиотеку, здесь нам делать нечего. Кстати, это первое расхождение между нашими реальностями.

Я помотал головой.

– Не-а. Ты уже была внутри «круга», а тут вообще все происходит как попало.

И мы поехали в библиотеку. Странно, но в заднем зеркале мне все время мерещился какой-то смутно знакомый черный «Крузер». Похожий я видел вчера возле дома Олич и где-то еще. Олич! Имя заново запустило всю цепочку воспоминаний последних дней. Жена, дети, Олич. Я помотал головой, пытаясь избавиться от этих мерзких, идущих по кругу мыслей. Кажется, у меня не очень получилось.

Ирэна Генриховна была на месте, да и меня узнала сразу же. Естественно, с ходу обрушилась с упреками, что я уже давно не появлялся. Я вяло отбивался, познакомил ее с Наташей, дал им сходить вместе в музей, посмотреть экспонаты и проникнуться духом Ефремова. Только спустя минут тридцать мы наконец вернулись к сути разговора. Я не стал рассказывать обо всей чертовщине, лишь сказал, что мы ищем странную усадьбу с башенкой и пытаемся понять, что же стало с Иришкой.

– Корнеева? Ирочка? – переспросила Генриховна. – Да я и без газет помню отлично, ужасная и одновременно очень мутная история.

– Почему мутная?

– Да там что-то с телом совсем не так было. И хоронили в гробу закрытом, и опознать ее родители смогли только по вещам, и, вроде говорили, даже группа крови не совпадала.

Я сидел и кивал. Что-то в таком духе я и подозревал.

– А потом их отец очень сильно сдал. Я точно не скажу, ты же лучше знаешь. Он же вроде пенсионер военный, охранником работал. Но что с ним точно произошло, я не знаю. Хотя время помню и год. Можно по «Гатчинке» посмотреть, по страничке с некрологами.

Жаль, я все-таки надеялся, что расковыривать подшивку «Гатчинской правды» не придется. Ирэна Генриховна и Наташа взялись за это дело вдвоем. Буквально за пятнадцать минут они отлично спелись, так что я даже начинал ревновать. Приводишь знакомого к лучшему другу, и тут оказывается, что другу ты не так чтобы и интересен. Ничего, ради дела могу и потерпеть.

Я же попросил книг об усадьбах Гатчинского района и начал методично их перелистывать, надеясь наткнуться на нужную нам. Больше всего меня бесило, что я даже не могу придумать, где же находится это здание. Вроде до фига чего видел, а такая усадьба ни разу не попадалась.

За этим медитативным занятием я провел больше часа. В библиотеке вообще время идет по-другому, опираясь только на причины, по которым ты оказался в этом месте. И берегись, если ты пришел сюда не по своей воле, – тут часы могут тянуться вечно.

Еще минут через сорок я понял, что тяну пустышку. Ни в один из справочников или путеводителей она не входила. Никто не предлагал посетить похожее место, поехать туда в субботу с друзьями и пофотографировать. Я начал думать, как такое могло произойти, и придумал вполне себе внятный вариант – усадьба находится на территории одной из военных частей. В Гатчинском и Лужском районах их много.

Мысль не успела оформиться во что-то стоящее, кроме «Это что ж, теперь еще и по военным частям придется ездить?», когда ко мне подошли Ирэна Генриховна с Наташей. И, судя по их виду, они что-то накопали. Наташе просто не терпелось рассказать об успехах.

– Короче. Смотри, мы нашли новость о гибели Ирины Корнеевой, там даже даты похорон нет. Видно, церемония была закрытая и никого не приглашали. Мы даже думали, что все, тупик это. А в заметке о гибели ее отца Павла Сергеевича Корнеева написано, что он будет похоронен в Кремено, рядом с дочерью.

Ирэна Генриховна стояла рядом и кивала, подтверждая Наташины слова.

– Кирилл, а Кремено – это далеко? И почему название такое знакомое?

– Ната, ты совсем забыла деревню, куда мы приплыли после Старого Плёса?

– Ту самую, где булки вкусные? – Наташа улыбнулась. – Помню. А что, там какое-то известное кладбище?

За меня ответила Ирэна Генриховна:

– Скорее оно там странное, непривычное. Деревня небольшая, расположена по берегу разлившегося в нижнем течении Оредежа, почти на вытянутом полуострове. А на кладбище места не хватило, ну или изначально хотели его делать в другом месте. В общем, оно оказалось на другом берегу реки.

– А как же похороны? – удивилась Наташа.

– Ну вот точно так же, как и на Троицу ездят за могилками ухаживать, – все на лодках. У местных жителей, почитай, в каждом дворе хотя бы одна лодка, да есть. Так и плывут траурной процессией в несколько моторок через гладкое зеркало реки.

– То есть мы сейчас поедем туда, откуда вся эта история началась?

– Почти, но не совсем, Старый Плёс километров на пятнадцать-двадцать севернее. Но в общем и целом едем в те самые места. С другой стороны, у нас зацепки все равно нет.

– А что за башенка-то? – спросила библиотекарь.

Я начал подбирать слова и пытаться описать эту странную башенку-галерею в пять окон на одну сторону. Потом вспомнил и просто попросил Наташу показать фотографии. Наташа показала, Ирэна Генриховна посмотрела, отошла в другую комнату и притащила какую-то медицинскую книгу.

– Кирилл, Кирилл! Ну ты даешь! Я думала, у тебя реально что-то сложное.

Она открыла книгу, полистала ее и развернула на двойной черно-белой фотографии. На снимке, сделанном с самолета, был снят парк, а посреди него большая, скорее похожая на дворец усадьба. Два крыла, массивное центральное здание, круглая башенка и перед ней – элемент украшения крыши, фронтон в пять окон. Если смотреть спереди, они с круглой башенкой сливались вместе, образуя ту самую странную, преследовавшую нас башню.

– Где это? И что это за усадьба?

– Усадьба Демидовых, в селе Никольском, аккурат между Гатчиной и твоей Сиверской.

– А почему я ее никогда не видел? И в путеводителях ее нет.

– А потому, что она всегда за забором и посмотреть с дороги ее особо не получится. В ней уже энное количество лет работает психиатрическая лечебница имени Петра Петровича Кащенко. Туристов там не жалуют, забор серьезный. А вот в литературе по истории психиатрии в России о ней весьма много написано.

Это ж надо было просто подумать нормально! Или не полениться и постараться нарисовать на карте этот чертов круг. Сто процентов, если бы я ткнулся в карту, то вспомнил бы о наличии там психиатрической клиники. Это ж как обидно: судя по всему, отгадка была прямо у нас под носом все это время. Я громко выругался.

Дамы молча, но очень выразительно посмотрели на меня, и я поспешил извиниться. Ничего, полчаса – и мы на месте. Кстати, это еще одна монетка в копилку идеи, что за всей этой чертовщиной стоят не множественные нечистые силы, а один и, скорее всего, знающий меня человек.

– А вы откуда знаете об этой усадьбе?

Ирэна Генриховна не стала отвечать, только улыбнулась и пожала плечами. Наверное, это должно было обозначать что-то вроде: «Поживи с мое».

Мы уже были готовы распрощаться, когда я вспомнил еще об одной вещи, которую хотел проверить.

– Ирэна Генриховна, как вам последняя игра сине-бело-голубых?

– Ты о чем, Кирилл?

– Да о «Зените», о чем еще. Ездили на стадион?

– Я? Да ты с ума сошел. Я никогда футболом не увлекалась. Пусть этим мальчишки-подростки занимаются.

Мы распрощались и пошли на выход. Ирэна Генриховна все порывалась напоить нас чаем, но мы спешили и отказались. А жаль. Мало что может быть лучше, чем выпить чаю в такой компании. Обсудить новые книги, поругать знакомых писателей, поделиться ожиданиями, записать себе что-нибудь, чтобы потом купить и почитать. Я прямо физически почувствовал, как соскучился по такому простому, но важному отдыху.

Машина стояла на месте. В этот раз я был внимательнее, а потому покрутил головой во все стороны и заметил в конце улицы большой черный внедорожник. Может быть, разыгралось воображение, но мне это совсем не понравилось.

Мы выехали и по навигатору, чтобы не путаться в проездах с односторонним движением, стали выбираться из Вырицы.

– Карпов, слушай, а почему ты про «Зенит» у Ирэны спросил? Это какой-то тест или ты просто решил бабульку потроллить?

– Ну, во-первых, еще раз назовешь Генриховну бабулькой – и я тебя отшлепаю. Никакой эротики, исключительно в воспитательных целях. Тоже мне, зумер малолетний.

– Я миллениалка!

– А мне без разницы. Ирэна Генриховна – красивая женщина, а никакая не бабулька! А во-вторых, да, спрашивал специально. Дело в том, что в реальности, если я ее правильно помню, мало было таких любителей футбола, как она. Яростная болельщица, хотя по виду так и не скажешь. Она меньше домашних матчей пропустила, чем у меня на руках пальцев. В любую погоду, с неизменной сидушкой и фляжкой коньяка, спрятанной в декольте, – ездила, болела, орала кричалки. Кстати, а вот сейчас даже не знаю, получается ли у нее проносить алкоголь, нынче вообще все сложно стало. Надо будет спросить у настоящей Генриховны, когда выберемся из этой круговерти.

– А в этой реальности она не болеет за «Зенит»?

– Точно. Я же тебе говорил, у меня есть ощущение, что этот мир кто-то генерирует вручную. Фото Генриховны я тебе показывал, поэтому нас встретила библиотекарь, в принципе похожая на реальную. Но не она.

– Это ты по болению за «Зенит» определил?

– Раньше. Она вообще выпить не предложила, и от чая мы отказаться смогли. С настоящей Генриховной такое бы не прокатило.

До Никольского мы долетели за полчаса. Долго ли умеючи? Вокруг забор, серьезный такой, чтобы психи не пролезли наружу, и КПП с угрюмым охранником. Если просунуть голову в забор, неподалеку от КПП можно было даже увидеть кусок усадьбы, той самой.

На радостях Наташа бросилась меня обнимать. Я вяло пытался отбиться.

