Мария Понизовская

Паучье княжество

© Понизовская М., текст, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Иллюстрация на обложке Mystical Buttons

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Ходячие магазины, заводные куклы, расписные пряники и сиротки, растворяющиеся в паутине княжеского дома.

Мрачная история, затягивающая в декорации альтернативной Российской империи. Здесь сложно пройти мимо одного только мира, ужасно эстетичного и кинематографичного в своих жутких деталях. Психологический триллер, приютские разборки и вкусные нотки народных мотивов.

Mystical Buttons, художник

Загадка вместо пролога

В комнаты, где нет дверей,

Бросают спящих матерей,

Отцов, сестёр и сыновей…

И долог сон, а их тюрьма

Темна, сыра

И холодна.

Дом

Пожалуй, в приюте не было никого лживее Маришки Ковальчик. Выдумки выходили у той до того складно, что сперва нельзя было в них не поверить. Младшегодки до сих пор ловили каждое её слово. Отец – воздушный пират, расстреливающий в небе торговые дирижабли? Маменька – одна из знатных господарочек, что вынуждены прятать результаты своего порока в сиротских домах? Мелюзге очень нравились Маришкины выдумки, а вот остальных… этот нескончаемый поток бредней, разъедающий уши, ужасно злил.

* * *

Протяжный скрежет тормозов – он едва не оглушил их всех. А затем омнибус наконец-то замер. Прямо у высоких и кованых ворот. Гомон приютских, поднявшийся ещё на подъезде к усадьбе, затихнув на миг, воротился с новой небывалой силой. И губы учителя, сидевшего впереди всех, надломились в улыбке.

Не предвещающей ничего хорошего.

Подопечные словно совсем позабыли о нём. Липли носами к стеклу, гудели и ёрзали. Толкали друг друга, переругивались. Они были будто разворошённый пчелиный улей. Взбесившиеся насекомые.

А учитель тем временем неторопливо промокнул лоб платком. Поднялся. Так же неспешно повернулся к возбуждённым воспитанникам. И не громче, чем говорил обыкновенно, прошипел:

– Тиш-ш-шина.

И дважды повторять не пришлось.

Сначала замерли первые ряды, за ними затих и остальной омнибус.

Лишь невнятное испуганное бормотание всё ещё доносилось с дальнего конца кузова.

– Настасья… – голос Якова Николаевича был нарочито ласков.

Маришка пихнула локтем подругу. Бедняжка так была встревожена пустошью, раскинувшейся на многие вёрсты вокруг, что не заметила перемены.

Но наконец умолкла и она.

– Выходим по двое, – приказал учитель, стоило последнему голосу испуганно стихнуть. – Парами! Парами, чтобы я мог сосчитать!

Они высыпали на гравийную дорожку и выстроились, как было велено. Тридцать сирот разного роста и возраста. Те, что помладше, обриты почти наголо, остальные коротко стрижены. Головы их были что щетинистые свиные бока. Все, кроме разве старшегодок, – среди них и Маришка с Настасьей. Им по зрелости лет предстояло вскоре покинуть приют, потому разрешалось отращивать волосы.

Маришка сжимала в руках маленький саквояж, легко уместивший всё её добро, и зябко переминалась с ноги на ногу. На улице было холодно, особенно после духоты омнибуса. Холодно совсем не по-осеннему. А ведь всё ещё стоял ноябрь.

«В Ирбите было теплее», – тоскливо подумалось ей.

Яков Николаевич наспех пересчитал подопечных. И пока вёл счёт, на его лице перекатывались желваки.

– Восславим же Императора за то, что щедро одарил вас новым домом, – сказал учитель, надевая шляпу-котелок. – Только взгляните на это место…

Он умолк. И хотя больше ничего он так и не произнёс, Маришка явственно уловила, что в неоконченной фразе потерялось какое-то важное продолжение. Она нахмурилась, одаривая его смазанным взглядом. Долговязый, с солдатской выправкой и проступившей проседью на висках, Яков Николаевич напомнил своим статным видом Маришке, как в её «молочные годы» даже нравился ей.

Ковальчик задрала голову, прогоняя ненужные мысли.

Парадный фасад тёмного камня навис над ними, будто голова василиска.

– Да хранят Всевышние Императора, как родители хранят сыновей своих! – прочистив горло, Яков Николаевич поднял руки, и сироты заученно вторили его движению. – Истинно!

– Истинно! – прокатилось по толпе приютских.

– Истинно! – выдохнула Маришка.

Порыв ледяного ветра унёс их слова далеко в пустошь. Маришка старалась на неё не смотреть. Не замечать этих мёртвых, покрывшихся сизой сморозью земель вокруг.

Они знали, что едут далеко на восток. Они знали – давно, заранее, – что новый их дом обжился далеко-далеко от людских поселений.

Но Маришка не думала, что найдут они его здесь – прямо среди ничего.

Отчего же Император выбрал для них такое место? Мог ли он не знать, где старый княжеский дом располагался…

Или могли ли его обмануть?

Маришка задержала дыхание на мгновение. От собственных преступных мыслей по телу прокатилась дрожь. Не дóлжно ей было так думать. Она не сомневалась в своем повелителе. Она любила его. А он любил их.

На счастье, от ушедших куда-то не туда дум Маришку быстро отвлекли смешки и возня позади. Негромкие, но раздражающие ухо звуки. Нервирующие ровно настолько, насколько может муха, бьющаяся о стекло.

Приютская передёрнула плечами, веля себе не смотреть назад. Она знала, кого там увидит.

Но смех не затихал. И был неуместен сейчас. Совсем.

Кто-то из них – стоявших позади – наконец сдавленно хрюкнул. И больше не выдержав, Маришка обернулась.

«Разумеется», – пронеслось у неё в голове.

Володя и Александр – завсегдатаи учительской комнаты наказаний, прячась за девчачьими спинами, по очереди и наотмашь лупили ладонями по козырьку старенького кепи малыша Луки. Оно съезжало ему на лицо, когда он всё пытался его поправить и увернуться, но ничего не получалось – остальные младшегодки, обступив их плотным кольцом, корчились со смеху и не давали отойти. Тяжёлые удары находили Луку со всех сторон. Точно в шахматной партии старшие чередовали ходы: то Володя ударит, то Александр. И лицо мальчика становилось всё краснее и краснее – сомнений не оставалось: он вот-вот разревётся.

Настя тоже оглянулась, заметив, куда смотрит Маришка. И тут же вцепилась взглядом в Александрово лицо, обычно какое-то по-барски холёное и красивое, сейчас – перекошенное беззвучным хохотом.

Скривившись, Маришка поспешила отвернуться. А вот подружке цирковое представление, похоже, пришлось по нраву. Настя и не пыталась сдержать улыбки, разглядывая, впрочем, скорее своего ненаглядного. Будто бы и не замечая даже, что, собственно, тот вытворяет. И всё ещё демонстрируя Якову Николаевичу свой затылок.

Маришка, сконфуженная, дёрнула подругу за рукав:

«Слушай!» – указала она на учителя одними глазами.

Об имперской милости Яков Николаевич распинался долго. Маришка слышала, как от холода стучат подружкины зубы. Однако весть, завершившая его речь, бесспорно стоила того, чтобы стоять на морозе хоть целый день.

– Это шутка? – Настины светлые брови взлетели вверх.

Маришка не ответила. Она украдкой оглядывала лица остальных. По сиротской толпе бежал гул. Они были взбудоражены.

Новый дом уготовил приютским дортуары на троих. Удивительная роскошь против бараков с койками – женского и мужского, – где им приходилось спать прежде.

И весть эта была… неожиданной.

И казалось, ничто не было способно разрушить исключительность того момента. Ведь им пожаловали первую на их памяти почти собственность. Но…

– Отчего же не на двоих? – протянул за Маришкиной спиной Володя. – Какие-то непотребства, господин Яков…

И снова россыпь сдавленных смешков.

«Всевышние!» – Маришка снова обернулась. Стремительно и озлобленно в этот раз.

По её мнению, Володина цыганская кровь, придававшая ему небывалой бравады, в конце концов – там, в будущем – приведёт прямиком на кол. Она была уверена, после выхода из приюта он примется промышлять не иначе как разбоем.

Он поймал её взгляд и оскалился:

– Возьмём Наську третьей, а?

Если бы щёки Маришки и без того не горели от ледяного ветра, то она непременно покраснела бы. И с губ её почти сорвалось «мерзавец», но Настя успела предостерегающе сжать запястье.

Слова свои Володя, по обыкновению, произнёс негромко – по-крысьи, чтоб слышали только приятели. Но в этот раз всё же он просчитался.

В повисшей тишине голос его отзвучал набатным боем.

Учитель молчал.

Стихло и робкое хихиканье Володиной своры.

Разделявшее их расстояние Яков Николаевич преодолел всего в пару шагов. Удар был быстрым и хлёстким. Голова воспитанника дёрнулась, и заплатанное кепи слетело на землю, обнажая чернявую лохматую голову с клоком седых волос у виска.

– Разве дозволялось тебе, – учитель посмотрел на него сверху вниз, – открывать рот?

Тишина вокруг стала могильной.

– Я не слышу, – прошипел Яков Николаевич.

– Нет, господин.

Вернувшись к воротам, мужчина с силой толкнул створки плечом. Старые петли взвизгнули, прежде чем пустить в свои владения чужаков.

Учитель широким шагом направился внутрь, даже не трудясь удостовериться, следует ли за ним его сиротский выводок.

Володя наспех стёр кровь с подбородка и надел кепи обратно. Обгоняя Маришку, карикатурно коснулся пальцами козырька.

Она проводила его хмурым взглядом.

– Не бег'и в голову, – картаво шепнула ей Настя.

Маришка ничего не ответила и ускорила шаг, дрожащими пальцами заправляя за уши едва достающие до плеч волосы.

Барский дом, что возвышался над ними, когда-то был резиденцией обедневших, опальных, сосланных в дикие земли князей. Никогда и не бывший ровней дворцам древних родов, пришедший теперь в упадок, он выглядел жалко. Расколотые ступени, болтающиеся на одной петле ставни, местами разбитые стёкла – ничего здесь не пощадили ни погода, ни время.

– Никогда не подумала бы, что придётся жить в таком доме, – шепнула Насте Маришка, чуть сбавив шаг, чтобы получше разглядеть их новое пристанище.

Но подружка будто и не услышала, зачарованно таращась на фасад.

У парадного входа новоприбывших ждала шеренга просто одетых домоприслужников. Хотя шеренга – слишком громкое слово. Всего кухарка с юной помощницей (обе в застиранных, некогда белых передниках), рябой мужчина (видно, сторож или смотритель) и ещё одна женщина.

«Должно быть, горничная».

Не так уж много их было для такого большого жилища.

Никто из служителей не проронил ни слова приветствия – только молча стояли на широких каменных ступенях.

И Маришке от того сделалось неуютно.

«Будто воды в рот набрали…»

Домоприслужник распахнул перед ними высокие деревянные двери. Всё так же безмолвно.

– Чего все такие смурные? – шепнула Маришка подруге.

Но Настя снова то ли не услышала, то ли решила ничего не отвечать. Вытянув шею, подружка силилась заглянуть внутрь.

За парадными дверьми их ждала большая и совершенно голая зала. От былого величия осталась лишь лестница – вычурная, с позолоченными вензелями на перилах, устремлённая высоко вверх – туда, в тёмные потолочные своды. Она была первым, что бросалось в глаза. И не удивительно – более в зале не оказалось ничего примечательного.

На каждом этаже лестница расходилась полукруглыми галереями. Они нависали над застывшей внизу сиротской стайкой, словно театральные ложи.

– Устроим генеральную уборку, и заживёте как во дворце.

Маришка задрала голову. Лестничное полотно казалось бесконечным. Сколько здесь было этажей? Три? Над парадным входом галереи-ложи смыкались в кольцо. И Ковальчик на миг показалось, будто стоит она вовсе не в зале, а на дне колодца.

Под далёким потолочным сводом холодно позвякивали стеклянные бусины люстры, растревоженные сквозняком. Высокий мелодичный звон – как от музыкального треугольника – прозвучал здесь так неуместно…

Маришка обняла себя руками. Запоздало приметила, что вся дрожит.

Света вокруг мало – свечи на люстре не горели. И залу тускло обволакивали лишь пробивающиеся сквозь галерейные окна дневные лучи.

– Сдаётся мне, слухи об этом месте могут оказаться не пг'осто слухами, – вдруг сказала Настя. Но в голосе её вовсе не было страха, а вот возбуждённого любопытства – с лихвой.

Маришка поглядела в её восторженное лицо.

Подружке, казалось, всё нравилось. И её можно, разумеется, было понять. Барский дом, даже холодный и пропахший плесенью, был много роскошнее бывших складов, где размещался прежний приют.

Поймав на себе Маришкин взгляд, Настя слабо улыбнулась. Но не получила того же в ответ.

Нет.

Маришка её чувств не разделяла. Здесь ей было неуютно. Отовсюду веяло старостью, холодом, сыростью. Мысли о колодце никак не хотели убраться из головы.

И ещё все эти россказни…

– Третий этаж, западный флигель! – каркнул рябой прислужник голосом высоким и скрипучим. – Разбирайте спальни, да побыстрее! Вы туточки первые, так что советую выбрать места получше.

У самой лестницы до Маришки донёсся лёгкий запах жареного – видно, неподалёку располагалась кухня.

«Мясо…» – Она ощутила укол голода. И слюна во рту стала гуще.

Мясом в казённых заведениях не кормили. Вернее, раз в пару недель бывало, что им подавали потроха, но вот чтобы на столе появлялась вырезка или что-то положенное учителю и другим господам – нет, никогда. Изменится ли что-то теперь? О, ей очень бы того хотелось…

Наверх сироты поднимались почти в полной тишине.

– Паучье княжество. – Настя отдёрнула руку от перил, покрытых липкой паутиной и пылью.

Лицо её в тот миг переменилось, сделавшись совершенно потерянным и таким…

«Неживым, как тогда», – подумалось Маришке, и она зябко повела плечами.

С её подружкой такое бывало. Порой. И скоро губ Насти коснулась блуждающая улыбка. Верно, благоразумное молчание Маришки позволило ей взять себя в руки.

«Паучье княжество» – и то верно. Вокруг такая грязища. Это было совсем не привычно.

«Чистота и порядок превыше всего», – это усвоил каждый переступивший порог приюта. Из уст в уста ходила прибаутка: «Коли пол лень протереть – будешь под плетьми реветь». Неряшливость в сиротских домах приравнивалась к страшнейшим из провинностей, даже за табак секли меньше.

Учитель, оставшийся в зале, крикнул вслед подопечным о предстоящем прибытии нового преподавательского состава. И спешно удалился куда-то в сопровождении рябого прислужника, которого Маришка нарекла про себя «смотрителем».

На третьем этаже, примерно посередине галереи-ложи, в стене вырезана была арка. За ней – крыло. Длинный холодный коридор с единственным белеющим прямоугольником окна в дальнем конце. Стены в облупившейся тёмно-зелёной краске. По обе стороны на расстоянии пары саженей друг от друга – силуэты высоких дверей.

– Похоже на этаж для пг'ислуги, – заметила Настя. – У тётки в доме тоже был такой.

Маришке никогда не приходилось жить в собственном доме, но ежели этаж для прислуги всегда выглядит так, она… не слишком завидовала его обитателям.

«Тебе самой только и светит работа служанки…» – быстро одёрнула она себя.

Спальни разобрали в считаные минуты, и коридор ненадолго опустел. К Маришке и Насте приволоклась жить Танюша – малявка лет девяти, оказавшаяся в приюте всего пару месяцев назад. Бритоголовая замарашка с неряшливо повязанной лентой прямо на щетинистой коже и нелепым красным бантом на макушке. Настя почти вытолкала её за дверь, но та, заверещав, призвала на их голову учителя. Обошлось без рукоприкладства, на счастье. Но до их сведения доходчиво было доведено, что свободных кроватей больше нет, не все комнаты обустроены. И пришлось смириться.

Маришкины глупые надежды, разумеется, не оправдались – никакого жареного мяса на ужин им подавать никто не собирался.

Служанка призвала их спуститься в парадную залу звоном скотного колокольца. Оставила на чернённом временем железном подносе хлеб и кружки с водой. Кто был из младшегодок порезвее – сумел отодрать себе ломтик до появления старших. Остальное скоро присвоили Володя с приятелями.

Не будь Маришка Настиной подругой – никто из приютских не мог никак понять, что их вообще держит подле друг дружки, – осталась бы с одной водой. Но Настю любили. Она была слишком хорошенькой, чтоб её не любить. И она получила свой хлеб. А вместе с ним – умело выпросила и ломоть для подружки.

А после воспитанники обыкновенно забились по своим кроватям. Младшие – чтобы ненароком не нарваться на старших, не получить в глаз или по лбу: за просто так, «чтоб было». Старшие – чтобы фривольно обжить каждый свой угол, найти, куда прятать табачные крошки или что-то из добра, наворованного или благородно пожертвованного экзальтированными господарочками приюту. Ведь теперь у каждого появилось своё личное место. Почти собственность.

Когда напольные часы в коридоре пробили десять, Яков Николаевич принялся за вечерний обход. Как делал это каждый день и до того.

Казалось, здесь жизнь их и уклад должны были остаться неизменными. Все та же грызня за еду и подачки взрослых. Те же уроки чистоты, грамоты и благонравия, пускай и с новыми учителями. Когда они придут? Завтра? А, всё одно… Тот же произвол Володиной своры, тугие розги Якова, правила трёх скрипов по вечерам…

Но отчего-то Маришке, лежащей неподвижно под худым одеялом, страшащейся ненароком пошевелиться, лишь бы не тревожить ветхие балки кровати, думалось: по-прежнему больше не будет.

Новый дом выглядел совершенно… иначе.

Как только дверь за учителем закрылась, Маришка медленно досчитала до двадцати. И только затем свесилась с кровати, чтобы выудить из саквояжа тетрадь.

– Ты сег'ьёзно? – Настя, бесшумно соскользнувшая на пол, так и замерла с вытянутой за дорожной сумкой рукой. Она вылупилась на подружку широко распахнутыми кукольными глазами. – Что, по пг'авде не пойдёшь?

– Куда?

– Куда? – протянула подруга. – Володя нас ждёт.

Маришка положила тетрадь на колени и едва слышно пробормотала:

– У Володи шило в заду.

И бросила быстрый взгляд на Танюшу – не услыхала ли её та. Но девчонка неподвижно лежала в своей кровати, пялясь в потолок.

Настя приложила к груди выходное платье – из тех, что знатные господарочки иногда жаловали хорошеньким выпускницам. Совсем простенькое, но светлое. Такие в приюте задерживались лишь у тех, кто был под чьим-нибудь покровительством. Вроде Настасьи или Варвары.

Маришка не смогла заставить себя не смотреть на него, пока подружка с полуулыбкой водила пальцами по тонкой ткани и оборкам.

Заметив на себе её взгляд, Настя повернулась к ней всем телом:

– Что думаешь?

– Чудесный выбор, – бесцветно ответила Маришка. «Почему всегда ей? Всегда ей?» – Для прогулки по развалинам.

– Ну, знаешь! Оно зато теплее дг'угих будет.

Маришке стоило больших усилий сделать взгляд, что она бросила в тот миг на Настасью, насмешливым. Но ей удалось.

Да, ей было завидно. Но Настя не должна была того увидеть.

Зардевшись, подружка поспешила отвернуться. Вообще-то обе они отлично знали, что на самом деле было причиной такого выбора. Да и вовсе не было платье тёплым.

– Я слышала, все идут, – вдруг подала голос Танюша.

Настя едва не подпрыгнула. Тихушница и трусиха, Танюша обыкновенно вообще не разговаривала. Весь вечер она вела себя будто её здесь и нет, Настя и вовсе, кажется, перестала её замечать.

– Даже малыши.

– Да ну? – Маришка резко повернулась к ней, даже радуясь немного, что малявка решила вмешаться.

Будет на кого выплеснуть… это. Мерзкое, гнусное чувство – обиду, – что разрасталось внутри. Становилось всё больше и невыносимее с каждым взглядом, брошенным на дурацкое подружкино выходное платье.

Малявка всё ещё лежала на спине, но теперь её мелкие, мышиные глазёнки изучали не потолок, а собственных соседок. Взгляд бегал с одного лица на другое и обратно. Это раздражало. Это распаляло.

Маришка медленно выпрямилась на кровати, будто змея перед броском:

– Как думается тебе, мелюзге будут очень рады?

– Я… – глаза малолетки метнулись к ней.

– Мне думается, что нет.

Танюша стушевалась. Не выдержав её взгляда, малявка поспешила отвернуться к стене. А Маришка не смогла сдержать улыбки. Обида хоть немного, но отпускала её.

– Мне страшно оставаться одной… – голос Танюши был настолько тих, приглушённый стеной, что приютские едва его уловили.

– А? – Настя сердито зыркнула в спину малолетки. – Что ты там бубнишь? Говог'и ног'мально или – ещё лучше – вообще помолчи.

Маришка вяло усмехнулась. И вернулась к своим записям, посчитав, что разговор окончен.

Но нет.

Настя закрыла изрядно похудевшую сумку и аккуратно задвинула её под кровать. После чего повернулась к подружке.

– Эй!

Приютская в два шага пересекла комнату и положила ладонь на шершавую и серую страницу дневника:

– Мы должны пойти.

Маришка выдернула тетрадку из-под чужих пальцев. Она ненавидела, когда кто-то трогал её вещи. Даже если это была Настасья.

– Должны? – она подняла на подружку заблестевшие злобой глаза.

«Должны? Должны?!»

– Должны.

Маришка сверлила подружку глазами, прежде чем нарочито насмешливо фыркнуть.

– Маг'ишка… – предостерегающе прошипела Настя.

Но та в ответ лишь откинулась спиной на подушку, устало прикрывая глаза.

Это было невозможным – не хотеть чего-то, что надобно было хотеть. Ведь Володя хотел.

– Мы идём, – твёрдо сообщила Настя.

Маришка ничего не ответила.

– Идём, – настаивала Настя.

И вдруг Танюша завизжала. Так громко, пронзительно, что обе её соседки подпрыгнули на месте:

– Я одна тут не останусь! Не останусь!

– Закрой рот! – в ужасе зашипела Маришка.

«Только этого недоставало…» – она бросила быстрый взгляд на дверь.

Танюша подскочила с кровати и заметалась по комнате: «Не останусь! Нет! Не оставляйте меня!»

На ночном свету, падающем от окна, мокро блестели её впалые щёки. Красная лента ослабла, и бант, съехавший почти ей на лоб, казался ещё более нелепым.

«Всевышние, дайте мне сил…» – Маришка спихнула с коленей тетрадку и вскочила на ноги:

– Эй, угомонись же!

– Тут умертвия! – взревела девочка.

Разумеется, россказни о доме, кишащем нечистью, не могли пройти мимо чересчур ещё впечатлительной малолетки. Разумеется, она в них поверила. Разумеется, она ещё доставит им – в связи с этим – целую тьму-тьмущую проблем.

– Умертвия-умертвия-умертвия!..

– Ежели ты сейчас не умолкнешь, – Настя крадучись двинулась на малолетку, – умег'твия будут последним, чего надобно будет бояться.

Танюша бросилась к окну. Она вся тряслась.

«Всевышние…»

– А ну прекрати!

Но девочка словно оглохла.

– Не-останусь-нет-не-останусь!

Так не могло продолжаться. Ежели малявка не угомонится, наутро их всех хорошенько высекут во дворе. Настя, кажется, тоже это смекнула и испуганно повернулась к Маришке: «Помоги мне!»

Та метнулась к девчонке и схватила её за плечо:

– Прекрати, говорят тебе! – и ощутимо встряхнула. – Яков услышит!

Танюша выла.

«Пустоголовая младшегодка!»

– Да кончай же! – Настя вдруг со всего размаху залепила рёве пощёчину.

Вопли той на миг оборвались. А затем вернулись с удвоенной силой. Малявка захлёбывалась рыданиями.

– Умолкни! Пожалуйста, замолчи! – Маришка в ужасе оглянулась на дверь.

«Как далеко успел отойти Яков?»

Она снова встряхнула Танюшу. И снова это не помогло.

Настя отпихнула Маришку, вероятно вдруг сообразив что-то. И… неожиданно присела перед младшей девочкой на колени:

– Ладно, будет тебе, – тон её, само её лицо вмиг переменились. Стали нежными, сладкими, будто патока.

А руки всё равно дрожали.

Маришка отвела взгляд.

Ей не нравилось, когда подружка так делала. За одно мгновение меняла своё поведение. И наблюдать за этим всегда было почти неприятно.

– Пг'ости-пг'ости, что удаг'ила. Ладно? Тебя ведь ни г'азу ещё он не пог'ол, так ведь? Повег'ь, надобно постаг'аться, чтобы было так и дальше.

Она обвила руками хрупкие Танюшины плечи.

Маришка поджала губы. Подружка была хитрой, будто лисица.

– Ты сейчас весь дом пег'ебудишь, а нас завтг'а так больно поколотят, ты и не пг'едставляешь, как больно, – шептала Настасья. – И тебя, и меня, и Маг'ишку. С тебя снимут платье, мальчишки увидят, а потом долго ещё будут смеяться. Тебе того хочется?

Танюша покачала головой.

На удивление Настины слова сработали. Танюша затихла, лишь удушливо всхлипывала в грудь старшегодки.

– Ну вот так. Добг'о. Молодец. – Подождав, пока девочка совсем успокоится, она слегка отстранилась. – И чего было г'еветь?

– Можно мне с вами?

Вопрос повис в воздухе. Танюша того не заметила, истерично размазывая ладонями слёзы по щекам, но Настино лицо на какую-то долю мгновения окаменело, губы дёрнулись. И в Настасьиных глазах промелькнула явственная внутренняя борьба.

Танюша того не заметила, зато заметила Маришка.

– Можно? – снова всхлипнула малолетка.

Миг – и Настя вновь расплылась в улыбке:

– Конечно, – а затем весело повернула голову к подружке. – Осталось уговог'ить только тебя, а?

Маришка скрестила на груди руки.

– Ты тоже у нас умег'твий стг'ашишься? – Настя поднялась на ноги.

– А ты?

Подружка прищурилась, наклоняясь к Маришке:

– Но они ведь в домах-то не обитают, так ведь? А на улицу мы не пойдём, комендантский импег'атог'ский час не наг'ушим. Так что?

– Здесь обитает Яков. Как будто бы этого достаточно.

Настя фыркнула.

– Полно тебе! – Её пальцы взбежали на Маришкино предплечье. И тихонько сжали его. – Случись что, мне думается, будет у кого вам, госпожа Ковальчик, попг'осить защиты, – она сделала страшное лицо, – и от умег'твий и от учительских г'озог.

Настя ухмыльнулась собственной колкости и, ущипнув подружку, воздушной походкой отправилась к своей кровати.

В полумраке комнаты было почти незаметно, как зарделись Маришкины щёки. Она сжала зубы, спешно заправив тёмные пряди за уши:

– Я прекрасно могу за себя постоять.

– Вот и чудесно, значится нет пг'ичин сидеть в комнате, – быстро проговорила Настя и принялась натягивать платье. – О, а ещё на всякий случай можешь помолиться. – Ткань, скрывшая лицо, приглушила сочившийся весельем голос.

Маришкины кулаки сжались.

Нарядившись, Настя покружилась на цыпочках. Остановилась, слегка качнувшись. И глаза её сделались мечтательными.

Маришке ничего не оставалось, кроме как раздосадованно закусить внутреннюю сторону щеки. Платье подружке шло.

– Ну ладно, сказать по пг'авде? – Настя разгладила складки на подоле. – Мне невозможно, невозможно хочется пойти, понимаешь? Но без тебя я… Мне пг'идется остаться, г'азумеется.

– А чего тогда уже нарядилась?

– Как наг'ядилась, так и г'азг'яжусь, – с улыбкой парировала подружка. – Ну же, Маг'ишка! Мы ведь всегда-всегда вместе, так ведь? Как сёстг'ы… Ну как же…

Она опустилась на колени у Маришкиной кровати:

– Как я без тебя пойду? Так ведь совег'шенно не годится…

Маришка прикрыла глаза. Ей отчего-то было совсем не просто смотреть на свою красивую подружку в красивом платье. Смотреть, слышать этот её заискивающий голос. И не…

Не поддаваться.

Даже болезненные уколы зависти растворялись в ощущении этого… унизительного почти счастья. Чувства, что она – Маришка Ковальчик – кому-то взаправду нужна.

Она не обманывалась. Она давно уже привыкла к Настиной полуправде. У подружки совсем иная цель – они были у неё всегда. Маришка знала даже имя нынешней – Александр. И попадаться на удочку лести совсем не хотелось, но…

– Пожалуйста, для меня это взапг'авду важно…

Маришка прерывисто выдохнула, заглядывая в её большущие, кукольные глаза. На миг её с головой поглотило ощущение, тревожное и противное, будто на месте Танюши в этот раз оказалась она сама.

«Всегда один и тот же голос, лицо…»

Но наваждение быстро прошло. Хотя Настасьины глаза так сияли надеждой.

Да и оставаться совсем одной: в этой комнате, в этом доме, на самом-то деле и правда совсем не хотелось.

«Нечестивый меня задери!»

* * *

Они вышли из комнаты около полуночи.

– И что потомки читали бы в твоём дневнике, если б не я? – поинтересовалась Настя. – «Наш новый дом кишел, по слухам, умег'твиями, но я все пг'оспала!» – Она сделала страшные глаза, вытаращив их так, что они вот-вот, казалось, вывалятся.

А в следующий миг беззаботно рассмеялась.

Маришка фыркнула.

Длинный коридор был холоден и пуст. Настя плотнее завернулась в дырявый пуховый платок.

Чтобы разогнать темноту, Маришке пришлось выше поднять керосиновый светильник.

Приютские уже ждали их, тесно набившись в Володину спальню. Здесь многих не было – отсутствовали почти все младшегодки. Кроме тех, кому Володя благоволил. По своим, никому не ясным причинам.

Маришка бросила быстрый взгляд на Танюшу.

«Ты-то уж к ним не относишься».

– Всё, никого больше ждать не намерен, – Володя отвесил пришедшим шутливый поклон. – Идём.

Руки Маришки взметнулись к волосам. Выбившиеся пряди были немедленно убраны за уши.

Собравшиеся возбуждённо зашептались, следуя за Володей к двери.

– Эй, потише! – шикнул он.

Приютские высыпали в коридор. Тёмный и длинный.

Чем дальше они удалялись от спален, тем холоднее становилось – большая часть дома, кажется, не отапливалась. Чувствуя, как руки покрываются гусиной кожей, Маришка всерьёз стала задумываться о том, чтобы вернуться. Усталость с долгой дороги так никуда и не делась. Как и слухи, услужливо подбрасываемые памятью.

Дом, кишащий нежитью. Среди ночи и какой-то кладбищенской тишины это… уже не казалось смешным.

Вообще-то волхвы говорили, нечисть не может заходить в людские жилища. Именно поэтому всем всегда строго-настрого запрещалось покидать дома после десяти вечера. И не всем это нравилось. И всё же…

Но слухи ведь должны были откуда-то взяться.

Дома всегда-всегда были защищены от нежити. Ведь под порогом были похоронены предки. Пращуры защищали своих потомков, не пускали за порог тех, кто возжелал бы причинить зло.

Что же до этой усадьбы…

Маришке никогда, слава Всевышним, Навьих тварей видеть не приходилось. Но ведь и она всегда следовала правилам. Исправно молилась утром и перед сном – что Настя, например, нынче по последнему модному веянию тайком придерживающаяся запрещённых «революционных взглядов», считала презабавным. Но Маришка-то молилась.

Всегда, только…

«Ой, чёрт!»

Ковальчик резко повернулась к Насте. Им надобно было вернуться. Им необходимо было вернуться, потому что Ковальчик посмела напрочь позабыть попросить покровительства у Пантеона на нынешнюю ночь. Но слова так и застряли невысказанными в глотке. Ведь подружки рядом не оказалось.

Маришка застыла, озираясь в поисках её светлой косицы.

Настя обнаружилась далеко впереди. Светлым пятном, мелькающим среди тёмных фигур остальных. Приспустив платок с плеч и открыв оборки воротника, она мечтательно улыбалась своему спутнику – Александру.

Маришке хотелось зашипеть от пустого бессилия. Она коротко оглянулась. Отправиться обратно? Одной?

– Я за то, чтобы сперва пойти вниз. – Володя, шедший во главе экспедиции, остановился у лестничной площадки. – Чердак пущай будет на сладкое, – он оскалился, оглядывая своих последователей.

Никто никогда не оспаривал его решений.