– Погоди ты. Ну вот пришли мы – и что теперь делать? Судя по забору, он тут сплошной, по кругу, что логично. Также вон камер сколько. Что ты предлагаешь – штурмовать психушку? А с какой целью? А сможешь ли ты пройти дальше?

– Ладно, тогда что ты предлагаешь? Давай я схожу и узнаю, что там да как?

Наташа вернулась буквально минут через пять. Там вообще просто. В приемный день, завтра, например, приходишь с паспортом с 10 до 12, называешь к кому – и проходишь. Сегодня да, уже точно не пропустят.

Времени было еще много, и я уговорил Наташу ехать в Кремено, на кладбище. С одной стороны, потому что делать особо все равно нечего, а с другой – я планировал на кладбище получить подтверждение своей теории. Я рассказал о ней Наташе, опасаясь, что она посчитает меня психом, однако после долгих размышлений Наташа сказала, что для той сумасшедшей ситуации, в которой мы оказались, это и в самом деле более чем разумно.

Размышлял я следующим образом. Мир вокруг нас был вообще ненастоящий. Он словно искусственно поддерживался в каком-то странном «гомеостатическом» состоянии. Гораздо проще это делать вручную, чем прописать такие законы, что были бы логичны и исполняемы. Мы были словно в какой-то колбе, где проходил эксперимент, искусственно созданная ситуация, в которой от нас требовалось что-то сделать. И мне хотелось верить, что я понимаю, что именно от нас требовалось.

Но точный ответ я мог получить лишь на кладбище в Кремено. Или мне казалось, что я могу его там получить.

Мы заехали на дачу, взяли запасных вещей на случай, если намокнем, когда поплывем через реку, взяли с собой перекусить – я заметил, что еда почти закончилась и завтра придется ехать ее покупать, – и погнали в Кремено. Машиной мы продолжали пользоваться только одной, хотя на писк сигналки двери исправно открывались у обеих. Может, какой иррациональный страх из детства, типа сел не в свой, неправильный трамвай – исчез. Но вот хоть убей, второй «Дастер» казался каким-то странным и пугающим. Я в один момент даже думал увезти его подальше в лес, но это бы только добавило проблем, в случае если его найдут. Да и возвращаться пешком из леса желания не было.

В Кремено мы остановились на том же самом месте, куда в прошлый раз причалили. Я надул лодку и пригласил Наташу. Мы оттолкнулись и поплыли куда-то туда, где, судя по карте, было кладбище.

Я молчал, все время гоняя в голове одну и ту же мысль, а вот Наташе точно хотелось поболтать:

– Ты знаешь, Карпов, а ведь это, наверное, правильно, когда кладбища разбивают вот так, за рекой. И тут дело даже не в том, что это как в детской книжке о греческих мифах. Наверное, это тот самый момент, когда жизнь делится на до и после, и нужно время, чтобы привыкнуть к этому после. Встретить его, прочувствовать, понять, что оно стало совсем-совсем другим и жить как раньше уже не получится, даже если очень-очень хочется.

И вот мы с тобой плывем и, если подумать, мечтаем о том, чего точно с нами не случится. Мы хотим жить как раньше, как это было до того, как мы пересеклись и закрутилась вся эта хрень. Ты хочешь вернуться к своей семье и нормально провести отпуск, я тоже хочу вернуться. Да, ты будешь смеяться, но я реально готова принять свою ситуацию полной задницы, все рассказать, получить фунт презрения от родных и близких и жить как раньше. Как было до всего этого.

А так уже не получится. Никак. Может, и будет хорошо, но явно по-другому. Мы уже пересекаем свою реку и пока еще не понимаем, что там, за рекой, но пятой точкой чувствуем, что, даже если там будет все нормально, «как раньше» уже никогда-никогда не получится. И нет ощущения обиднее, и нет боли сильнее, чем плыть и знать, что именно ждет нас там, на том берегу.

Мы всегда плывем, всегда ждем, всегда надеемся на тот берег. Просто боимся оглянуться и увидеть, что за спиной остались те самые вещи, что создавали нас, радовали нас, заставляли двигаться дальше. Все это осталось позади, в прошлом, и никакого возвращения уже нет. Все, что у нас есть, только надежда, что, двигаясь дальше, мы встретим что-то новое, другое, хоть чуть напоминающее то, что мы оставили позади, на этом берегу.

Я молча греб, а в глазах у меня стояли слезы. Странная история: взрослый серьезный мужик сидит и плачет, просто так, над тем, что никогда не случится и никому не под силу вернуть. Наташа перегнулась со своей скамеечки и погладила меня по щеке. Я хотел ей сказать, насколько я благодарен, что именно она стала моим спутником в этой странной реальности, но не стал. Подумал, что не вовремя, да и поводов впереди будет достаточно.

Наташа отвернулась и сказала, стараясь не смотреть на меня:

– Кстати, спасибо, что вчера спас. Хорошо, что на тебя эти песни не подействовали. Мне было бы очень неприятно уйти с этими жуткими фигурами. Кстати, я же даже с закрытыми глазами понимала, что мы идем в проход и чувствовала, что я на своем месте. Не спрашивай почему и не проси объяснять. Просто вчера я была с такими же, как я, и реально благодарна тебе, что на тебя это не подействовало.

Я повел плечами. Разберемся с психушкой – авось поймем, что это было.

Лодка ткнулась носом в песок и остановилась. Мы уже были на месте, и ничего не оставалось, кроме как идти вперед. Дальше медлить было просто нельзя.

Обычное поселковое кладбище, мало чем отличающееся от других. Памятники и кресты, словно приникшие к крутому оредежскому берегу. Мы постепенно поднимались наверх по склону холма, рассматривая надписи на могилах. Здесь не было места чему-то плохому и злому – только спокойствие. Первой мы заметили могилу Павла Сергеевича Корнеева. Памятник ставить никто не стал, так и остался металлический крест с табличкой и фотографией на эмали.

Обычный дядька лет шестидесяти, грустные глаза и уставший вид. Цветов рядом нет, выгороженная территория заросла бурьяном.

– А где же могила Ирины Корнеевой?

Я показал на холм чуть выше. Там, на самом верху, стоял небольшой памятник. Не привычная для наших мест черная плита, а скорее небольшой обелиск, высокий столб, сужающийся кверху, из светлого камня. На одной из сторон, обращенной к реке, был мастерски выгравирован портрет улыбающейся девушки с развевающимися на ветру волосами. Иришка. Именно такой я ее и запомнил. Мне кажется, что я даже мог вспомнить, с какой именно фотографии художник брал изображение.

И все, больше ничего – ни имени, ни дат. Вроде могила и есть, а вроде и нет ее. Перед памятником даже не было возделанного кусочка, который обычно засевают цветами. Просто трава как впереди, так и позади обелиска. Я внимательно обошел его по кругу и на задней стороне нашел то, что искал. Тут тоже была надпись, сделанная черным перманентным маркером: «Thank you Mario, but your princess is in another castle».

Точно, отличная шутка, полностью подтверждающая мою версию. Я присел прямо на траву возле памятника. Наташа, как настоящая девушка, сначала постелила куртку и лишь затем присоединилась ко мне. Мы сидели и смотрели, как лето дожигает еще один погожий августовский день, как небольшие березки уже начали разменивать свои зеленые листья на желтые по самому невыгодному, почти осеннему курсу. С реки шумно взлетали, а потом так же громко садились разожравшиеся за лето утки, спешащие максимально отъесться перед началом сборов на юг.

Наташа показала на обелиск.

– Так это она?

Я кивнул.

– А фраза про принцессу – это какой-то намек?

Я снова кивнул.

– Это же отсылка к «Денди», к играм про братьев Марио. В конце каждого уровня отважный прыгающий итальянский водопроводчик брал очередной замок, спуская флаг, после чего узнавал, что в очередной раз ошибся и его принцесса совсем в другом замке.

– Я в «Денди» не играла. А в чем намек-то?

– Давным-давно мы играли с Иришкой, что она принцесса, заточенная драконом, а я верный рыцарь, пришедший спасти ее от скуки.

– Обожаю ролевые игры. Тогда расскажи, что ты думаешь и что нам теперь делать?

– Ну смотри. Как мне кажется, рядом с нами кенотаф. Кенотафы – это фальшивые надгробия, под которыми нет тела. Копать я не буду, но уверен, что под этим памятником никакого тела нет. Да он и не похож на нормальную могилу. Родители, вернее папа, слишком любили свою принцессу – и даже фальшивое надгробие поставить ей не смогли? Вот памятник для вида, но не более того. Никаких тебе дат, имен, надписи: «Скорбим и любим нашу доченьку».

– Но почему?

– Ну, судя по всему, ему нужно было как-то скрыть, что на самом деле случилось с Иришкой.

– А она?

– Она с ума, судя по всему, сошла, да. И, скорее всего, как-то прямо серьезно, так, что родители предпочли имитировать смерть, чтобы не было вопросов, и упрятать дочь в психушку.

– Бред какой-то. Впрочем, кому это говорить? – Наташа улыбнулась. – Уж кто-кто, а я прекрасно знаю про всю эту хрень: «честь семьи», репутация и прочее, прочее. Охотно верю, что найдутся и те, кто будет маскировать безумие дочери несчастным случаем.

– Вот. А сейчас я буду говорить совсем странные версии. Пожалуйста, дослушай перед тем, как смеяться.

– Я само молчание, жги же, сиверский Пуаро, вещающий в процессе получения своей удивительной лысины. Сообщи нам свою версию, небинарная мисс Марпл, внимаю тебе, Ханна Монтана на минималках.

Мой гневный взгляд Наташа проигнорировала, но хотя бы перестала шутить.

– Смотри, из чего я исхожу. Вот хоть убей, я не могу поверить, что все, что с нами происходит, это игра природы. Ну не бывает таких самоподдерживающихся ситуаций, где все время что-то происходит, причем связанное с нами. На мой взгляд, происходящее если на что и похоже, то на какой-то сон, сумасшествие или морок. Ну, на что-то такое, когда ты не можешь контролировать ситуацию и находишься внутри, без понимания, как именно выскочить наружу. Гипноз! Вот, точно. Это как будто направленный гипноз.