Маришке, бросившей напоследок тоскливый взгляд на галерею позади, ничего не оставалось, кроме как поплестись за остальными.

Она, пожалуй, нутром чувствовала, всё это – очень плохая затея.

Спускаясь по крутым деревянным ступеням, Ковальчик глядела поверх перил – зала, что встретила их днём, была надёжно укрыта темнотой. Ничего не видать. И вправду: колодезное дно.

Хотя в компании было с дюжину человек, двигались они практически бесшумно. Сказывались годы тренировок и шрамы от учительского кнута. Но порой ступени всё же подводили. И стоило хоть одной скрипнуть, как вся процессия замирала, вслушиваясь, всматриваясь в черноту.

Все светильники, кроме одного, было решено оставить. Но на подходе ко второму этажу Александр, кому было доверено нести единственный источник света, предложил погасить и его. Шедшие впереди встревоженно загудели, но в большинстве были, кажется, согласны.

– Не нужно этого делать! – прошипела Маришка, до которой донеслись лишь обрывки их фраз.

Но Александр уже поворачивал вентиль. Мгновение – и пламя погасло.

Приютская обреченно прикрыла глаза. Конечно, все ведь такие умные.

Поначалу, стоя посреди широкой лестницы, она не видела перед собой совсем ничего. Только узкие и длинные серые прямоугольники, расчерчивающие черноту, – где сбоку, где снизу.

«Окна», – быстро сообразила она.

Их самих да залитые падающим светом половицы и стены – вот и всё, что можно было сперва различить.

Но глаза скоро привыкли к темени. И проморгавшись, Маришка стала потихоньку узнавать белеющие – будто светящиеся во мраке – лица других сирот.

– Лампа ослепляет нас, – она уловила короткое движение впереди. Видно, Володя повернул к ней голову. – А ещё мы так заметнее. Глаз свыкнется с темнотой. Но ежели боишься, – насмешливо добавил он, – мой локоть к Вашим услугам.

– Обойдусь! – выплюнула она.

И густо покраснела. Благо этого никому было не увидеть.

Настя шустрым светлым пятном подлетела к подружке. Бесшумно и, вероятно, преочень грациозно. У неё всегда выходило всё так: ловко и ладно – Маришка даже уже не пыталась не завидовать.

– Слыхала? Ежели что, он тебя защитит, – она расплылась в довольной улыбке, затем добавила: – Да нет, пг'авда. Не пег'еживай. Александг' сказал, так нас будет сложнее засечь.

Маришка поёжилась, бросив взгляд назад, и не увидала там, разумеется, ничего. Сплошной мрак.

Приютская вообще-то не страшилась темноты – ведь она не малый ребёнок. Просто темнота была… неуютной. Пустой.

«Единый Бог не любит пустоты», – сказал однажды волхв на службе. И Маришка долго не могла понять, о чём тот толковал. Но со временем смогла увидеть. Доказательства его словам рассыпаны были повсюду.

Ежели вырыть ямку на заднем дворе приюта – та не останется надолго пустой. Её засыпет обратно землёй или снегом. Там проклюнется трава или заполнит её дождевая вода.

И так было со всем, что считалось творением мира Яви. Чем повелевал Единый Бог и Всевышние. А пустота…

Принадлежала Нави. И её детям.

Как и темнота.

Но ведь они сами – внутри, не снаружи. В доме ничего случиться не должно было. Не должно ведь?

– …гог'ящий светильник нас к тому же осле…

– Тихо!

Настя осеклась, а Маришка вздрогнула, вырванная из собственных мыслей. Она бросила стремительный взгляд подружке через плечо – на нечёткий силуэт, что был должен принадлежать Володе. Тот не шевелился.

– Что за дря… – раздался недовольный голос Варвары, одной из выпускниц, с косой до ягодиц, которой завидовала даже Настасья.

– Завали!

Володин голос показался ей встревоженным. И Маришка нахмурилась, вглядываясь в его нечёткую фигуру, укрытую полумраком.

Он вслушивался в тишину.

Она тоже заставила себя напрячь слух. Но сумела услыхать только прерывистое Настино дыхание. И больше ничего.

Неровное дыхание и стук ставней где-то снаружи. Ритмичный и размеренный. На улице снова разгулялся ветер. Заставлял ставни трепетать. Тук. Тук. Всего лишь едва различимый стук, раздающийся откуда-то там, снизу. Далеко.

– Во флигель! – Белёсые кудри Александра ярко блеснули в лунном луче, прежде чем тот скрылся во тьме.

«Не ставни…» – запоздало мелькнуло в Маришкиной голове.

Приютские бросились следом. Вниз по лестнице, затем направо, в ложу-галерею, где в стене чернела точно такая же арка, что и этажом выше. На повороте в крыло подол школьного платья захлестнулся вокруг лодыжек и чуть не стреножил Маришку. Пытаясь удержать равновесие, она схватилась за локоть подруги.

– Ох! – вырвалось у Насти.

– Ни звука! – шикнул Володя из темноты.

Маришка, согнувшись, оперлась о стену. Чтобы заглушить тяжёлое, сиплое дыхание, прижала ладонь к губам.

Стук.

Он был неспешный, чеканный. Стук каблучных набоек – вот на что это было похоже.

«Нечестивый подери!»

Кому-то ещё не спалось этой ночью.

Глухие и быстрые шаги сопровождались – теперь было отчётливо слышно – тихим стоном старых половиц. Каблуки стучали словно бы в самом сердце дома, и Маришке на миг показалось, будто звук этот раздаётся не откуда-то снизу, а прямо у них за спиной.

Чьи-то пальцы вцепились в плечо. Маришка дёрнулась, едва не взвизгнув.

Но скрытая темнотой рука лишь усилила хватку.

– Да тише ты! Это я. Хочу сосчитать, все ли здесь, – дыхание Володи всколыхнуло прядь, выбившуюся из-за уха. В тот же миг Маришка вернула её назад, чувствуя, как кровь приливает к щекам.

Ладонь приютского соскользнула с её плеча, и мгновением позже девушка услышала испуганный всхлип подруги. Шаркнули туфли. До Маришки донеслось встревоженное перешёптывание. Она наклонилась было вперёд, чтобы разобрать, о чём они говорят, но в тот же миг налетела головой на Настин лоб.

– Ох, Всевышние! – зашипела подруга. – Остог'ожнее! – она сделала паузу, судя по шороху, растирая ушибленное место, а затем прошептала: – Володя говог'ит, кого-то не хватает. Надобно сделать пег'екличку. Ну как обыкновенно. Снежный ком, поняла? «Здесь Володя, Настя, Маг'ишка, пег'едай дальше».

– Но мы же и так постоянно…

– Пг'осто скажи это!

Маришка поджала губы. Но без лишних препирательств сделала, как было велено.

В темноте зашелестели испуганные голоса. Один за другим, как падающие кости домино: «Здесь Володя, Настя, Маришка и Серый. Передай дальше… Маришка, Серый и Рита. Передай дальше… И Александр… И Андрей… Саяра… Варвара…»

Когда смолк последний, повисла пауза.

И в возникшей тишине эхо шагов раздавалось оглушительно близко.

Конечно, одного не хватало.

И было ли удивительным, кого именно?

Нет.

Маришка обречённо прикрыла глаза.

«Проклятье…»

Из записей Маришки Ковальчик

Четырьмя годами ранее

Из дневниковых записей Маришки Ковальчик

«9 февраля

Ума не приложу, что надобно тут писать. Анна Леопольдовна – наша учительница грамматики – говорит: всем нам непременно следует пробовать вести записи. Оставить свой след в истории, послание. Вот они мы, жили здесь тогда-то, на этих самых землях и говорили на том языке, на каком говорим.

Я думаю, это глупости. Будто кто-то там через сотню лет станет читать то, что сюда понапишу.

Я долго откладывала. Но сегодня – сегодня мой день рождения. И я решилась. Собственно, потому-то я и решилась. Новый год – новая жизнь. Всё с чистого листа, ну прямо как этот, на котором пишу.

Мне исполнилось двенадцать. И нас сегодня ведут в город – на ярмарку. Не потому, что мне исполнилось двенадцать, разумеется – всем плевать глубоко. Просто мы вели себя сносно, а в городе ярмарка. Вот и всё.

Она началась неделю назад, а позавчера Варварин брат – он, кстати, в нынешнем году, слава Всевышним, уходит – раздобыл «Ирбитский ярмарочный листок». Это вроде газеты, просто печатается только в дни ярмарки. Оттуда мы узнали, что в этом году к нам прибудут заморские! Привезут жемчуга и шелка – да такие, каких мы и в глаза не видывали, даже на господарочках из попечителей.

Я толком и не успела прочитать объявления – Варвара выдрала газетёнку у меня из рук. Варвара – дрянь. Я её ненавижу, она мой самый главный враг. Не считая, конечно…

Мы вернулись с ярмарки.

Уф, ну теперь-то

Теперь я знаю, о чём могу написать. Со мной случилось… Я подробно всё тут напишу. Но мне сложно дума

Помимо прочего – мне удалось увидать театр! Правда, только через решетку полицейского дилижанса, но о том позже. Настоящий крепостной театр – вот что главное! Не какие-то там шуты-оборванцы. Говорят, играла сама Дуня Чекунова, но её я не увидала… А ещё я сделала кое-что очень-очень плохое. Мне так стыдно, что не могу ни сидеть, ни стоять. Всё тело огнём горит… Мысли путаются!

Ладно, надобно, наверное, начать с самого начала.

На улице был собачий холод. Вокруг всё белым-бело, даже и не угадаешь, что под сугробами уродливая разбитая дорога – я её ненавижу, потому что по ней водят каторжников и неверных. Хуже этого зрелища только казни. Нас постоянно посылают смотреть на казни, никак не возьму в толк почему?

Зиму я вообще-то очень люблю, но больше по душе глядеть на неё из окна. Приютский тулуп мне не по размеру, сильно жмёт в груди и плечах. Он короче, чем нужно, и когда ветер особо свирепствует и задирает юбку, мороз жжёт ноги сквозь чулки. Ужасно неприятно, а коли долго гуляю, становится даже больно.

Холодно мне было там до одури. Но предстоящая ярмарка заставляла обо всём позабыть. Когда нас выстроили у ворот, я потуже затянула платок на голове, так что он принялся кусать уши. И стала воображать, что сейчас не иначе как лето. Где-то я там слыхала, что такое может помочь. Но, честно говоря, это не сработало.

Только вывели нас за забор, и Володя принялся донимать меня. Нас много, учителю за всеми не уследить, вот он, гадина, и осмелел. Володя постоянно меня обижает. Я не нравлюсь ему, потому что не пляшу под его дудку. А он не нравится мне, потому что цыган, а все цыгане – неверные, воры, обманщики и душегубы!

Мы вышли за ворота, и он стал дёргать меня за тулуп и выкликать обзывательства – негромко, чтоб не привлекать внимания учителя. Но свора его всё прекрасно слышала. «Маришка – лгунишка! Маришка – воришка! Поди, чагой-то опять свиснешь?» Он всегда-всегда меня обзывает. Володя – мой главный враг.

Я почти залепила ему по уху, но он изловчился и столкнул меня в сугроб. Все тут уж начали гоготать. А мне было не до смеха. Юбка промокла, почти сразу захотелось в нужник. А о том нечего было и мечтать, ежели я не хочу куковать одна в приюте, покуда все не вернутся. Я попыталась снова его ударить. А он опять увернулся! Володя – вертлявый цыганский ублюдок. Но я всё равно затем его стукнула. А после и он меня. Теперь на руке большой чёрный синяк. В общем, на ярмарку я пришла вся зарёванная.

«Гляди не попадись, баламошка», – толкнул Володя меня напоследок, и я пропахала носом сугроб. Я бы разрыдалась, наверное, пуще прежнего, но, когда подняла голову, увидала самое чудесное зрелище на всём белом свете.

Ах, что это была за ярмарка! Слёзы высохли вмиг.

Обыкновенно отводится нам на всё про всё два часа. Встречаемся у зелёного фонаря на углу улицы. Кто не успел, того потом хорошенько отлупят, так что все всегда успевали. Ни у кого нет никаких при себе денег. Кроме тех, ну вроде Варвары, кого иногда навещают родные. Мы попросту слоняемся меж прилавков и шатров и таращимся по сторонам. Но нам и без денег всегда есть чем заняться.

Ярмарка просто-таки гудела. Играли гармони и балалайки, свистели глиняные птички-свистульки. Вокруг все галдели – на нашенском и заморском. Одежды мелькали такие красивые! Я такого и не видывала никогда… Верно писали в «Листке» – нынешняя ярмарка была особенная. Повсюду пестрели шатры, у деревянных балаганов расставили прилавки да застелили их узорчатыми скатертями. А уж что было на них! Там будто смешались все стороны света. Пахло специями и табаком, свежей выпечкой и розовой водой, рыбой и мясом… Всевышние, да как такое и описать?! Почто я тут так распинаюсь? Ежели мне всё и не пересказать толком…

В общем, так: я будто заснула и ходила в самом дивном сне.

Каждый год я первым делом отыскиваю балаганчик с ириями. На прошлой ярмарке все два часа я только на них и глазела. Не могу объяснить отчего, но меня так и тянет к этим маленьким, упрятанным в деревянные коробки жизнёнкам. Никогда не устану ими любоваться. Когда я вырасту и стану богатой, как матушка – она у меня очень знатных кровей! – я обязательно куплю себе такой ирий. Поставлю в спальню и буду играть малюсенькими фигурками дни напролёт.

Ирии – что игрушечный театр. Такие коробкú с одной прозрачной, стеклянной боковиной. С окошком то бишь. В него заглянешь, а там… целая сказка. Внутри к задней стенке приделана картинка лубочная. Там красивые дома, фонари нарисованы, а иногда убранство какого богатого дома или магазина. Такие мне нравятся больше всего. А есть даже такие, что изображают капище, идолов. А есть такие, где виселица или костёр… А перед картинкой по всему дну расставлены расписные фигурки. Где – игрушечные телеги и лошади, торговки и полицейские; где – дети, собаки, ленточная карусель; а где – тянущие за собою крошечное судёнышко бурлаки. А бывают и революционеры, идущие на виселицу, склонив головы. Как кукольный домик, только у ирия ещё и ручка сбоку имеется. Заводишь механизм, и всё как начнёт двигаться, крутиться! Заскачут лошади, пекарь станет вынимать хлеб из печи, дети – бегать, карусели – кружиться, палачи…

В этот раз я тоже долго на ирии глазела. Покуда толпа не оттеснила меня к следующему прилавку. Так всё это обидно, но… Мне, наверное, никогда не купить их. Ирии – это дорого. Это только для богатеев. Не для приютских щенков, как нас все тут называют. Всё там – только для богатеев. А зачем оно им? Зачем им так много всего?

Значится, как и частенько до этого бывало на ярмарках, в какой-то миг в груди у меня начало всё щемить. И скручиваться…

Повсюду кипела торговля. Купцы заворачивали свой товар в бумагу побелевшими от мороза пальцами. Улыбались и отдавали покупателям. Поглядишь по сторонам – а все что-то да покупают. Каждый при средствах, каждый приобретёт что понравится … Калачи, игрушки, ленты, платки… Повсюду рядом со стражниками важным шагом выступают дети богатеев, столичных тузов, северных промышленников, фабрикантов, водочных царей… Их круглолицые, холёные, молочные отпрыски, кто мои погодки, а кто даже младше, тыкают пальцем то в один прилавок, то в другой. Куснут разочек пирог с повидлом, скривят рожу, да на землю бросят. А мне до них и не добраться, хотя так слюнки и текут. Я стою посреди толпы, опустись наземь – затопчут. Они и так все толкаются, толкаются со всех сторон. И повидло так и вытекает на покоричневевший снег. И прилипает к подошвам.

Мой тулуп заштопанный и не по годам короткий. Дырявый платок на голове. И погрызенные молью валенки. В кармане у меня ни монетки. И я помню, что смотрела на втоптанный в снег пирог с повидлом и думала о том, что, ежели бы можно было умереть, чтобы заново родиться в богатой семье, я бы, не раздумывая, бросилась под расписной вагончик ближайшей «павлинки» – это такие ходячие паровые магазинчики на четырёх железных лапах. Ступит такая на тебя, и тут уж, здрасьте, – хребет точно переломит. Но Всевышние и Единый Бог не прощают самоубивцев. Да и смерть – просто смерть. Никто не рождается потом снова, умер – значит, насовсем. Нам волхвы рассказывали. Так что я просто стояла и смотрела. Терпела тычки и брезгливые взгляды. А в груди всё что-то скручивалось и скручивалось, тянуло, болело. Пробиралось наверх, стискивало горло. И хотелось реветь. Реветь. Реветь!

Я ненавижу богатеев. Я бы их всех удавила.

Только думать так нельзя. Правь им не просто так все богатства пожаловала. Они здесь по воле нашего Пантеона. И Единого Бога. Они их наместники. Но разве они то заслуживают?

Но я…

В конце концов я пошла дальше. Получая от всех кому не лень локтем в затылок, в спину коленом. Когда проходила мимо торговца глиняными свистульками, углядела маленькую голубую горлицу. Среди пёстрых павлинов, петушков, белочек да медведей казалась она какой-то неказистой. Стояла особняком – малёхонькая, что мой мизинец, – на самом краю прилавка. Вот-вот какой господин смахнёт рукавом, да и не заметит. А она упадет, вдребезги разлетится, а торговец её даже и не хватится.

Горлица глядела на меня чёрными глазками-точками. И я вдруг подумала, помнится, как могла бы играть с нею. В приюте никаких тебе игрушек. Самодельные куколки из соломы и тряпок – то ещё сокровище, не у всех есть. А была б у меня горлица, уж как бы я в неё засвистела! И она бы летала, по-настоящему летала в моей руке. Плавно и ладно, как Царевна-лебедь.

Варвара бы раскраснелась от зависти, начал бы торговаться Володя – непременно хотел бы заполучить себе мою горлицу. Но я б уж никому её не отдала. Никогда.

Я не воровка! Но… Руки мои сами потянулись к свистульке… Ведь что? Кому она там нужна? Богатейским отпрыскам? Они поломают её! Она совсем обыкновенная. Такую холить не будут. И сегодня мой день рождения! Матушка, будь она рядом, мне обязательно её бы купила. Вот так. Да и вокруг народу было тьма-тьмущая.

Торговец показывал молодой господарочке драгоценности. Мальчишки сновали туда-сюда вдоль прилавка. Женщины и мужчины вертели фигурки в руках, разглядывая их придирчиво. Торговец и сам не знал куда смотреть. Едва успевал всем улыбнуться да что-то заискивающе сказать.

Я взяла горлицу – якобы чтоб просто на неё поглазеть поближе. Нахмурила брови, внимательно со всех сторон рассмотрела. Потом потихоньку опустила руку, будто собираюсь поставить обратно. На деле же, миновав прилавок, мои пальцы спрятали свистульку в глубоком кармане тулупа. Никто и не взглянул в мою сторону. Вот так! Здорово! Вот только я повернулась было, чтоб поскорее оттуда убраться, как чьи-то пальцы вцепились в локоть.

«Ты чего же… Её умыкнула?»

Я прям там так чуть и не померла.

Всевышние, господарочка сразу ведь потащит меня к полицейскому! У меня на лбу написано – «приютская». Взрослые нас не жалуют. Не будут и разбираться… От ужаса у меня мигом скрутило живот, конечно. Но я всё равно попыталась сделать самый несчастный и пристыженный вид. Попутно соображая, правда, какими бы путями удрать.

Но передо мной стояла вовсе никакая не господарочка. Всего-то навсего девчонка моих же примерно лет. Ну, правда, такая… из богачих. И престранная! Глазищи будто стеклянные, словно она и не в себе вовсе.

Я оглядела богачиху с головы до ног. Шубка у неё была бурая, блестящая, платок красный, вышитый цветами и птицами. А коса… Коса длинная и светло-русая, перевязанная алой ленточкой.

Мои волосы, по счастью, надёжно были упрятаны под платком. Коротко стриженные, будто у ученика волхвов. А ведь я совсем недавно так была счастлива, что уже вышла из возраста, когда бреют наголо. На голове хоть что-то имеется, больше не шляпная болванка. Но там-то, стоя перед богачихой, кем-кем, а счастливицей я уж себя не ощущала.

«Не твоего ума дело!» – сказала я и дёрнулась к толпе. Но девчонкины пальцы как приросли к моему локтю.

«Положь на место», – велела богачиха.

Негромко и певуче.

Смешно. Я вывернулась из её пальцев, и только тогда заметила, что вторая рука девчонки нырнула прямо в мой карман! Неспешно, как-то даже лениво она вытащила оттуда свистульку-горлицу. Мою горлицу. От медлительности её движений, от невозмутимости я прямо опешила! Оттого не сразу воспротивилась!

Но в себя пришла быстро. Размахнулась и ударила её в живот. И как в тот момент сделалось мне хорошо… её лицо кривилось так же медленно, как раскалывается лёд на реке. Вершок за вершком, как трещины ползут по сморози, схватывалось её лицо болезненной гримасой. Помню, прямо у меня на глазах переставало быть оно холёным да красивеньким. Богачиха стала походить на обыкновенную девчонку. Как все, как я.

Ей было больно, а мне приятно. И хотелось наподдать ещё. За каждый вершок косы, за каждую птичку на красном платке, за каждую шерстинку шубки. За каждую игрушку и безделицу, что ненужными пылятся в её спаленке. О, у неё наверняка есть своя спаленка!

Подхватив выпавшую из белых пальчиков птичку, я уже готова была сделать ноги, но богачиха снова бросилась ко мне! Я попыталась оттолкнуть, но девчонка уже сжимала перештопанный рукав тулупа. Перепалка наша привлекла внимание покупателей. А затем и торговца. И с воплем «Воровки!» он полез через прилавок.

Сунув свистульку в карман, я бросилась наутёк. Богачиха, не успевшая отцепиться, споткнулась, едва не воткнувшись в сугроб носом.

Ха!

И пришлось ей бежать вместе со мной, потому что, дура такая, никак не ослабляла хватку. Она силилась остановить меня, но снова и снова едва не падала – а я-то уж сдаваться не собиралась. Рукав мой трещал по швам.

«Дура, он и на тебя думает! – кажется, крикнула я ей что-то такое. – Тебе пальцы лишние?»

Разумеется, поймай нас, уж богачихе точно никто ничего отрубать бы не стал. Что до меня – я не была так уверена, а оттого бежала так быстро, как только могла.

Как бы то ни было, но девчонка вдруг бросила попытки меня остановить. Она спотыкалась рядом, впрочем, так и не выпустив моей руки. Она задыхалась.

Мы забежали за серый холщовый шатёр, вокруг которого скопилось особенно много народу. Остановились перевести дыхание, и, воспользовавшись случаем, я сорвала с головы богачихи платок.

«Отдай…» – всхлипнула та. Ой и протяжно так, жалобно. Но, видать, бег всё же немного растормошил её, ведь в следующий миг она в отместку потянула за мой. Он свалился на ворот…

Помню ледяной ветер, ударивший в затылок. Девчонка вытаращилась на мою голову так, что казалось, вот-вот глаза вывалятся. Какая же дрянь! Мне было так стыдно. И обидно.

«Та на кой он мне сдался, – я швырнула ей красный платок. Тот был такой ласковый на ощупь… как какой-нибудь шёлк. И мне совсем не хотелось с ним расставаться, по правде. – Ты в нём заметна, дура!»

«Никто не стал бы на меня думать».

«Чаго ж тогда удирала?»

Я поспешила замотать голову, спрятаться не столько от ветра, сколько от её взгляда. Такого жалостливого, мерзкого. Гадина. Да, я стриженая. Да, похожа на мальчишку. Пускай я оборванка. Но хотя бы не крыса!

«Тебя стало жаль», – вот что сказала мне богачиха.

Гадина.

Беззлобно сказала, но меня так разозлил этот приторно-ласковый голос!

«Не надобно было стараться!»

«Тебе пальцы лишние?» – она постоянно растягивала слова, говорила неспешно и странно, как… как…

«Ты ведь сама меня подставила!» – сказала я.

«Это не так. Я лишь хотела, чтобы ты положила её на место».

«А какое твоё собачье дело?..»

«Но я же всё видела… – сказала она. – Ежели я б смолчала, чем была б лучше тебя? А ты… Что-то надо – купи».

А коли мне не на что?! Она такая глупая, эта богачиха!

«Значится, тебе это не нужно», – вот что она мне ответила. Ага. А коли кому есть не на что, что ж, им тоже не нужно? Ну правда ведь. Что за глупости? Она помолчала, разглядывая меня без какого-либо выражения на лице. А затем её брови поползли вверх. Медленно. Очень-преочень медленно. И она проговорила насмешливо и снисходительно:

«А свистушку ты, что же, есть будешь?»

Она прямо-таки светилась, как какая-то блаженная. Наверняка до ужаса гордилась своей правильностью. Мне так захотелось отлупить её. Оттаскать за косу, на худой конец просто плюнуть в лицо. Но я не стала. Было в ней всё совсем-совсем странное! Чересчур огромные глазищи, вид весь какой-то рассеянный.

Она казалась мне полоумной.

«Пойдём, надобно вернуть её», – сказала мне она.

Я вылупилась на богачиху, чуть не расхохотавшись.

«Коли я хотела бы вернуть, стала бы убегать?»

Богачиха снова взяла меня тогда за руку. Ух и хватка была у неё!

«Всевышние, ты в своем уме? Не стану я возвращаться. Он кликнет полицию, мне рубанут пальцы!»

«Мы всё объясним…» – говорит.

Она затем стала меня уверять, будто нас будут слушать и никто не захочет меня проучить. У бедняжки не было мозгов. А может, мысли рождались в её голове так же медленно, как она разговаривала. Или… она просто хотела, чтоб мне досталось? Разозлилась на то, что её ударила? Сладкими речами хотела заманить на лобное место… Или же она и правда была не в себе.

Спорить с нею было бесполезно. Так что я снова попыталась сбежать, затеряться в толпе. Но она таскалась за мной как привязанная. Всё пыталась убедить поступить по её. Твердила монотонно как заведённая. Ну точно одержимая! А глаза-то совсем стеклянные.

«Послушай, у меня день рождения! – не выдержала я. – Это мой мне подарок, никто больше не сделает. Мне нужна эта свистушка. И ни за что я её не верну!»

Мне надоело тратить время. Единственный день ярмарки превратился в сущий кошмар. Уж не знаю, где была её родня и почему полоумная богачиха прилипла ко мне как банный лист… Но я потеряла всякое терпение, и всё, чего мне хотелось, чтоб она просто исчезла. Мне показалось, что в пустых глазах девчонки что-то мелькнуло. Что-то… как бы сказать-то? Живое.

«Тебе никто не пожаловал ничего? Но отчего же?» – Ух, она так, идиотка, удивилась.

«Никому в приюте не дарят подарков», – сказала я.

Мы стояли в той части площади, что в ярмарочные дни звалась «самокатной». Здесь всегда было больше всего народу, и я надеялась, что именно здесь мне удастся наконец улизнуть.

«Так ты сирота?»

Ну и вопрос. Ослица, полоумная ослица.

Я снова попыталась затеряться в толпе. И снова не вышло. Девчонка остановила меня у кукольного вертепа. Здесь было особенно шумно. Тряпичный Петрушка над картонным забором верещал голосом особо неприятным и громким: «А мамка мне и говорит, что ей птички нашептали якобы я заместо заварки дурман-траву кладу! А я ей и говорю, мол, знаете, маменька, кажись, это Вы в чай чаго ложите, ежели с птицами балакаете!» Петрушка визгливо хохотал над своей прибауткой, и ему вторили пахнущие потом и водкой зеваки.

«Да ты погоди. Я могу тебе эту свистушку подарить, хочешь?»

Вот прямо так она мне и сказала. Всевышние! На кой мне её дарить, она уже моя.

«Я дам тебе золотник, отнеси его торговцу, пожалуйста, за свистульку. Сдачу, хочешь, себе забирай».

Я сказала, что не буду я возвращаться. Я теперь-то жалею, что золотник не взяла. Не сообразила чего-то. А так чего ещё купила б себе. Это я, конечно, дура. Ну что уж теперь…

«Ладно, – медленно опять, как и всегда, сказала она, окидывая меня сонным взглядом. – Я сама ему отнесу. А ты… С днём рождения».

Сказала и наконец пошла прочь. Неровной пружинистой и неспешной такой походкой. Как поломанный заводной болванчик. Престранная!

У меня оставалось немногим меньше часа, а я толком и поглазеть ни на что не успела. Но была рада, что полоумная наконец отвязалась. А горлица приятно утяжеляла карман! Да… Счастье моё только долго не продлилось.

То, как в конечном итоге всё разрешилось, придало мне небывалой бравады. На моё несчастье! Окрылённая успехом, я не могла более держать себя в узде.

Я всё ещё стояла на самокатной, когда совсем неподалёку приземлилась «павлинка». Шарнирные лапы так громко скрипнули, что у меня заныли уши. К «павлинке» тут же подскочила всякая мелюзга. Я вытянула шею, разглядывая прилавок, и увидала там… эх, печатные пряники. Я и не припомню, когда последний раз мне приходилось такой есть. Чем не праздничное угощение? Ведь был у меня день рождения! Маменька бы точно такой мне купила! Надо ли говорить, что на этот раз Всевышние от меня отвернулись?

Уже сидя в полицейском дилижансе, я запоздало вспомнила, что к «павлинкам» всегда-всегда приставлен смотрящий. Их чаще других обворовывают – торговец ведь не может покинуть своего места, особенно когда магазинчик на ходу. Какой же дурой я бываю! Прислонившись лбом к решётке, я тихо плакала. В такие минуты мне так хочется, чтобы Всевышние воротили всё назад. Влезть бы в собственную голову и втемяшить: «Не смей! Пряник не стоит пальцев!» Но это как умереть и родиться заново в богатой семье – невозможно. Всё, на что мне оставалось уповать, – попытаться сбежать. За воровство положено отрубать пальцы. По одному за каждую кражу, и не важно, стар ты или мал. В мои теперь двенадцать все пальцы у меня целы. И сидя в дилижансе, я что есть силы прижимала их к губам. Я так боялась, что вернусь в приют без одного. И тут уж начнётся кое-что пострашнее Володькиных обзывательств. Никто не станет смотреть на меня по-прежнему. Не после такого. Не после доказательства моей вины. Клеймо воровки останется со мной навеки. И куда я ни приду, где ни окажусь, все будут знать: я – сброд, я – недостойная, я – преступница. Будто мало того, что приютская!

Я вот что помню… На всю жизнь запомню: дилижанс хрипит и пыхтит, и дым просачивается сквозь решётку и ест глаза. Но я всё равно прижимаюсь к ней и таращусь на улицу в надежде, что додумаюсь, как удрать. Эта картина до сих пор пляшет перед глазами, стоит их закрыть. Я была так напугана…

Когда паровая карета выезжала с площади, перед нами вырос крепостной театр. Я с первого взгляда поняла, что это он! Разборный деревянный балаган, выкрашенный в голубой и белый. Имелись там даже колонны – то ли из картона, то ли из чего такого. На снегу они раскисли и покосились. А подле толпились актёры и актрисы. В богатых костюмах, взбитых париках… Я глядела на них во все глаза. А слёзы всё щипали и щипали щёки.

На улице была холодрыга, а в кузове духота. Там столько набилось народу, что меня сдавили со всех сторон. Разбойники разных мастей – мужчины и женщины, старики и малолетки. Большую часть совсем не заботило, что везут нас на лобное место. Они гоготали и переговаривались, кто беспалый, кто с повязкой на глазу. Жуткие. Сброд! Каким скоро и мне…

Подле меня сидела богато одетая молодая госпожа. Сперва я не замечала её. Слёзы душили меня, я баюкала одной рукой другую. В мыслях пыталась проститься с мизинцем. Я отчего-то решила, что рубить начинают с него. Но в какой-то миг госпожа вдруг взялась за мой платок. Я решила, что надобно сделать вид, будто не замечаю. Мне не хотелось ни с кем разговаривать. Но тогда господарочка ощутимо потрепала меня за плечо. Пришлось размазать по щекам слёзы и обернуться.

«Тебе сколько лет?» – у неё был мягкий и какой-то весь такой вкрадчивый голос. Как у лисицы.

«Оди… двенадцать», – сказала.

Лучше бы я промолчала, но нас годами учили относиться к богатым взрослым с почтением. Слова вылетели изо рта прежде, чем я смогла подавить в себе желание услужить. Я дура. Она ведь была не просто красивой знатной госпожой. Она была преступницей…

«Малышка, – она мурлыкала будто кошка. – И за что тебя?»

Я тут же всё ей выложила! Зачем? Почём мне знать? Так уж нас научили – уважать старших! Всё рассказала… И о смотрящем «павлинки», и о печатном прянике. И о полицейском, что был неподалёку в миг, когда меня схватили. Я говорила и наверняка краснела.

«Как ненаблюдательно с твоей стороны, – прищёлкнула госпожа языком. – Пока не научишься наблюдать, и не думай лезть в воровскую науку».

Науку! Ещё чего. Уж воровство точно не наука.

А я, слепая, только тогда заметила, что и руки, и ноги её скованы механическими цепями! Я потом огляделась по сторонам. Меня преочень заинтересовали чужие руки и ноги. Оказалось, в цепи были закованы многие! Мне тогда стало так страшно, что и меня… Я чуть не разрыдалась снова. Вернее, разрыдалась бы, ежели б господарочка мне вдруг не сказала:

«Хочешь выбраться отсюда?»

Разумеется, я хотела! Ещё как хотела! Больше всего на свете. И было мне уже наплевать, отчего на её руках есть кандалы, отчего она прицепилась ко мне.

«Если окажешь мне услугу, то и я окажу тебе», – прямо вот так мне и сказала.

«Какую услугу?» – сразу спросила я.

Не понравилось мне то её предложение. И вместе с тем…

Когда госпожа подалась вперёд, ко мне, я учуяла миндальный запах молочного мыла. Оно точно было из этого знаменитого «Товарищества Арно и Ко». Мне всегда ужасно хотелось такое себе, но я… я-то всё, что могла себе позволить, – ошиваться у расписных дверей магазина. Ждать пока кто-то зайдёт или выйдет. И нюхать да нюхать. А она там… прямо покупки делала!

«Ты должна кое-что забрать у меня. И кое-кому передать».

«Что забрать?»

«О, сущий пустяк! Склянку с лекарством, она очень нужна моему дядюшке. Он так сильно болен… Нуждается в нём прямо сегодня… А я вот, совсем некстати вынуждена тут задержаться…»

Больной дядюшка… Ха! Я не тупица. Наверное, на моём лице отразилось сомнение, потому что госпожа вдруг прямо взмолилась: «Прошу тебя, девочка! Он умирает! Разве стала б я рисковать, пытаясь вытащить тебя отсюда, ежели это не было б к спеху?»

Я не знала, что и думать. И она, видать, это заметила. Сказала мне:

«Послушай, и я ведь тебя впервые вижу! Мне тоже непросто тебе довериться. Но он умрёт, понимаешь? Я… я готова пойти на риск».

Надо сказать ведь, что господарочка была прилично и очень премодно одета. У неё было красивое лицо с тёмными глазами, длинные пальцы и волнистые волосы. От неё приятно пахло. И цепи… Цепи были единственным, что меня удерживало от того, чтоб с привычной покорностью броситься в ноги, готовясь услужить. Словно она одна из наших попечителей.

Но с другой стороны, она как-то ведь оказалась в дилижансе. В цепи закованная. Но вообще-то… я-то ведь сидела там же, рядом с ней. Да и в конце концов, у разбойников может быть семья, отчего же нет? Даже у них. Мне неприятно об этом думать, если честно. Потому что, выходит, я хуже преступников. У меня-то вот нет даже какого-нибудь больного дядюшки. И вообще никого нет. Но у красивой госпожи, разумеется, такие люди имеются. Её родня. Семья! Гадство.

Я-то ничего вообще-то не теряла. В конце концов, что плохого? И выберусь, и доброе дело сделаю… Или не доброе. Да какая разница.

Я согласилась. Конечно, чего бы не согласиться? Мне пальцы не лишние. Господарочка попросила меня незаметно «кое-что» вытащить из кармана её беличьей шубки. То был мелкий флакон. Я не стала его там разглядывать и быстро сунула к себе – прямо к горлице.

«Я должна была передать его двоюродному брату. Мы договорились встретиться на самокатной, у вертепа с Петрушкой. Видела, где это?»

Разумеется, я видела!

Вот как-то так я и оказалась на свободе. Ух, ну и повезло же мне. Господарочка оказалась та ещё затейница! Это было даже смешно. Она вдруг как заверещала, как бросилась лупить прикорнувшего рядом наклюкавшегося мужика. Тот стал колошматить её в ответ, но тут встрепенулись и остальные. Кто полез разнимать, а кто был охотник до потасовок… Из-за шумной драки дилижанс остановился. Полицейский выскочил из кабины и открыл нашу дверь, чтобы прекратить безобразие.

Арестованные, не закованные в цепи, тут же попытались сбежать, но он сразу стал палить по ним из револьвера! И тогда началась неразбериха пуще прежнего. Кровавая юшка брызгами, визги! Ежели б не госпожа, я бы тоже верещала как резаная. Но пока полицейские пытались угомонить преступников, она сумела вытолкать меня в приоткрытую дверь.

Я больно ударилась о землю коленями, но быстро подобралась и бросилась наутёк. Надо сказать, что никто меня и не преследовал. Ежели полицейские что и заметили, видно, посчитали, что я не стою их усилий.

Я бежала до ярмарочной площади, оглядываясь на каждом шагу. Оттого пару раз чуть не влетела в фонарные столбы. До сих пор не могу поверить своему везению… Я остановилась у крепостного театра, чтобы отдышаться, когда услышала бой курантов на часовой башне.

Был полдень. Время общего сбора.

Помнится, я прямо так и умерла на месте. Дело в том, что… Когда тебя секут, то сначала ты слышишь, как учительская розга с мокрым шлепком падает на кожу. И лишь потом чувствуешь, как кожа лопается. Эта боль… Это похоже на то, как обжечься. Всё горит огнём… Всего обыкновенно десять-пятнадцать ударов, но того достаточно, чтобы прокусить до крови язык или губу. Или обмочиться – ежели ты так провинился, что вместо розог учитель орудует хлыстом. И ты стоишь у позорного столба в одних подштанниках, а все вокруг смотрят, и смотрят… Наказания назначали за любую провинность: дерзость, невыученный урок, опоздание…

Господарочка из дилижанса сказала, что её дядюшка умирает… И склянка будто жгла меня сквозь карман. Но вертеп с Петрушкой был так далеко! Её дядюшка… Она ведь наврала мне, я думаю. Но всё равно…

Что, ежели нет? Мне было так сложно решиться…

Как в тумане помню, что, не дослушав часовой бой, я сорвалась с места. Понеслась так быстро, что не получалось дышать. Ненавижу я часовой бой. Звук этот никогда не предвещает ничего хорошего. Так знаменуется конец. Прогулок, обеда, сна.

К моему счастью, никто ещё не ушёл. Все уже стояли по парам, но господин учитель ещё только пересчитывал нас. От него я получила крепкий подзатыльник. Но и только.

Я успела.

А склянка так до сих пор и лежит в моём тулупе. Мне стыдно. Очень сильно. Не могу ни сидеть, ни лежать. Руки дрожат, ноги дрожат. Она ведь мне наврала? Или… я убила его?»

«10 февраля

Володя отобрал у меня мою горлицу. Я, дура, не смогла утерпеть и похвасталась ею за завтраком. Сказала, что это подарок от матушки. А днём Володя вырвал её у меня во дворе. Я учила её летать.

Он сказал, что взял на время, поиграть, чтобы я и не думала реветь. А вечером, когда я попросила её назад, сказал, что случайно расколотил её. Скотина! Скотина!

Скотина!

Надеюсь, кто-нибудь когда-нибудь и его расколотит. Грязный цыганский выродок! Ненавижу… Я весь день проревела. И даже сейчас ещё. Не могу успокоиться. Никак не получается. Мне пришлось отойти в нужник, иначе стукачи доложат учителю, и он накажет меня за припадок. Но я никак не могу перестать. Мне так больно!»

«11 февраля

Сегодня я в первый раз вытащила из тулупа склянку с лекарством. Оказалось, на ней есть махонькая бирка с карандашной подписью. Там написано «Поцелуй Императрицы». По мне, так престранное название для лекарства. Но не значит ли это, что господарочка всё-таки наврала? И всё равно мне всё ещё ужасно стыдно. Она всё-таки помогла мне. Да как помогла! Все пальцы целёхонькие! А я поступила как последняя крыса. Гадина.

А что, если она не наврала? Что, если её дядюшка… Какой кошмар.

Я – гадина.

Ещё сегодня утром Володю пороли. Стукачи нашли его тайник с табачными крошками. Я сначала было даже обрадовалась, честно скажу. Думала, пускай это будет его наказание за то, что разбил мою горлицу. И до третьего удара я глядела на его пепельное лицо, чувствуя, как всё внутри трепещет. Я торжествовала. Но потом… Порка – это…

В общем, на самом-то деле… даже врагу не пожелаешь. Володя молчал. Он всегда молчит, когда его секут. Ума не приложу, как ему удаётся. Я верещу, будто поросёнок. Надеюсь, когда-нибудь я тоже смогу терпеть это молча. Вся спина у него блестела от крови. А борозды от хлыста казались чёрными. Мальчиков хлыстом секут чаще, чем розгами. А девочек наоборот.

Последний удар пришёлся ему на шею, и кончик хлыста задел щёку. Теперь Володе долго ходить с закрученной полосой на лице. Он с ней ещё больше похож на цыгана.

Всё равно он ублюдок…»

«14 февраля

Моя склянка пропала. Её нет ни в тулупе, ни в наволочке. Нигде! Её украли. Украли! Но я никому про неё не рассказывала. Не показывала даже. Это кто-то из девочек. Кто-то увидел, как я её разглядываю, не иначе. Но ведь я вынимала её всего пару раз!

Ненавижу их всех. Вдруг кто доложит господину учителю? А вдруг это лекарство или не лекарство предорогущее? Тогда мне точно отрубят палец! Дерьмо!»

«15 февраля

Сегодня к нам приходил господин доктор. Заглядывал всем в горло и в уши. Осматривал руки и ноги. Ума не приложу, что он пытался обнаружить… Но вчера вечером стало очень плохо Варваре. Она упала в обморок прямо за ужином и по слухам, до сих пор не очнулась. С утра её отвезли в госпиталь.

Учитель боится, как бы это не оказалось какой эпидемией. Надеюсь, что нет. А Варвару мне совсем не жалко. Она дрянь, так пусть хоть издохнет – мне вообще нет до того дела!»

«20 февраля

Володя полная скотина. Перед классами он бросил мои тетради в снег. Те вымокли, и страницы теперь ни на что не годны. Ни читать, ни писать на них теперь невозможно. Учитель наказал меня, и все занятия я простояла за партой вместо того, чтобы сидеть на скамье…»

«7 марта

Володина свора стащила мой дневник. Потом отдали, но теперь все смеются. А Володя обещал отлупить за то, как я его обзывала. И рассказать учителю про лекарство. А я так его и не нашла… Думаю, это последнее, что я напишу здесь. Вести записи в приюте опасно».

«27 октября

Я всё же вернулась к записям. Уже скоро год минует, как я начала их. Столько страниц исписала про ярмарку… Зачем?

Вообще, всё дело в том, что кое-что случилось сегодня. И ежели б не записи, наверное, я б ни в жизнь и не разобралась, что к чему. Всё же права была Анна Леопольдовна. Есть в этом всём что-то полезное. Хотя и опасного тоже предостаточно. Уж в приюте точно.

За завтраком было всё как всегда. Бобовая каша и иван-чай. Володя плевался в меня комочками, и за то его оттаскали за уши. А ещё за завтраком я кое-что услыхала:

«Слышали, сегодня новенького привезут?» – шушукались Варварины подружки.

Я сразу навострила уши. В последние годы новенькие у нас появлялись нечасто. Думается мне, дело в том, что приют наш забит до отказа – ни одного свободного местечка. Слишком много малышей, а выпускник в этом году всего один.

«Взрослого?» – спросил Володя.

Конечно-конечно. Ему ведь взрослого придётся обхаживать. А коли мелюзга – можно просто отлупить, чтоб слушался.

«Не ведаю», – отозвалась Саяра. Каково же было моё удивление, когда на первом уроке нам представили не новенького… а новенькую. Девочку, может, ровесницу, а может, чуть старше. Хорошенькую, несмотря на то что уже коротко остриженную, в форменном коричневом платье… Долго-долго я не могла понять, отчего она так странно на меня глядит. И отчего сама она кажется мне смутно знакомой.

Когда кончились занятия, новенькая приютская подошла ко мне и сказала:

«Я… я Настя, – и протянула мне руку. – Я… где-то видала тебя, вот только никак не пг'ипомню…»

Я тоже всё не могла припомнить… её глаза… казались мне какими-то хорошо знакомыми. И эта её странная «р»… Теперь-то я понимаю. И всё благодаря записям. Подумать только, в приютском платье, стриженная под мальчишку, она была вовсе на себя не похожая. Взгляд обыкновенный, говорит живенько. И всё-таки я сумела разглядеть в ней полоумную богачиху с ярмарки. Смешно.

Я рада, что она здесь. Я рада, что она… никакая больше не богачиха. Обыкновенная нищенка приютская. Как я.

И косы при ней больше нет.

Как же славно!»

Крысы

– На кой вам понадобилось тащить её с собой?!

– Тащить?! – в темноте Маришка близоруко щурила глаза. – А не ты ли сам говорил, что…

– Да завалите же!

Ковальчик резко обернулась на голос, уже открывая рот, полный запретных словечек, чтобы послать Александра куда подальше… Но повисшее молчание наконец отрезвило её.

Они были не одни.

И Маришка была готова продать Нечестивым душу, лишь бы обладателем туфель с металлическими набойками, что выдавали себя остротой стука, было умертвие, упырь или какая угодно иная нечисть.

«Кто угодно, – мысленно молила она. – Только не учитель, пожалуйста, только не учитель!»

А перед глазами уже стоял – совершенно не к месту – старый приютский сарай. И Настино ручное зеркальце, прихваченное из теткиного дома, свечи, мизинец, проколотый швейной иглой… И пальцы, сцепленные в замок на груди. И мольба, беззвучно слетавшая с губ: «Только бы не учитель, пожалуйста, только не учитель!»

Всё это уже было. Было. Великое множество раз.

И в один из таких, к примеру, там, в тёмном сарае – где свеж ещё был запах задутых свечей – вжавшихся в угол девчонок обнаружил именно Яков.

Такое лучше бы и не вспоминать никогда.

Они гадали на женихов в ночь новолуния, в странно бесснежный и промозглый январь. Их было четверо: две старшие – Марья и Лукерья, и две тогда ещё младшегодки – Настя и Маришка.

Их отлупили. Сильно, иначе и не бывало. Сначала прямо там, в сарае. Лошадиный кнут с десяток раз прошёлся по тощим девчачьим ладошкам. Но то было только началом.

Порки на манер казней приходились всегда на раннее утро. До завтрака и до занятий. На них собирали весь приютский выводок: от малышей – вчерашних беспризорников до выпускников. Приглашали и кого-то из совета попечителей. А ещё весь преподавательский состав, конечно. И всех прислужников… Даже сторожа, вечно охочего до бутылки. Это был ведь целый ритуал.

Особым движением учитель срывал с осуждённых сорочки. Особым узлом привязывал к позорному столбу. Особым жестом обмакивал в котомке с ледяной водой розги.

И хоть лупили их тогда уже с одинаковой силой – младшим воспитанницам приходилось далеко не так худо. Ведь их тела ещё не успели поменяться, «опошлиться». И оголённые груди ещё удавалось спрятать за тонким Позорным столбом. И старшие мальчишки не улюлюкали им вслед ещё с добрых полгода. И пьяница-сторож не отпускал про них сальных шуток. И совет попечителей на них не косился, ежели им приходилось посещать приют по делам…

Звук шагов, только сделавшись совсем громким, оглушительным, сумел вырвать Маришку из непрошеных воспоминаний. Пришлось сморгнуть наваждение, вновь обнаружить себя в кромешной темени.

Маришка не боялась темноты. Просто она, пожалуй, её ненавидела…

Ступени скрипнули совсем близко, и Настя, стоявшая в четверти аршина от галереи, отступила назад. Каблук её вонзился в ногу Ковальчик, и у той перед глазами вспыхнули белые пятна. Стиснув зубы, Маришка вцепилась в Настино плечо, пытаясь её отпихнуть.

– Да прекратите же! – едва слышно прошипел Володя.

И воспитанницы, опомнившись, замерли.

Стоило возне их стихнуть, как стало ясно: с лестницы не доносится больше ни звука.

«Дерьмо-дерьмо-дерьмо!»

У Маришки над губой выступил пот.

Арка, скрывающая сирот, была к лестничному пролёту совсем близко. Благодаря изгибу галереи был хороший обзор. И глаза Маришки – всех их наверняка – беспокойно бегали по нему. Да что толку? Площадка, что в тот миг, что мигом ранее, оставалась пустой.

«Там никого нет. Никого, пустота». – Ковальчик теребила подол форменного платья.

Грубая шерсть колола пальцы. Тишина. Ни звука, ни шороха.

«Выжидают? – думала Маришка. – Почто же?»

Настя снова заёрзала рядом. Мимолётное, нечаянное прикосновение её ледяной руки едва не заставило Ковальчик дёрнуться. Настя вечно была такая – словно шило в зад воткнули. И чем сильнее она тревожилась, тем хуже удавалось ей быть неподвижной.

«Прекрати», – едва не зашипела Маришка, когда плечо подружки мазнуло по её собственному. Но глаза в тот миг уловили наконец кое-что впереди. И Настя была позабыта.

Темнота на лестнице шевелилась. Престранное зрелище – вроде возможно различить это движение, а в то же время будто бы и нет. Как едва заметная рябь на спокойной воде.

От темноты отделилась угловатая тень. Она скользнула на свет. И заставила Маришку непроизвольно попятиться, шумно втянуть воздух.

Лунный луч блеснул в кирзовых сапогах, застывших в каких-то тройке шагов от злополучной арки. Настя вцепилась в подружкину руку, и как по команде обе они вжались в стену. Высокая и сутулая фигура стояла теперь в узком прямоугольнике оконного света. И обе воспитанницы в той мгновенно признали смотрителя усадьбы. И хоть темень надёжно обеих их укрывала, ни одна не могла отогнать от себя жуткое осознание: стоит ему сделать хоть шаг в сторону галереи, как его глаза, привыкшие ко мраку, вмиг различат тощие девчачьи фигурки под арочным сводом.

– Неужто вы солгали мне, Терентий, и повсюду попрятали здесь умертвий? – раздался насмешливый голос.

Голос, слишком хорошо всем знакомый.

Маришкины глаза тут же метнулись смотрителю за спину: на перила, на лестницу. А пальцы быстро нашарили выбившуюся прядку. Ковальчик быстро заправила её за ухо.

К смотрителю, вальяжно ступая, поднимался учитель.

– Никак нет-с, господин. В этом доме обитают только… сиротки.

– Все мои подопечные давно в постелях.

– Конечно-с, конечно-с, господин. – Терентий обернулся и отвесил быстрый поклон. – Должно быть-с… А-а-а, должно быть-с, это крысы. Да-да, здесь полно крыс… Изволите-с продолжить осмотр? С грызунами я разберусь позже…

– Изволю, – протянул Яков голосом недовольным, холодным. В лунном свете лицо его светилось нездоровой белизной. – Поторопитесь. Прогулка затянулась.

Смотритель поклонился и резво двинулся к ступеням. Яков Николаевич неспешно последовал за ним, прежде одарив беглым взглядом зияющую черноту арки.

Маришка прикрыла глаза, зачем-то веля себе считать до двадцати. Резкие черты лица, вздёрнутые дуги бровей учителя так и врезались во внутреннюю сторону её век. Глядели на неё с них.

Сироты стояли неподвижно до тех пор, пока один из верхних флигелей целиком не поглотил эхо учительских шагов. И только после тишина вокруг разродилась шорохами и шепотками.

Маришка прерывисто выдохнула, вытирая влажные ладони о подол:

– Нам пора назад, не находишь?

– А Таня? – сдавленно отозвалась Настя.

– Да плевать мне! – Маришка резко повернула голову на звук её голоса. – Я не буду отдуваться за неё. Яков не спит. Нам тут больше нечего делать.

– Меня тоже не г'адует шататься по дому, когда господин учитель поблизости, Маг'ишка. Но… Думаешь, ничего, что мы её бг'осим?

– «Бросим»? Да трусиха наверняка уже давно наверху, десятый сон видит…

– Ага, или провалилась куда-нибудь под пол, – протянул из темноты Володя, заставляя воспитанниц обернуться. – Найдут её, а высекут всех.

– Но ведь мы б услыхали, если… – едко начала Маришка.

Но её никто уже не слушал.

– Александр, зажигай лампу. Хорошо бы опередить Якова.

Маришка и Настя зажмурились, когда жёлтый свет полоснул по глазам. Остальные оказались уж больно близко – обступили девочек плотным кольцом, чтоб подглядеть за учителем, не иначе.

Маришка скрестила на груди руки:

– Каждый сам за себя, – но слова прозвучали не так уверенно, как должны были.

– О, это уж как тебе будет угодно. – Володя засунул руки в карманы штанов. – Валяй. Можешь спрятаться под одеялом, ежели хочешь. Там-то учитель точно тебя не найдёт, – он пакостливо улыбнулся, – хотя как знать…

Маришка поджала губы, чувствуя, как щёки обжигает краска. Но получить розог из-за того, что безмозглая малолетка сбежала…

«Это несправедливо!» – хотелось прошипеть ей.

– Идёмте, – Володя кивнул остальным, – надобно осмотреть соседнее крыло. Думаю, она могла спрятаться там.

Александр передал ему лампу, и сироты без пререканий двинулись за вожаком. Настя тоже дёрнулась было следом, но Маришка ловко вцепилась той в локоть:

– Ты же не думаешь идти с ними?

В ответ та что-то невнятно пролепетала, пряча глаза.

Следуя за остальными, Маришка старалась держаться от них подальше. То и дело она хватала под локоть Настасью, замедляя той шаг. Подружке это явно не нравилось, но она по-прежнему молчала, избегая даже смотреть на Маришку. И на подходе к лестнице, которую Володя и его верная свора благополучно миновали, направляясь в противоположную галерею, Настя не остановилась.

– Ты что это делаешь? – Маришка снова попыталась схватить руку подруги, но промахнулась: та ускорила шаг. – Мы идём спать!

– Без света? – Настя плотнее завернулась в платок. – Вдвоём?

– И что с того?..

– Маг'ишка, мне не кажется, что г'азделяться – хог'ошая ид…

– Смеёшься? – она всё-таки заставила подружку остановиться.

– Пг'ости, но мне пг'авда не хочется плутать здесь в одиночку. В полной темноте! – Настя кинула нервный взгляд на удаляющиеся спины приютских. Вместе с ними отдалялся и тёплый свет лампы. – Лучше дег'жаться всем вместе, ты так не думаешь? Г’аз они г'ешили, что надо найти Таню, пг'идётся её искать.

– Чего? Правда?! – Маришка сжимала и разжимала кулаки. – Предлагаешь плутать здесь с ними? Пока не наткнёмся на Якова? О, как же, это ведь куда лучше! И этим всё и кончится, говорю тебе! – она на мгновение прикрыла глаза, руки вновь дёрнулись к волосам. – Послушай, до комнаты всего ничего! Всё будет в порядке.

– Да ты вокг'уг оглянись! Это же пг'осто дом из стаг'ых бабкиных стг'ашилок!

– Так чего ради было тащиться гулять по нему?! – прошипела Маришка и вдруг замерла. И губы сами собою растянулась в ядовитой усмешке. – Ах, ну как же, ведь Александр…

– Слушай, г'аз так хочешь, – разозлилась Настя, – иди одна! Давай-давай! Пг'оваливай. Как ты вег'но заметила, «до комнаты всего ничего», – передразнила она.

– Да в чём дело? Тебе не пять лет, выпускница!

– Не буду я г'азделяться! – отрезала Настя и решительно двинулась вдоль галерейных перил к арке, укрывшей последнего из приютских. – Это глупо – ходить тут без света! Не хочу пг'овалиться в дыг'у в полу или заплутать!

– Ой-ой, заплутать! Где? В трёх соснах! – крикнула Маришка вслед девочке, и слова её эхом отразились от стен. – Проклятье! – уже тише выругалась она.

Она осталась одна. В темноте. В тишине, что почти не нарушали доносящиеся из глубины крыла далёкие голоса.

Они ушли. Забрали с собой и подругу, и свет. Им… снова нет до неё дела. Всегда не было.

К горлу подступил ком, но девчонка резко его сглотнула.

«Нечего тут! – сказала она себе. – Нечего, хватит!»

В одиночестве крылось мало страшного, Маришка это давно внушила себе. Сколько раз до появления в приюте Насти приходилось ей бывать одной – и не сосчитать.

Маришка была из тех, кого поместили в казённый дом в самом младенчестве. Она не знала, кто её туда принёс. Никогда не видела ни своей маменьки, ни своего папеньки. Ожидалось, что Маришка не доживет и до трёх, ведь «в таком возрасте беспризорные дети мрут будто мухи». И многие – кого она, впрочем, толком уже и не помнила, храня только их образы, мазню в голове – её ровесники, очутившиеся в приюте примерно в одно время с ней… Все они сгинули – большинство от детских болезней да сырости спального барака. Но не Маришка. Ту Всевышние одарили здоровьем покрепче. Да только на том дары и закончились.

Как то часто и бывает, когда вокруг недостаёт сверстников, дети пытаются водить дружбу со старшими, но… Старшие редко желают возиться с мелюзгой. По крайней мере, с Маришкой никто не желал. В первые её четыре года в приют практически не поступало новых малышей. Старшегодки Маришку совсем не замечали, а из более-менее близких по летам, что не лежали в постели с вечной лихорадкой, была лишь Варвара. Но у той имелся старший брат – он жил в соседней мальчишеской спальне и был у них важной птицей. Так что, чтоб дружить с Варварой на равных, не могло быть и речи. Маришка быстро смекнула, что не светит ей ничего лучше, чем проводить время просто с самой собой. И в том в действительности не было ничего такого.

Ей было… даже почти хорошо.

Тканевые обрезки, что не годились для ярлычков, и после уроков рукоделия выбрасывались старшими девочками, служили ей куклами. Сваленная в клубок жухлая трава – мячиком. А сор и камни, летевшие под приютский забор с большой дороги, – драгоценностями и украшениями, как у знатных городских господарочек, что иногда приходили поглазеть на приютских детей.

Одна из таких особенно приглянулась Маришке – тоже беленькая и темноволосая, она могла бы быть её родственницей… Или, может быть, даже маменькой? Маришке казалось, что они с нею были очень-преочень похожи. Впрочем, совсем никто больше так не считал, и стоило Маришке размечтаться вслух – как старшие девочки подняли её на смех.

Старшие любили над ней потешаться. Конечно, когда вообще замечали.

Играть одной было несложно. В тёплые дни Маришка до темноты засиживалась во дворе. Тряпичным куклам побольше полагалось быть учителями и попечителями, обрезкам поменьше – сиротами. Играть в приют она могла до бесконечности, ведь, в отличие от настоящего, в этом – управляемом её тонкими пальчиками – у Маришки было много друзей. А ещё маменька-господарочка, частенько приходившая её навещать да обещающая забрать домой. И Яков Николаевич, то был её родным папенькой, то дядей – на тот счет Маришка долго не могла решить.

Нет, в одиночестве не было ровным счётом ничего страшного. Маришка прекрасно была обучена с ним сосуществовать. Но здесь – посреди старой крутой лестницы, в чужом доме – тревожило её вовсе не оно.

Приютская шагнула к перилам. Перегнулась через деревянную балюстраду и заглянула наверх.

«Всего один пролёт, – подумалось ей. – Один».

Она могла бы окликнуть Настасью. Убедить её, что в комнате им будет куда безопаснее, – и так очевидно и было. Но не стала этого делать.

«Ты свою дорожку выбрала, подруга», – злобно пронеслось в голове.

Где-то в глубине дома ветер с глухим стуком распахнул оконные створки. И Маришка распрямила спину, словно ужаленная неуместным громким звуком.

Она оглядела соседнюю галерею, хмуря брови, близоруко щуря глаза. Арка, скрывшая остальных воспитанников, казалась такой крошечной, далёкой.

«Не пойду!» – упрямо стиснула зубы Маришка.

Это было глупо. Это было безумием. И конечно, малявка того не стоила.

Лунный свет, бьющий меж досок одного из окон, вдруг пропал. А через долю мгновения вновь появился. Маришка уставилась на окно, веля себе думать о ночных птицах. Ночных птицах, и ни о чем другом!

Да только откуда взяться ночным птицам, раз на многие вёрсты вокруг была здесь одна пустошь?

Маришка приказала себе отправляться в спальню. Занесла над ступенью ногу, стиснув пальцами перила. Но свет в окне мигнул ещё раз.

И она позорно сорвалась с места, оставляя лестницу позади.

И бросилась к арке, той самой, ранее поглотившей Настасью. И всех остальных.

Маришка бежала на дрожащий свет впереди, и каблуки её так громко стучали по дощатому полу, что должно быть слышно было на весь дом. Ей было всё равно.

Приютские обернулись. Поравнявшись с Настей, Ковальчик остановилась.

Подруга попыталась ободряюще ей улыбнуться. Но Маришка обиженно отвела взгляд. В следующее мгновение острые пальцы вцепились ей в руку.

– Чё ты, курва, громкая такая? – один из мальчишек, тех, что помладше, стиснул ей предплечье. – Тебе ноги переломать? – Маришка молча вывернула руку.

– Слышь, как тебе бы не переломали, – Володя схватил мальчишку за шкирку и швырнул к противоположной стене. – Чего встали? – резко обернулся он к остальным. – Дальше!

Они быстро и послушно зашагали дальше – в глубь коридора по падающей от светильника жёлтой дорожке. Она то и дело дрожала и металась – когда Володя перехватывал лампу поудобнее.

Коридор был схож с тем, где располагались их спальни, с далёким высоким окном в конце. Только дверей тут было куда меньше. И всё равно, если бы Маришка не знала наверняка, что это место – бывшая усадьба, решила бы, что дом служил раньше какой-нибудь лечебницей для мнительных толстосумов.

«А может, и пристанищем для душевнобольных…»

Полы здесь выглядели достаточно крепкими – пока им не встретилось даже сильно отколотой половицы, не то чтобы целая дыра. Маришке всё больше и больше казалось, что Танюша давно в кровати, а их праздные шатания неминуемо закончатся встречей с учителем.

– Дуешься? – шепнула Настя, виновато дотрагиваясь пальцами до её плеча.

Маришка отстранилась, ускоряя шаг.

– Ну погоди, – не отлипала Настасья. – Ну ужель это я не пг'ава?

– Ты меня бросила, – напомнила Маришка.

– Вовсе нет. Это ты тут г'ешила, что умней всех…

– Насть, – Ковальчик фыркнула. – Я не собиралась вообще куда-либо идти, а ты… Ладно.

Настя ничего не ответила. Но Маришка успела заметить её на миг сжавшиеся губы. И стальной блеск в глазах. Подружка была недовольна. Но оправдываться не желала – конечно, то было не в её правилах. Как не собиралась и извиняться.

Они шли в практически полной тишине ещё с пару минут. А потом Володя остановился. Жёлтая световая дорожка выровнялась, почти перестала дрожать.

Володя медленно поднял руку, веля остальным последовать его примеру. Сироты, конечно, безропотно подчинились. И Маришка. Стискивая зубы, злясь на себя и остальных.

«Почему-почему-почему мы всегда делаем, что он говорит?!»

Володя вслушивался в тишину, и, чтобы услужить своему предводителю, приютские, казалось, даже перестали дышать!

Маришка снова – в который раз за последние годы – невольно задумалась об этом. Она никогда не понимала его неоспоримого здесь авторитета. Остальные на него разве что не молились. Идол, почти божество – они глядели на него так же, как отчаявшиеся глядят на капища Всевышних. Даже сейчас, в миг страха, в этом неприветливом доме, моля, вероятно, всю Правь уберечь их от Якова, они… все же благоговейно молчали. Стоя неподвижно, будто каменные изваяния. Потому что он так пожелал.

Это злило.

Но хоть они и замерли – все до одного, – а в коридоре всё равно звучал шелест чьих-то шагов.

Маришка нахмурилась.

Такого не могло быть. Мысли о Володе вмиг улетучились из головы.

Она огляделась.

Нет, все стояли неподвижно – будто истуканы. Застывшие тревожные лица, бликующие в жёлтом свете лампы глаза. И шарканье чужих, не их – уж точно не их – ботинок.