И поэтому мне кажется – да, опять кажется, но по-другому не выходит, – что у всей сложившейся вокруг нас ситуации есть кукловод, кто-то, кто дергает за нитки. Кто-то конструирует ситуацию для нас и заставляет нас действовать определенным образом. Похоже на то, что с нами происходит? Вот.

Мне нравится идея, что это кто-то, кого знаю я. И мне, хоть убей, кажется, что это именно Иришка Корнеева. Да, понимаю, что обвинять во всех грехах свою неслучившуюся бывшую – это любимая игра мужчин, но мне кажется, что это именно она.

И да, судя по всему, она находится в психбольнице в Никольском. Что она там делает? Я не знаю. Может, силой удерживают, может, что-то похожее. Но нам бы надо туда. Вот я и стремлюсь.

Наташа долго молчала.

– Наверное, Карпов, если я начну с того, что это самый логичный бред, который я когда-либо слышала, ты не удивишься. Это логично и это бред одновременно. У меня есть одно замечание и один вопрос.

Я хмыкнул. По крайней мере, она считала мои мысли логичными. Стакан наполовину полон. Ну а то, что она считает их бредом, я предпочел пропустить мимо ушей. Мы и так находились в самой бредовой ситуации из всех возможных.

– Замечание простое: как в твою логику влезает вчерашняя гибель Олич и все то, что нам нарассказывал Кузнецов? Это же прямо противоречит твоим догадкам с гипнозом и наведенными чарами.

– Честно? Не знаю. Про Олич я думал, что это дело рук какой-то второй силы. Почему я так решил? Ну, наверное, потому, что нам дают информацию только какими-то мелкими подсказками и намеками.

– Неужели нельзя было просто послать с курьером письмо, в котором все рассказать? «Вы попали в аттракцион, правила такие-то, для выхода вам потребуется то или это».

Я кивнул. Наташа потянулась и вопросительно посмотрела на меня.

– А может, она просто стерва?

– Корнеева? Иришка? Да ну ладно, не надо такого даже думать, – я реально обиделся за свою бывшую подругу. – Она хорошая, честно. Смешная, взбалмошная, но не злобная.

– Вот только не надо мне ее продавать. Все равно не получится, меня больше мальчики радуют. Лучше скажи, как Кузнецов сюда подходит?

Я вынужден был признать, что никак. В мою более или менее стройную теорию он не ложился абсолютно.

– Теперь вопрос. И что ты собираешься сделать? Ну вот придешь ты завтра к ней, пустят тебя, к примеру, и что ты скажешь? Здрасьте? Попросишь нас выпустить? Расскажешь, что мы застряли в подмышке Гатчины? Да тебя тут же санитары упакуют и рядом с ней оставят.

– Да не знаю я. Честно. Но давай мы попробуем. А там уже будем думать.

– Идеальный план. Надежный, как бухгалтерский калькулятор.

– Другого у нас все равно нет.

Наташа вынужденно согласилась, сфотографировала кладбище, памятники, и мы отправились обратно.

То, что у нас проблемы, я понял, когда мы еще не доплыли до берега. Неподалеку от «Дастера» стоял тот самый черный «Крузер», что преследовал нас последние два дня, а рядом с ним два мужика, очевидно, дожидающиеся именно нас.

Я показал на них Наташе, и она сразу посерьезнела.

– Что делать будем?

– Ничего особенного. Подойдут – поговорим, а там по ситуации.

Мужики подошли к нам, когда я укладывал в багажник свернутую в большой ком лодку. Два самых обыкновенных мужика бандитского вида, одетых, словно они находились в спячке последние лет пятнадцать. Впрочем, это деревня, тут такое в порядке вещей. Начали они с ходу без приветствий и объяснений.

– Ребята, вот вы скажите, вам что, проблемы лишние нужны?

Когда ты растешь в поселке, подобные предъявы – это нормальная часть твоей жизни. Тут главное – не идти по тексту.

– А ты вообще кто? Что за вопросы?

Мгновение – и мужик, не ожидавший такой реакции, стушевался. Значит, не выросший на улице гопник, привыкший к подобному базару.

– Ты чего сразу бычить? Я же предупредить хочу. Давайте по-хорошему сворачивайте всю эту фигню. Что вы лезете везде, а? По кладбищам ездите, нос свой везде суете?

Я услышал достаточно. То есть не показалось, а это действительно какая-то еще сила, следящая за нами в этом пузыре. Я уложил лодку на место и вытащил баллонный ключ.

– Слушай, давай-ка ты будешь кошку свою дома предупреждать, а? – и замахнулся на него ключом.

На самом деле это было глупо, а то и очень глупо. И мужиков двое, и ствол мог у них оказаться с собой, травмат хотя бы. Но меня они почему-то так достали! На фоне всего, что с нами происходило, обычные гопники казались какими-то совсем уж несерьезными и неопасными. Не знаю почему. Наверное, потому что они были нормальные, живые, обыкновенные какие-то. От них не веяло всей этой потусторонней фигней. Ну гоблины какие-то – так что я за свою карьеру гоблинов не видел? Видел. И еще каких.

Мужики, пятясь, отошли к своему черному «Крузеру» с огромным кенгурятником. А что, такие еще ставят? Казалось, они вообще вылезли откуда-то из конца девяностых. И машина соответствующая, и вид. Они забрались в машину и наконец перешли на конвенциональный язык. Ничего нового, впрочем, но суть понятна. Чем-то мы с Наташей им явно мешали. Почему-то то, что мы делали, их не устраивало. Никак.

Я в ответ тоже загнул пару извилистых колен. Но было видно, что в открытый конфликт они не полезут. Не сейчас, по крайней мере. А вот какой-то подлянки, вроде сгоревшего дома, от них можно ждать запросто. Кстати, сгоревший дом. Тоже похожая на них история, те самые методы, которые можно ожидать.

Затем они закрыли окна, показав нам напоследок пару средних пальцев, и машина рванула с места. Мы с Наташей нервно, но дружно рассмеялись. Ну совсем эти товарищи не вязались со всем, что происходило вокруг нас. Вот реально, как будто они были из какой-то другой истории.

По пути домой Наташа высказала предположение:

– А помнишь, в письме Кузнецова было про появление реликвий из другой ветки реальности? Ну, которые не совпадают с нашей реальностью. Вот эти товарищи, хоть убей, как раз могли похожим заниматься. Толкать барахлишко иномировое за прайс небольшой. Если кто и умеет ходить между реальностями и чувствует себя как рыба в воде, то это вот такие серые мужички.

– Согласен. Держи ушки на макушке. Это может показаться, что они неопасные. Если со спины подойдут, и охнуть не успеешь. Особенно если они действительно делают на этом приличные деньги. Такие мужики быстро избавляются от всех, кто им мешает. Вспомни сгоревший дом Олич, вот это они легко могли сделать.

Наташа кивнула в знак согласия.

Мы доехали до дома, выгребли остатки еды из холодильника и практически молча съели их. За сегодня мы устали «по-взрослому». Я так определил это состояние, появившееся после тридцати. Когда вроде особо ничего не делал – ездил по магазинам, мотался, побеждая бюрократию в какой-нибудь налоговой. То есть вроде ничего сложного или серьезного. А к вечеру понимаешь, что устал как собака и делать не хочется вообще ничего.

Затем, так же молча, начали собираться ко сну. Наташа подошла ко мне и как-то очень буднично поделилась:

– Карпов, слушай, можно я с тобой в одной комнате лягу? Мне страшно очень.

– Да не вопрос, надо так надо. А чего боишься-то?

– Что я так же, как и вчера, уйду ночью. Понимаешь, я реально чувствую, что мне туда хочется. Даже не так – мне туда нужно, хоть убейся. Меня тянет уйти с ними, и, пожалуйста, просто не дай мне этого сделать.

Я кивнул.

Перед сном я еще раз обошел дачу по периметру, закрыл парники, собрал падалицу в ведро, поставил в сарай к еще трем таким же ведрам, наполненным портящимися яблоками. Вот хоть убей, прямо в этот момент я четче всего ощущал, что мы находимся в ненастоящем мире. В реальности тут уже были бы мои родители, отругали бы меня, несмотря на возраст, и бросились бы собирать урожай, спасать все гибнущие овощи и фрукты, закатывая их по банкам.

А здесь их нет. Они иногда пишут мне какие-то сообщения, но даже дозвониться до них не получается. Такого в моей нормальности просто не могло бы быть. Никак.

Когда я вернулся, Наташа уже спала, сбросив во сне десяток лет и превратившись в маленькую девочку. Сон делает всех моложе и беззащитнее. Проще всего окончательно влюбиться в девушку, когда посмотришь на нее спящую. Именно в такие моменты мы все выглядим открытыми и настоящими. Я хмыкнул, поправил одеяло и лег рядом с диваном на расстеленный спальник.

Вопреки всем предположениям, спали мы крепко и без происшествий.

Глава 27

С утра, за завтраком, мы пытались разработать хоть какой-то план. Получалось плохо, наверное, потому, что мы оба не понимали, что ждет нас в Никольском. Ну да, это первая психиатрическая больница, ныне Санкт-Петербургская городская психиатрическая больница № 1. Как и в Нижнем Новгороде, имени Кащенко, одного из крутейших психиатров своего времени. Кстати, в Питере можно было на равных услышать три варианта, куда тебя отправят: на Пряжку, в Скворцова-Степанова или в Кащенко. Все три варианта обозначали одно и то же – в сумасшедший дом. Город большой, страдающих головой людей много. Так уж исторически сложилось. Еще и климат подходящий. В общем, вариантов достаточно, это уж не считая диспансеров, по одному на каждый район города.

Но все они находятся, как я думал, в черте города. Та же самая Кащенко спокойно себе работает рядом с Троицким собором, по адресу: набережная Фонтанки, 132. Если вы отправитесь гулять по другому берегу Фонтанки, то обязательно зацепитесь взглядом за странный, неухоженный желтый дом за высоким забором, украшенным неровными витками колючей проволоки. Вот я всю жизнь считал, что это и есть основная Кащенко. Психиатрическую больницу в Никольском мы, будучи школьниками, так и называли – «психушка в Никольском».