Маришкина шея покрылась мурашками. Она отчего-то схватилась за неё пальцами. Было совсем непонятно, откуда доносится звук. А вообще… должно быть, он и прежде здесь был. Да только как его было уловить за стуком одиннадцати пар сиротских ботинок?

Теперь же… теперь его было слышно отчётливо.

Настя, стоявшая близко-близко к Маришке, задышала рвано и сипло.

Ш-шарк.

Маришка снова огляделась, мазнув взглядом по каждому совершенно вытянувшемуся лицу. Они были напуганы. Снова.

Ш-шарк.

Будто что-то волочат по сору на полу.

Ш-шарк.

Володя поднял лампу повыше, и жёлтый свет протянулся ещё на тройку аршинов вперёд…

…И беспрепятственно встретился с бледной лунной полосой, падающей от окна. Коридор перед ними был пуст.

«Пуст…»

А шаркающие шаги меж тем зазвучали громче.

– Это ещё что? – голос Александра сделался хриплым.

Он отчаянно пытался побороть страх, проклёвывающийся сквозь маску надменности и холёного безразличия, плотно и давно укрепившуюся на лице.

Он сделал осторожный шаг вперёд. Но Володя преградил ему путь светильником. Жёлтая дорожка дёрнулась, ненадолго погрузив часть коридора во мрак. Маришка шарахнулась в сторону вслед за светом. Кто-то сдавленно охнул.

– Поспокойнее, – Володя вернул руку на прежнее место, вновь освещая коридор целиком.

В Маришкину руку вцепились Настины пальцы. Едва не заставив снова ту захлебнуться воздухом. Сердце пропустило удар, а лицо обдало жаром.

«Дура!»

Но коридор впереди по-прежнему был пуст. Ни тени на полу, ни силуэта в окне. Никого. И ничего.

Ш-шарк! Ш-шарк!

«Может, за спиной?» – Маришка зажмурилась.

Она ни за что не станет оглядываться!

Четверть сажени. Судя по звуку, с невидимкой их разделяло не более четверти сажени.

Что-то толкнуло Маришку в плечо, и она вскрикнула.

– Да хорош! – зло шикнул на неё Володя.

Это был он. Конечно, он. Стремительно пробирающийся сквозь толпу плотно прижавшихся друг к другу сирот. Быстро двигающийся к одной из дверей, на ходу расталкивая перепуганных младшегодок.

«Как и всегда».

Володе никогда не было особого дела до остальных – Маришка это прекрасно знала. Хоть он и иногда делал вид, будто бы это не так.

Когда Володя приложил ухо к гладкой деревянной поверхности, шарканье сделалось тише. Но он всё равно прошептал:

– Это оттуда, – Володя взялся за латунную ручку и навалился на дверь.

Та легко поддалась. Шарканье стихло совсем.

Маришка напряглась – все они напряглись. Володя поднял лампу повыше.

– Это Таня? – дрожащим голосом спросила Настасья.

Глупый и странный вопрос – на Маришкин взгляд.

– Ха-х, нет, – Володя обернулся к остальным, и в ломком голосе его зазвучала деланая бравада. Лицо побледнело. – Это просто…

Пол задребезжал под топотком маленьких ножек. Дробный, странный, неправильный звук.

Маришка попятилась, сшибая с ног стоявшего позади мальчишку.

Колкий, холодный топоток – как если бы по деревянному полу барабанили черенком столового ножа – зародился в глубине комнаты. И Володя, повернувшись на звук, с долю секунды не мог и двинуться с места, уставившись во мрак. Пригвождённый к полу то ли страхом, то ли удивлением – было и не разобрать.

Он не успел сделать и шага назад.

Мелкая чёрная тень перемахнула через порог и кинулась ему прямо в лицо. С глухим стуком Володя рухнул на спину.

Маришка завизжала. Да только из глотки не вырвалось ни единого звука – только сиплое дыхание. Горло словно пережали удавкой.

В дрожащем свете катящегося по полу фонаря тёмный силуэт, оседлавший Володю, приобретал ясные очертания. И картина эта пошла тёмными пятнами у Маришки перед глазами.

Оно напоминало съеденного голодом ребёнка – истощённого, лысого трёхлетку. Его приплюснутая голова была сизой, а пальцы такими длинными, что сумели целиком обхватить Володину шею.

Его детские ручки раздирали Володино горло. Приютский хрипел и извивался на полу, силясь разжать тонкие пальчики, но те с удвоенной силой вцепились ему в кадык.

Какая-то младшегодка в толпе завизжала – громко, по-настоящему. Но ей тут же зажали рот – скорее по приютской привычке, чем осознанно. Визг оборвался, эхо спешно поглотил коридор.

Володя бился в агонии на полу.

Володя. Их идол. Их предводитель.

По побелевшим Маришкиным щекам бежали слёзы. Но она и не замечала.

Александр, первым вышедший из оцепенения, сорвался с места. На бегу он занёс ногу для удара. Его туфля с оглушительным треском врезалась в узкую, вытянутую голову. Та слетела с детских плечиков и заскакала по полу. Но длинные пальцы так и не ослабили хватку.

Володя задыхался. Из шеи ребёнка торчали обломки деревянных штырей.

– Спина! – прошипела Саяра, девчонка из выпускниц, Варварина подружка. – Бей по спине!

Александр ударил каблуком по тощей спине. Затем ещё.

И ещё.

Существо беспорядочно задёргалось, но пальцев так и не разжало. Тогда приютский ударил в четвёртый раз. Да так сильно, что хрустнул и раскололся надвое каблук. И только тогда тонкие ручонки замерли.

Володя сбросил с себя застывшее тельце, и то глухо ударилось об косяк.

– Чёртов мышелов, – просипел он, хватаясь за разодранное горло. – Всевышние!

Маришка сглотнула вязкую слюну.

– Живой? – Александр опустился рядом с другом на корточки.

– Ещё не понял, – отозвался приютский, отняв руки от шеи и уставившись на ладони.

Они были мокрыми. Они были тёмными.

Ворот Володиной рубашки намок и почернел.

Приютский шмыгнул носом и резко поднялся на ноги. Его повело в сторону, и Александр подставил другу плечо.

Маришка стеклянными глазами уставилась на его шею. Побагровевшую. Всю во влажно бликующих в жёлтом свете глубоких бороздах.

«Нет уж… – всё, что и трепетало в её голове. – Нет!»

– Мышелов? – наконец раздался голос одной из приютских у неё за спиной. Голос, вырвавший из оцепенения. – В сиротском доме?

– Надо полагать, остался от прежних хозяев, – протянул Александр.

– Г'-г'-г'азве они не д-должны душить кг'ыс, а не людей? – Настя так вытаращила глаза, что, казалось, они вот-вот выкатятся.

– Этот, похоже, поломан.

«Мышелов?» – Маришка всё ещё таращилась на Володину шею.

Все знали, мышеловы – бесполезная роскошь. Пользовавшиеся особой популярностью с десятилетия назад. Теперь же признанные не более чем дорогостоящим хламом. Изобретённые, чтобы побыстрее избавиться от крыс и мышей – частых гостей и в богатых, и в бедных домах, – в работе они оказались куда менее полезными, чем старые добрые капканы-мышеловки. Или коты.

– И как они вообще понимают, на кого нападать? – один из Володькиных мальчишек, тех, что помладше, присел на корточки рядом с одиноко лежащей деревянной головой.

Володя поднял с пола фонарь, свободной рукой сжав окровавленный ворот рубахи.

Приютские вытянули шеи, испуганно разглядывая обезглавленную фигурку мышелова. Он был никаким не ребёнком – лишь заводной куклой.

– Никак, но они не умеют прыгать, – ответила Саяра. – Мне так казалось… Поэтому их и делали такими маленькими. Чтобы не могли навредить кому-то ещё…

– Я слыхала, бегают они быстг'ее бог'зых, – прошептала Настя, особенно ни к кому и не обращаясь.

– Они и бегают, – кивнула Саяра, бросив на воспитанницу насмешливый взгляд. – Я как-то успела прочитать в газете в городе, что богачи, купившие себе мышелова, жаловались, будто их топот мешает уснуть по ночам. Кажется, будто по коридору носится беспокойное дитя… Да ещё и куда быстрее, чем ему это полагается Всевышними… Оно и понятно, иначе как бы они успевали за крысами…

– Но этот отчего-то прыгать обучен, – сипло сказал Володя. И ухмыльнулся, снова выказывая напускную браваду.

И только тогда Маришка, будто опомнившись, оторвала взгляд от его шеи. Она посмотрела на куклу.

Деревянное тельце не двигалось. А голова, подставив жёлтому свету безэмоциональное выцветшее лицо, покоилась рядом.

Маришка подняла к волосам мелко дрожащие пальцы. Заправила за ухо выбившуюся прядь.

– Эй, всё хог'ошо? – тихо спросила Настя, трогая её за плечо, когда приютские наконец потеряли интерес к мышелову, и Володя, ногой затолкав куклу обратно в комнату, затворил дверь.

– Хорошо? – прошептала Маришка, не отрывая глаз от латунной ручки. – Ты, верно, издеваешься…

– Тс-с, – Настя попыталась обнять её. – Ничего, эй… Мы все сильно пег'епугались. Но это ничего. Ничего. Надобно только глубоко подышать, помнишь, как госпожа Ми…

– Не надобно мне дышать! – вдруг взвизгнула приютская так громко, что замершие поблизости Володины мальчишки вздрогнули. Все головы резко повернулись к ней. – Я не хочу больше…

– Заткнись! – Володя угрожающе шагнул на неё.

Но она не слушала.

– Как мы будем жить здесь?!

Её руки сильно дрожали. Коридор подёрнулся пеленой – это всё слёзы, стеной застлавшие глаза.

– Я не стану!..

– Закрой рот! – Володина ладонь со звонким хлопком оставила влажный, пахнущий железом след на щеке.

Маришка качнулась, делая непроизвольный шаг к стене. Удар был сильным.

В коридоре повисла недобрая тишина.

Настя уставилась на цыгана, прижимая пальцы к губам. От испуга глаза её сделались ещё больше обычного. Она с мгновение ошарашенно разглядывала его бесстрастное лицо. А затем бросилась вперёд и залепила пощёчину ему в ответ. И приютский, хоть и мог увернуться, отчего-то не стал этого делать. А она замахнулась снова.

– Эу, ну будет! – Александр втиснулся между ней и Володей. – Будет. У нас у всех просто расстроились нервы.

– Обойдём ещё пару коридоров, – Володя, будто и не услышав слов друга, как ни в чём не бывало обратился к Маришке. – Всего пару, лады? И тотчас же вернёмся в спальни. Устроит?

Маришка его будто не слышала. Она всё ещё таращила на него свои остекленевшие глаза, растерянно пытаясь оттереть с щеки кровь. И молчала.

Приютскому пришлось повторить свой вопрос.

Она моргнула, прежде чем брови взлетели вверх.

«Да как ты?..» – снова моргнула, в этот раз чтобы избавиться от перекрывших обзор слёз. И медленно покачала головой:

– Я иду спать сию же секунду. Одна, раз больше никто не желает. – Оторопелый, бесцветный голос её внезапно сменился шипением: – Вы все тут просто спятили! Он же мог кого-то убить!

– Не увлекайся.

Маришка прищурилась.

Володя играл желваками.

Настя переводила умоляющий взгляд с одного лица на другое.

Ковальчик окинула быстрым взглядом собравшихся. Возвращаться явно никто не хотел. Сироты, одаривавшие её угрюмыми взглядами, молчали. И только.

«Разумеется».

– Как знаете, – Ковальчик развернулась на каблуках.

– Отчего же так сложно думать о ком-нибудь, кроме себя?! – Володин громкий шёпот сорвался на хрип, и он схватился за горло. – Хочешь заставить нас тащиться тебя провожать? Где ты была последние пару минут? Нам опасно разделяться!

– Где был ты последние пару минут?! Ещё пошляться по дому?! Пока тебе совсем голову не оторвут?

– Нам нельзя разделяться.

– Так не разделяйтесь! – из глаз снова брызнули слёзы, и Маришка поспешила стереть их рукавом.

А затем круто развернулась и нетвёрдо зашагала в темноту.

– Дура! – бросил ей в спину кто-то из толпы.

Володя двинулся следом:

– Идёмте.

Девушка слышала их тихие шаги за спиной. Жёлтый луч осветил ей дорогу, и она ускорилась, желая убежать от него, вновь скрыться во мраке.

Приютские шли молча. И Маришка почти ощущала кожей исходящую от них враждебность. Как раньше. Как всегда было раньше.

Она сжала пальцы в кулаки, чтобы унять новую волну дрожи.

Они шептались за её спиной. Были слышны смешки. Фырканье.

«Как раньше!» – от отчаяния хотелось взвыть.

Её и без того хрупкое положение в их сиротской общине становилось ещё неустойчивее.

«Настя мне больше не поможет…»

И каким бы недальновидным ни было то решение, у лестницы она резко обернулась и выплюнула:

– Оставьте меня!

Но оказалось, никто и не собирался её преследовать. Володя, как и прежде возглавляющий их маленькое шествие, даже не взглянул на девчонку. Не сказав ни слова, он миновал её, направляясь вниз по лестнице… На первый этаж. И остальные, конечно, как и прежде, проследовали за своим вожаком.

– Идём с нами, – поравнявшись с подругой, Настя на мгновение остановилась. – Пг'ошу тебя! – в шёпоте подружки звучала мольба.

Маришка смерила её брезгливым взглядом – вложила в него все обиды и злость. И страх. Дёрнула плечом и отвернулась.

Через мгновение услышала тяжёлый вздох за спиной. А затем спешно удаляющиеся шаги.

Приютская сжала челюсти.

«Ничего страшного нет в том, чтобы быть одной!»

– Наверх и направо, – донёсся до неё озлобленный голос Володи. – Никуда не вздумай сворачивать, поняла? Не хотелось бы искать потом ещё и тебя, болтливую дуру.

– И коли увидишь мышелова, – с неуместным весельем подхватил Александр, – прячься. А то голову оторвёт!

Лгунья

Маришка поднималась быстро и бесшумно, насколько позволяла ловкость. И все же она была неуклюжей – особенно против подружки Настасьи. Ступени были круты, и приютская то и дело спотыкалась, хватаясь за перила, пальцами увязая в пыли и паутине.

Но лестница почти не выдавала её шагов. Почти не скрипела. Маришкина поступь была мягкой. Поднимаясь в полной тишине, Ковальчик отчётливо слышала приглушённые, доносящиеся с нижнего этажа голоса остальных. Похоже, мышелов заставил их позабыть о том, что в доме они не одни.

Они ведь так, должно быть, шумели – удивительно, как Яков или смотритель не слетелись к ним, будто вороньё на лобное место. В этом отношении им повезло сегодня ночью.

За этот раз, вероятно, пришлось расплатиться потерей малолетки и встречей с проклятой куклой. Всевышние никогда не посылали даров просто так. Жертва – воздаяние, жертва – воздаяние. Так это всегда и получалось.

А теперь? Будет ли Мокошь сопровождать их так долго? Едва ли.

«Болваны! – не без тени злорадства думалось Маришке. – Надо полагать, будет прилюдная порка».

«Хорошая порка будто бы пилюля от всех хворей, – любил говаривать Яков Николаевич господам из попечительского совета. – Да чем народу больше глазеет, тем для них полезнее. Ну неудивительно?»

Те с умным видом кивали, всё поглядывая на брегеты. Ни для учителя, ни для попечителей, ни для сирот секретом не было, что дела благотворительные считались обузой.

«Так им и надо. – Маришкину глотку будто удавкой стискивала обида. – Вас высекут. Всех до одного. Высекут! А я буду смотреть».

Они её бросили. Второй раз за ночь. Просто оставили за ненадобностью.

Разумеется, когда им было до неё дело? Провалится в «дыру в полу»? Ничего, ведь это Ковальчик. Наткнётся на Якова? Да и пускай, кому какая разница?

Они ушли искать Таню. Таню, что всего ничего провела в приюте. Таню, у которой не было друзей. Не было подруги. Не было Насти. Таню. А Маришку они…

«Как всегда! Всегда-всегда-всегда».

Ступень под ногой скрипнула непозволительно громко, сбивая девчонку с мыслей. Маришка была такой невнимательной. Такой неуклюжей. С Настей ей и рядом не стоять.

Ковальчик запоздало бросила взгляд вниз, но не прежде, чем ощутила, как половица уходит из-под туфли.

«Проклятье!» – только и успело промелькнуть в голове.

И ступень хрустнула.

Приютская не сумела в этот раз ухватиться за перила, проваливаясь вниз. Она рухнула на четвереньки, и кусок доски вспорол кожу до самого колена, когда правая нога ушла глубоко под пол.

«Проклятье!»

На лестнице стоял грохот, и стены, и высокий потолок – всё в этой зале-колодце едва не дрожало от его натиска. Эхо поднялось высоко вверх – к длинным бусинам люстры.

До своего этажа она не дошла всего пару шагов. Мокошь всё же отвернулась. Не от остальных. Только от неё.

«Ты наверняка перебудила весь дом, дура!»

Приютская заставила себя оглядеть галереи сквозь чёрные пятна перед глазами. Вокруг не было никого. Пока не было.

Опустив голову, Маришка попыталась выровнять сбившееся дыхание. С кончика носа сорвалась слеза и пробила лунку в толстом слое грязи на половице.

«Ни звука! – приказывала себе приютская. – Ни звука!»

Это было сложно. Боль, сжирающая голень, была нарастающей, сильной. Такой сильной, что разрыдаться бы. Да нельзя было.

Высвободив ногу, Маришка неуклюже поднялась и рванула вверх по лестнице. Преодолев оставшиеся пару ступеней, она бросилась в галерею. Те несколько первых шагов дались ей до странного легко, совсем безболезненно. Колено чересчур мягко подгибалось, но до самой арки девчонка добралась прытко, будто обе ноги были здоровы.

Но едва только она прошмыгнула в пристройку, как дурнота настигла её. Перед глазами рассыпался сноп бордовых точек, и девчонка запоздало подумала: «У меня кровь».

«Яков заметит». – Она обречённо прикрыла глаза, прислонившись к стене между дверей: ей было надобно перевести дух.

Учитель подмечал всё. И если стукачи о чём-то не доносили, он часто о многих нарушениях узнавал сам. Грязные юбки, исцарапанные ладони, крошки табака на воротниках. Якову Николаевичу всегда до всего было дело. Единственному, пожалуй, из всех немногих служащих приюта.

«Они услышали меня?» – мысль, пронесшаяся в голове, заставила сердце затрепетать.

Ей вдруг остро, до безумия захотелось, чтобы они – Володя и Настя, Александр, Серый и даже треклятая Варвара – поднялись за ней. Чтобы услышали весь тот шум, что она наделала. Они бы пришли и… Вместе все бы отправились спать. Или, быть может, они бы могли просто её проводить?

«Они не придут», – резко одёрнула Маришка себя.

Окно, бледнеющее узким прямоугольником далеко впереди, едва ли освещало хотя бы треть коридора. Маришка очутилась в непроглядной темноте – хоть глаза выцарапай, а разницы не будет никакой.

Она зашарила руками по карманам юбки. Если спичечного коробка там не обнаружится – придётся искать свой дортуар, заглядывая во все двери на пути. Но спички нашлись, и через долю мгновения темноте перед приютской пришлось отступить на добрых полшага.

«Хоть что-то», – воспитанница подняла спичку выше.

Она не успела запомнить, какая из десятков дверей ведёт в их спальню, а потому шла почти наугад.

Было во всём этом что-то не так. Она не слишком хорошо знала дорогу, не успела как следует изучить дом, но… Коридор выглядел отчего-то в ту минуту как-то иначе. Будто бы очень походил, и в то же время не походил на тот, где рассыпаны были двери их дортуаров. Или всему виною была темнота? Падение? Пережитый ужас?

«То, что ты никому здесь не нужна?» – услужливо подсказал внутренний голос.

Приютский врач частенько говаривал, будто чересчур буйная Маришкина фантазия рано или поздно обернётся болезнью.

«Не раз и не два видывал я, как слишком охочие до вранья да внимания дети превращаются в полоумных. Когда сами перестают замечать, где выдумки, а где правда».

Но приютская ведь видела грань между своими мечтами и настоящим. Пусть не всегда признавалась самой себе, что знает правду, пусть любила лакомиться самообманом. Но в глубине души всегда знала, что есть что. Да и не была она охочей до внимания!

Мог ли мышелов перепугать её так, что она тронулась головой?

«Конечно нет».

И всё же было что-то не так.

Она убедилась в этом, открыв первую дверь, показавшуюся той самой, нужной дверью почти собственной спальни. И стоило Маришке увидать, что за ней, как на миг в голове мелькнула мысль, что господин доктор мог всё же, в конце концов, оказаться правым.

В комнате недоставало кровати. Той, где полагалось спать Насте, – в углу, подле окна. Разве могло такое быть?

«Вам уготованы спальни на троих», – пронеслась в голове дневная речь Якова.

«На троих».

Сбитая с толку девушка затворила дверь, отступив назад в коридор.

«Какая ерунда», – пальцы соскользнули с ручки.

Помявшись с мгновение, приютская медленно захромала к следующей комнате. Спичек оставалось немного, и Маришка досадливо решила убрать коробок обратно в карман. Они ведь были роскошью: выдавались приютским раз в месяц, чтобы те могли вечерами пользоваться светильниками – в прежнем доме самозажигающихся не имелось. Ждать нового коробка в ближайшее время не приходилось, а она уже израсходовала почти всё.

И снова темнота обступила её. Как же она ненавидела темноту. Та вечно заполнялась чем-то… её пониманию недоступным. Вечно дразнила смазанными силуэтами, тенями. Которых не было на самом деле.

Мокошь редко покровительствовала Маришке. Её любимцами здесь были, конечно, Володя, Настасья. Ещё Варвара. Иногда даже Серый. И, быть может, они действительно не попадутся этой ночью Якову. И, быть может, действительно необъяснимая чуйка приведёт их к Танюше, в то время как сама она – Маришка – провалится под пол: уже почти провалилась. А может, чего ещё. Они окажутся правы, а она – нет.

«Хватит думать об этом!» – велела она себе.

Когда Ковальчик распахнула следующую дверь, то увидела, что комната, залитая тусклым ночным светом, на этот раз вообще совершенно пуста. Ни приютских, ни мебели. И только голые стены уставились на неё чёрными дырами, когда-то, вероятно, выдолбленными под светильники.

Девушка отступила на шаг, оставляя дверь широко распахнутой. И ночной свет из комнатного окна заскользил по коридору. Лизнул её казённые туфли.

«Куда всё подевалось?» – она бросила через плечо взгляд на арку, ведущую к лестнице.

И неприятная догадка заставила тонкие волоски на плечах и шее встать дыбом.

«Заблудилась, – она тихонько выдохнула. – Дура».

Быстро, насколько позволяла хромота, она двинулась ещё к одной двери, подальше. Маришка хорошо запомнила – Володина спальня была посреди коридора. Это было проще, чем определить собственную. Комнаты других мальчиков располагались рядом и напротив. Ошибки быть не могло. И ежели за той дверью вновь будет пусто – она попросту перепутала флигели.

«Ничего страшного!» – убеждала себя.

Но сердце колотилось с такой скоростью, что девчонке перестало хватать воздуха. Она задышала часто и отрывисто, будто принюхивающаяся кошка. Пришлось собрать всю волю в кулак, чтобы хоть немного прийти в себя. Маришка понимала, что так недалеко и до «припадка».

Остановившись возле нужной двери, Маришка протянула к ней дрожащую руку. Сердце загрохотало где-то в горле, вновь ускоряясь. И отчего-то вдруг скрутило живот.

«Почему они бросили меня?..»

Липкое чувство тревоги заставило её пальцы повиснуть в воздухе, так и не коснувшись ручки. Она прикрыла глаза, борясь с дурнотой.

– Ну же, мелкая, давай открывай, – Таисия, старшегодка, почти выпускница, поторапливает Маришку, чьи пальцы неуверенно тянутся к дверной ручке. – Зуб даю, обалдеешь, когда увидишь.

– Но почему ты позвала только меня?

Тася выкручивает младшегодке вторую руку, повыше локтя, и подталкивает вперёд – не сильно, но достаточно ощутимо, чтобы дать понять: ненужные вопросы её раздражают. Лучше просто идти куда велено.

Дверь в сарай открывается с едва слышным скрипом, и за одно утро Маришка выучивает сразу два новых урока – никогда не доверять старшим и никогда никуда не заходить первой.

В лицо ей летит увесистый том «Женского послушания» и ломает – как потом констатирует господин доктор – нос, навсегда делая его кривоватым прямо посередине.

– Что, мелкая, бусики мои приглянулись? – шипит Нежана и заносит книгу для нового удара. Маришка успевает скрючиться на полу, закрывая коленями лицо. А в следующий миг визжит от дикой, ослепляющей боли, когда острый носок туфли старшегодки врезается ей под рёбра.

– Ты бы хоть рот ей заткнула, – фыркает Тася, прикрывая дверь за спиной.

Нежана нависает над младшегодкой:

– Ну, не стой столбом, Лиза!

Попривыкшими к полумраку глазами Маришка видит – их трое. Тася поглядывает в щель между дверных досок – она на стрёме. Лиза комкает из грязных пылевых тряпок кляп – она на подхвате. А Нежана… Нежана будет лупить. Долго и сильно. Это видно по злым раскосым глазам. Да и есть за что – Маришка прекрасно это знает.

– Где они, тварь? – одновременно с этим вопросом вопреки всякой логике Лиза суёт в рот девочки самодельный кляп.

Так ей сразу дают понять, что на самом-то деле ответов от неё никто не ждёт.

– Отдаст, куда денется, – Нежана с силой бьёт Маришку головой об пол. – Только сначала получит хорошенько.

У младшегодки перед глазами пляшут багровые пятна. Её таскают за волосы по всему сараю, бьют ногами по бокам и животу. Нежана таскает, а Лиза бьёт.

Маришке шесть лет, и она круглая дура. Не знала, что Таисия водит дружбу с Нежаной. И что Нежа давно прознала про бусики. А те красивые – из кошачьего глаза, такие пёстрые, зеленоватые – такие только у знатных господарочек и имеются. Маришке так их хотелось, так хотелось.

Маришке уже еле дышится. Кровь по всему лицу размазана. А старшие девочки всё никак не уймутся. Прижимают к полу её руки и ноги, распластав, будто морскую звезду из мальчишеских учебников по естествознанию. Лиза держит ноги, а Нежана руки.

Нависнув над Маришкой так низко, что кончик светло-русой косы волочится по полу, Нежа скапливает во рту побольше слюней и пускает их прямо на лицо младшегодки. Они нитками тянутся и тянутся прямо с вытянутых трубкой губ. И смешиваются с кровью, что сочится из Маришкиного разбитого носа.

Они оставляют её в покое, только когда девочка на пару мгновений теряет сознание. Разбрасывают вокруг метёлки и вёдра, выставляя всё так, будто младшегодка хорошенько приложилась об пол, свалившись с высокого табурета. Они знают – мелкая ничего не расскажет, а коли расскажет – будет ей и того хуже.

– Господина доктора! Господина доктора! – кричит Таисия, распахнув дверцу сарая, пока две другие девочки крадутся на задний двор – зайдут в приют со стороны кухни.

Маришку увозят в госпиталь и держат там целых два дня. Никто её ни о чём не расспрашивает, с ней вообще не разговаривают. Девочка боится, что начни взрослые задавать вопросы – разрыдается и всё-всё выболтает.

Но они не начинают – им нет до того дела.

Маришка увидала Нежины бусики, когда та прятала их в густой траве у приютского забора. Прежде чем спрятать, Нежана сперва их так долго разглядывает, крутит и эдак и так, а они переливаются в солнечном свете, будто радуга небесная. И Маришка понимает – как понимает, что солнце белое, а трава зелёная, – что умрёт, если не заберёт их себе. Нежана ведь и сама наверняка их украла – неоткуда у сироты таким дорогим бусикам взяться. Вот Маришка и крадёт их. А позже, не утерпев хранить в секрете такое сокровище, с дрожью в голосе рассказывает Варваре, что снова виделась в городе с маменькой, и та вот какие бусики ей подарила.

Маришка с остервенением тряхнула головой, вырываясь из непрошеных – снова непрошеных – воспоминаний. Но они не желали так просто её отпускать.

– Хорошо-о-о тебя Нежка разукрасила! – один из старших приютских присвистывает ей вслед, когда Маришка впервые появляется после драки на завтраке.

Девочка и без него это знает – без слёз в зеркало не взглянуть. Она подходит к столу и садится поближе к Варваре, да только та отчего-то отодвигается. А вокруг все хихикают, шепчутся.

– Что ж твоя мамка-боярыня у сиротинок-то подворовывает? – смеётся с другого конца стола Александр. – Чай, род твой совсем обеднел, али что, госпожа?

– Та брешет она про мамку, я же говорила! – зло шипит малявка Саяра. Она в приюте недавно, и до сих пор ни с кем не подружилась, ведь вся ядовитая, будто змея.

Маришка неверяще глядит на Варвару, а та и не скрывает бесстыжего блеска в глазах. Говорит словно: «Да, это я всё всем растрещала, и что? Ты сама виновата».

«Проклятье! – едва не заскулила в голос она. – Да хватит же, хватит!»

– А Маришка лгунья! – кричит Володя и бросает в девочку через весь стол грязную ложку. Та падает у Маришкиных ног, и на подол летят склизкие комки Володиной каши. – Лгунья! Лгунья!

– Лгунья! Лгунья! – принимаются скандировать остальные.

– Лгунья! Лгунья! – плюёт Варвара Маришке в лицо.

И младшегодка ревёт во весь голос, выучивая новый урок – настоящих друзей не бывает.

Над губой выступил пот, она быстро сморгнула непрошеные слёзы.

Пальцы сомкнулись на ручке, и она рванула ту на себя. Не желая и думать, что там за ней: пускай что угодно, лишь бы избавиться от атакующих голову видений.

Она шагнула в комнату.

Сначала был…

Запах.

Странноватый и едва уловимый. Сладковатый и тяжёлый. Так пахнет долго не мытое тело – смесью старого сыра, перегнивших ягод и рыбы. Так пахнут пьяницы и беспризорники. Так пахнут казни, если стоять к виселицам слишком близко.

«Я помню висельников», – отстранённо подумала она.

Коснувшись носа, едва заметно, почти невесомо, запах всё же сумел заставить Маришку застыть на пороге.

Большое окно напротив было не заколочено, стеклянные плафоны настенных светильников подмигивали в слабом лунном сиянии. Несколько тумб, два платяных шкафа и кровать сдвинуты кучей к правой стене неаккуратно, будто бы в спешке.

«Перепутала коридоры! Верно, ведь перепутала… Просто уходи!»

Но вместо этого Маришка, будто ведомая нечистой силой, сделала шаг в комнату. Глаза, широко распахнутые, бегали от стены к стене. Под туфлями скрипнула половица.

Она застыла в центре спальни. Взгляд безудержно скользил с одного предмета мебели на другой. Пока не остановился на кровати.

«А Танюша свистела: нет больше свободных коек…» – совсем не к месту подумалось Маришке.

Какой-то звук, раздавшийся вдруг: то ли хруст, то ли стон старой половицы, заставил приютскую так сильно дёрнуться, что покалеченную ногу свело болью, от которой не грех и заверещать на всю усадьбу. Но Маришке удалось заставить себя смолчать. Она оглянулась на дверь.

Но занавес из темноты в проёме так никто и не потревожил.

Маришка отвернулась от коридора, снова оглядывая комнату. Здесь нечего было делать. Это было очевидно. И ей бы убраться поскорей восвояси – что она, собственно, и собралась сделать, когда краем глаза заметила… шевеление у ножки кровати.

Спина и руки вмиг покрылись гусиной кожей – противные ощущения, будто по коже ползёт сотня муравьёв.

Из-под кровати на миг, всего на какой-то вершок высунулось маленькое длиннолапое насекомое. И шмыгнуло обратно.

Маришка сглотнула и заставила себя податься вперёд. Даже прищуриться. Зачем? Самой было сложно определить. Это было будто бы выше её сил. Это желание… жажда доказать себе, что ничто в этом доме больше не способно её напугать.

Ничто, а уж тем более какой-то паук.

И уж она как следует его рассмотрит, ведь этот необычный – белый. Маришка не удержалась от брезгливой гримасы. И всё равно не сводила глаз с кровати.

«Могут разве они быть белыми?»

Она не боялась пауков – тех всегда было много в старом приюте. Не боялась, но не особенно жаловала. Они были мерзкими – она всегда так считала.

Маришка медленно подошла ближе. То ли чтобы разглядеть диковинку получше, то ли чтобы убедиться, что не он уж точно заставляет скрипеть половицы. Она точно слышала этот визгливый стон старого дерева, но если его издал проклятый паук, то он должен быть просто огромен.

Ей бы не хотелось, чтобы он был огромен. С другой стороны, ежели полы скрипели не из-за него, то должны были из-за кого-то другого. И этого ей тоже не хотелось.

«Просто дряхлый, старый дом…»

Странный запах всё ещё не покидал ноздрей, и Маришка от него всё ещё кривилась. Отпихивая вновь норовящие вернуться в голову воспоминания о прилюдных казнях. Сирот водили на них в «воспитательных целях» – ещё один странный приказ Императора. Прилюдные порки, прилюдные казни… Воспитанники приютов давно проследили связь между ними. На площади никогда не бывало детей богачей. Маришка знала, их никогда и не пороли тоже. Ни дома, ни в школах. Показательные выступления проводились для таких, как они. Для нищих.

Ковальчик подошла вплотную к кровати. И застыла.

«Всевышние…»

Паук. Странный, длиннолапый белый паук снова выскользнул из-под кровати. И спешно заполз обратно во тьму.

Маришка отшатнулась, позабыв о больной ноге. И та подогнулась. Громко взвизгнула старая половица. Маришка зажмурилась.

Это всё, должно быть, были игры темноты. Она вечно заставляла видеть то, чего не было. Но паук… паук был просто… огромным. Размером с человеческую пятерню. Таких попросту не бывало. Не могло быть. Она никогда таких не видела.

Приютская заставила себя приоткрыть один глаз, хватаясь взмокшими пальцами за подол.

Размером с человеческую пятерню. А что, если…

Маришка была в том премерзком возрасте, когда невозможно наверняка определиться с тем, во что верить, а во что нет. Воспитанная в глубокой религиозности, она – большинство из них всех на самом деле – так и не смогла перестать поддаваться сомнениям, что Нечестивые существуют. Она молилась. Исправно просила Всевышних о милости для батюшки-Императора и для себя. Каждый день. Она веровала, конечно, веровала в них. Но всё же… Что, если умертвия…

Нет. Волхвы запрещали подобные думы. Закон запрещал. Ведь если нет Навьих тварей, то получается… нет и Всевышних. И Единого Бога.

«Какая мерзость. То мысли неверных», – так она сама не раз говорила Володе.

Книги, воспевающие Всевышних, грозили неверным муками Нечестивых, в которых те превратятся после смерти. Невозможно верить в одно, но отрицать другое… Нежить сопутствует Богу, как ночь сопутствует дню.

И все же Маришке никогда не приходилось видеть – и она не знала никого, кому бы приходилось, кроме волхвов или полоумных на ярмарке: но то ведь другое – доказательств существования умертвий… или Всевышних. Действительно видеть, а не угадывать среди теней в темноте. Тех, что другие и не замечали.

Среди беспризорников и сирот в ту пору идеи неверных набирали всё большую популярность. Маришка же противилась им изо всех сил. Но все они – да и чего таить, и сама Маришка – тайком читали свободные газеты, передавая их из рук в руки, готовые в любой момент затолкать листки себе в глотку, только бы не быть пойманными. Так вот все они и болтались от веры к неверию, то страшась Единого Бога, то потешаясь над ним.

Потому, вероятно, она и не удрала из комнаты тотчас же, стоило шальной, неоконченной мысли «А что, если…» промелькнуть в голове.

Нет.

Она была всё ещё здесь. Таращилась в черноту под кроватью. И твердила про себя: «То не может быть пятернёй. Не может быть рукой. Какие ещё руки? Нежить не может проникнуть в дома».

Но голова вот не желала работать как следует… И теперь, тщательно изгоняемое, но на кромке сознания так и плясало видение – будто под кроватью не паук был, а бледная тонкопалая пятерня.

Проклятое воображение вечно творило с ней это – перетасовывало воспоминания с выдумками.

Кровь стучала в висках, собственные пальцы крупно дрожали.

«Незнание – вот что всегда является причиною страха» – так говорил Володя. Так говорили все неверные.

И сама не понимая, что творит, Маришка медленно опустилась на колени перед кроватью. Упершись ладонями в пол, стала нагибаться ниже. И лицо обдало жаром, когда сердце принялось молотить слишком быстро. И во рту возник привкус желчи.

Но она опускалась всё ниже и ниже.

Ей всего лишь было нужно убедиться. Убедиться наконец в том, что…

Голова затуманилась, мысли скакали, одна другой безумнее.

Кто был, в конце концов, прав? Володя с неверными? Волхвы?

Сердечный ритм сбился. По телу будто разлилось кипящее масло, взмокли подмышки. На Маришку накатила жуткая слабость, почти что сонливость. Но опираясь на ватные руки, она всё наклонялась.

Ниже, ниже и ниже.

Пока наконец не заглянула под широкую боковину.

* * *

Настя шла, опустив голову. Её пальцы скрючились и вцепились в подол, будто она собралась его отжимать. Александр был совсем близко, она почти ощущала исходящее от его плеча тепло.

В иной ситуации она бы раскраснелась да принялась болтать с ним о том о сём, придвигаясь всё ближе. Но сейчас ни ему, ни ей было совсем не до этого. Настины мысли были далеки от любовных.

По слухам, дом кишел Нечестивыми. Они же не встретили ни одного. Да такого быть просто и не могло. Нежить не могла переступить порога человеческого жилища… Ой, да о чём она вообще думает?

Наука.

Настя убеждала себя, что надобно верить в науку. В науку! Именно её всё время придерживался Александр. Он не допускал существования нечисти. И это вообще-то было запрещено – думать так.

Но Настя тоже не должна была допускать подобных мыслей. Ей никогда, никогда не понравиться Александру по-настоящему, ежели она начнёт молоть чепуху.

Все эти россказни наверняка пустое враньё.

И всё же ей, Нечестивые её раздери, было до одури страшно!

«Прекрати!»

Маришка затаила обиду – вот о чём следовало думать. Да только вот разделяться было ужасной глупостью. Настя имела полное право решать за себя сама! Ходить в одиночку в старом доме опасно. И это не Настя оставила подругу. Это Маришка струсила и сбежала. Упёрлась как баран. Не соизволила пойти со всеми, быть в безопасности. И конечно, отыскать Таню. Да, это в первую очередь. Малявка действительно на всех них настучит, коли попадётся Якову.

Проклятая дура!

Настя покосилась на Александра. Тот шёл уверенно и быстро. Такой храбрый. И справедливый.

«Я должна быть такой же».

Такой красивый. Когда он успел стать таким?

Володя, по обыкновению возглавляющий процессию, всё ускорял темп. Он давно уже погасил светильник, и приютские двигались за ним в темноте – след в след, сбившись в кучу, словно перепуганное стадо овец.

Он тоже ничего – так давно думала Настя. Но всё же не такой, как Александр. Тот был… словно обедневший барин. Породу не спрятать за старым тряпьём.

Стараясь поспеть, Настя запнулась о каблук идущего впереди мальчишки. Тот обернулся и обозвал её коровищей. Настя стиснула зубы, бросив взгляд на Александра. Тот ничего не заметил, и приютской сделалось досадно, что за неё не вступились.

«Будь ты проклята, Танька!»

Мелкая нервировала Настю задолго до того, как посмела появиться на пороге их с Маришкой спальни. Она была новенькой, совсем зелёной – не приспособленной, требующей внимания, утешения. Она не просила того напрямую, ей было слишком стыдно и страшно – так было с каждым, кто попадал в казённый дом. Беспомощность сквозила в её жестах и взглядах, тоскливых и обречённых. Раздражающе тоскливых и раздражающе обречённых.

«А кому было легко?»

Все через это проходили. Таким уж было «посвящение» в круглые сироты. И все всегда справлялись сами. Почто же Таня должна быть исключением?

Настю раздражало, что младшегодка нуждается в помощи. Что сама она не может этого не замечать. Ей не хотелось возиться с девчонкой, не хотелось видеть немых вопросов в круглых мелких глазёнках. Но она видела. Всё время.

Таня увязалась за ними. Устроила целое представление в комнате. Едва не призвала Якова с розгами на их голову. Настя видела, мелкая раздражает и Маришку. Но едва ли Танюшу возможно было угомонить этой ночью. И всё же не следовало позволять ей идти с ними. Она всё испортила.

Насте с Маришкой стоит крепко подумать, что с этим делать. В дальнейшем. Никак нельзя позволять девчонке считать их няньками-наседками.

Насте с Маришкой…

Ссора. Какая глупая ссора. И из-за чего?

Мышелов, невозможность наслаждаться обществом Александра, пустые блуждания в темноте… Всё из-за глупой малявки. Такой беспомощной и такой наивной, что она вызывала у Насти настоящую злость. Хорошенько от всех спрятанную, разумеется.

А ещё воспоминания о собственной доприютской жизни.

«Довольно!» – попыталась приказать она себе, но…

Невозможно высокий, леденящий кровь визг раздался откуда-то из глубины дома. Он вырвал Настю из скверных её дум со скоростью пущенного из тяжёлого орудия снаряда.

Темнота коридора моментально сделалась удушливо-плотной. Александр схватил Настино запястье и сжал с такой силой, будто собирался сломать.

«Его пальцы холодные…»

– Это сверху, – раздался из мрака угрюмый голос Володи.

Усталый и раздосадованный. Он был зол.

– Это Маг'ишка… – прошептала Настя, чувствуя, как слёзы щиплют глаза.

* * *

Она налетела на них на лестнице. Вся зарёванная и с кровящей ногой.

– Н-нам нужно убраться отсюда! – выпалила Ковальчик, едва завидев их в темноте.

И зубы её стучали громко-прегромко.

Они поднимались, перепрыгивая через две, через три ступени, неслись на её крик. Они выглядели перепуганными. Не безразличными – и Маришке было бы оттого так тепло и хорошо… в любой другой момент. Ведь такое редко бывало. Нет же… такого по отношению к ней никогда не бывало.

«Маришка-воришка», «Маришка-лгунишка». Настя – вот кто был здесь её духом-хранителем. Вот кто не сразу, но изменил прежнее их отношение. Как и главное зачем – Маришка до сих пор до конца не понимала. Но дело было сделано. Они перестали дразнить её. Перестали презирать.

Но все ещё никогда о ней не беспокоились. Никогда не замечали.

Никто, кроме Володи, разумеется. Уж он-то о ней – первом и последнем неудачном объекте своего влияния – всё никак не мог позабыть.

Но вот теперь-то они… беспокоились. Беспокоились за неё. Это было так непривычно…

И так сейчас неважно.

– Я видела его, – прошептала Маришка.

И если бы не оглушающая тишина вокруг, стоящим позади не получилось бы вообще ничего расслышать.

– Кого?

– Умертвие…

Она видела умертвие. Синегубого и серощёкого ребёнка. Лысого. Холодного. Прямо под проклятой кроватью. Она обмочилась от ужаса…

Она думала, что сдвинулась с ума.

Свою историю Маришка рассказала быстро. Почти на одном дыхании. Давясь от страха словами. И шёпот её гулко разлетался по коридору, заставляя остальных стоять в полном безмолвии…

Они двинулись к спальням лишь под конец её сбивчивой речи. За всё время рассказа Володя, которого Маришка, едва не бьющаяся в припадке, заставила зажечь фонарь, ни разу на неё не взглянул. И она это, конечно, приметила. Приметила да не придала значения.

Его рука ни разу не дрогнула, и свет фонаря не бросился в сторону. Его уверенная походка, которой он направился в их крыло, в конце концов придала смелости и остальным. И на лицах сирот выражение испуга медленно, но верно сменялось… ехидством.

Но Ковальчик, хоть быстро и это отметила, не в силах была думать о чём-то, кроме умертвия в соседнем крыле.

«Да брешет она», – шептали старшие младшим, чей разум ещё был слишком податлив, чтобы распознать явную ложь.

– Оно таращилось прямо на меня. Оно было мёртвым и было живым. Шевелилось.

Они как раз подходили к одной из первых спален, когда Маришка умолкла. Близость дортуаров, других воспитанников придавала приютскому выводку бравады. Смакуя подробности истории, они принялись вдруг… хихикать.

И Маришка наконец… очнулась.

– Вы не верите мне… – она замерла на месте, когда один из приютских громче других принялся передразнивать её испуганный голос.

Шедший позади мальчик налетел на неё, вынуждая сделать шаг вперёд. Больная нога подвернулась, и приютская зашипела.

– Отчего же? – бросил Володя, и не подумав оглянуться. – Такая занимательная история… Упырята под кроватью… – он сделал паузу, позволяя хихиканью распространиться по коридору. Затем хмыкнул: – Охотно верим.

Смешки сделались громче. Маришка выпрямилась:

«Нет! Нет-нет-нет-только-не-снова».

Её взгляд сделался затравленным, когда она посмотрела на остальных:

– Почему вы мне не верите? – требовательно спросила она.

Глупый вопрос. И никто ей ничего, конечно, не ответил. Они, казалось, даже и не услышали. Они – все они – продолжали посмеиваться, обмениваясь мыслями насчёт особенно несуразных, по их мнению, деталей рассказа. Посмеиваться и просто… идти дальше.

Маришка почувствовала, как сводит живот. Подштанники, намокшие и потяжелевшие, неприятно холодили кожу. Но ведь это не было игрой воображения. Не было игрой темноты. Она знала, что видела.

Видела.

Чьи-то пальцы сжали её запястье. И Маришка дёрнулась.

Настя. Она смотрела на неё странным, предостерегающим взглядом. Словно пытаясь убедить не продолжать. И то было бы разумным. Но Ковальчик не могла молчать.

– Я не лгу вам! – взвизгнула Маришка.

Громко. Отчаянно. Выворачивая руку из пальцев подруги.

Володя, а вместе с ним и те немногие, что шли впереди, обернулись.

– Кто-то разве обвинял тебя во лжи? – протянул Александр. – Кто-то сказал что-то подобное? – он и не пытался спрятать ухмылку, обводя других взглядом. – Маришка лжёт? Разве такое бывало когда-нибудь?..

– Хватит! – прошипела она, заламывая руки.

Володя наконец соизволил остановиться.

– Да? – низкий свет лампы заострил его черты. – Как там твоя маменька, кстати? Не готова ещё принять тебя в свой дворянский?..

– Прекрати! – рявкнула Маришка.

– Скажешь, не трепалась о том?

– Я была малая!

– Ага, – легко кивнул Володя, и чёлка упала ему на глаза. – До сих пор малолеткам заливаешь про её подарки.

– Я… – от обиды, унижения и отчаяния на глаза Маришки снова навернулись слёзы. – Я не…

– Что? «Ты не» что?

Но ведь он был прав. Она слишком-слишком много лгала.

Раньше. Не теперь!

– Сейчас всё не так…

– Давай пг'осто пойдём спать, – Настя снова подхватила её под локоть, заставив оторвать взгляд от Володи. – Я буду с тобой. Хватит всего этого на сегодня…

Но не успела Маришка ей ответить, как Володя снова подал голос. Разумеется, ведь последнее слово всегда должно быть за ним.

– Кончай это, Маришка. – Он выше поднял лампу, и свет ударил приютской прямо в лицо. – По-хорошему прошу.

И Ковальчик не выдержала:

– Нам нужно убраться отсюда!

Александр предостерегающе подался вперёд.

– Да не ори же! – Володя вскинул руку, веля замолчать не только ей, но и всем остальным.

Маришка отшатнулась, страшась нового удара. В коридоре сразу сделалось тише.

– Сказать, что я думаю? – Он приблизился к ней. – Ты обосралась тут шляться одна, да разодрала ногу. Чего ты хочешь?! Пожалеть тебя? Мы так не правы. Мы тебя бросили. Довольна? Ну? Все малую пошли искать. А Ковальчик как же? Все и забыли про Ковальчик.

– Хочешь сказать… – прошипела приютская. – Что внимания рад…

– Да, это и хочу сказать. – Он отвернулся, сделал пару шагов вперёд и потянулся к дверной ручке. – Эта ведь?

«Ублюдок!» – Ковальчик почти выкрикнула это в его проклятую спину. Почти. Почти бросилась на него с кулаками.

– Да, – с облегчением выдохнула Настя.

Маришка зло стёрла слёзы со щёк рукавом. Нет. Даже сжираемая обидой, она слишком боялась его здесь влияния.

– Ну, хвала Всевышним! – фыркнул Александр, взъерошивая волосы пятернёй. – Ладушки, расходимся! – обратился он к остальным. – Расходимся!

Те недовольно заворчали, тем не менее послушно рассредоточиваясь по коридору. Они устали, и былая жажда приключений давно их оставила.

– А Танюша как же? – всё же послышалось из толпы. И в голосе приютского сквозил скорее не испуг – любопытство.

– Разберёмся без сопливых, – откликнулся Александр. – Только мешаетесь. Та не переживай, малой, – он хлопнул мальчишку по плечу. – Поди, и искать её уже не нужно, спит себе, носом пузыри пускает…

Он осёкся, наткнувшись взглядом на Володю. Тот стоял перед распахнутой дверью. С ещё более раздражённым лицом. Он молчал. Как молчала и Настя, остановившаяся в полушаге от него. И выражение глаз их обоих было так красноречиво, что ни Александру, ни Маришке не было нужды заглядывать внутрь, чтобы понять – Тани в комнате нет. И всё же Маришка сделала пару неуклюжих шагов вперёд. Сама не зная, что хотела там обнаружить, приютская бросила неуверенный взгляд поверх Володиной руки.

Спальня пустовала – не было там ни потерявшейся младшегодки, ни окровавленного умертвия. Маришка шумно сглотнула.

«Проклятый дом. Проклятый дом. Проклятый-дом-проклятый-дом-проклятый…»

Танина кровать была ровно застелена, разве что посередине виднелась небольшая вмятина – пару часов назад девочка беспокойно ёрзала там в ожидании ночного похода.

– Ну? – раздался всё тот же требовательный голос одного из младших у неё за спиной. – Нет её, да-а?

– Вали-ка ты в койку, Терёша, – Володя кинул на говорившего хмурый взгляд.

Мальчишка стушевался и насупился. Но послушно отступил.

– Давай, малой, – Александр засунул руки в карманы. – Дуй отсюда.

Терёша шмыгнул носом, помялся, но всё же повернулся и зашагал дальше по коридору. Темнота поглотила его так же легко, как ранее и других из ночной компании.

Маришка вошла в комнату на ватных ногах, слегка задев Володю плечом. Ненамеренно. Почти ненамеренно.

– Вы пойдёте искать? – будто издалека донесся до неё Настин голос.

– Ну так нельзя же, чтоб она попалась Якову, – резковато ответил Александр. – Выложит, с кем пошла да зачем.

Маришка оглянулась. В дверном проёме белела Володина спина. Он стоял неподвижно, явно раздумывая, откуда следует начать поиски теперь.

Приютская дрожащими пальцами заправила за уши волосы.

«Её здесь нет», – Маришка одновременно ожидала и не ожидала такого исхода. Перед глазами предстало перекошенное, сизое лицо умертвия. Его белёсые паучьи пальчики. Тёмная зияющая дыра рта. Как наяву.

Она вздрогнула.

«Нам нужно убраться отсюда!»

Но ей никто не поверил. Но она не может уйти одна, оставить Настю, всех их. Но она не может уйти одна ночью. Куда? В пустошь? В пустошь? И что ждёт её там?

Облизнув пересохшие губы, Маришка всем корпусом развернулась к двери. Набрав в грудь побольше воздуха, она прикрыла глаза и выпалила, обращаясь главным образом к Володиной спине:

– Быть может, лучше сами расскажем учителю?

В комнате сделалось так могильно тихо, что вновь стало слышно, как в глубине дома от сильного ветра ходят ходуном тяжёлые ставни. Настя в ужасе уставилась на подругу.

Маришка сглотнула.

Подружка неверяще и едва слышно прошептала:

– Настучать?

– Не настучать, а…

– Ага, – Володя обернулся, растягивая губы в недоброй усмешке.

И с ней он выглядел по-настоящему жутко. В свете луны, падающем из окна, бурое пятно на вороте рубахи казалось чёрным. Маришка видела, что кровавые подтёки доходят до самой груди, точно причудливое ожерелье. Не брызги, а будто тёмные бусины.

– Лгунья, воровка, так ещё стукачка… Я полагал, мы знали о тебе всё, – протянул он.

– Я не стукачка, – устало выдохнула Маришка. – Но там, – она ткнула пальцем ему за спину, – творится какая-то…

– Идиотство, – простонал Александр. – Только не начинай…

Володя фыркнул и отвернулся.

– Нет, послушайте!..

– Да хватит же! – А это уже была Настя. Её Настя.

Она вцепилась в руку Ковальчик, не давая даже дёрнуться вслед Володе:

– Тани нет! Ты видишь?!

Подружка резко повернулась к ней, и Настя отшатнулась, увидев внезапную гримасу животной, отчаянной ярости на побелевшем Маришкином лице. Той хотелось крикнуть прямо в Настино лицо: «Да какая разница?! Как ты можешь думать про треклятую Таню?!» Но она прорычала другое:

– Ты-то могла бы уж мне и поверить! Ты мне будто сестра! Я бы не стала о таком врать! Я видела его своими глазами!

– Пег'естань! – зашипела Настя, со всей силы дёрнув её за руку, будто это могло помочь вернуть подруге рассудок. – Ты будто наг'очно! Пг'екг'ати! Ты что, ослепла?! Тани здесь нет! – Голос сорвался на визг.

Александр в два шага пересёк комнату в явном намерении позатыкать рты обеим. Его обычно спокойное лицо было злым.

– Настя… – Маришка попыталась высвободиться из её рук, стоя на своём. – Я бы не стала о таком…

– Не надо пугать меня!

– Настасья! – Александр схватил ту за плечи и ощутимо встряхнул.

– Не надо пугать меня!

– Я не хочу напугать тебя! Говорю, как было!

Настя зажала уши ладонями. Замотала головой.

– Маришка, угомонись! – рявкнул Володя.

– Послушай, эти россказни…

– Ещё слово и клянусь, я врежу тебе!

Приютская осеклась, делая шаг назад. Все знали – Володя никогда не грозит попусту.

Александр выпустил Настины плечи. Оглянулся на Маришку и, решив воспользоваться повисшей паузой, направился к двери.

– Нет! – Маришка бросилась следом. Нога взорвалась болью.

И это было последней каплей. Жилистые Володины руки резко втолкнули налетевшую на него приютскую обратно в спальню. Потеряв равновесие, она схватилась за рукав его рубахи. Послышался треск, но ткань чудом выдержала, и Маришка устояла на ногах.

– Хватит, дура. – Голос Володи был тихим, злым. Он говорил так до того редко, что сомнений не оставалось – в этот раз цыган на грани. – Мёртвые не оживают. И не пытайся ни себя, ни меня уверить в обратном.

– Я… не… вру… – упрямо выдавила приютская, плаксиво скривившись.

– От тебя мочой несёт, – процедил он и вывернул руку из её пальцев.

Зарёванные щёки обдало жаром.

Володя повернулся к двери и стремительно вышел из комнаты. Темнота скоро проглотила его. И Александра.

Обессиленно упав на колени, Ковальчик разрыдалась.

«Дура-дура-дура!»

Маришка часто и много врала. В детстве. Да. Выдумывала небылицы сначала о матери-барыне и троюродной тётке, что прислуживала при дворе. А затем придумала, что её отец – воздушный пират, и что сама она – Маришка – оказалась в приюте по воле злой судьбы: мать вынуждена была спрятать своё дитя, дабы избежать порицания за запретную связь с разбойником. Девчонка рассказывала все эти выдумки так уверенно и пылко, что в конце концов ими заинтересовалась кухарка, а затем и учителя. Слух дошёл аж до Тайной канцелярии. Разумеется, история о матери не подтвердилась. Маришке устроили прилюдную порку, и на долгие годы она полностью утратила доверие сверстников. Да так и не вернула его до конца.

И всё равно не в силах была справиться с буйным потоком фантазии. Иногда даже сама того не замечая.

Несмотря ни на что, у неё всегда находились слушатели – бритоголовая мелюзга ловила каждое слово. И ей… Ей так это нравилось. Они её слушали. Она была им нужна…

В юном возрасте Маришка и сама верила в собственные небылицы. Случалось, правда, что она слишком уж заигрывалась. Глядела вечерами на дирижабли, плывущие над головой. И знала так же точно, как собственное имя: в одном из них он – её папа.

Чем лишь больше привлекала внимание господина доктора.

В глубине коридора скрипнула половица, и девчонка вздрогнула от внезапного звука. Снова в голове промелькнуло сизое лицо мертвеца. Маришка едва удержалась, чтобы не отползти, скуля, от зияющего чернотой дверного проёма. Но заставила себя сдержать порыв.

Набрала в грудь побольше воздуха, жмурясь от боли, поднялась на ноги и резким движением закрыла дверь. Ручка щёлкнула.

– Да тише ты! – шикнула Настя.

Приютская медленно повернулась к кроватям. Настя, белая как мел, с синюшными губами и выпученными глазами, что занимали, казалось, большую часть лица, неподвижно сидела на краю постели. Она не сводила взгляда с подруги – в причудливой смеси испуга и осуждения.

«Нам нужно убраться отсюда!» – хотела было рявкнуть Маришка.

– Предательница, – вместо того тихо бросила она и медленно захромала к кровати.

Что ей делать? Как убедить их?

Безобразная, изодранная нога дала о себе знать в полной мере лишь теперь – когда дверь в коридор была плотно закрыта. Маришка тяжело опустилась на комковатый матрас, запуская в волосы грязные пальцы. Затем небывалым усилием воли забралась на него с ногами, страшась даже глядеть на соседние кровати.

– Зачем ты устг'оила всё это? – снова подала голос Настя. – Мало тебе, что ли, того, что мелкая…

– Я не лгу!

– Пег'естань! – упорствовала подруга, и Маришка сильнее стиснула голову. – З-зачем? З-зачем ты н-наг'очно п-пугаешь м-меня?!

– Я не…

– Нет, замолчи!

Сквозь сомкнутые руки Маришка услышала всхлипы. И почувствовала, как от злости и страха горит всё лицо.

– Прекращай это! – процедила она, утирая собственные слёзы. – Нашлась мученица! Кому так хотелось погулять по дому «из стаг'ых бабкиных стг'ашилок»? – прокартавила она.

Получилось некрасиво и обидно.

Настасья не ответила. А через несколько секунд её рыдания переросли из рваных мокрых вздохов в настоящую…

Подружка выла. Настя с тяжёлым стуком осела на пол. Маришка подняла на неё глаза, всё ещё не отрывая рук от головы.

«Припадки» – так и волхвы, и городской врач называли то, что время от времени творилось с подопечными приюта. Все они сошлись на мысли, что происходит подобное от безделья, и нет лекарства лучше, чем сократить свободные часы сирот.

«Не нужно на это реагировать, – советовал Якову господин доктор. – Вы только усугубите приступ. Поревёт и перестанет, ничего страшного в этом нет. В конце концов, кто-то приходит в этот мир слабый телом, а кто-то – духом».

Волхвы, в свою очередь, советовали за припадки наказывать: «Истерия заразна. Поглотит одного – и вскоре агония захлестнёт остальных. Не допускайте подобного! Праведник горюет в тишине, а громкие слёзы – не что иное, как попытка неверного привлечь внимание».

«Припадочные» – так приютские любили дразнить друг друга, науськанные воспитателями и служителями казённого дома. В основном доставалось новоприбывшим и малышам. Старшие сироты приступами истерии страдали редко. Хотя бывали и исключения. Маришка худо-бедно умела справляться с этим переполняющим чувством. Когда хочется зайтись слезами, упасть на пол и биться, пока вся боль и отчаяние не выйдут вон. Нет, такого она себе не позволяла. И всё равно в раннем возрасте была записана в припадочные приютским врачом и учителем, запиравшим её в чулане с тряпками в наказание за несдержанность. Диагноз намертво прилип, хотя она не рыдала в голос ни разу с десяти лет.

А вот Настя припадочной не была. И потому Маришка теперь глядела на неё скорее в недоумении, чем озабоченно. Настя выглядела настолько непривычно, с выпученными глазами и красным лицом, что казалась совсем другим человеком. Некрасивым и жалким. Маришке подумалось, что наверняка она и сама выглядит не лучше в слезах, соплях и с распяленным ртом.

И всё-таки в подруге – такой подруге – было что-то не так. Неправильно. Ненормально. Непривычно.

Но жаль её не было.

Маришку так и подмывало отвернуться – до того представшее зрелище казалось ей неправдоподобным и глупым.

Настю била дрожь. Крупная-прекрупная. Но ведь она это заслужила. В ночь эту Настя повела себя хуже, чем за все предыдущие годы дружбы. Она была эгоистичнее себя обычной. Злее себя обычной. И трусливее себя обычной.

Маришка поёрзала на кровати, с долю секунды раздумывая о том, как поступить.

«Нам собрать бы вещи и…»

Её никто не послушал. И она просто… просто застряла здесь – со всеми ними! Ей не уйти отсюда одной. Ей вообще некуда идти! И чем больше времени проходило с… с…

Тем явственнее она понимала всю безвыходность своего положения.

Она молча глядела на Настю. Настю, оставившую её одну посреди старой тёмной лестницы. Потащившуюся спасать малолетку, которую сама же, наверное, мечтала удавить. В конце концов, поддаваясь стадному инстинкту, обвинившую Маришку во лжи. Вместе со всеми и перед всеми. Поставив последнюю точку в этой истории.

Но могла ли Маришка… бросить её? Здесь?

Приютская вдохнула и спустила на пол ноги. И тут же отскочила подобру-поздорову на добрый шаг от кровати, едва не взвыв от прострелившей ногу боли.

«Проклятый-дом-проклятый!»

Она обернула плечи плохоньким старым одеялом – ничего лучше от казённых домов ждать не приходилось.

Настя была тем человеком, что спасал её. Так много раз. Человеком, что заставил их всех – остальных, подзуженных Володей, верных только ему – замолчать наконец.

Приютская доковыляла до подруги и застыла над нею. Утешать Маришка не любила и не умела. Поразмыслив немного, девушка присела на корточки подле Насти, опасливо скосив глаза под кровать.

Но там было пусто. А от свежих воспоминаний по телу всё равно прокатилась дрожь.

Маришка нехотя обернула Настю своим одеялом, не отрывая глаз от мерзкой темени под кушеткой. Подруга не сопротивлялась, все ещё сосредоточенная на том, чтобы успокоить дыхание.

– Ну… – неловко сказала Маришка. – Ну… успокойся, а?.. Пожалуйста.

Настя закрыла лицо руками и отвернулась. Всхлипы стали более хриплыми, грудными.

Маришка замерла. Подступало раздражение.

Она не могла, а может, просто не хотела подобрать нужных слов. Все ещё чувствуя обиду, приютская огромным усилием воли заставляла себя прижать к груди горячую голову подруги. Почти нежно, а между тем на языке вертелось лишь:

«Чтоб тебя разорвало, да прекрати, молю!»

Не будь у той «припадка», после сегодняшнего она не подошла бы к ней и на шаг. Но Маришка хорошо знала, как сложно справиться с приступом самой. Знала, что наутро у Насти от рыданий так разболится голова, что та не сможет встать с кровати. Но её заставят пойти на завтрак, а затем заняться уборкой и уроками. Знала, что от боли и слабости её может даже стошнить. Но никому не будет до этого дела. И вечером от переутомления «припадок», скорее всего, повторится. А ещё её накажут.

«Пожалуй, ты заслужила…» – зло подумала приютская. Но, вместо того чтобы оставить лжеподружку, вдруг просипела:

– Сон грядёт, глаза смыка-ая… – и сразу умолкла, стыдясь вырвавшихся слов.

Настя резко выдохнула. Её плечи на миг перестали трястись.

Маришка сглотнула и прикрыла глаза. Щёки залились краской:

– Сон грядёт, глаза смыка-ая, – всё же заставила себя снова пропеть она. Тихо и неуверенно. – Засыпай скорей… Нет, вставай. Мы простудимся.

Маришка подумала было, что подруга воспротивится и оттолкнет её руки. Но Настя, обмякшая от истерики, будто и не заметила, как приютская потянула её наверх, а затем усадила на кровать.

– Я спою тебе маменькину колыбельную, идёт? – сама не зная зачем, спросила Маришка.

Настя не ответила. Вместо этого легла на подушку и повернулась спиной к Маришке, уместившейся на краешке кровати, словно птичка на жёрдочке – поджав под себя здоровую ногу. Было неловко. Хотелось отстраниться, да и вообще уйти. Но Ковальчик сдержалась. И осталась.