Оказалось, что я был совсем не прав. То здание, что находилось в Питере (кстати, совсем недалеко от больницы Николая Чудотворца, что на реке Пряжке), было лишь Стационарной базой № 2. Основная клиническая база так и работает вот уже более ста лет в селе Никольском, а точнее, в деревне Сиворицы Гатчинского района. Я проезжал эти места миллион раз, ездил на Сиворицкий легкомоторный аэродром прыгать с парашютом. С этого аэродрома, наверное, пол-Питера совершили свой первый прыжок. Чтобы не ошибиться, я открыл на телефоне статью про усадьбу в Никольском и зачитал Наташе оттуда самые важные куски.

История места оказалась очень интересной. Когда Петр Первый возвратил Ингерманландию в состав России, он очень активно раздавал местные земли своим приближенным. К примеру, в десяти километрах от этого места свою усадьбу построил Абрам Петрович Ганнибал, прадед Пушкина. Сиворицы же отошли еще одному сподвижнику Петра – Федору Матвеевичу Апраксину, генерал-адмиралу, одному из создателей российского военно-морского флота. В 1712 году он, повелением Петра, был назначен управляющим Ингерманландией, Эстляндией и Карелией, ну и тогда же построил в Сиворицах деревянную усадьбу и церковь в селе.

Спустя пятьдесят лет село целиком у него выкупил Петр Григорьевич Демидов, известный уральский заводчик. В те времена Демидовы были при деньгах, и покупка села вблизи от увеличивающей свое могущество столицы была выгодным и удобным приобретением. Идея о возможности вырваться из города в спокойное и уединенное место появилась уже очень давно. Именно тогда архитектор Иван Старов начинает возведение большой каменной усадьбы, дожившей до наших дней.

Сиворицы – это не единственная усадьба Демидовых в Ингерманландии. Спустя десять лет у Ганнибала они выкупят «парадное поместье» в Тайцах, километров на двадцать севернее. Там Старов впоследствии развернется и создаст для Демидова и его дочери настоящий дворец с полукруглыми террасами для прогулок.

Здесь же изначально создавалась крепкая помещичья усадьба. Стиль классический, греческий, так укоренившийся на наших землях. Большое, крепко стоящее на земле двухэтажное здание с тем самым бельведером о пяти окнах, что казался мне то ли надстройкой, то ли башенкой. Огромный парк с беседками и искусственным озером. Местный ландшафт позволил создать ротонду с красивым видом и даже небольшой водопад, к сожалению, не доживший до наших дней. Один только парк занимал больше восьмидесяти гектаров, площадь же всей усадьбы переваливает за триста.

В конце девятнадцатого века, через сто тридцать лет, семья Демидовых стала испытывать проблемы с деньгами. В это время они и продают Сиворицкое имение. Покупателей не нашлось, и землю выкупило Петербургское земство для государственных нужд. При помощи императрицы Марии Федоровны (одной из самых светлых женщин в истории нашей страны) был пожертвован миллион рублей и открыта больница для душевнобольных.

Строительством и обустройством центра из Москвы пригласили заведовать Петра Кащенко, одного из лучших психиатров того времени. Но, что гораздо важнее, очень хорошего управленца и организатора. Здесь ему удалось развернуться.

Открытое в 1909 году лечебное учреждение стало передовым для своего времени. Например, обед по стоимости и калорийности был равен нормальному обеду в петербургском ресторане, главный врач жил в отдельном доме из пятнадцати комнат, а каждый врач – в семикомнатном. Петербургское земство даже получило медаль за создание такого центра. После смерти Кащенко от послеоперационных осложнений в 1920 году больнице было присвоено его имя.

После революции тут ничего особо не поменялось, больница продолжила работать. А вот приход немцев в 1941 году стал одной из самых черных страниц в истории больницы. В начале войны на ее территории был размещен госпиталь для раненых. Пришедшие фашисты убили более девятисот больных, четырехсот раненых красноармейцев и нескольких врачей. В здании психиатрического центра они устроили госпиталь для своих раненых. Перед уходом, в 1944 году, немцы взорвали часть зданий больницы.

Спустя пятнадцать лет центр восстановили, построили несколько новых зданий. А уже с начала двухтысячных усадьбу стали облагораживать. В бельведере открыли музей, отреставрировали часть внутреннего убранства, и все это – не прекращая лечить больных.

Наташа жестко объявила, что должна пойти со мной. Я не отказывался. А вдруг там, внутри, и в самом деле сидит добрый Гудвин, который выдаст нам сердце, мозги и отправит обратно в Канзас? Было бы глупо не использовать этот шанс.

А дальше Наташу понесло, и еще до того, как мы допили кофе, она предложила с десяток самых разных, большей частью абсолютно нереалистичных идей. По итогу мы выбрали самую простую и банальную. Купить продуктов, разрешенных для передачи, и попросить о свидании. Если Корнеева действительно там и под своей фамилией, а нас спросят, зачем мы приперлись, скажем, что Наташа сводная сестра Ирины Корнеевой, а я ее одноклассник. Немного вранья, но что поделать. Кому это повредит, в конце-то концов.

Машину мы оставили на парковке, а сами под накрапывающим дождем пошли к проходной. В списках больных Корнеева нашлась, тут никаких вопросов. Однако потом нас долго не пускали, ждали врача. Мы с Наташей стояли и нервничали. Почему не пускают – непонятно, просто стойте и ждите. Наконец подошла полная крепкая женщина-врач и объяснила, что к Иришке никто не приходил уже года полтора. А тут мы такие красивые, нежданно-негаданно. И она, Наталья Павловна, не готова брать на себя такую ответственность и пускать не пойми кого.

Мы выложили свою легенду, но по лицу врача было видно, что она нам не верит ни на грош. Она не возражала, не пыталась поймать нас на противоречиях, просто стояла и щурилась, пытаясь решить – просто прогнать нас или все-таки пустить, тем более что никаких явных препятствий для нашего посещения не было. У нас трижды проверили и переписали паспорта, после чего все-таки пустили. Разрешенные продукты тоже проверили трижды, почему-то заставив выложить плавленый сыр.

Мы шли по огромной, идеально вылизанной и ухоженной территории. Врач решила сменить гнев на милость и по ходу действия рассказывала нам о больнице. Было видно, что это ее самая важная и любимая тема.

За время, пока мы шли, она успела сообщить и о том, что сейчас здесь содержится более тысячи больных, и о том, что два года назад они получили почетную грамоту как лучшая клиника для душевнобольных в России, и о том, что завтра Яблочный Спас и все больные вечером соберутся на спектакль, который они сами готовят на открытой сцене. Сцену нам тоже показали.

Затем нас подвели почему-то не к отделениям, а к главному зданию. Наталья Павловна остановилась и начала нас инструктировать.

– Вы только поймите: Ирина – женщина нестабильная, у нее бывают срывы, бывают проблемы, иногда она может не узнавать никого неделями, порой память возвращается и она все помнит. В периоды ухудшения состояния может быть очень агрессивна, собственно, именно так она сюда и попала. Без опасности для окружающих у нас, вы же понимаете, никого не положат в больницу. Чтобы не травмировать девочку, встреча будет проходить в музее, размещенном в бельведере, и только при наблюдении лечащего врача и Натальи Павловны.

Мы кивали, соглашаясь, а я все думал, что же мы скажем, когда увидим Иришку, тем более под пристальным присмотром других людей. И мне казалось, что эта наша идея абсолютно тупая и глупая. Впрочем, отступать уже было некуда.

Мы поднялись по богатой отреставрированной лестнице на второй этаж, а затем и в бельведер. Просторное помещение, действительно что-то вроде небольшого краеведческого музея. По стенам портреты, на которых я узнал Апраксина и Демидова. Петра Кащенко, чем-то напоминавшего Антона Чехова, я не признал, но он был крупно подписан.

Наташа прилипла к окну и смотрела на прекрасный, выверенный до мелочей двор усадьбы. Аккуратное искусственное озеро, ухоженные клумбы с цветами. На большой поляне строители продолжали готовить сцену к завтрашнему представлению. Я тоже засмотрелся на эту красоту. Все время забываю, в каких красивых местах мне повезло жить.

А затем в сопровождении врача в комнату вошла Иришка. Я обернулся, поймал ее взгляд и уже не мог отвести от нее глаз. Она почти не изменилась, все такая же красивая принцесса с чертиками в уголках улыбающихся глаз на немного заострившемся и посерьезневшем лице. Исчезли длинные волосы, добавились заметные морщинки. Странно в таком возрасте, хотя нужно учесть, что тут все ходят ненакрашенные. Неважно, я все еще не кривя душой готов был сказать, что она одна из самых красивых женщин, когда-либо встреченных мной.

Иришка улыбнулась.

– Ты? Наконец-то.

Согласно легенде, я начал представлять Наташу, а затем пытаться путано объяснить, зачем мы сюда приехали.

Иришка отвечала абсолютно невпопад.

– Молодец, что приехал. Давно жду. Ты только и смог. Ты только. Уходить пора.

Казалось, будто она думает о чем-то еще и на разговор уже не остается ни сил, ни желания. Она смотрела на меня, словно не веря, что я – это я.

Это походило на какую-то странную шифровку. Наташа молчала, доктора тоже, а Иришка говорила со мной, да только я ничего не мог понять. Отдельные слова и фразы, между которыми длительные паузы, – казалось, она подбирает слово за словом, да так и не может подобрать.

– Вся проблема в зеркалах. Нужен поступок. Раз уж мир перевернутый. Только не говори. Молчание – оно золото.

Но мне казалось, что я тоже должен сказать в ответ хотя бы что-то. Согласитесь, как-то глупо просто кивать все время. Кроме того, я хотел посмотреть на ее реакцию.

– Ира, а мы тут были в Старом Плёсе, представляешь?

Наверное, зря я это сделал. Сколько раз мне говорили: «Молчи, Карпов, сойдешь за умного». А я так и не усвоил этот урок. Увы.

В одно мгновение Иришка изменилась, внутри нее пробудилась хищная когтистая птица. Она будто стала выше, плечи развернулись, голос стал выше, и в нем появились мерзкие и холодные стальные нотки. Передо мной стоял совсем другой человек, и в этой новой и пугающей женщине не было ни капли прежней Иришки.