– Сон грядёт, глаза смыкая. Засыпать скорей велит. Мягкими руками мамы…

Голос Маришки дрогнул. Она снова смолкла, чувствуя растущий в горле царапающий ком. Но заметив, как замерла Настина спина, сглотнула и заставила себя продолжить.

Маришка даже не пела – так, скорей, говорила, растягивая слова. Но всё же отдалённо это могло бы сойти за колыбельную. Ласковую, неловкую да нескладную – какая и вправду могла бы звучать из уст не слишком изобретательной, но, безусловно, любящей матери.

Какой ни у кого никогда здесь не было.

Ни у кого, кроме Маришки, конечно. И колыбельную эту ещё её маменьке пела няня – ведь маменька у неё красивая чернявая господарочка из дворянок. Она сама Маришке это говорила…

– Сон грядёт, глаза смыкая,

Засыпать скорей велит,

Мягкими руками мамы

Локоны перебирая,

О странах добрых говорит.

Ты с ним летишь в края далёки

На спинах белых журавлей,

А мама гладит твои ноги,

И подушки кособоки

Пахнут свежестью полей…

Слухи

– П-ммм, п-б-п-ги…

Тощие белые руки вцепились ей в горло. Маришка зажмурилась, не желая видеть вблизи существо, что пыталось её разорвать.

– П-б-п-ги…и… – сипело оно. Маришка отбивалась из последних сил, но длинные шарнирные пальцы только глубже впивались в шею. Протыкали кожу, мышцы.

– П-б-мо-ги…и…

Маришка хрипела. И ворот сорочки её тяжелел от крови.

Она распахнула глаза. В паре вершков от лица, почти касаясь губами Маришкиного носа, скалила зубы бритоголовая девочка. Танюша.

«Нет!»

Хлопок, рассёкший воздух, заставил Маришку рывком сесть на кровати. Голова загудела, и она вцепилась пальцами в волосы:

– Всевышние…

Танюшино хищное лицо рассеялось, будто туман. И теперь остекленевшими от ужаса глазами Маришка таращилась в пустоту залитой по-дневному острым светом спальни.

– Пг'оснулась наконец, – голос Насти был бодр, да как-то больно весел. – А я уж собиг'алась тебя будить.

До ушей Маришки донёсся свист, а затем новый хлопок. Она вздрогнула.

И снова хлопок.

– Это что…

– Г’озги, – по губам Насти пробежала тень нервной улыбки.

– Володя?

Подруга кивнула, запрыгивая на подоконник.

– Почему тогда мы здесь?

Настя кинула на соседку сердитый взгляд:

– Хочешь спг'осить, почему он не заложил нас? – вопрос прозвучал едко.

– Хочу спросить, – с нажимом сказала Маришка, – почему порка не прилюдная?

А глаза её тем временем забегали по комнате, то и дело цепляясь за темноту под кроватями. Казалось, её не слишком волновал ответ. Уже нет.

– А она пг'илюдная, – сказала Настя, сдёргивая с волос ленту.

Взгляд Маришки снова метнулся к подружке, притянутый резким движением.

– Пг'осто нам г'азг'ешили остаться. Лежи! – повысила она голос, пресекая попытку подруги подняться. Затем принялась собирать волосы в хвост. – Я сказала, у тебя были ночью сильные женские боли. В доказательство… – ещё громче сказала она, когда у Маришки перекосилось лицо. – В доказательство твои подштанники, – она указала на спинку кровати. – Это я здесь г'азвесила. Там столько кг'ови, что…

– Ты вывесила перед Яковом?!. – Маришка осеклась, шумно вдыхая. Воспоминания о прошедшей ночи тут же вылетели из головы. – О, Всевышние! Да ведь…

– Ты выглядишь хуже упыг'ицы! Столько кг'ови, ты погляди! Я не была увег'ена, что тебе можно вставать с постели в ближайшую неделю, не говог'я уже о сегодняшнем утг'е…

– Да как я буду…

– Да кому какая разница, что там у те…

– С ума сдвинулась?! Как тебе вообще в голову пришло?!

– Считаешь, было бы лучше, поймай он тебя с г'аспог'отой ногой? Это ты, кстати, ступень разломала? Ух, и ругался же Яков… Так лежи же! Выглядишь жуть как! Всем видом ог'ёшь: «Я не в кг'овати ночь пг'овела».

Маришка откинулась на подушку, зарычав от бессилия.

Настя туго перетянула хвост тонкой лентой и подставила лицо ветру из приоткрытого окна. Воздух успел остудить её горящие щёки и шею, прежде чем она нарушила повисшее в спальне молчание:

– Могла бы и поблагодаг'ить.

– За то, что дала новый повод насмешкам?

– За то, что спасла твою шкуг'у от пог'ки!

– А вот этого мы ещё не знаем, – Маришка вновь села на кровати на этот раз, чтобы обуться.

– А ну-ка, – Настя щёлкнула пальцами прямо перед её носом, – ляг обг'атно!

– Мне нужно умыться!

– Ты нас обеих выдашь!

– Не стоило, значит, впрягаться. Или думала, заслужишь прощение? Нет уж, крыса, я тебе этого никогда не забуду!

– Опять за своё?

Но Маришка в её сторону даже и не посмотрела. Вместо этого быстро застегнула туфли, и, встав с кровати, глухо охнула от тупой боли в ноге. Она сделала неуверенный шаг. Затем второй. Ходить было возможно, но до того неприятно…

– Ты хг'омаешь, – бросила ей в спину Настя. – Только слепой не заметит.

– Ой, избавь меня от…

– А вчег'а скакала, будто козочка.

Маришка резко обернулась. Подруга стояла напротив, скрестив руки на груди. Она была в том же выходном белом платье, что и на ночной вылазке. И на нём не было ни соринки, ни зацепки – вот уж кто умел вылезать сухим из воды.

«Овца…»

– И чего ты от меня хочешь? – процедила Маришка. – Неделю валяться в постели? Или, может, две? Рано или поздно Яков так и так заметит…

– Хотя бы сегодня, – Настя упрямо мотнула головой. – А потом пг'идумаем, как всё уладить.

Маришка с минуту безмолвно таращилась на неё. Настя не выглядела виноватой. Конечно, нет. Настя не умела быть виноватой. Настя была раздосадована. И всё же между её бровей наметилась озабоченная морщинка, а пальцы подрагивали.

Настя беспокоилась о ней. А ещё… Володя её спас. И никто из его приятелей ничего Якову не сказал. Они были заодно. Все они.

И она… была с ними.

«Это стоило ноги…»

– Ладно.

Настя победно расправила плечи.

– Но только сегодня.

– Только сегодня.

Свистящий звук розог, рассекающий воздух, не унимался ещё около четверти часа. За ним не следовало ни стонов, ни криков. Не слышалось и нравоучительных речей Якова Николаевича.

«А ведь всё это так неважно… – скользило на задворках сознания. – Мы, вероятно, так и помрём здесь, раз они не верят».

Маришка избегала смотреть в окно. Но и она, и Настя не раз вздрагивали, когда звук удара выходил особенно громким.

– Твой завтг'ак, – Настя, ненадолго покинувшая их спальню, вернулась с оловянной миской и стаканом воды. В её отсутствие Маришка с головой закуталась в одеяло, избегая смотреть куда-либо, кроме узора из трещин на потолке.

– Хлеб, – констатировала она, стоило подруге приблизиться. – Неужели здесь нет ничего, кроме хлеба?

– Служанка сказала, у них, видать, паг'омобиль поломался, – Настасья пожала плечами. – Заглох где-то в пути, навег'ное. Но со дня на день они ждут пг'ипасов.

– Как интересно, – едко отозвалась Маришка. – А вчера здесь пахло мясом.

– Полагаю, для господина учителя, – с нажимом произнесла подруга, – имеется дг'угой погг'еб.

«Как и всегда» – так и повисло в воздухе. Маришка хмыкнула. И не теряя больше ни мгновения, жадно вгрызлась в ломоть. Тот, как и вчерашний, оказался заветренным и пах сыростью.

Небо за окном было будто портянка – низкое, серое. Откинувшись на подушку, Маришка долго его изучала. Птицы по нему не летали. Не было даже облаков. Пустое небо, пустое поле на многие вёрсты вокруг.

Маришка вдруг осознала: они здесь ведь совсем одни – горстка сирот посреди голой равнины. В холодном, сгнившем доме без должных запасов еды. И жуткими тварями под кроватями.

Она вздрогнула. И вдруг спохватилась.

– Так, а что Танюша? – с напускным безразличием спросила она.

Настя замялась.

«С чего бы это?» – нехорошее предчувствие неприятно зашевелилось под кожей. Но Ковальчик лишь спросила:

– Её тоже высекли?

– Александг' сказал… В общем, её так и не нашли.

Маришка медленно села в кровати.

– Что? – в ушах зазвенело.

– Утром на поиски отпг'авили смотг'ителя. Он пг'очёсывает пустошь, – покачала головой подруга.

– Пустошь?!

«Что за бред?!»

– Ночью они с господином учителем обыскали весь дом. Когда поймали мальчишек, тем пришлось рассказать… И как потом оказалось, её… кхм. Её тут нет.

– Как это нет? – комната задрожала перед глазами. Маришка часто заморгала и просипела: – А в пустоши ей что делать?

– Они думают, она сбежала. Я слышала от служанки.

– О, Всевышние… – Маришка сползла с кровати, едва не уронив стакан. И осела на пол, схватившись за ногу. – И ты в это веришь? – в ответ Настя безучастно пожала плечами. – Да ну? Я ведь говорила! Я вам всем говорила…

– Маг'ишка! – перебила её Настя. – Пг'екг'ати это, пг'авда.

– Но я видела…

– Видела – не видела, без г'азницы! Пг'осто больше не нужно говог'ить об этом, Всевышние!

– Настя…

– Ты то не вег'ишь слухам, то вег'ишь! А тепег'ь мелешь такую чепуху, что… Пг'осто пощади мои уши!

– А куда, по-твоему, она делась?! Испарилась? Исчезла?

– А по-твоему, её мег'твецы утащили?!

– Это куда больше похоже на правду, чем…

– Говог'ю тебе, сбежала она!

– В пустошь?!

– В пустошь или нет, а вещички-то её тоже пг'опали! – Настя, раздосадованная Маришкиным упрямством, вскочила с места и выдернула из Таниной прикроватной тумбочки ящик. Тот был пуст. – Видишь? То уж и господин учитель пг'иметил.

Маришка сжала кулаки.

– А под… – она вдруг запнулась, чувствуя, как спина покрывается мурашками. Затем рвано выдохнула и заставила себя сказать: – Под кроватью?

– Пусто, – Настя победно откинула край одеяла, и Маришка вздрогнула, едва не зажмурившись. Но внизу лишь покачивались на сквозняке клубы пыли.

– Это… – Маришка медленно, на четвереньках подползла к Таниной кровати, так и не разжимая кулаков, чтобы не было заметно, как трясутся пальцы. – Это странно. Мне казалось… я видела саквояж, когда мы… Когда мы вчера вернулись…

– Да бг'ось, – фыркнула Настя. – Я точно его ночью не видела.

– Не видела или просто не хочешь…

– Я сказала тебе, пг'екг'ати!

– То есть по-твоему, она решила сбежать, никому ничего не сказав?

– А ты что, стала бы говог'ить?

Приютская раздражённо дёрнула плечом. Но возразить было нечего.

– Да ей и некому было, – довольно прищурилась Настя, когда Маришка ссутулилась. – Сама подумай, дг'узей она вг'оде не успела завести.

– Положим, – Ковальчик заправила волосы за уши. Сдаваться ей не хотелось. – Но что теперь?

– А что тепег'ь? – Настя протянула подруге руку, желая поднять ту наконец с пола. – Найдут, вег'нут, выпог'ют. Ты, что ли, сама не сбегала?

Маришка не стала ничего отвечать. То и не было нужно.

Настя аккуратно подняла её на подламывающиеся ноги. Маришка выдавила улыбку, отнимая у той руку. Принимать помощь от неё совсем не хотелось.

Анфиса, служанка, что выносила накануне приютским воду и хлеб – её имя сообщила Маришке Настасья, – около полудня велела всем выстроиться в коридоре. И Настя… Настя выторговала у неё Маришкино право остаться в постели, ведь её «женские боли всё никак не отпустят».

– Она лишилась чувств, едва встав поутг'у с кушетки! Служанке до этого, разумеется, не было дела. Но она отчего-то отступила. Пообещав, однако, обо всём донести господину учителю.

– Останься тоже! – злясь сама на себя за слабость, выпалила Маришка, стоило Насте направиться к двери.

Без Насти комната останется совсем пустой. С одиноко стоящей Танюшиной кроватью. С мерзкой темнотой под ней… Маришка лежала у самой стены, отодвинувшись от края матраса настолько, насколько только позволяли его размеры. Вжавшись в стену плечом, с руками по швам, боясь высунуть даже кончик ногтя из-под тонкого одеяла. Будто то спасло бы её.

– А?

Как только подруга обернулась, Ковальчик пожалела о вырвавшихся словах. Настя ликовала. Весь её вид так и голосил: «Нуждаешься во мне? Во мне, в крысе?»

Но тьма, таращившаяся на Маришку из-под кроватей, заставила её затолкать гордость куда поглубже.

– Скажи служанке, мне требуется уход, – проклиная саму себя за трусость, едва слышно сказала Маришка.

– А тебе тг'ебуется уход?

Маришка сглотнула. Взгляд вновь непроизвольно скользнул под соседнюю кровать. Заметив то, Настя переменилась в лице. Пальцы вцепились в дверную ручку:

– Извини, думаю, Анфиса не г'азг'ешит, – сказала она холодно и отрывисто.

– Подожди!

Но подруга выскользнула в коридор, с громким стуком захлопнув за собой дверь.

«Чтоб тебя…»

Маришке хотелось вскочить и побежать следом. Она была готова драить лестницы хоть до следующего утра. Уговорить учителя дать ей позволение спать во дворе, в пустоши – где угодно, лишь бы подальше от тёмных спален и тварей, прячущихся под…

Она осталась на месте. Бегать Маришка теперь не то чтобы очень могла. Выдавать себя, а заодно и Настю – не имела права.

За дверью Маришкиной спальни Анфиса проводила сиротам инструктаж – мало чем отличающийся от того, что давался в их прежней обители. А через несколько минут до приютской стали доноситься привычные звуки гремящих вёдер да шлёпанье половых тряпок. То ли пришибленные строгим голосом служанки, то ли напуганные прилюдной утренней поркой приютские принялись за уборку в полном безмолвии.

«Проклятый дом…»

Маришка всё же их слышала. Лежала в постели, боясь даже пошевелиться, и слушала, слушала, слушала звуки уборки, что доносились из коридора. Они помогали ей верить, что она не одна. Что, вылези тварь из-под соседней кровати, её визга будет достаточно, чтоб все сбежались и успели спасти её. Но будет ли его достаточно?

Она скосила глаза на Настину кровать. И заставляла себя смотреть под неё так долго, пока от напряжения не стало казаться, будто в густой темноте что-то шевелится. Пока тело не прошиб ледяной пот. И только тогда Маришка моргнула. Видение тут же исчезло. Темнота под кроватью не шевелилась. Оттуда не показалось бледных пальцев, не блеснули холодным светом стеклянные глаза. Нечестивый не даст ей так просто узреть себя при свете дня.

«Но ведь это не значит, что его там нет. Что он не липнет прямо сейчас снизу к твоему матрасу, выжидая момент, чтобы заползти к тебе под одеяло и выцарапать глаза…»

Часто-часто забилось сердце. И Маришка всхлипнула. И разозлилась. Будто желая наказать саму себя, а быть может, доказать умертвию, что она не боится, что ему лучше бы оставить её в покое, Маришка заставила себя свеситься с кровати и заглянула прямо туда, в черноту.

Но внизу никого не было. Маришка прерывисто выдохнула.

«И только посмей там появиться!»

Страх мешался со злостью. Она стиснула зубы.

Надобно было заставить себя позабыть об умертвии. Не дать мыслям о нём свести себя с ума. Но как?

Маришка резким движением выудила из-под кровати дорожный саквояж, а из него – тряпичный свёрток, в котором хранила табачные крошки. И вновь забилась к стене.

Зацепив из свёртка щепоть, она поднесла пальцы к носу. И спешно вдохнула. Это должно было помочь. Крошки добрались, казалось, до самого мозга, обжигая всё на пути. Приютская зажмурилась, высушивая навернувшиеся слёзы. И громко чихнула. Затем ещё. И ещё.

Голова закружилась. Лёгкое и тошнотворное чувство, подарившее затем недолгое спокойствие.

«Вот так. Вот так, хорошо».

Пальцы дрожали. И она сжала их, сминая свёрток. Ей не уйти отсюда. Не уйти. Не одной.

Но что ей, Нечестивые побери, делать? Ей не верят. Даже Настя, ох, Всевышние…

Настю вразумить казалось чем-то ещё более неосуществимым, чем остальных. Отчего, отчего она упёрлась всех больше?

Маришке хотелось удариться головой об стену. Какая глупая-глупая ситуация. Но ведь… ведь она знает, что видела. Она видела. Она говорит правду.

Это не имеет никакого значения, потому что они так не считают.

«Проклятье! Проклятье!»

Звон вёдер за дверью стихал. Зато стали слышны негромкие разговоры. Маришка напрягла слух, чтобы различить, о чём говорят остальные. Хотя тут и подслушивать было не нужно – новостям минувшей ночи ещё долго кочевать из уст в уста.

«Нужно рассказать мелким, хотя бы им, – вдруг подумалось ей. – Нужно всё им рассказать».

Она понюхала ещё табака. Того оставалось немного, и девчонке следовало бы экономить. Но вместо этого она положила свёрток прямо под подушку – дабы не тянуться далеко. Не засовывать руки под кровать.

Нюхательный табак был настрого запрещён в стенах приюта. Но сироты, наученные старшими, с малых лет привыкли употреблять его. Целиком листья достать, конечно, доводилось редко. А вот крошки, мелкие обрывки, что высыпались на столы, тротуары и скамейки, – тех всегда было в избытке. Надобно только уметь их различить и при необходимости просеять от сора.

Теперь, когда их новый дом находится так далеко от города – с его тавернами, парками и табачными лавками, – достать крошки будет совсем невозможно. Разве что кто-то из прислужников усадьбы любит замахнуть понюшку. «Что вряд ли, – с тоской решила Маришка. – Табак – дело недешёвое».

Впрочем, совсем впадать в меланхолию не стоило. Настя – экзальтированная и романтичная – держала про запас пару спичечных коробков, полных табачных крошек. Да что там крошек – в её кошелёчке лежали целые листья. Никто не спрашивал, где она их доставала. Маришка думала – подворовывала. Хотя была версия и о тайных свиданиях, на которых городские пижоны угощали смазливенькую сиротку горсточкой табака.

Маришка так ей завидовала! И хоть Настя трепетно оберегала свои сокровища, едва ли могла отказать поделиться ими с Маришкой.

«В конце концов, – рассудила приютская, прикидывая, где лежит драгоценный тайник, – это ты меня им увлекла».

Голоса в коридоре затихли. Не слышно больше было и шагов.

Маришка привстала на локтях, разглядывая дверь. Та немного кренилась перед глазами – так то ли от крошек, то ли от голода, то ли от нервов кружилась голова. Приютская ненадолго замерла в таком положении, ожидая, что Настя, расправившись с уборкой, вернётся в комнату. Но она всё не приходила. Казалось, коридор опустел.

Маришка поёжилась от мыслей, что она могла остаться здесь одна.

«Хватит!» – одёрнула саму себя.

Серый дневной свет придавал ей немного уверенности, так что она заставила себя думать о другом, в конце концов. Почти о другом. О том, чтобы одеться и выйти во двор – лишь бы побыть в безопасности вне стен этого дома. По крайней мере, днём.

«Проклятый дом…»

Не могла она никуда пойти. И сбежать она не могла.

«Проклятье!»

Маришка растянулась на матрасе и закрыла глаза. Выходить из комнаты – одной, когда голова так кружится, а на ногу почти невозможно наступать – было глупостью. Да и за дверью её ждали не только поломанные мышеловы и ожившие мертвецы, но и Анфиса, и стукачи господина учителя, и – самое главное – сам Яков Николаевич. Один шаг за порог – и к больной ноге добавятся свежие рубцы на спине.

«Всевышние, ну почему?»

Чьё-то дыхание вдруг опалило щеку, выдёргивая из невесёлых дум. Заставило дёрнуться от ужаса. Глаза распахнулись. От учащённого сердцебиения загрохотало в висках. Маришкины мысли сбились.

Но с потолка не свисало ничьего лица. И уж, конечно, никто не дышал на неё. Вокруг было одно только безмолвие и пустота. И кровати.

Приютская сглотнула. Резко выдохнула и вновь заставила себя смежить веки.

«Так никуда не годится. Так ты попросту лишишься рассудка!»

А может, она уже?

Маришка стала молиться. Надобно было только помолиться. Теперь-то уж она знает наверняка: Нечестивые существуют. Надобно только обратиться к Всевышним. Они точно защитят её. Ведь защитят?

Её губы беззвучно шевелились. Глаза бегали под плотно закрытыми веками. Руки сложены на груди в молитвенном жесте. И как бы Маришке ни было страшно – лежать здесь одной, вздрагивая от каждого удара ходящих на сквозняке ставней, ёжась от каждого стона ветра в оконных щелях – молитва сумела её успокоить. Она… всегда успокаивала.

* * *

– Опять спишь?! Ну же-е, поднимайся!

Бодрый Настин голос вырвал приютскую из беспокойного сна. Это было резко. Это было неприятно.

Маришка не без усилий разлепила глаза, щурясь от белёсого света за окном.

– Ну-у, погляди-и! – Настя, давно переодетая в коричневое приютское платье, сияла, тыча подруге в лицо глиняной миской. – Пг'одовольствие пг'ивезли!

– Что это? – приютская приподнялась на локтях, всё ещё смаргивая дремоту. Перед глазами всё плыло.

– Похлёбка! – подруга наклонилась над миской и с блаженством на лице втянула носом пар. – М-м-м! Я чуть не съела, пока несла. Давай, – она поставила её прямо на одеяло, – ешь.

С широкой улыбкой Настя вручила подруге ложку.

Маришка склонилась над похлёбкой, тоже вдыхая действительно приятный аромат. Тмина. Кушанье было хоть и совсем жиденьким – никакой там картошки или гороха, – но зато в золотистом бульоне плавали мелкие кусочки моркови. А ещё там был лук. Против воды и тонкого ломтя залежалого хлеба похлёбка казалась воистину царским угощением.

– Слава Всевышним, – блаженно протянула Маришка, в минуту расправившись с обедом.

По всему телу разлилось тепло, и приютская откинулась на кровати, чувствуя, как сон вновь подбирается к ней.

– Э-э нет, – Настя забрала у неё из рук миску и поставила на прикроватную тумбу. – У нас есть г'абота.

– У меня вообще-то женские боли, – саркастично заметила приютская.

– Не от господина учителя, – подмигнула подруга. – А от Володи. Он пг'идумал, как спасти твою ногу.

– Чего?

– Ну не спасти, в смысле, а… – Настя в нетерпении потёрла ладони. – В общем, мы сделаем так, будто ты свалилась с лестницы и ободг'алась.

Маришка встрепенулась. Задумка вообще-то хиленькая, на её взгляд. Но уж какая есть.

Она заправила волосы за уши и выдавила слабую и почти искреннюю улыбку:

– Когда?

– Надобно, чтоб в ког'идоре никого не было, – ответила Настя. – Сейчас у нас пег'ег'ыв навг'оде свободного вг'емени. Сегодня уг'оков не было, так что нет и послеобеденной самостоятельной г'аботы. Господин учитель говог'ит, сначала надобно дождаться паг'т. Их ещё не пг'ивезли, пг'едставляешь? Ещё и новые учителя, как сама понимаешь, ещё не пг'иехали. И слава Всевышним, хоть где-то нам повезло! – Настя хихикнула, но быстро посерьёзнела. – Затем и сами классы надобно отмыть. Только потом можно будет учиться. – Она помолчала, и, чуть скиснув, заметила: – Но на сегодня нам ещё пог'учена лестница, так что… Да ну, это только через час, – на вопросительный взгляд приютской Настя пояснила: – Её тоже нужно отмыть. До вечег'а хотя бы между пег'вым и втог'ым этажами. Здесь столько гг'язи, что на ког'идор нам потг'ебовалось часа два… Да если бы половина не отлынивала…

Она поднялась со своей постели, на которой сидела, скрестив ноги, и подошла к двери.

– На самом деле я совсем не считаю это спг'аведливым, – сказала, теребя подол. – Я имею в виду, что всё делаем мы. И хоть головой понимаю, да, мы тут вг'оде пег'вопг'оходцев. Но до того обидно! Сейчас мы отмоем весь дом, а остальные пг'иютские… Пг'иедут, шакалы, на всё готовенькое.

Она выглянула в коридор.

– Шастают, – выдохнула с досадой. – Надобно дежуг'ить.

Настя оставила небольшую щёлку и вернулась к кровати.

Маришка задумчиво глядела перед собой.

«Хоть бы парты никогда не привезли, – подумала она и вновь убрала пряди за уши. И затем разозлилась сама на себя. – Всевышние, какие парты?! Умертвие, грёбаное умертвие шляется по треклятому дому!»

Она всё-таки сходит с ума, вероятно.

Уроки-то, конечно, раньше волновали её. Уроки – главным образом этика, грамматика и богословие, для девочек ещё рукоделие – были неотъемлемой частью приютской жизни. Наряду со строевыми прогулками и ежедневной уборкой – которая, впрочем, отнимала большую часть дня. Императорским указом, выпущенным ещё до Маришкиного рождения, но слишком часто перечитываемым Яковом Николаевичем, мужские и женские учебные заведения были объединены. «Ради прогрессивного общества» – говорилось в грамоте. «Шоб деньгу сэкономить, – ворчал приютский сторож. – Вона как для богатых ничего не поменялося, как учились себе раздельно, так и… Ай, чаго говорить…»

Но, несмотря на «прогрессивные» совместные занятия, часов, отведённых на учебу, у девочек было меньше, чем у мальчиков. А шитьём и стряпнёй мальчишки и вовсе не занимались. Но классы для всех были обязательны. Нельзя было безбоязненно прогулять занятия. Их никогда не отменяли – даже по болезни учителя – находили замену из помощников-воспитателей или приютских постарше. От уроков освобождали лишь на время праздников да хворей. И хотя на престоле восседал уже другой Император – и новый, со слов всё того же сторожа, был «с этим, как его… контрреформистским креном, вона как», – уроки, к величайшему Маришкиному сожалению, оставались одной из важнейших составляющих приютской жизни.

Уроки… Такое ненавистное раньше занятие.

Теперь-то Ковальчик казалось всё это совсем пустым и глупым – думать о такой ерунде.

«Я видела. Я видела его, – уверяла она будто бы саму себя. – Видела».

– Ты табак нюхала? – вдруг спросила Настя.

От звука её голоса Маришка вздрогнула:

– А?

– У тебя крошки, – она со снисходительной улыбкой ткнула на ворот ночной Маришкиной сорочки.

В коридоре сделалось тихо. Настя поднялась с постели и приблизилась к дверной щели.

– Никого, – победно прошептала она, – одевайся. Скажем, тебе понадобилось к Анфисе за тг'япками для этого самого.

«Для этого самого…» – что ж, унизительней повод было сложно придумать.

Интересно, это тоже было частью Володиной задумки?

Падать с лестницы – специально или случайно – занятие не из приятных. Коварные разновысотные ступени да хлипкие перила делали даже запланированное падение непредсказуемым.

Маришка Ковальчик – выдумщица и лгунья – конечно, уже проделывала подобное. Не только она одна, нужно сказать. Специально случайно себя покалечить было несложно. А потом отлёживаться в кровати, пропуская молитвы, уборку и классы, отрадно. Учителя не особенно озадачивались расследованиями. Им не было до этого дела – всем, кроме Якова, – они предпочитали отправить неудачника или неудачницу с глаз подальше: в постель. И только Яков Николаевич – не без помощи стукачей – бывало, докапывался до истины. И вот тогда-то симулянту было несдобровать.

Обыкновенно Маришка подворачивала ногу – она была мастерицей подворачивать ногу. На ровном месте, прямо не отходя далеко от кровати. Делов-то там было… А вот падать с лестницы ей ещё не приходилось. Но, вероятно, приходилось кому-то из Володиных. Не просто же так это взбрело ему в голову.

«Он мне помогает…» – эта мысль заставляла её лицо алеть.

Впрочем, зря. Ей ли было не знать, он спасает в первую очередь всегда свою шкуру.

Воспитанницам удалось добраться до лестницы незамеченными. И дальше дело, казалось бы, оставалось за малым. Но Маришка, мнущаяся у перил, долго не могла примериться, смекнуть, куда и как падать.

– Нужен шум, – поучала Настасья. – И чтобы тебе было чуточку по-настоящему больно. Так пг'авдивее.

– Ага, – угрюмо поддакнула приютская.

Но между словами и делом пролегала огромная пропасть. И имя ей было «Страх».

– Пожалуйста, Маг'ишка, – Настя всё оглядывалась на арку, ведущую в пристройку. – Давай как-то, что ли… быстг'ее.

Но приютская не смела двинуться с места, глядя на ступени перед собой.

– Вг'емени нет!

– Знаю, не торопи… – она попыталась сглотнуть сделавшуюся невозможно длинной и невозможно тягучей слюну. «Проклятье!» – Сейчас.

Но она всё никак не могла овладеть собой. Нога, и так сильно ноющая, будто приросла к половице. В голове крутились воспоминания о прошедшей ночи. Она ведь, Нечестивые подери, уже падала здесь!

Скрип – хруст – падение. Скрип – хруст – падение. Скрип – хруст… – стеклянные глаза под кроватью…

Маришка зажмурилась, едва не осев на пол. «Нет-нет-нет!»

– Плохо? – встрепенулась Настя, бубнившая до того как заведённая «давай-давай-давай».

– Нет, – Маришка открыла глаза. – Всё… хорошо.

– Тебя подтолкнуть, может? – неуверенно предложила Настасья, не сводя взгляда с арки.

– Не нужно!

Маришка облизнула губы и наконец сделала шаг вперёд. Одна ступенька. Вторая. Глубокий вдох и такой же глубокий выдох.

«Глупая затея…»

А на следующей ступеньке приютская заставила себя всем весом наступить на больную ногу. И на миг провалилась в темноту. Когда она пришла в себя – через долю мгновения, – то уже кубарем катилась по лестнице. С таким грохотом, будто была не тощей девчонкой, годами недоедающей сироткой, а мешком с картошкой.

Каким-то чудом, прямо на всей скорости падения, Ковальчик сумела вцепиться в балясину, прежде чем свернула себе шею. Ступень, на которую пришёлся зад, хрустнула.

Приютская запоздало позволила себе полукрик-полустон. Но грохота, сотрясающего залу-колодец, уже было достаточно, чтобы откуда-то снизу, издалека, послышался раздражённый вопль служанки.

– Ты такая молодец! – пискнула Настя, сбегая к ней вниз. Всё так же легко, воздушно. Глаза её победно блестели. – И кажется, кровь всё-таки снова пошла!

«Какая радость…» – подумала Маришка, смаргивая чёрную пелену, плывущую перед глазами.

* * *

– Не поломалась, нет, – кудахтала Анфиса, шлёпнув сгусток мази на Маришкину ногу. Та пахла резко и кисло. Травой, чернозёмом и… – Свиным жиром тебя обмазываю, – служанка скривила рот в усмешке. – Дорого ты мне обошлась, девонька. Не просто его добыть. С собой мази не дам!

Последние слова она каркнула так резко, что Маришка отпрянула. Служанка рассмеялась. Смех у неё был неприятный, будто дверные петли скрипят. Он ей, впрочем, весьма подходил.

Анфиса была низкорослой и сутулой, примерно тех же лет, что и Яков – не молода, но и ещё не стара. И ужасно некрасива. Бросив в деревянное ведро буреющие тряпки, которыми обтирала кровь, служанка велела приютской самой растереть мазь по ноге.

– Похоже, что шибко ушибла. Но не надобно мне тут! Я не какой-нибудь вам тут знахарь! – огрызнулась она на открывающийся в немом вопросе рот Насти. – Мамка у меня врачевала, я чутка только смекаю в этом всём вашем… Но сломанные кости я повидала! Не оно это!

Они сидели в тесной каморке на первом этаже, справа от лестницы. Дверь её – совсем незаметная, того же цвета, что и краска на стенах, – вела прямиком в парадную залу, ту самую, куда они все попали, едва переступив усадебный порог.

– И чего это ты так навернулась? Опять, что ль, недуги ваши эти, – Анфиса презрительно хмыкнула. – Что за кисейные барышни. Чай, не дворянка! Матка, наверное, синяя в канаве рожала, а ты от женской крови в обмороки!

Маришка стиснула зубы. Попрекать родителями было любимым развлечением приютских прислужников. Бросившие отцы считались пьющими, а то и вообще не подозревавшими о существовании своих отпрысков. Матери же все поголовно назывались шлюхами – Мокошиными изменницами. Тоже пьющими, а то и вовсе падшими. Это злило каждый раз, будто в первый. А ведь говорили о таком часто. Все вокруг.

А всё равно привыкнуть было невозможно – по крайней мере Маришке.

– Нет, мне стало лучше. Хотела сходить к вам за тряпками, у меня кончились, – холодно отозвалась приютская. – Случайно оступилась.

– А я тебе что – ярмарка? – недобро прищурилась Анфиса. – Случайно она. Как же, такая рана, а случайно…

Это было нехорошо. Служанка подозревала неладное. Видно, о том же подумала и Настя, потому что, до того момента молчавшая, она робко произнесла:

– Случайно, я сама видала. Все быстро пг'оизошло…

– Женские боли, обмороки. Чагой ты сахарная, а? – служанка оттолкнула Маришкину руку, выпачканную в мази, и принялась туго перебинтовывать ногу. – А может, того… Нечестивым местным не приглянулась, они-то и мучают? – она прыснула.

Настя вмиг побелела. Впрочем, краска также спешно сбежала и с лица Маришки.

Тряпки, что наматывала Анфиса вместо бинтов, были грубыми и плохо постиранными. Они больно царапали рану, но приютская и не замечала того, во все глаза таращилась на Анфису.

– Чего вылупились? – проскрипела служанка. – Не поверю, что слухов не слышали. Вы, шпана мелкая, быстрее всех обо всём вынюхиваете.

– Мы п-пг'о слухи знаем… – выдавила Настя. – Что Нечестивые гостей не жалуют…

– Не жалуют? – расхохоталась Анфиса. Её горло снова заскрипело, будто старые дверные петли. – Они и прибить могут, вы на носу-то себе зарубите… Гости залётные всю семейку их и умертвили…

– Княжичей? – осторожно спросила Маришка.

– Ась?

– Княжескую семью?

– Так, а кого ещё-то? Хозяев, так. Али вы чаго? Про тварюх прознали, а про того, чаго случилось, нет, что ли?

– Мы приехали издалека, – возразила приютская.

– Знаемо мы, откуда вы приехали, – вдруг улыбнулась служанка, улыбкой до того странной, что Маришка с несколько мгновений не могла оторвать от той взгляда. – А здесь-то да… Здесь князья долго жили, Зубовы. Жили-жили, пока зимой одной бродяги какие-то их не перерубали.

– Бродяги?

– Так. Гости незваные… Ночью одной к ним на ночлег попросились. Да так одеты были… Богато, хорошо. Приветствия на ненашенском знали. Пустили их за порог, значит. А они возьми да всю семью переруби ночью. Вот такие вот гости дорогие, – она хихикнула. – Дорогие гости. С той поры души Зубовых, неупокоенные, туточки и беснуются. А по ночам, – её улыбка стала такой широкой, что стали видны чёрные дёсны, – по ночам-то особенно. И прибить могут, да. Так что вы, детоньки, не шастайте тут. Туточки нигде не надо… – Она замолчала на полуслове, а потом вдруг как рявкнула: – Шастать не надо!

– А мы и не шастаем! – выпалила Настя дрожащим голосом.

Маришка кинула на неё быстрый взгляд, пытаясь удостовериться, что та не ударилась в слёзы.

Но глаза подруги были сухи. Только вот кожа приобрела меловой оттенок.

– Вот и славно. Побойтесь неупокоенных мучеников. Запомните: все мы для них такие же гости… Незваные.

«Нужно убраться отсюда сейчас же!» – осознание пролилось на Маришку ушатом ледяной воды.

Пальцы Ковальчик были холодными и мокрыми. Сердце стучало где-то почти в самой глотке. Губы дрожали, и она со всей силы вцепилась в них зубами.

«Сейчас же!»

– А в-вы… вы г'азве по пг'авде считаете… – костяшки Настиных пальцев, судорожно сжимающие подол платья, посерели. – Ч-что они существуют? Ну… если взапг'авду. Вы… вы их видели?

– Э-э-эка, девонька. – Анфиса выпустила Маришкину ногу и медленно повернула голову к говорившей. – Какие мерзости молвишь. Мерзости, будто неверная…

– Я не… Нет! – Настасья пыталась говорить твёрдо, но голос то и дело подводил её. – Я вег'ую. Во Всевышних и Единого, но…

– Плохо, значится, веруешь! Счастье твоё, что малая ишшо, в иной раз за такие речи и петлю можно примерить!

– Чт… нет. Нет, – Настя явно храбрилась. – В наше вг'емя… В наше вг'емя за такое уж точно… не казнят.

– В наше время, – скрипуче передразнила Анфиса. – Времена, девонька, они как ветер. Меняются.

Настя замолкла. Маришка также не находила, что сказать.

Служанка одарила их беглым взглядом хитрых маленьких глазок и произнесла:

– Не верить в неупокоённые души всё одно, что и во Всевышних не верить. И в Единого над ними Бога. Одного без другого и не бывает.

– А я в науку вег'ю! – вдруг выпалила Настя, и в тот же миг прижала дрожащие пальцы к губам.

Маришка уставилась на неё, чувствуя, как её челюсть непроизвольно ползёт вниз. Никогда никто не позволял себе заявлять о таком во всеуслышание. Не посторонним – за то могли так наказать…

«С ума сдвинулась…»

– Нау-ука? – протянула служанка. Улыбнулась нехорошо, совсем не по-доброму.

«Точно стукнет Якову…» – с тоской подумала Маришка.

– Да будет тебе известно, де-тонь-ка, что люд учён ровно настолько, насколько Всевышние ему это позволяют.

– Положим, что так, – дёрнула плечами Настя.

Но руки при том у неё дрожали крупно-прекрупно.

Служанка хмыкнула. Но больше говорить ничего не стала, лишь злобно прищурившись, таращилась неверной девице в лицо.

– Да что это с тобой? – прошептала Маришка, бросая подруге предостерегающий взгляд. Затем, выдавив самую невинную улыбку, на какую только и была способна, обратилась к Анфисе: – Вы не слушайте её. Она ведь, по правде-то, набожная, просто что-то…

– Не желаю больше выслушивать глупости. – Настя резко встала.

– И с чего это глупости? – разозлилась Маришка.

«Настя-дура, пороть же будут!» – хотелось ей крикнуть.

– Кто вчера мне о слухах твердил, а?

Подруга одарила её таким яростным взглядом, что Маришка подалась назад.

– Да верит она, – скрипнула Анфиса. – Как же не верить. Все мы верим. Она только страсть как боится. Хочет саму себя убедить, что всё в порядке. Ведь по нау-уке ничего такого и не бывает, а? А только как припрёт, сразу Всевышних звать будешь… Да ты глянь на неё. Как губы-то трясутся. Скажи мне, учёная, как это можно бояться того, во что не веришь?

– Да вы… – Настя не могла найти слов, открывала рот словно рыбёшка.

– Послушай… – встряла Маришка.

– Хватит! – Настя сжимала и разжимала кулаки. – Хватит, это не…

– Я своими глазами видела!

– Замолчи!

Настя выглядела так, будто готова вот-вот разреветься.

Маришка открыла было рот, чтобы закончить этот бесполезный спор и воззвать наконец к её разуму. Но подруга вдруг подскочила к двери и пулей вылетела в коридор.

– И чаго эт ты там видела, а? – донесся до Ковальчик насмешливый голос служанки.

Пустошь

– Знаешь, что стг'анно? – Настя, только что вернувшаяся с уборки, вытянулась на кровати.

Говорила она как ни в чем не бывало, будто и не было той нелепой сцены в служанкиной каморке.

– Мы вот всё тут моем-моем. А домопг'ислужники-то тогда зачем? – Сморщившись, она чесала тыльную сторону ладони. – Анфиска сидит себе и ни чег'та не делает. Г'аньше нам хоть помогали…

Сухой шуршащий звук – будто ногтями возят по древесной коре. Он заставил Маришку неприязненно посмотреть на подругу.

– Это все дегтяг'ное мыло! – с досадой произнесла та. – Никак не возьму в толк, почему только у меня после него такое с г'уками?

Маришка пожала плечами и вернулась к своим дневниковым записям. Разговаривать с подругой ей не хотелось. Настя так упиралась в желании не замечать ничего, что выбивалось бы из привычной ей картины мира, что Маришка не находила в себе сил на беззаботную болтовню с ней.

Но та продолжалась.

– Александг' с Володей, кажется, в полном пог'ядке. На лестнице они облили Ваг'ваг'у гг'язной водой. Так ей и надо, от нг'авоучений уже тошно было.

Маришка прикрыла глаза. Настя продолжала трещать, то ли не замечая, то ли не желая замечать, что соседка в беседе совсем не участвует.

От голода у Маришки сводило живот. Она сглатывала слюну, пытаясь сосредоточиться на дневнике. Записывала лишь самое нужное – краткий пересказ минувшей ночи в рубленых предложениях с тщательно расставленными знаками препинания.

Вести дневниковые записи их приучила Анна Леопольдовна – выписанная из столицы учительница грамматики. Она была институтка, едва закончившая заведение для благородных девиц и отправленная на практику. Продержалась с полгода, затем её, по одним слухам, пригласили замуж, а по другим – попросили на выход из-за нехватки денег в приюте. Маришке, как и многим, она нравилась. Была мягкой и улыбчивой – совсем не соответствовала остальному воспитательско-преподавательскому обществу. Анна Леопольдовна говорила, что у языка есть история. Что каждая запись, сделанная на нём, была доказательством самого его изменчивого существования.

– Как? Вы совсем не ведёте дневников? Но это же самое что ни на есть живое доказательство того, что вы есть! Что есть язык, на котором вы говорите, – учила она. – Что у вас было прошлое. Что вы были. Вы и ваш язык.

Хоть слухи о причинах её ухода и были разные, но то, что Анна Леопольдовна не прижилась в приюте, являлось скорее фактом. Она не признавала грубости и излишней жестокости. Никогда не ходила на прилюдные порки и даже позволяла себе спорить с Яковом Николаевичем о методах воспитания. Так или иначе она ушла. А дневники, что призывала приютских вести, хранились с тех пор под матрасами у многих – от малышей, едва обученных держать карандаш, до выпускников.

– Понюхаешь?

Маришка не сразу заметила, что Настя протягивает ей платок с табачными крошками. В тот же миг ей сделалось стыдно. Ведь она уже успела отсыпать немного себе из тайных запасов подружки.

– М-м, нет, – Маришка закрыла дневник и убрала его в саквояж.

– Ну ладно, – Настя улыбнулась. – А не хочешь пг'огуляться? На улицу, там так свежо… Мы тихонечко пойдём. Или нога никак?

Ковальчик задумалась.

– Не знаю. Можно попробовать. Я бы хотела осмотреться.

– И тебе нужен воздух, – кивнула подруга. – Здесь совсем душно, а ты такая бледная.

«Едва ли это от духоты», – подумала Маришка, спуская ноги с кровати.

Уже опускались сумерки. Небо над головой наливалось свинцом.

Во дворе усадьбы никого не было. От главных дверей и до чугунного забора, расколотого высокими витыми воротами, шла узкая гравийная дорожка. Приютские впервые ступили на неё только вчера, а Маришке казалось, что прошло уже не меньше недели. Больше вокруг не было ничего, кроме разве что травы. Редкими островками та пробивалась из-под тонкого слоя снега по обе стороны от дорожки: пегая, где-то ещё тёмно-зелёная, но по большей части серо-коричневая, иссушенная октябрьским холодом. А вот за забором не было и её, только белёсая корка в грязных разводах от колёс омнибуса. Насте показалось это наиболее неприятно-волнующим – тогда ещё на подъезде к усадьбе.

Пустошь за пределами княжеского дома была будто давно вспаханным да так и не засеянным полем, нынче укрытым белым саваном.

– Никогда не видела такой унылой земли, – заметила Настя, когда они подошли к забору.

Впрочем, замечание это не было совсем уж справедливым. Настя, хоть и попала в приют позже остальных – ей в ту пору было лет тринадцать, – всё же была не каких-то там особенно знатных кровей, и мало какие земли могла бы успеть повидать за свою короткую досиротскую жизнь.

– Мне здесь не нравится, – сказала Маришка, прислоняясь щекой к решётке.

– Мне тоже, – честно отозвалась подруга. – Но мы… пг'осто ещё не пг'ивыкли, так ведь?

Маришка ничего не ответила.

«Нужно убраться отсюда», – эта мысль, вновь явившаяся ещё в каморке Анфисы, так больше и не отпускала приютскую. Маришка пыталась прогнать её, убедить себя, что бежать-то некуда, что Настя никогда не составит ей компанию, а одной ей не справиться… Пыталась прогнать её, да не получалось.

Вокруг была безликая пустошь. Белёсая, как кость, и такая же мёртвая.

Дыхание Маришки сбилось, сердце застучало быстрее, чем полагается.

Их прежний приют стоял на окраине города. Провинциального – не какой-нибудь там столицы или важного торгового узла. И всё же за частоколом, что огораживал территорию, виднелись дома и магазины, ездили паромобили и повозки. А в небе над головой летали дирижабли. Там была жизнь.

Здесь была пустота.

– И куда подевались все птицы? – Настя задрала подбородок.

– А что им здесь делать? Деревьев-то нет.

– И всё-таки стг'анно.

– Да ну? – фыркнула Ковальчик.

– Маг'ишка, – голос Насти зазвучал резко. – Только попг'обуй опять завести эту шаг'манку, и я уйду в комнату!

Приютская ничего не ответила, продолжая изучать голую землю за забором. Над пустошью лениво вилась позёмка.

Они проторчали во дворе до темноты, неторопливо прогуливаясь вдоль чугунной решётки и обсуждая разные глупости. Вернее, говорила-то в основном одна Настя. Щебетала об Александре, о том, как услышав вчера ночью Маришкин крик, приютский крепко схватил её за руку. И как это было чудесно, но, конечно, приятный трепет в животе мигом прошёл – ведь все они до ужаса перепугались.

Маришка заставила себя подавить обиду, разочарование, хоть те всё же остались вяло грызть её изнутри.

Морозный воздух и глухая тишина вокруг дарили какой-то неестественный покой. Апатию.

«Отсрочку».

Настина по-детски непосредственная влюблённость превращалась во что-то большее. Это сквозило в каждом восторженном слове, слетающем с губ, в блеске, мелькающем в глазах. Маришка её почти не слушала.

Маришка думала. Вспоминала. Пыталась отыскать выход.

В середине Настиного монолога приютская, до белого каления изведённая собственными мыслями, чуть было не завопила: «Давай сбежим?!» Но успела вовремя остановиться – с губ сорвался лишь лёгкий вздох, на который подружка не обратила никакого внимания. Маришка знала – ничего, кроме ещё одной ссоры, это ведь не принесёт.

Настя не верила в умертвие под кроватью. Настя не верила ни во что, что способно было разрушить её привычный уклад.

«И скорее она откажется от нашей дружбы, чем решится поверить», – думала Маришка.

А внутри разрасталась пустота. Дыра. Пустошь.

Пройдя с десяток раз туда-сюда мимо ворот, увлечённые кто монологом, кто невесёлыми мыслями, они наконец свернули за угол усадьбы. В темноту, тускло освещённую лишь несколькими окнами западного крыла.

Должно быть, где-то здесь располагалась кухня, потому что их ноздрей вскоре коснулся запах приправ и жареного лука. Животы обеих тут же откликнулись гулким урчанием, и воспитанницам подумалось, что скорый ужин будет первой хорошей вещью за день.

Маришка всё ещё прихрамывала, но пахучая мазь Анфисы и умело наложенные бинты делали её передвижение куда менее болезненным.

Позади усадьбы тоже ничего не росло. Земля была твёрдой под серой и тонкой снежной коркой. Неровной, иногда со слишком высокими холмиками и слишком низкими впадинами.

– Не может же здесь ничего не расти, – рассеянно произнесла Маришка, когда влюблённый Настин пыл поутих, и они с какое-то время просто молчали.

– Плохая земля. Плохая погода.

– Но чтобы совсем ничего… Ни деревьев, ни кустарников.

«Может, стоит подумать о новом доме? Мы почти выпускницы, так и так нам тут осталось недолго…» – Маришка почти собралась с мыслями, чтобы сказать это вслух, как вдруг её остановил стук тяжёлых шагов.

Он же мгновением позже заставил обеих их оглянуться.

Из-за угла появилась рослая фигура смотрителя.

«Плохой сегодня день», – промелькнула в голове Ковальчик тоскливая мысль.

Терентий, завидев их, резко остановился. И по тени, пробежавшей по лицу его, было не особенно ясно, о чём он подумал, застав здесь чужачек.

Смотритель сделал шаг вперёд и снова застыл. Свет из кухонных окон упал ему на лицо. Побитое оспой, оно показалось им обеим восковой маской.

– А чаго это вам тут надобно? – губы его растянула улыбка, тогда как глаза оставались совсем холодными.

– Так… – Настя широко улыбнулась в ответ, обаятельно и ласково, будто это был один из влюблённых в неё городских повес, падкий на смазливые личики учитель этики или, в конце концов, Александр. – Так это, пг'осто гуляем мы, господин смотритель.

Терентий сделал медленный шаг в их сторону, и Маришке подумалось, что ступает он будто охотник, завидевший кулана. И это была неприятная мысль.

– А нечего тут гулять, – голос его был такой… хоть и скрипучий, но нарочито мягкий, как у ярмарочных дрессировщиков крыс. – Вам разве позволял кто?

– Ну и не запг'ещал… – улыбка Насти чуть поугасла.

А смотритель, наоборот, растянул губы сильнее – странновато так, будто оскалился. И снова шаг вперёд сделал. Неспешно, крадучись.

Воспитанницы отступили назад. Вместе. Как одна.

– Вам туточки не должно шляться, – сахарным голосом произнёс он, а усмешка его становилась всё шире, а рука медленно заползала за пазуху бушлата.

– Что вы делаете? – голос Маришки в мгновение охрип.

А Терентий не ответил. Терентий вытягивал из-за ворота свернутую кольцами плеть.

– Что вы делаете?!

Распрямляясь, кольца дёргались. Пока язык плети с шорохом не опустился на промёрзшую землю.

Маришка схватила подругу за рукав. У ног смотрителя плеть разворачивалась будто змея.

– Маленькие потаскушки, – оскал Терентия стал по-настоящему жутким. Как у Петрушки с вертепа. – Непослуш-ш-шные. – Язык плети взметнулся и с щелчком рассёк воздух. Воспитанницы взвизгнули, отшатываясь назад. – Кто позволил вам выходить из спаленок, а-а? КТО ПОЗВОЛИЛ ВАМ, КРЫСИНЫЕ ПОТРОХИ, ШЛЯТЬСЯ ЗДЕСЬ?!

Обе приютских, словно бы по команде, развернулись на каблуках и бросились прочь – в темноту, прочь от горящих окон.

Земля под туфлями скользила, то пестря ухабами, то роняя беглянок во впадины. Они бежали наугад, едва различая в темноте дорогу. Держась ближе к стенам усадьбы, воспитанницы пытались оббежать её с другой стороны – попасть к парадному входу, оказаться в спасительном тепле собственной комнаты.

Но смотритель преследовал их с быстротой медведя. Плеть лизала им пятки, заставляя взвизгивать, спотыкаться.

– Убирайтесь! – орал он, рассекая плетью воздух. – Пшли вон! Попадитесь мне только ещё хоть р-раз!

Он словно обезумел.

И подруги бежали из последних сил, тщетно пытаясь оставить позади и плеть, и его самого.

Вот только они не были Володей или Терёшей. И скорости им не хватало.

Щёки Ковальчик щипало от слёз. И у неё сбивалось дыхание. Каждый раз, когда удар об землю приходился на больную ногу.

Вот только Ковальчик вообще не могла набрать привычной своей скорости.

В конце концов, Маришка, запнувшись об неё, со всего маху рухнула вниз. Мгновенье спустя жгучий удар по спине высек искры из её глаз.

– Поднимайся! Ну же, ты чего?! – Настя остановилась так резко, что сама чуть не оказалась на четвереньках.

Она схватила подругу за руку и сильно дёрнула, пытаясь поднять. Нога отозвалась болью, Маришка зажмурилась. Но свист плети, занесённой для нового удара, придал ей сил.

Настя бросилась наутёк, не выпуская руки Маришки и практически волоча ту за собой. Гулкий топот Терентиевых ног за спиной подгонял их сильнее хлыста. Он выкрикивал что-то обезумевшим, срывающимся на фальцет голосом, но вой поднявшегося ветра и гулкие удары собственного сердца больше не позволяли Маришке различать его слова.

Земля была скользкой от снега и влажной грязи. Несколько раз подруги хватались друг за друга на коварных поворотах. Только чудом им удавалось оставаться на ногах.

Когда впереди показался спасительный угол, Маришка уже почти выбилась из сил. Против собственной воли она переступала всё медленней, несмотря на вцепившиеся в запястья Настины пальцы.

– Не-ет, нет, – задыхалась подруга, с силой таща приютскую за собой.

Но у той подкосились ноги. Сердце билось так близко к горлу, что Маришке казалось, её им вот-вот вытошнит.

– Нельзя! Нельзя стоять! – Настя была в таком ужасе, побледневшая, синегубая, что её саму можно было принять за Нечестивого.

Маришка согнулась, опершись ладонью о стену дома. Она переводила дыхание, смаргивая цветные круги перед глазами. Спина зудела, как от ожога, и девчонка уже знала, что обнаружит там, стянув приютское платье.

– Пг'ошу тебя, идём!

Ковальчик, выпрямившись, вымученно кивнула. Она-то уже понимала – разнывшаяся нога не позволит ей больше перейти на бег. Оставалось сказать об этом Настасье. Но в ответ та лишь тряхнула головой, настойчиво дёргая за руку:

– Уходим!

Теперь они двигались быстрым шагом – насколько Маришке это было терпимо. Странно, но смотритель больше их не преследовал. Плеть затихла. Как и его голос.

Они завернули за угол. Миновали торец восточного флигеля и оказались снова с парадной стороны усадьбы.

– Чёрт побери, – выдохнула Настя, когда тяжёлая дверь центрального входа со стуком затворилась за их спинами. – Что это было?

– Кажется, нам не разрешено гулять за домом. – Маришка прислонилась спиной к двери, переводя дух.

– О, да ты никак сег'ьёзно? – съязвила подруга, делая шаг в сторону лестницы. Она ткнула пальцем на стену, разделявшую их с приусадебным двориком. – Он умалишённый!

Был он умалишённым или нет, а соседство с таким человеком, как Терентий – особенно вдали от города и людей, тем более сиротам, симпатии к которым даже у нормальных людей было едва ли больше, чем к бродячим псам, – не сулило ничего хорошего. И это могло бы послужить отличным толчком.

– Я не хочу больше оставаться в этом месте, – сказала Маришка, резким движением убирая за уши выбившиеся пряди.

Но не послужило.

– Маг'ишка…

Ковальчик твёрдым голосом повторила свои слова, разглядывая Настино лицо, меняющееся с каждым мгновением. Какая вереница эмоций!

– Так хочется сбежать? – наконец едко поинтересовалась подружка.

– Да.

Настя со свистом втянула воздух.

– Здог'ово, милая, – лицо её прямо перекосилось от злости. – Замечательно! Ну а я?

– Пойдёшь со мной? – слабо улыбнулась Маришка.

Настя фыркнула.

– Да почему ты упрямишься?! – искренне вознегодовала Ковальчик.

Подружка снова помолчала, продемонстрировав целую карусель гримас. Прежде чем наконец выдать:

– Всё из-за того, что я тебе не вег'ю, да? Г'ешила пг'ипугнуть, что иначе бг'осишь одну?

– Чт… Нет!

– Это гадко!

– Я ничем не пытаюсь тебя припугнуть!

– Я никуда не пойду! – отрезала Настя. – Мне очень даже сносно живётся и без г'убцов на спине! Стг'анно, пг'авда?

– Нам всё равно скоро выпускаться… – вяло отбивалась Маришка, хоть и знала, это бесполезно.

– Ну так и потег'пи, значит!

Настя развернулась на каблуках и бросилась наверх, к спальням.

Вечером спальня выглядела совсем так же, как и накануне. И это не дарило приятных ощущений. Вчерашний вечер хотелось вообще позабыть.

Свет прикроватных бра был тусклым из-за толстенного слоя пыли на плафонах. А в окно таращилась готовящаяся убывать луна. Огромная и полная.

– Мы что, теперь всегда будем это есть?

Маришка снова трапезничала, свесив ноги с кровати.

– Это всё же лучше, чем хлеб. – Настя снова подвязывала волосы лентой.

И снова не подавала и виду, что стала свидетелем очередной странности нового дома. Смотритель, о котором Маришка хотела было завести разговор, как только подруга с миской в руках вошла в спальню, Настю больше не интересовал.

Как неожиданно.

Подруга не желала поддерживать беседу ни о Терентии, ни о Маришкиной идее побега. Вместо этого она соловушкой разливалась о свежих сплетнях с ужина: «Ваг'ваг'а г'астг'епала Володе, что он симпатичен Саяг'е! Он, конечно, её на смех поднял… Но так покг'аснел!»

И Ковальчик это было совершенно не интересно. И Ковальчик слушала вполуха, уставившись в тарелку.

– У них же целый паромобиль приехал… Где он, кстати? Сразу вернулся назад? – сухо заметила Маришка, наконец перебивая нескончаемый поток Настиных россказней. – И я чувствовала запах картошки, поджаренной с луком…

– Когда это ты успела стать такой г'азбог'чивой?

– Жрать охота.

– Ну так пг'екращай болтать, – маска доброжелательности на миг слетела с лица подруги. – И ешь, что дают.

Жидкая похлёбка, успевшая в первый раз перевариться за час, сулила ночь, полную голодных спазмов. Но – в чём Настя точно была права – всё же являла собой более питательное кушанье, нежели вчерашний кусок хлеба.

– Яков ничего не говорил на ужине? – спросила Маришка, задвинув под кровать пустую миску. – Про учителей? Про Таню? Смотритель, кажется, вернулся без неё…

– Какая ты внимательная, – фыркнула Настя. – Он не нашёл её. От того, навег'ное, и был такой злой…

– И куда она могла деться?

– Может, ей удалось пег'есечь пустошь? – пожала плечами Настя. – Тег'ентий не заходил в дег'евню, навег'ное, не хотел возвг'ащаться в темноте.

– Тебе будто совсем всё равно.

– Отчего же?! – взъерепенилась подруга. – Успокойся, дог'огая! Я пг'осто за неё г'адуюсь! Оказывается, это место – сущий кошмаг'… Всем так и хочется отсюда сбежать, разве не здог'ово, что хоть кому-то удалось? Давай, Маг'ишка, бег'и пг'имег'. Авось и у тебя всё получится. Ты попг'обуй…

– Она маленькая девочка! Кончай паясничать, дог'огая, – едко передразнила Маришка. – Хорош уже делать вид, будто ничего странного не случилось. Очнись! Маленькая девочка исчезла, и ни следа не найти – ни в пустоши, ни в доме.

– Смотг'итель нашёл её ленту!

– Ле… Что? Какую ленту?

– Кг'асную, из неё Танька банты на голове вывязывала. – Настя победно расправила плечи. – Висела на пике забог'а – видно, зацепилась, когда та пег'елезала.

– Это… – Маришка пыталась подобрать слова, – ничего не доказывает.

– Да ну?

– Это же просто отвратительно! Ты готова поверить любой ерунде, лишь бы не смотреть правде в глаза!

– А по-моему, отвг'атительно то, – прошипела подруга, опускаясь на кровать, – что тебе хочется думать, будто её г'азог'вали мег'твецы.

– О! Ну знаешь, у меня теперь есть ещё одна занятная мыслишка, – выплюнула Маришка. – Может, её прибил Терентий?

– Да ты двинулась! – Настя сжала, а затем разжала пальцы, собираясь с мыслями. – Сег'ьезно, Маг'ишка, тебе пог'а лечиться. Как сбежишь, сг'азу поищи себе доктог'а!

– Я не собиралась оставлять тебя одну в доме с мертвецами!

– Хватит! – рявкнула Настя, да так резко и громко, что Маришка подавилась словами. – Я хочу заняться гг'амматикой, – она сделала паузу и попыталась выдавить дежурную улыбку, но та получилась корявой. – Так что, будь так добг'а, не мешай мне.

Маришка покачала головой.

Больше в тот вечер они не перемолвились ни словом. Маришка сразу же отвернулась к стене, пытаясь уснуть. Но чем ближе подкрадывался сон, тем ярче и назойливее становились образы вчерашней ночи. Жёлтый свет фонаря, очерчивающий узкое лицо мышелова, запах гнили и тухлой рыбы, белые пальцы, тварь со остекленевшим взглядом. «П-ммм… п-мм-ы-гии…»

Маришка распахнула глаза. «Всевышние!» Сна как не бывало. Маришка села в кровати и достала дневник. Попыталась перечитать дневные записи, но не могла прочесть ни строчки. Страх волнами подступал к животу, чувствовался в солнечном сплетении, затем в горле. Будто рвота. А быть может, именно она это и была.

В конце концов Маришке пришлось отложить карандаш. Попытки перенести внутреннюю муть на свежие листы ни к чему не привели. Она улеглась обратно на подушку, раздумывая, как заставить себя закрыть глаза. И уснуть. Но темнота до того пугала её…

Настя такая впечатлительная, что в первые месяцы приютской жизни боялась даже полёвок – но даже она всегда с лёгкостью закрывала глаза или поворачивалась к темноте, возможно, полной жутких тварей, спиной. Она говорила: «Мне так спокойнее. Я ничего не вижу, значит, ничего нет». Маришке запоздало подумалось, что это было, пожалуй что, Настиным жизненным принципом. Но у неё – Маришки – так не получалось. Для неё «не видеть» вовсе не значило… Это никак уж не могло унять её страха. Это усиливало его.

Настя читала что-то в тетради, которую велено было вести по грамматике. Училась. Она любила учиться. И не были помехой ни отсутствие парт, ни запаздывание учителей. Как скоро те прибудут? Почему ещё не приехали?

Свет Настиной прикроватной лампы дарил Маришке шаткую иллюзию безопасности. Она уставилась на пламя, танцующее над газовой горелкой, и смотрела на него до тех пор, пока всё вокруг дрожащего столбика не сделалось тусклым и тёмным. Она беззвучно шептала молитву. Просила Всевышних дать им время. Просила открыть глаза на правду всем остальным. Просила милости для Императора и всей его семьи, как делала совершенно всегда. Просила, чтобы Настя поверила ей. Просила, чтобы Танюша оказалась жива и невредима. Чтобы её нашли.

Просила, просила, просила. Пока наконец не почувствовала, как сон медленно, но настойчиво уволакивает её из этого вечера.

Ту́ки-та́

Следующее утро наступило куда быстрее, чем приютским того бы хотелось, – около шести. Анфиса, трезвоня колокольцем для скота, шаркала по коридору:

– Поднимаемся! Поднимаемся!

Её голос в сонной тишине казался ещё более гулким и неприятным, чем был на самом деле. Колоколец вторил ему низким металлическим звоном.

Маришка, успевшая высунуть нос из-под одеяла, снова накрылась с головой. Ей, в первые секунды после пробуждения думавшей, будто лежит она в прежней общей спальне на Капитольского, сделалось до невозможности тоскливо, как только пришло осознание, где довелось проснуться на самом деле.

Воздух в комнате стоял по-утреннему морозный.

– Поднима-ае-емся! – тянула Анфиса, проходя мимо их двери.

И от нервирующего холодного дребезжания колокольца хотелось зажать ладонями уши.

Настя встрепенулась и скатилась с кровати.

– Вставай! – толкнула она подругу, завёрнутую в одеяло, будто окуклившаяся гусеница. – Вставай-вставай!

– Отстань.

Маришка втянула голову в плечи и прикрыла глаза.

Но Настя вскоре развела такую бурную деятельность, что заснуть снова было едва ли возможно. Гремя ящиком прикроватной тумбы, стуча туфлями по полу, шурша подъюбником – небывалой для приютских девиц роскошью, – Настя готовилась к завтраку.

Когда Маришка – сонная и взъерошенная – выволокла себя из кровати, подруга уже вовсю щипала губы и щёки, придавая тем свежий вид. На ней было чистенькое приютское коричневое платье, волосы нарочито немного неряшливо подхвачены лентой – так, чтобы передние пряди, слегка завиваясь, спадали на плечи.