– А мне-то почему должно быть не пофиг, а, Карпов, где ты там был? Тебя не было пятнадцать лет, и все это время тебе было пофиг, просто пофиг, где я и что со мной происходит. А тут ты сразу бежишь на цырлах – ох, я приехал, скучал, хотел тебя увидеть, здрасьте. Стены покрасьте. Дорогой мой неудавшийся женишок и одноклассник, вот скажи, почему я сейчас вообще с тобой должна разговаривать? Почему я должна снизойти до этих встреч?

Что ты мне нового и интересного расскажешь? Как без меня отлично живется? Семья, дети, Питер, совсем успешный и напрочь забывший всех, с кем был близок. Вот ответь мне, почему ты пришел сюда только сейчас? Почему ты не отвечал на мои письма, когда уехал учиться?

Я молчал, не понимая, что ответить. И у меня действительно не было никакого ответа на ее вопросы. Ну не скажешь же, что не отвечал, потому что не хотел. Хотел строить и создавать все новое, хотел пробовать себя. Да и вообще, разве это не она так и не ответила на все мои ухаживания?

Краем глаза я видел, что врачиха и сестра напряглись, но не спешат хватать Иру и оттаскивать ее. А значит, подобных сцен они уже насмотрелись. Наташа тоже молчала, но с начала разговора она вообще ни слова не произнесла, и это было так на нее не похоже.

Когда Бог раздавал суперспособности, он выдал мне самую странную и бесполезную. Я придумываю идеальные ответы на любые словесные выпады в свой адрес. Такие, что могут на месте уничтожить собеседника, переворачивают разговор с ног на голову и способны поставить на место самого зарвавшегося хама. Увы, но эти идеальные ответы приходят ко мне только поздним вечером, сразу перед сном. Именно тогда я наконец понимаю, что именно надо было сказать, но это, как и всегда, поздно, слишком поздно. В этот раз произошло то же самое. Я смог выдавить из себя только жалкое:

– Но ведь это ты отказалась со мной встречаться…

Иришка захохотала. Страшно, грубо, запрокидывая голову.

– А ты хоть пробовал? Добивался? Старался? Карпов, да ты за кого меня держишь? Может, я тебе и дать должна была из жалости?

И вот тут заговорила Наташа. Казалось, что она лениво роняет ничего не значащие фразы, но каждая из них вдавливала в пол и выбивала дух.

– Послушай меня. Если ты облажалась и упустила свое счастье, это не повод сейчас орать и беситься. Сама виновата. А вот это «сперва добейся» оставь для совсем убогих. Тоже мне, Серсея комнатная.

Воцарилась тишина. Ира метнула в мою сторону уничтожающий взгляд, смачно плюнула на пол, развернулась и пошла на выход. Уже выходя из комнаты, она бросила только одну фразу:

– И чтобы этих неудачников я никогда здесь больше не видела. Еще и проводницу с собой притащил. Никаких встреч и передач. Аривидерчи, неудачники.

Казалось, что все поменялось, именно она здесь главная и именно она повелевает врачами и медсестрами. Спустя несколько секунд мы услышали, как она спускается по лестнице, и воцарилась тишина. Сестра опомнилась первой и побежала вслед за ней. Наталья Павловна постаралась сгладить произошедшее:

– Она, когда в ремиссии, вообще нормальная, мы ей потому и разрешаем по территории гулять самостоятельно. А вот когда приступы… Ну, вы все сами слышали. Вот так. Наверное, действительно приходить больше смысла нет. Вот. Передачу забирать смысла тоже нет. Да?

Я был оглушен и опустошен. Последним, что меня сейчас интересовало, был полиэтиленовый мешок с продуктами, который мы привезли с собой. Пусть они его хоть выкинут. Пофиг. Меня только что трепали, как половую тряпку, и унижали, как какого-то пацана. Но, что еще хуже, это меньше всего было похоже на выход из нашего странного пузыря, в котором мы оказались с Наташей. И что теперь? Всё? Так и оставаться жить в этом странном искусственном мире под колпаком в сорок километров диаметром, без нормальных людей и родных?

Это конец? И дальше не будет уже ничего хорошего? Всё? Пока нас вели к выходу из психиатрической больницы, я был готов выть от горя. Я ведь реально верил, что на этом месте мы найдем выход. И пофиг, на что он будет похож. Ведь всё, всё, что мы находили, указывало именно на это место. И тут такой облом! За что нам это? Почему именно я влетел в подобный переплет, ну что со мной не так?

Наташа увидела мое состояние и, когда мы оказались за воротами, сразу подошла и обняла меня. Молча, просто обняла и держала, пока я не успокоился. Я был ей за это благодарен, как никому другому на свете. Наташа стала частью моей семьи, более того, она и была моей единственной семьей в этом странном и пустом мире.

Глава 28

На обратном пути Наташа продолжила меня утешать.

– Ну чего ты так расклеился? Ну, оказалась бывшая стервой, скажи спасибо Богу, что отвел, что она не твоя нынешняя. Ну а то, что не отправили нас обратно в наш мир, так что ж. Ну будем дальше думать. В конце-то концов, сидим хорошо. Приедем сейчас и будем думать, что дальше делать. Вот только еды у нас нет. Карпов, не куксись. У тебя с деньгами нормально?

С деньгами у меня было нормально, за последние дни я ни на что особенно не тратился. А на карточке грели карман отпускные, так что проблем в покупке продуктов я никаких не видел. Мы остановились возле магазинчика в Куровицах, деревне неподалеку. К сожалению, место на парковке было занято какой-то фурой, вставшей так, что больше места просто не было. Пришлось останавливаться на противоположной стороне дороги. В магазине мы набрали всего, чего только можно, и, как сказала Наташа, «вкусного побольше, чтоб обиду зажирать».

Уже после того, как мы расплатились на кассе, Наташа вдруг вспомнила, что не взяла семечек. Я эту южную историю не очень люблю, но знаю, как жители Кубани и Ставрополья неравнодушны к щелканью семечек на завалинке. В этих местах в большинстве станиц это, скорее, какой-то спорт, часть жизни. Наташа вытащила у меня из кошелька купюру в сто рублей и абсолютно счастливая, как ребенок, рванула выбирать семечки.

Я укладывал пакеты в багажник, когда увидел, как она выскочила, довольная, из дверей магазина и побежала ко мне, на ходу показывая пару красных пакетиков. Уже в этот момент я нутром почувствовал, что что-то не так, но не успел ни отреагировать, ни хотя бы крикнуть: «Берегись».

Когда Наташа переходила дорогу, из ближайшего съезда с дороги выскочил огромный черный джип с хромированным кенгурятником и ударил хрупкую девчонку, подкинув на пару метров над землей. Словно марионетку, Наташу швырнуло вверх и отбросило почти к моей машине. Джип, не снижая скорости, умчался, не оставив никакой возможности его догнать.

Да я и не хотел догонять. Я бросился к Наташе. Она была жива, но дело было очень плохо. Изо рта шла кровь, на бедрах, куда пришелся удар кенгурятника, светлые джинсы быстро пропитывались кровью. С ноги сорвало один кроссовок, остался только дурацкий детский носок с Микки-Маусом. Наташа дернула головой от боли, и я увидел, что из уха у нее тоже идет кровь. Она умирала – и умирала очень-очень быстро.

Наташа посмотрела на меня нормальным, осмысленным взглядом и вдруг улыбнулась. Это выглядело страшно: девушка в крови – и вдруг улыбается.

– Карпов, миленький, Кирилл, – она говорила совсем тихо, почти шепотом, – я-то уйду сейчас, а тебе выход придется самому искать.

Вокруг стоял солнечный день, к нам бежали люди, кто-то рядом уже вызывал скорую. А я сидел, гладил по голове лежащую в пыли Наташу и ничего не мог сделать, чтобы ее спасти. Я просто чувствовал, как жизнь ее покидает.

Она закрыла глаза, застонала, затем снова и, собравшись с силами, сказала только:

– Ты пойми, если мир ненормальный, то и решения нужны такие же. Больно…

Я просил ее не закрывать глаза; срываясь на крик, твердил, что мы уже вызвали скорую, требовал жить. Тщетно. Больше она ничего не сказала. Наташа закрыла глаза и пока еще дышала. Минут через десять, когда кто-то из толпы заорал, что едет скорая, стало понятно, что уже поздно. От доброй, смешной и удивительной девчонки осталась только сломанная окровавленная оболочка. Наташа умерла.

Остаток дня я провел в тумане. Сначала скорая, зафиксировавшая смерть, затем ожидание труповозки, после протоколы в полиции, вопросы, на которые нужно отвечать, слова, которые приходится находить. Я отвечал, говорил, перечислял и подписывал там, где это требовалось. Пытался объяснить, кем мне приходится Новикова Наталья Сергеевна 1999 года рождения. Мне отдали Наташин разбитый телефон, просили оповестить ее родственников, чтобы это было быстрее.

Не до конца отлаженная бюрократическая система вела меня, словно плохо движущуюся марионетку, от одного документа к другому. Сам я бы вряд ли что-то сделал, но меня направляли, просили, сочувствовали и пытались угостить сигаретами.

Вечером я заехал в магазин, практически на автомате купил литр дешевого вискаря и две пачки сигарет, ответив на кассе: «лишь бы не ментоловых». Еды у меня был целый пакет в багажнике, если он не сдох на жаре. Впрочем, на еду мне совсем было пофиг.

Когда вечером я добрался до дачи, то просто физически ощутил себя опустошенным. Мне было некуда идти, не с кем и не о чем говорить. Я стоял посреди пустого дома и слышал только тиканье часов.

Мне казалось, что я оказался в скафандре, который надежно защищает меня от всего, что пытается пробиться снаружи. Я не чувствовал запахов, не слышал звуков птиц и проезжающих машин, не чувствовал, тепло сейчас или холодно, и только тиканье часов как-то пробивалось в мой скафандр, мою самую надежную защиту, заполненную внутренним горем и пустотой.

Ложиться было еще рано, поэтому я заставил себя делать хоть что-то. Попытался убраться, но, когда я зашел в комнату и увидел там Маринины или уже Наташины вещи, разбросанные футболки, косметику, валяющийся детский рюкзачок с игрушками, я чуть не умер прямо там. Тихонько, как контуженный, я вышел на улицу и пошел топить баню. Надо было сделать хоть что-то.

Кончался день. Я сидел на ступеньках у входа и, дожидаясь, пока разогреется баня, жадно курил сигарету за сигаретой. Мысли бежали по маленькому кругу, как цирковые лошадки, и каждая из них была болезненной и неприятной. Мне требовалось отвлечься от них и нормально подумать, что теперь делать. Для того я и курил – наверное, впервые со студенческих времен.

Я пытался вытащить зацепки, понять, что из увиденного или услышанного сегодня было действительно важным. Иришка, которая сошла с ума (кстати, а уже сошедший с ума может с него сойти повторно?), услышав про Старый Плёс. Может, это был какой-то пароль, кодовое слово? Ведь сначала я видел перед собой одного человека, а затем, спустя секунду, совсем другого. На нее ни капли не похожего.

А может ли тогда быть, что это как-то связано с надписями, сделанными маркером, и длинной цепочкой подсказок? Мне не хватало данных, и я пытался вытаскивать их, откуда только возможно. Я чувствовал, что эту задачу можно решить и раскрутить.

Это как в шахматах. Когда играешь на любительском начальном уровне, часто кажется, что хорошего решения после этого хода нет и не было. Когда тебе его потом показывают, ты изумляешься и не веришь, что его можно было «поднять» во время игры. А вот если тебе эту ситуацию дадут потом отдельно как задачу и попросят решить – шансов, что ты справишься, гораздо больше. Ты не находишься в процессе игры, ты стоишь перед задачей, и, что еще важнее, ты твердо знаешь, что она имеет решение. По крайней мере, тебе именно так сказали. Потому и решаешь.

Уже сидя в парной, я начал потихоньку распутывать те ниточки, что казались мне с самого начала основными. Во-первых, наиболее важными фразами из Иришкиного монолога казались: «Не говори, молчание – золото» и «Только ты и смог». Если возвращаться к версии о принцессе в замке, которую охраняет дракон, то это больше всего похоже на попытку заставить меня молчать, не говорить. Увы, я тогда это не считал, не услышал. И, скорее всего, привлек внимание «дракона», который за ней следит и может «отвечать от ее имени».

Звучало это как полный бред, но что поделать. Другие варианты были гораздо-гораздо хуже. Они были куда логичнее, но все об одном – я сошел с ума, я брежу, я сплю. Ну уж нет, если этот мир крякает как утка, выглядит как утка, то и яйцо с иглой Кащея я собирался доставать из него самым обычным способом.

Кстати, мне показалось очень символичным, что, по сути, и Иришка, и Наташа говорили об одном – от меня требуется выйти за грань обычного поведения и сделать что-то в духе этого мира. Обычное – это обратиться в полицию, написать в Спортлото или уехать и выбросить ситуацию из головы. Ни один из этих вариантов не подходил. Совсем.

А значит, мне потребуется придумать что-то совершенно сумасшедшее, но при этом логичное в канве этого мира. Спустя час, когда я уже убирался после парной, эта идея наконец пришла ко мне. Она казалась феерически, просто фантастически сумасшедшей, но в логике ей не откажешь. Я пробежался по возможным вариантам ее исполнения и понял, что все сложно, но реализуемо. Правда, завтра мне понадобятся светлая голова и максимальная работоспособность. Поэтому я без сожаления убрал и вискарь, и пару бутылок колозаменителя в багажник.

Шанс у меня был всего один, и я планировал использовать его по максимуму.

Коляну я смог дозвониться только в 11 утра, и то он был мной абсолютно недоволен. В его честный выходной, да еще после того, как он вчера вечерком перебрал, кто-то звонит и требует вставать и тащиться в гаражи. Удивительно, но, несмотря на долгое ворчание, Колян спокойно согласился встретиться. Я не успел припарковаться возле гаража, когда он подошел и начал открывать замки, ловко орудуя ключами с большого кольца. Это было так похоже на любимый нами в детстве «Форт Боярд», что я не сдержался:

– Привет, Паспарту! Нам нужен седьмой ключ! Фелиндра, поверни голову тигра!

– Старец Фура уже ждет вас в своей башне. Ты лучше ответь, Кир, ты зачем меня в такую рань поднял? Если окажется, что дело только в лодке, я тебя в этом гараже на все выходные запру, будешь питаться только солеными огурцами и думать о своем поведении.

– Колян, тут такое дело щекотливое. Вот как хочешь, а мне просто позарез нужен ствол.

– Кир, а ты ничего не попутал? Я тебе что, супермаркет в Айове? Нет? Тогда почему ты считаешь, что у меня может быть ствол, да еще я буду готов дать тебе его? Опять двадцать пять, сколько лет тебя не было, и тут появился и сразу с запросами – дай лодку, дай ложку. Тебе не кажется, Кир, что нормальные, качественные одноклассники так не поступают? Они, во-первых, друзей своих школьных не забывают, вот совсем, картинки смешные им, там, посылают, с днем рождения поздравляют, в соцсетях добавляют и морду от них не воротят. А во-вторых, они не появляются, только когда возникли проблемы и нужна помощь.

Колян все бурчал и бурчал, а я терпеливо слушал. По правде говоря, он был прав. Говорят же всякое про колодец, из которого придется отхлебнуть всем нам. Вот я и пил сейчас полной чашкой, терпеливо снося все упреки и порицания. Впрочем, надолго Коляна не хватило. Не в его характере было дуться месяцами.

– Ствол, говоришь? Небось, серьезное что-то? Еще чтобы несвеченный? Не, Кир, прости, но нормальный огнестрел я тебе не дам. Никак. Могу предложить травмат «Гроза», все десять патронов на месте. Ну или «Удар» есть.

Я помотал головой.

– Лучше травмат. Только ты скажи, откуда он у тебя нарисовался, чтобы потом понимать, что мне шить будут, если я с ним попадусь.

– Ничего не будут, – обиделся Колян. – Приехал к нам тут как-то один капитан с корочками. Выделывался на все деньги, вот прямо как в последний раз. Честно говорю, таких отрицательных персонажей еще поискать надо. Ну и обронил он, когда уезжал, а мы, вспомнив все хорошее, решили не говорить ему, что нашли пропажу.

– Отличная история, я вот прямо чувствую, как мне, кроме незаконного приобретения и хранения огнестрельного оружия ограниченного поражения, еще и за кражу дадут.

– А ты не попадайся, – подытожил Колян. – И вообще, не хочешь – не бери. Я его тебе что, продаю, что ли? Но, по крайней мере, убийства на нем нет, это я гарантировать могу. Заметь, я же тебе его не продаю, а так, как своему. Не понадобится – вернешь.

И Колян, не дожидаясь ответа, полез куда-то в глубину гаража. Вдоволь постучав какими-то железяками, он вернулся и вытащил «Грозу», лежавшую в хорошо промасленной тряпке.

– Что я тебе должен-то за это?

Колян прекратил стирать ветошью масло с пистолета и пристально посмотрел мне в глаза.

– Да ничего, Кир, не чужие же люди. Но если потом не вернешься и не расскажешь, нафига брал и чем дело закончилось, я огорчусь, очень огорчусь. Кстати, ты свой город-то нашел заброшенный?

– Нашел. Блин, точно!

Я хлопнул себя по лбу и бросился вытаскивать лодку из багажника. Вместе с лодкой я достал бутылку виски.

Колян осмотрел лодку, виски. Хмыкнул.

– Зря ты это, лишнее.

Впрочем, виски забрал и, судя по всему, остался очень доволен.

Следующей остановкой стал аэродром Сиворицы. Народу было не так и много, и я легко обнаружил Дашку и Леху в нашем любимом ангарчике, служащем и штабом, и комнатой отдыха. На неокрашенных стенах все так же висели плакаты, из которых выделялся самый важный: «Хороший рабочий день хуже плохого парашютного». Это главная максима, которой тут жили. Есть время и возможности – укладывайся и прыгай, пока ресурса у купола хватает.

Поток платников позволял более или менее зарабатывать на топливо, а потому здесь была почти круглогодичная жизнь, а над ангарчиком все так же реял голубой флаг с белым мультяшным котом под куполом парашюта. Раньше чуть ниже к древку был примотан пакет от выпитого нами йогурта «Снежок». Производитель опрометчиво написал, что пакет создан из биоразлагаемого материала, и мы поставили эксперимент, отправив пакет «биоразлагаться» под палящим солнцем и регулярными питерскими дождями. Года три по весне он встречал нас, не разложившись ни на йоту. У него даже краска не выцветала.

Сейчас этого пакета уже не было – видно, время и климат все-таки сделали свое дело. А вот Даша и Леша Трушины, одинаково рыжие и солнечные, так и сидели в ангарчике, занимаясь важнейшим для парашютистов делом – разминанием пятой точки. На самом деле от момента укладки до прыжка у парашютистов проходит достаточно много времени, поэтому от шуток про «самый ленивый вид спорта» – просто никуда.

Ощущение это в корне неверное. Сидением на попе ребята занимались только в летные дни. Все остальное время они вдвоем работали на небольшом гаражном автосервисе и зарабатывали неплохие по местным меркам деньги. Судя по отзывам, Рыжие были отличными механиками от бога. И Даша не то что не уступала брату, а скорее превосходила его. Она вообще была более активной.

Даша даже сейчас что-то записывала. Скорее всего, вела бухгалтерию. Когда я пришел сюда, то сразу пошел именно к этим двоим, надеясь, что и в этой сломанной реальности это будут те же люди, с кем я провел свои лучшие годы. Оба они были из нашего поселка и, по идее, с Иришкой должны были пересекаться не раз. А значит, гораздо больше шансов, что они согласятся помочь мне с моей поистине дурацкой и опасной затеей.

– Здорово, летуны! – поприветствовал я их. Естественно, без рукопожатий и объятий не обошлось.

– А ты, значит, прыгнуть хочешь? Решил взяться за старое и вернуться на истинный путь? – спросил Леха.

Кстати, они ведь даже не близнецы, просто брат и сестра, причем Дашка на два года старше. Но когда смотришь на эти два рыжих солнышка, полнейшее ощущение, что они созданы из одного кусочка пламени.

– Хочу. Но всего один раз. Мне надо бы хороших знакомых разыграть и приземлиться прямо посреди праздника.

Леха кивнул – мол, никаких проблем.

– Только за подъем заплатишь?

– Я бы ваш купол взял, ПО-16 или «Талку».

Тут в разговор вступила Даша.

– Чую я, что это ни разу не розыгрыш. И купол ты, скорее всего, вернуть нам не сможешь?

Я покачал головой.

– Скорее всего, действительно не смогу.

– Так, может, возьмешь, что подешевле – Т-4 или хотя бы УТ-15?

– Тоже не могу, мне нужно на точность приземлиться и купол потом отстегнуть быстро.

Даша посмотрела на Леху.

– Младший, ты чуешь, чем пахнет? Это г…, я тебе точно говорю. И Карп по старой дружбе собирается влезть в него сам и еще нас затащить заодно.

Затем она обратилась ко мне:

– Кирилл, вот скажи честно, какова вероятность, что завтра у нас тут будет сидеть товарищ майор и, тыча мне в лицо куполом, спрашивать, как так получилось?

Я был вынужден признаться, что вероятность такая мало того, что есть, так она еще и достаточно высока. По крайней мере, в реальном мире похищение человека, неважно, больного или здорового, – это самая обыкновенная статья.

– Тогда рассказывай все как есть.

– Окей, вы сами просили. Я хочу выкрасть девушку из Кащенко и увезти ее.

Дашка и Леха очень заразительно захохотали и начали наперебой комментировать и задавать вопросы.

– Кир, ну ведь это шикарная история! Просто шикарная! А фотки пришлешь? А девушка-то в курсе? А тебя за такое самого в психушку не посадят?

Затем Даша посерьезнела и, что-то посчитав в голове, сказала итоговый вариант:

– Ты наш друг, и мы тебе поможем. По-другому просто никак. Но. С тебя пятьдесят тысяч.

– Что входит в сумму?

– Парашют ПО-16, нормальный. Ресурса, правда, прыжков на двадцать осталось, но тебе подойдет. В подарок получаешь прыжок и то, что мы будем до последнего говорить товарищу майору, что тебя до сегодняшнего дня не знали.

Я усмехнулся.

– Да ладно вам, если все получится, то можно честно рассказывать, кто я и что я.

Леха встал со своего места.

– На чем полетим? Тебя на Ан-2 прокатить вместе с перворазниками?

– А давай на «Вильге»? Она мелкая, ее так сразу и не видно.

– Не вопрос, я пойду тогда поднимать планер на высоту, а ты в кабине будешь. Отцепляем планер, а я скажу руководителю полетов, что ищу термики, восходящие потоки для следующего планера. Ну и покручусь над нужным местом. Дальше все от тебя зависит.

Даша кивнула, соглашаясь с братом. Я поехал в Никольское снимать деньги с карточки, а они начали укладывать парашют и готовиться к полету.

Дел нашлось до вечера. Успели и поболтать, и поесть. Затем я отвез машину на стоянку к психбольнице, поставил там так, чтобы в случае необходимости выехать без проблем, а затем на выданном мне самокате вернулся обратно. Я понял, что за всеми сегодняшними приготовлениями еще ни разу не вспомнил ни жену Марину, ни Олич, ни Наташу. Времени просто не было. Сердце кольнуло, но я снова настроил себя на рабочий лад. Сегодня у меня единственный шанс, когда все больные будут на улице смотреть спектакль. И облажаться мне было просто нельзя.

В полвосьмого вечера мы вылетели, четко по Лехиному плану. Он же и сидел за ручкой управления. Рядом сел я с куполом и весь полет пытался поудобнее пристроить пистолет, чтобы он не вылезал. Не могу сказать, что у меня получилось.

«Вильга» спокойно тянула за собой двухместный Л-13 «Бланик». Серебристая «птица» с красными законцовками крыльев послушно тащилась за нами на привязи. Триста метров, четыреста, пятьсот. Леша пошел на резкую горку и расцепил шнур. Пилот «Бланика» сообщил, что приступил к выполнению полетного задания, а мы, запросив руководителя полетов, ушли восточнее.

Здание больницы и сцену рядом с ним я узнал сразу. Я показал на них пальцем, и Леха кивнул.

Мы подлетели поближе, и в ушах раздалось напутственное:

– Давай, спасай свою принцессу, только не рискуй, как дебил. Высота семьсот, у тебя несколько секунд, не тупи! Пошел!!!

Вряд ли кто мог бы сказать лучше. Я открыл дверь и вывалился мешком за борт. Из «Вильги» достаточно сложно выходить красиво, особенно когда не хватает опыта. Ветер привычно ударил снизу. Блин, как давно уже я не испытывал это чувство! Лег на поток и, дублируя движение левой рукой, дернул звено ручного раскрытия – то самое, что пренебрежительно называют кольцом. Парашют послушно наполнился воздухом, и свист ветра мгновенно прекратился.

С земли меня пока не увидели – в толпе внимательно наблюдали за сценой, и я должен был использовать эти секунды полета, чтобы найти Иришку. Блин, слишком много людей. Я понял, что этот кусок плана вот вообще не продуман. Отличный план! Надежный, как весенний лед на речке.

До земли оставалась всего сотня метров, когда я наконец увидел Иришку. Мне повезло, она была без головного убора и я сразу узнал ее пшеничные волосы. Направил парашют туда, понял, что забыл отследить, с какой стороны ветер, и сейчас могу прилично шваркнуться. Но снова повезло, я оказался почти против ветра, погасил скорость и почти красиво приземлился буквально в нескольких метрах от нее. К этому времени меня уже заметили большинство обитателей клиники, на меня показывали пальцами, кто-то радостно кричал. На земле я сразу отстегнул купол, и его потащило ветром в сторону зрителей. Мне кажется, это их только обрадовало. В толпе кричали, кто-то голосил от страха. Ну что, почти нормальная реакция, от обычных людей я бы ждал примерно того же.

Кстати, я так и не успел увидеть, что же за представление сегодня давали. Скорее всего, что-то религиозное, все-таки Яблочный Спас. Я подбежал к Иришке и схватил ее за руку.

– Побежали!

Она смотрела на меня испуганно, но не злобно, а скорее восхищенно и недоверчиво. Как будто запуганный детдомовский ребенок, внезапно получивший приглашение в Диснейленд. При этом с места она не двинулась. Я посмотрел в сторону толпы и увидел, что к нам, судя по форме, пробираются сквозь толпу людей два крепких медбрата.

– Быстрей, побежали! Иришка!

И она побежала со мной. Не могу сказать, что это было красиво – я в подвесной системе, за кофтой неудобно болтается вылезший из-за пояса пистолет. Иришка была в странном «бабушкинском» халате и ужасно неудобных туфлях-тапках, тоже подошедших бы скорее пенсионерке. Тем не менее мы преодолели почти половину пути, когда в спину нам начали кричать, а затем я услышал зычный голос Натальи Павловны:

– Корнеева, стоять, сука! Ты чего удумала?! Я же на тебя, тварь, пожалуюсь!

Я почувствовал, как Иришка почти сразу остановилась. Она успела еще пискнуть что-то вроде: «Берегись», – и вырвала руку из моей. Я затормозил, посмотрел и понял, что она опять в состоянии той же самой метаморфозы. Изнутри брал управление кто-то другой, жестокий и жесткий. Иришка вскрикнула, а я понял, что никакого другого выхода у меня не остается.

Девочек нельзя бить. Вот совсем нельзя. По крайней мере, я это уяснил достаточно давно и более чем четко. Но сейчас у меня не было никакого другого выхода. Совсем.

Я вспомнил все то, что мне вчера наговорила Ира, а затем резко и четко ударил ее кулаком в район подбородка. Боксеры знают, что боковой в подбородок – один из самых мерзких ударов, что только можно пропустить. Если ты не готов, то шансы потерять сознание и получить сотрясение мозга очень и очень велики. Если коротко, то подбородок – это рычаг. Если в него резко ударить, ты подвергаешь мозг движению, и когда он встретится с черепной коробкой, то это все. Нокаут.

Именно это и произошло. Удар, резкая боль в костяшках и пропустившая удар Иришка мгновенно начала заваливаться набок. Мне самому было сейчас едва ли не больней, правда, морально. Я подхватил ее и, как учат на курсах молодого бойца, закинул за спину. Это единственный нормальный вариант нести взрослого человека хоть какое-то расстояние. С равным по массе вряд ли пройдет, а вот хрупкую девушку – легко. Я обернулся, преследователи были уже совсем рядом, правда, сильно запыхались, видно, физухи у них тут нет никакой.

Я остановился, крепче схватился левой рукой и вытащил пистолет. Рявкнул, чтобы отошли. Выстрелил. Охрана и персонал попятились. Я их понимаю, у них чаще другая ситуация, надо от пациентов защищаться, да и по-другому. Никто не хотел стать мертвым или раненым героем. Кроме того, у них сейчас было чем заняться. Выстрел напугал остальных пациентов, и часть из них с криками бросилась врассыпную.

Теперь моей задачей было пройти вертушку контрольно-пропускного пункта, не упасть и не дать напасть на себя со спины. И я, пятясь по-крабьи, бочком, постепенно, не убирая «Грозу», продолжил идти. Каждый шаг я молился, чтобы не подвернуть ногу, когда идешь с большим грузом по траве, это сделать очень-очень просто. Охранник внутри КПП даже не стал выглядывать из своей комнатки. Я прошел до «Дастера», опустил Иришку и только сейчас понял, что у меня все лицо залито потом.

Плевать. Я открыл заднюю дверь и закинул ношу на сиденье. Увы, Иришка все так же не подавала признаков жизни. А что будет, если вдруг она не очнется? Мне стало муторно. Еще раз бросил взгляд на психбольницу, никто так и не вышел за ворота.

Я прыгнул за руль «Дастера», в два приема выскочил со стоянки и рванул в сторону Киевского шоссе. Сердце билось как бешеное, сесть на сиденье ровно мешали неотстегнутая подвесная система и запасной парашют. Глаза заливало потом, а я пытался успокоиться и старался не гнать. Меньше всего мне сейчас нужно, чтобы меня ДПС остановила. Объясняй им потом – что за девушка у меня на заднем сиденье лежит без сознания.

Я ехал вперед и уже меньше, чем через полчаса надеялся узнать – было ли все сделанное не зря. И чем закончится мой самый тупой и безрассудный поступок за всю жизнь. Обиднее всего, если окажется, что я так и остался в ловушке, чувствовать я себя буду очень глупо.

Через пятнадцать минут, когда мы проезжали Гатчину по объездной дороге и как раз должны были пересекать невидимую стену, Иришка резко вздернулась и села на заднем сиденье.

– Кирилл?

– Да, я. Как ты себя чувствуешь?

– Челюсть болит, и голова ноет. Тошнит еще немного.

– Плохо. Значит, сотрясение мозга. По-другому просто не получалось никак. Ты начала превращаться…

– Кирилл, это не я. Они умеют перехватывать контроль, как только видят, что происходит что-то не то.

– Кто они? И могут ли это сделать сейчас?

– Хозяева. Те, на кого я работала все последние годы. Сейчас нет, мы же из круга выехали.

– Точно?

– Точно.

У Иришки заплетался язык, создавалось ощущение, что еще чуть-чуть – и свалится в обморок или заснет. Оба варианта неплохие. Но она терпеливо отвечала на вопросы, пока мы гнали с максимально разрешенной для этих мест скоростью обратно в Питер.

– Слушай, а это же ты нам подсказки оставляла?

– Ну конечно, а кто еще? Ты же не первый, кого я попробовала так использовать для освобождения. Я ведь там уже семь лет без малого, за это время можно много всего сделать. Но ты догадливый, зря я раньше не попробовала. Да как-то неловко было, тем более что у тебя семья, работа.

Теперь настала моя пора говорить те же самые слова.

– Ну ты даешь, а для чего еще существуют школьные друзья? Кстати, а Кузнецов? Это твоя работа?

– Моя. Но они заметили, перехватили управление создаваемой реальностью и постарались вас запутать.

Иришка всхлипнула, словно от боли. Я поглядывал на нее в зеркало заднего вида и просто чувствовал, как ее покидают силы. Ей бы сладкого чаю попить, при сотрясении мозга первое дело.

– Слушай, а это, то есть все вообще, морок был? Нам все казалось? И Старого Плёса тоже нет? И книга – это твоих рук дело?

– Не части, Кирилл, я просто отвечать не успеваю. Не совсем морок, скорее слепок реальности, создаваемый отдельно от нормального. Он похож на настоящую, но очень много моментов, которые не проконтролировать, – могут названия поплыть, ну то есть начать изменяться самопроизвольно, даты, предметы. То, что контролируешь, вроде держится. То, на что забиваешь, плывет. Старый Плёс существует, с ним сложнее. Это место входа в слепок. А книгу – книгу пришлось сделать и попросить хорошего человека подкинуть тебе.

– Зачем?

– А как иначе тебя заманить к Старому Плёсу? Ты бы за клюквой или чем еще туда просто так никогда бы не поехал. Еще и Наташу туда привезти пришлось.

– А она-то тут при чем? Она даже тебя не знает.

– Она особенная. Ты уж прости, Кирилл, но ты просто хороший парень, хоть умный. Но обычный. А вот она особенная, именно такие люди нужны для путешествий по слепкам реальности. Если бы не она, ты бы и из Старого Плёса живым не ушел.

– Да какая разница, Наташу убили. Нет ее больше.

– Разберемся, зуб даю. Я только посплю – и обязательно разберемся. Ты меня не кидай, пожалуйста. И одну не оставляй.

– Не оставлю, теперь-то уж как.

Мне показалось, или Иришка улыбнулась? Но уже буквально через пару секунд она, тихонько всхлипнув, упала на заднее сиденье. Я остановил машину на обочине, вышел и посмотрел, как там Иришка. Она не упала, а скорее улеглась калачиком на заднем сиденье и тихонько, как ребенок, спала. Я снял кофту, вытащил пистолет из кармана и спрятал в багажнике. Кофтой накрыл Иришку – вроде ничего, бледная, но дыхание ровное, нормально.

Проверил телефон и просто офигел от количества сообщений, что посыпались на меня после того, как я выбрался из ловушки с прозрачными стенами. Жена Марина засы́пала меня фотографиями с «картинами из отпуска» и волновалась, что я не отвечаю. Мама тревожилась, что я резко пропал с дачи и не дождался их. На работе, несмотря на отпуск, мне нашли кучу заданий и дел. Я вернулся за руль и постарался по максимуму всем ответить. Хотя бы написать, что у меня все хорошо, что я жив и здоров.

Вернулся за руль и поехал дальше, изредка поглядывая на спящую Иришку. Почти стемнело, я ехал по дороге и думал о том, что же теперь делать дальше. Перед заездом на Пулковские высоты, возле монумента с танками, я увидел голосующую девушку в какой-то странной, испачканной одежде. Притормозил – вдруг нужна помощь – и едва не остолбенел от ужаса. Сердце сжалось – передо мной стояла Наташа. Живая. В той же самой одежде, в которой умерла, – джинсы, обильно залитые кровью, футболка в темно-бурых пятнах, один кроссовок.

Я остановился и открыл дверь.

– Это ты?

– Ну а кто еще, Карпов, – Наташа стала усаживаться на переднее пассажирское сиденье. – Кто это еще мог бы быть, кроме меня. Блин, ты бы знал, как неудобно ходить в одном кроссовке.

– Дерьмово выглядишь.

– Знаю. Требую душ и свежую одежду.

– А как ты выжила-то?

– Все активности после душа, Карпов. Ну, неужели ты так и не научился обращаться с женщинами? Если вкратце, то я сама не понимаю. Боль, темнота – и я стою в одном кроссовке на обочине дороги.

Меня потряхивало от нервов. Движение было небольшим, но я подумал, что рисковать не стоит. Остановился на смотровой площадке Пулковских высот, вышел и стал смотреть на город, чтобы успокоиться. Город готовился ко сну. Загорались фонари и яркие вывески. Вдалеке, подмигивая, посылала сигналы башня газпромовского небоскреба. На небе, несмотря на засветку, появлялись первые звезды. Через пару минут ко мне присоединилась Наташа, позаимствовав тапки у Иришки.

На мой вопросительный взгляд она даже не стала оправдываться.

– И не смотри на меня так. Мне они сейчас куда нужнее.

Я улыбнулся.

– Слушай, Кирилл, а можно я у тебя поживу? Ну хотя бы пару дней, пока жена не вернется.

– Поживи. Про жену это ты верно сказала. Мне, наверное, пока и Иришку поселить придется. Просто представляю, как будет рада жена, когда вернется, а тут такая красота. Вот моя школьная любовь и какая-то незнакомая девица. Они теперь с нами жить будут, хорошо?

– Это я-то незнакомая? Ну и наглый же ты тип, Карпов. А с кем мы на башне в обнимку спали? Настоящий джентльмен после такого…

Я пропустил эту тираду мимо ушей.

– Слушай, а ведь получается, ничего не закончилось. Иришка говорит, что ей руководили какие-то хозяева. Да и те два мудака, что тебя сбили… Это же выходит, что мы только смогли вырваться из-за нашего невидимого забора, а ничего решить у нас так и не вышло.

– Кир, ну ты чего? В сказку попал? Хотел, чтобы сразу все решилось, все закончилось, все узлы развязались и в финале свадьба? Так не бывает. Давай мы сядем и подумаем об этом завтра. Хорошо? Кстати, у тебя попить есть?

Я вынул из багажника бутылку колы и отдал ее Наташе.

Мы стояли, пили колу и смотрели на вечерний Питер. Отсюда, с высоты, было невозможно даже догадаться, наша это реальность или нет. Вроде бы похоже – те же дома, те же фонари, но кто и когда за это поручится? Ты не узнаешь, тот это город или нет, пока не въедешь в него, пока не распробуешь на вкус, пока не присмотришься к деталям. И даже если сомнения останутся, других вариантов нет, надо продолжать жить, жить в полную силу, не рассчитывая на второй шанс или бонусную игру. Другой жизни просто нет, есть эта, вне зависимости от того, в какой реальности тебе выпало жить.

Нет смысла ныть и стонать о неправильных временах или принятых за тебя решениях. Это глупо – у тебя есть только одна жизнь, и только от тебя зависит, как ты ее проведешь. Можешь метаться в поисках той самой реальности, можешь проклинать власть за неправильные решения, а можешь просто жить, останавливаясь для того, чтобы понять, как она прекрасна. И жить нужно начинать прямо сейчас, не дожидаясь того, что будет ждать нас на том берегу.

А если понадобится, решить проблемы ты успеешь всегда. В конце концов, у меня оставалась еще целая неделя отпуска и упускать ее я не собирался. Говорят, этого времени хватает, чтобы создать мир с нуля, так что и разобраться с моими проблемами я должен успеть. Но это будет уже завтра.

Конец первой книги

Любые приключения должны когда-нибудь заканчиваться, но Кириллу, Наташе и Ирине еще предстоит выяснить, как разорвать невидимую стену, узнать, кто стоит за всеми загадками и, наконец, раскрыть тайну Старого Плёса. Обо всем этом вторая книга – «Там, за озером».

Благодарности

Спасибо моей жене Насте за то, что всегда веришь в меня – ты лучшая!

Спасибо брату Валерию за братскую поддержку.

Спасибо Тане Митевой за советы и твою уверенность в том, что эта книга будет дописана.

Спасибо Михаилу Бурцеву, первому редактору этой книги. 1372 комментария и исправления – это было сильно!

Спасибо Ирине и Насте за прекрасное оформление.

Спасибо всем, кто читал, советовал, помогал и критиковал.

Примечания

1

Соцсеть запрещена на территории РФ.

Content

Михаил Котов
Там, за рекой

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Благодарности

Примечания