«Ну просто загляденье», – раздражённо подумала Маришка, бросив быстрый взгляд на неё.

– У тебя секунд сог'ок, – сообщила подружка, выглядывая в коридор. – Уже стг'оимся.

На завтрак они спустились – как то часто и бывало – полными противоположностями друг другу. Одна – летящей походкой, с румянцем, в опрятном платье. Другая – прихрамывая, в мятом сиротском одеянии, с пепельным лицом и волосами, наспех расчёсанными пальцами. Хотя бы нога беспокоила гораздо меньше – вероятно, работали мази служанки.

Обеденная зала располагалась двумя этажами ниже, в холодном и пахнущем сыростью восточном флигеле, перед кухней.

– О, а вот и кровавая госпожа! – завидев Маришку, прыснул Терёша. И другие младшегодки вторили ему смешками.

– Заткнитесь! – зашипела на них Настя, и мальчишки с хохотом отскочили в стороны.

Маришка сцепила зубы. В том, что новая кличка прилипнет надолго, можно было не сомневаться.

Длинный узкий стол, растянувшийся вдоль всей стены, от кушаний не ломился. На нём не было даже плохонькой скатерти, миски с похлёбкой стояли прямо на грубо выскобленной столешнице.

– М-м, знакомый супец, – протянула Ковальчик, тяжело опускаясь на скамью.

Настя стрельнула в неё укоризненным взглядом. Но Маришка этого не заметила. Глаза её уже сосредоточенно бегали по сонным и пресным лицам воспитанников. Выискивая только одно.

Володя из всех остальных, с не сошедшими на щеках полосами от жёстких простыней и подушек, выглядел наименее помятым. И его смуглая, хоть и сероватая, кожа ярко выделялась среди остальных лиц. Он сидел, склонив голову и уставившись в столешницу. Только брови его то выгибались дугой, прячась за чёлкой, то сползались к переносице в ответ на яростный шёпот склонившегося к самому его уху Александра. Плечи последнего ходили ходуном – вероятно, от усиленной жестикуляции под столом.

Маришкин взгляд, выхватив Володю из вереницы остальных воспитанников, сидящих по ту сторону стола, всё никак не хотел от него отлипать. Скользил по волосам, тонкому носу, тёмным ресницам, неровно сросшейся мочке после того, как учитель выдрал из уха серьгу. И по светлому шраму на верхней губе, задерживался на каждой черте. А в голове в тот момент не было ни одной мысли. Совсем ничего. А внутри всё стягивалось, будто трясиной.

И она не знала почему.

«От тебя мочой несёт», – рявкнуло наконец в голове непрошеное воспоминание. Разбивая вдребезги неестественную пустоту.

А в следующий миг Володя, словно почувствовав на себе Маришкин взгляд, резко поднял на неё глаза. Ковальчик спешно уставилась в столешницу, чувствуя, как краска ударяет в лицо.

– Помолимся Всевышним и Единому Богу! – голос учителя раздался так неожиданно-громко и резко, что сидящие рядом вздрогнули. Маришка поднесла сцепленные в замок руки к губам и закрыла глаза. Благодаря Всевышних за то, что переняли на себя всеобщее внимание. – Помолимся за здравие нашего Императора!

По залу прокатился шепоток. Каждый восславлял Императора на свой лад, бубня под нос слова благодарности и молитвы о долголетии всей венценосной семьи. Маришкины губы тоже зашевелились.

– Поблагодарим Всевышних за пищу нашу, что послали они нам! – продолжал господин учитель.

Ковальчик скосила глаза на похлёбку. Почти прозрачная, всего с парой масляных разводов на поверхности. Не расцепляя сложенных в молитве рук, приютская повернула голову в сторону Якова. Перед учителем стояло серебряное блюдце с двумя яйцами, пшеничный хлеб с толстыми плитками сала и миска с бобовой кашей.

– И да будет благословен день наш, да будет благословенна пища на сём столе. – Яков поднял руки, и сироты подняли вслед за ним. Маришка резко отвернулась, опасаясь наткнуться на его взгляд. – Истинно!

– Истинно! – пропел хор голосов.

– Истинно, – шепнула себе под нос Настя, бросая стыдливый взгляд на замершего напротив Александра.

Тот сидел неподвижно, будто изваяние, плотно сцепив губы. Не произнеся ни слова за всю молитву.

– Истинно, – сказала Маришка, расцепляя руки и хватаясь за ложку.

Вместо иван-чая, что в прошлом приюте полагался сиротам на завтрак, Анфиса притащила с кухни поднос с кружками, наполненными горячей водой. И Маришка тихонько выдохнула, принимая чашку из рук Насти. Вероятно, чем дальше от города и его благотворителей – тем скуднее будет их рацион.

Замёрзшие пальцы прильнули к горячим глиняным бокам, и от секундного ощущения какого-то неожиданного блаженства девочка прикрыла глаза.

Через несколько минут служанка появилась в зале ещё раз, неся в руках пузатый стакан сидра и газету под мышкой. Всё это, разумеется, было для господина учителя. Маришка проводила её стекленеющим взглядом, привлечённая, как и многие остальные, внезапным быстрым движением.

– А наш стол разнится всё сильнее, правда? – хрипловатый голос раздался над самым её ухом. И тёплое дыхание щекотнуло скулу.

Вырванная из оцепенения, она крупно дёрнулась. И горячие капли окропили пальцы. Маришка отставила чашку и опустила руку под стол, чтобы незаметно вытереть о подол.

– Володя… – Она повернула голову, с сожалением отмечая, что снова краснеет.

– Истинно! – передразнил он благоговейный тон учителя. – Как нога?

И отчего это он решил подойти?

Маришка окинула его коротким взглядом. Володя нависал над ней, уперев одну руку в столешницу.

– Ничего, – губы приютской мгновенно пересохли, и она снова потянулась к кружке, выдавив неуклюжее: – Как… спина?

– На мне всё как на псине заживает, – отмахнулся он, чуть заметно скалясь. И без какого-либо дальнейшего пустотрёпства выдал: – Александр говорит, ты не веришь в Танюшин побег. Почему?

Вот в чём было дело…

Маришка выдохнула, поворачиваясь к нему уже всем корпусом.

– А ты веришь?

Он не ответил, опускаясь на свободное место на скамье рядом с ней.

– Послушай… Я знаю, что никто из вас не изволит слушать, – ядовито начала Маришка. – Считаете, что я решила привлечь к себе внимание или просто спятила, но…

– Само собой, я не верю в её побег. – Володя одарил её насмешливым взглядом.

– Правда? – Маришкины глаза округлились, а из головы вылетело разом всё, что она хотела сказать. – О, слава…

– Не обольщайся, в твои выдумки я тоже не верю.

– Я говорю правду, умертвия тебя бы побрали! – вмиг разъярилась она.

– Ух, они самые? Правда? – Володя посмотрел ей прямо в глаза, и она поперхнулась словами, чувствуя, как краска – опять-опять-опять! – заливает щёки. – Я не верю в ходячих жмуриков, уж извини. Но я… Я готов тебя выслушать. Давай. Расскажи мне, Ковальчик. Всё сначала. Только честно, сможешь?

– Почему ты?..

– Просто хочу снова услышать эту историю, Ковальчик. Хочу знать, что ты действительно видела.

– Я действительно видела Нечестивого! – крикнула она и зашипела: так больно Володя вдруг вцепился в её локоть. – Эй!

Его верхняя губа дёрнулась, словно у разъярённой дворовой псины.

– Не ори, дура. – Он прикрыл на мгновение глаза, вероятно, чтобы успокоиться. А затем продолжил куда более мирно: – Давай-ка кое о чём договоримся, ага? Во-первых: только попробуй ещё раз завопить. – Он умолк, холодно уставившись ей в лицо, и заговорил снова лишь после невнятного дёрганья её головы, расценённого как кивок: – Во-вторых, Ковальчик, никаких оживших мертвецов не бывает.

Он расплылся во внезапной и неуместной улыбке и, прежде чем она успела что-то возразить, ещё сильнее стиснул её локоть. Маришка зашипела сквозь зубы.

– Давай всё-таки считать, что их не бывает, – веско повторил он. – Давай рассмотрим твою историю, держа это в голове, ага? Предположим… Хорошо, только предположим, что твои фантазии взяли… Нет, послушай меня! Замолкни, когда я говорю! – тихо рявкнул он в ответ на очередную попытку её открыть рот. – Если ты кого-то и вправду видела, милая, с чего решила, будто это мертвец? Откуда бы тебе вообще разглядеть? А? Скажи-ка мне, кто это был? Как он выглядел?

– Не знаю, какая разница? – гневно прошептала Маришка, пытаясь вывернуться из его хватки. – Бледный, как жмур! В крови…

– Он или она?

– Что?!

– Он или она, Ковальчик?

– Да не знаю я!

Володя вдруг встряхнул её:

– Как он выглядел?

– Я не…

– Во что он был одет? В пиджак? В платье? В ночную рубаху? Нагишом был?

– Всевышние, да не помню я!

– Как удобно.

– Было темно!

– Так темно, что ты под кроватью разглядела целое чудище.

– Кончай это! – Маришка наконец сумела выдернуть руку и отпрянула на добрых пару ладоней от него.

– Ты лжёшь, верно?

– Нет, чёртово ты отродье! – окончательно вспылила Маришка.

– Зачем? – оскалился он. – Зачем ты продолжаешь? Я просто хочу понять, правда. Твой мирок, полный несуществующих умертвий, в конце концов уже начинает мешать. У нас появились проблемы, знаешь, ну, существующие. Вчера мне в голову пришла мысль, будто ты могла углядеть в ту ночь Танюшу. Мы так набросились на тебя, а вдруг ты не лгала… Не совсем. Перепугалась, напутала или навыдумывала себе разное уже после… Это ведь, ну знаешь, ты. Я почти поверил, что ты могла… Но ты не видела ничего, Ковальчик. В чём же тогда смысл?

– Всевышние, как ты не поймёшь, это…

– Нет, малая, как ты не поймёшь, твои сказки у всех уже в печёнках. Ты вообще знаешь хоть кого-нибудь или, чай, в газетах читала о померших по вине нечисти? Нет? Напомни, что там обычно значится в некрологах? Упыри, может? А? Русалки? – он вдруг фыркнул. – Там всегда одно и то же, что бы там ни плёл полоумный Император с трибуны. Нежить в ночи, ха! Болезни да голод. Вот от чего мрут все будто мухи. Есть, конечно, ещё и убийцы или, скажем, баре… Душа моя, мелкая провалилась как сквозь землю. А остальная мелюзга шугается теперича своей тени, благодаря твоим россказням. Они ноют, мешаются под ногами, верещат, что Таню сожрала тварь из-под кровати. Они навлекают на нас больше поломытья, учительское раздражение и проклятый шмон! Мои вещи перетрясли трижды за один только вчерашний день: трижды, Ковальчик! Вместо того, чтобы искать проклятую девчонку как следует. Знаешь почему? Малышня доконала Якова. И Яков теперь доканывает меня. – Он вдруг резко нагнулся и сказал ей в самое ухо: – Угадаешь, кто будет следующей?

Он чуть отстранился и улыбнулся, разглядывая её вмиг побелевшее лицо.

– Кстати, не поверишь, – почти ласково прошептал Володя, завершая свою многословную отповедь. – Возвращаясь к твоим несносным фантазиям… И у Всевышних, и у Единого Бога, и даже у твоих Нечестивых есть кое-что общее. Их выдумали такие же грязные лжецы, как и ты. И даже с такой же целью…

– Замолчи! – она отпрянула от него и вскочила на ноги, вся трясясь. – Закрой рот! Едва ли ты будешь так лыбиться, болтаясь в пе… – она вовремя одёрнула себя. И прошипела: – Никто и ничто в этом мире не может знать всего. Даже твои… революционеры.

– А и не нужно знать всего, чтобы понимать очевидное! – осклабился Володя, пытаясь схватить её снова, но она увернулась. – Не бойся тех, кто ушёл, душа моя. Бойся тех, кто остался.

Все, с неё было довольно.

– Я наверх, – бросила она Насте, увлечённо болтающей о чём-то с Александром.

– Что? – глаза подруги округлились. – Я ещё не…

Но Маришка молча перелезала через скамью. В груди клокотала ярость, и девушка тщетно пыталась заставить себя дышать медленнее, силясь прийти в себя.

– Я предупредил, Ковальчик! – насмешливо бросил ей вслед цыганский ублюдок[1].

«Вот же уродец!»

И она едва нашла в себе силы, чтобы не рассыпаться в проклятиях. Нет, ей не стоило этого делать. Она, вероятно, и без того достаточно его разозлила.

Взгляд приютской бездумно метался по обеденной зале. Она знала, что опять раскраснелась, и была уверена, что по сиротскому обыкновению, все наблюдают за их перепалкой. Это распаляло её ещё пуще.

«Займитесь уже своими делами!» – пульсировало у неё в голове.

Однако – она заметила это далеко не сразу – никому совершенно не было до неё дела. Приютские были увлечены похлёбкой, робкими перешёптываниями или думали каждый о своём. Даже Варвара – всем сплетницам сплетница – сидела, молча уставившись в стол. Им не было до неё дела. Как всегда.

Маришка никого не интересовала. Снова.

Она перевела взгляд на учителя – проверить, не наблюдает ли за ней хотя бы он. Но лицо его было надёжно спрятано за газетой с огромным красным заголовком: «Что стоит за приютским бунтом? Как столичные сироты сумели провернуть покушение на…»

«И сколько можно обмусоливать эту тему?» – Маришку снова захлестнула ярость, пока она быстрым шагом пересекала залу.

После завтрака, как и предсказывала накануне Настя, всех ждало одно развлечение – уборка. Приютским выдали щётки и тряпки. Проржавевшие вёдра с мутной водой. И разумеется, ненавистное дегтярное мыло, пахнущее то ли гнилью, то ли сырым тряпьём.

Настя, считающая ведро и половую тряпку стратегическим преимуществом, одной из первых умыкнула их себе. Маришке же достались мелкие щётки с петлями для ног. Натянув их на туфли, она принялась неуклюже скользить по сухому полу, поднимая в воздух облака пыли и сора.

– Пг'екг'ати это! – прикрикнула на неё подруга. – Зачем тег'еть, если я ещё не намочила?

Но приютской до того не было дела: убираться она терпеть не могла. В былые годы на время поломойных работ Маришка и ещё пара-тройка таких же разгильдяев скрывались в отдалённых уголках дома, прятались там от учителя и других воспитанников, играли в камешки на табак. Одним словом, отлынивали от грязной работы, чем вызывали недовольство остальных. И бывали за это крепко биты, когда остальным удавалось поймать их с поличным. Или до их укрытия добирались стукачи, и тогда их тоже лупили, но на этот раз куда сильнее – батогами или плетью.

Не обращая внимания на подружку и по-прежнему едва переставляя ноги в щётках, Маришка пыталась придумать, куда можно спрятаться здесь, в их новом пристанище. От шаткой опоры больная нога тут же разнылась, и всё, о чём могла мечтать девушка, – это как бы поскорее избавиться от этих пыточных приспособлений.

«Для чего вообще Императору понадобилось объединять приюты? – со злостью думала она. – Для чего понадобилось отдавать под них грязные, разваливающиеся усадьбы? И прежде жизнь мёдом не казалась, но отмывать эту громадину придётся неделями!»

Недавний указ о реорганизации воспитательных домов никому из сирот толком не был понятен. «Это укрупнения в целях экономии», – с важным видом говорил Александр. «Это из-за покушения приютской шпаны на столичного губернатора, – напоследок шипел прежний сторож, которого быстренько рассчитали, как только вышел новый указ. – Это они так с преступностью собрались бороться, ха. Чёртовы отродья, нет бы выдать полиции орудия поновее… По-ихнему, во всём виноваты сироты, а то за ними никто не стоял, что ли, ха. Неужто не понятно, почто для новых воспитательных домов выбираются места подальше от городов? Богатеи не хотят, чтобы подле них жили ублюдки».

– Ну я же попг'осила, Маг'ишка! – Настя с такой силой бросила тряпку в ведро, что залила себе платье. – Дышать уже нечем!

– Прости, – бросила приютская, мелкими шажками пробираясь к лестнице.

– Не хочешь помогать, так хоть не мешай!

– Я пойду на другой этаж, – примирительно сказала Ковальчик, устало стягивая с ног щётки.

Настя ничего не ответила, с таким остервенением выжимая тряпку, будто та была шеей подружки.

Маришка запихала щётки в карманы юбки так, что наполовину те высовывались наружу, и вышла в галерею. Там двое мальчишек меланхолично тёрли пол тряпками. Миновав их, приютская принялась нарочито медленно подниматься по лестнице.

Этажом ниже, в парадной зале, кипела работа. Младшегодки, ещё сильно боящиеся наказаний, с особым рвением драили пол, снимали паутину со стен – куда могли дотянуться.

Дети почти не переговаривались и не смеялись. Маришке вспомнилось, как когда-то она сама была такой – зашуганной мелюзгой, послушно выполняющей любой приказ.

Она так заворожённо разглядывала копошащихся внизу малышей, что чуть снова не рухнула с лестницы, потеряв равновесие, когда кто-то с размаху врезался ей в плечо.

– Извини!

Приютская повернулась. Александр задыхался от смеха и быстрого бега:

– Не заметил тебя, виноват.

Виноватым он не выглядел. Маришка смерила его хмурым взглядом. Парень раскраснелся, светлая чёлка потемнела и прилипла ко лбу.

– Квач? – без особого интереса спросила Ковальчик, заподозрив приютского в игре в догонялки.

– Не-а, тýки-тá, – весело отозвался он, задиристо оглядываясь через плечо. – Ладно, извиняй.

И Александр сорвался с места.

– А с вами можно? – слова, пусть и угрюмые, слетели с её губ прежде, чем она успела хорошенько подумать.

«Дура! – тотчас же обругала она себя. – Это тебе не поможет».

И куда она собралась лезть? В осиное гнездо?

«Куда угодно, лишь бы он не натравил на меня свою стаю», – быстро подсказало ей подсознание.

Это было вообще-то хорошей идеей. Пришедшей ей в голову совершенно спонтанно. Где был Александр, всегда был и Володя. А Маришка Ковальчик достаточно находилась по краю пропасти, чтобы всерьёз не тревожиться из-за сегодняшней окончательной их размолвки.

И пускай за завтраком Володя был в хорошем расположении духа – иначе бы она получила от него прямо там, – это не давало никаких гарантий, что он не исполнит своей угрозы.

«Угадаешь, кто теперь будет следующей?»

Ей было нужно вернуть его «расположение». Запихать свою гордость подальше. Ситуация становилась уж слишком похожей на то, что с ней уже происходило.

Приютский круто развернулся на бегу, смешно вытаращившись на неё. А в следующий миг оступился и кубарем покатился вниз. Маришка закусила губу, наблюдая, как он мягким местом пересчитывает все ступени до следующего пролёта.

– Че-егой? – просипел он, скрючившись внизу. – С нами? Я не ослышался? С грязной шпаной? Идиотами?

Ковальчик быстро убрала волосы за уши. Ласковых слов Володиной компании от неё слышать не приходилось. Интересно почему?

– Неверными?

– Ладно, забудь… – буркнула девчонка, вынимая из карманов щётки.

«Может, и не такая уж и хорошая идея».

– Да нет, пошли, Ковальчик, – он поднялся на ноги. – Хочу видеть Володину рожу.

– Пожалуй, мне лучше заняться убо…

– Ой да-а-а. – Он в три шага преодолел разделявшие их ступени и выбил щётки из её рук. – Ты-то очень любишь убираться.

И прыжками поднялся на следующий этаж. Обернулся:

– Ну, пошли уже. Чего встала столбом?

Маришка поплелась за ним.

Она знала, Александр всё понял. Александр был довольно смекалистым.

Если на первом этаже кипела работа, то на том, где располагались их спальни, был совершенный бедлам. Казалось, здесь собрались все старшегодки. И вялые попытки протереть пол демонстрировали лишь Варвара с подружками. Главная сплетница, обернув толстую белую косу вокруг шеи, отжимала тряпку в ведре. Большегрудая, розовощёкая – кровь с молоком. Её верные постоянные слушательницы – Алиса, Кунсулу, Анисия и Саяра – сидели полукругом на полу у её ног и тёрли щётками паркет. Трое, кроме рыжей Алиски, будто сёстры – темноволосые и темноглазые. Тонкие и смуглые.

Остальные же – в основном Володина шпана – носились по коридору, плескали друг в друга грязной водой из вёдер, ставили подножки, дрались.

Гомон стоял здесь такой, что Маришка диву далась, как на все эти вопли ещё не сбежалась вся домовая прислуга. Её вообще-то сегодня было не особо видно. С чего бы?

– Что вы… – Маришка не успела договорить, вынужденная уворачиваться от тряпки, лихо пущенной из противоположного конца коридора.

Александр фыркнул, быстрым шагом направляясь к Володе.

– О! Кровавая госпожа! – мимо с хохотом пронёсся Терёша.

– Рот закрой! – рявкнула на него девушка, пуще прежнего развеселив задиру.

– Ба-арыня! – Володя, стоявший прислонившись к стене, резким движением головы откинул с глаз чёлку. – Чем обязаны?

«Зря это всё», – решила приютская, мельком заметив, как встрепенулась Варвара.

– Хочет поиграть с нами, – Александр улыбнулся так знающе, что Ковальчик скрипнула зубами.

– Поиграть? – Володя засунул руки в карманы и оттолкнулся от стены.

Маришка заметила сливовый синяк у него на скуле.

– Никак умертвия нам больше не страшны?

– Я передумала, – быстро ответила Маришка, решаясь убраться отсюда.

– Нет уж, – он ухмыльнулся. – Ну что ты. Давай сыграем, коль пришла. Посчитаю это шагом примирения. Умеешь хоть?

Конечно, и Володя всё понял.

– Ты издеваешься? – Ковальчик благоразумно пропустила мимо ушей слова о собственной постыдной «капитуляции».

В конечном итоге примирение сейчас ей действительно нужно.

Невозможно было не уметь играть в тýки-тá. В свободное время, когда приютских не пускали в город, им только и оставалось, что носиться друг от друга в кваче. Или искать, перестукиваясь, новые укрытия, увлеченными тýки-тá.

Маришка никогда не играла, после того как в приюте появился Володя. Но частенько наблюдала за ними. Игра была глупой. А положение Ковальчик в их змеином гнезде слишком уж шатким. Она сделала первый шаг. И ей дали шанс. Быть может, Настя была права, и Ковальчик действительно была Володе симпатична. Маришка почувствовала, как от этих мыслей что-то внутри неё затрепетало.

– Ну всё-всё, – Володя повернулся к ней спиной и громко крикнул: – Эй, заново! У нас новый игрок. А Серый водит.

– Снова?! – возмутился упитанный старшегодка.

– Это великая честь, – фыркнул Володя и, вновь повернувшись к Маришке, весело прошептал одними губами: – Бе-ги!

Она не сдвинулась с места, хмуро глядя на него. Но зато сам Володя, толкнув в плечо Александра, бросился прочь, на ходу завопив:

– Серый, счёт!

– Десять!

Александр тоже сорвался в сторону лестницы.

– Девять!

Ещё тройка из их шальной компании бросилась прочь.

– Восемь!

Варвара столкнулась взглядом с Маришкой. В глазах сплетницы играл интерес голодной волчицы.

– Семь!

Ковальчик отвела от неё взгляд.

– Шесть!

Вздохнув, Маришка крутанулась на каблуках и полушагом-полубегом направилась к лестнице, напрочь позабыв и о ноющей ноге, и о живых мертвецах, которыми, по её мнению, был набит дом.

– Пять! – раздалось ей вдогонку, и она выскочила из коридора.

«Лестница?» – она на миг остановилась, прикидывая, куда лучше пойти.

Но этажом ниже как раз убиралась Настя. Попадаться ей на глаза сейчас не хотелось.

«Другое крыло», – промелькнуло в голове, и Маришка бросилась дальше по галерее.

Миновав лестничную площадку – что за нелёгкая её дёрнула играть в догонялки с больной ногой? – она заковыляла в соседнее крыло, в котором всё ещё слышался топот другого беглеца.

«Ничего, комнат здесь много», – подумала Маришка и… резко остановилась, едва ступив в коридор.

«Нет!»

Нет. Только не сюда. Как она могла забыть?

Перед глазами вновь вспыхнули образы, и без того преследующие её и наяву и во сне. Тёмная дверь. Сбитая в кучу мебель. Белые пальцы, что огромный тонконогий паук.

Желчь рвоты поползла вверх по горлу.

«Какая ты дура!»

Дверь. Мебель. Белые пальцы. Глаза. Картинки замелькали так быстро, что коридор перед ней закружился.

Она обернулась на арку. Остро желая вернуться. Отказаться, к Нечестивым, от глупой игры. Продолжить заниматься уборкой. Но…

«Посчитаю это шагом примирения».

И что с того? Пускай она просто проиграет. Не сунется она больше в это крыло.

Позади раздался приглушённый стук – кого-то уже поймали, и пойманный помогал остальным, оповещая, где находится водящий.

«Как быстро…»

Стук раздался ближе, и Маришка услышала тяжёлые шаги Серого. Тот был уже в галерее снаружи. Да какая разница?

– Чего застыла? – Володя, незаметно подкравшийся сзади, схватил её за предплечье.

Приютская едва удержалась, чтобы не взвизгнуть. Цыган толкнул плечом ближайшую дверь и затащил Маришку внутрь.

– А говоришь, играть умеешь, – фыркнул он.

Щёлкнул замок. Приютских поглотила темнота.

– Я не хочу здесь…

– Тихо, – прошептал он ей в самое ухо.

И Маришкины пальцы, против воли, заставили упавшую на лицо прядь снова спрятаться за её ухом.

Грязь

Часы в коридоре гулко отбили полдень.

Младшегодки, успевшие вылизать всю нижнюю залу, окружив Анфису, выпрашивали позволения отправиться в комнаты.

– Недостаточно чисто, – был её вердикт. – Вона сколько паутины! Вы, чай, слепые? Кто это убирать должен? Я?

Быть может, служанка была бы снисходительнее, поднимись она сперва… парой этажей выше. За два часа, что прошли с завтрака, в коридоре флигеля, оккупированного старшими воспитанниками, грязи не убавилось вовсе. Работа там шла вяло, зато вовсю разгорелось веселье. Без Якова на выпускников не нашлось управы, а самого господина учителя не видали с самого завтрака.

Так что, пока младшие самозабвенно драили парадную залу, старшие затевали игрища, нюхали табак да без дела слонялись по дому. Все, кроме Насти. Когда усадьба огласилась часовым боем, приютская как раз принималась за лестницу.

Тряпка ловко скользила по старому дереву, так отполированному временем, воском и, вероятно, когда-то ковровыми дорожками, что девочке казалось, она пытается отмыть лёд.

«Скоро зима, а здесь и кататься негде», – Настю одолевала тоска.

Рядом с их прежним приютом текла широкая река. Зимой она накрепко леденела, становясь вторым по значимости местом после городской площади. В морозы прямо на льду устраивались ярмарки, разбивались шатры бродячего цирка; бравые парни учили стоять на коньках краснеющих девиц, родители катали по кругу укутанных платками и шалями детей.

В приюте на всех было лишь пять пар коньков – накладных, какие цеплялись прямо к башмакам. Воспитанники затевали из-за них целые баталии – ведь часа, отведённого на прогулку, на всех не хватало. Мальчишки бились насмерть – до крови, до выбитых зубов и сломанных носов. Старшие лупили младших, те – девчонок. Последним почти никогда не доставалось коньков. Но со временем – и во многом то была Володина заслуга – приютские научились всё делать по уму. И по очереди.

Настя любила коньки – они дарили ей чувство полёта. Свободы. Она парила над рекой, балансируя на тонком металлическом лезвии. И вокруг были только ветер и скорость, смазанные краски природы, людей. И никаких мыслей.

От тёплых воспоминаний по её губам пробежала улыбка. Но быстро угасла. То их, пусть и немногое, но богатство, осталось теперь навсегда пылиться где-то в чулане старого приюта.

На верхней ступени обнаружились выпуклые маслянистые пятна. Кто-то – будто нарочно – постарался закапать воском всю половицу.

«Должно быть, осталось от прежних хозяев», – раздосадованно подумала девочка.

Необходимость разгуливать по дому со свечами канула в Лету с изобретением керосиновых ламп. А они вошли в обиход задолго ещё до Настиного рождения. Впрочем, всё равно оставались ещё те, кому нравились все эти старомодные порядки, церемонии, ужины при свечах. К примеру, та же Настина тётка, Паулина – она-то была той ещё любительницей пожечь свечи. Просто так, бесцельно. Она говорила, это поднимает ей настроение.

Настя присела на корточки. Восковые пятна всегда требовали особых усилий. Но ей приходилось справляться с задачками и посложнее.

– Ты, главное, три посильнее, – тётя Паулина кивает на затвердевшее пятно у стола.

Занесённая тряпка так и застыла в воздухе. Голос родственницы прозвучал в голове так отчётливо, будто стояла та прямо за спиной. Прямо сейчас.

– Какие неряхи! Неужто нельзя обойтись без всей этой грязи?

Приютская подняла голову. Тяжело выдохнула. Но поблизости никого не было. Настю окружала тишина. И только. Такая долгая тишина, что сумела воскресить в голове давно похороненные воспоминания.

Приютская поглядела на тряпку, стиснутую в побелевших от холодной воды пальцах. Капли неровно срывались вниз – на пол.

А рука-то дрожала.

Настя принялась складывать про себя цифры – это было правильно, это помогало. Этому их учила Анна Леопольдовна. «Чтобы избавиться от ненужных мыслей, надобно занять голову чем-то сложным, например счётом. Один плюс один, один плюс два, один плюс три, а дойдёте до девяти – начинайте с двойки», – говорила она.

«Один плюс один – два; один плюс два – тг'и; один плюс тг'и – четыг'е…» – губы Насти беззвучно шевелились.

Она склонилась над ступенью и воротилась к работе.

«Один плюс семь – восемь; один плюс восемь – девять…»

Приютская отложила тряпку. Наклонила голову набок, изучая самое большое маслянистое пятно. А потом… а потом, вместо того чтобы сковырнуть его с половицы, её ноготь вдруг врезался прямиком в восковую кляксу. Оставляя на той неглубокую отметину. Вертикальную дугу.

Погружённая в счёт, приютская бездумно, сама того не замечая, проделала это ещё раз. И ещё.

Располосовывая пятно тонкими полумесяцами: вертикальный – вертикальный – горизонтальный.

– Что это? Что это, Настя? Дорогая моя, тебя не учили, как отжимать тряпку? Неужто Агата и этого не сумела?

Стоило отвлечься от нехитрой арифметики всего на миг, как тёткин голос снова ворвался в мысли. Всегда такой высокий, неровный, будто та никогда не могла определиться, в каком тоне ей говорить. Взлетающий то почти до визга, то опускающийся до еле внятного бормотания.

Вертикальная. Вертикальная. Горизонтальная.

Настина рука замерла. Тонкие дуги, выдавленные ногтем на восковом пятне, складывались в кривую «А».

«Агата».

Настя провела пальцем по неглубоким бороздкам. Не особенно понимая, что вообще делает. И ещё раз.

«А».

Воск так туго забился под ногти, что придётся вычищать его щёткой в клозете.

«Агата».

К своим шестнадцати Настя почти не помнила старшую сестру. Она и сама не знала, как это произошло. Агата растила её – одна, без родителей, – с самого малолетства. Но в памяти о ней отчего-то не осталось совсем ничего. Ни звука голоса. Ни цвета глаз. Образ её стёрся. Просто исчез.

«Всё началось с Агаты».

Или нет?

Настя посмотрела на иссечённую ногтем кляксу от свечи. Усеянная тонкими бороздками, она могла бы теперь ещё долго хранить бесконечный парад букв «А».

«Нет!»

Нет. Она избавится от него.

Пальцы крупно дрожали, когда она принялась за её устранение. Настя поддевала воск ногтями, скоблила, царапала, затем смачивала руки в воде и выковыривала забившуюся грязь.

Издали доносились голоса остальных воспитанников, звон перетаскиваемых с места на место вёдер, шлёпанье тряпок. И далёкий смех.

На лбу девчонки выступила испарина, завитки выбившихся из косы волос налипли на шею. Но чем сложнее воск отходил, тем с большим остервенением Настя тёрла потемневшую от влаги половицу.

– От этих баринов столько грязи, – на тёткиных губах почти всё время играла легкомысленная дурманная улыбка. – А с виду такие все расфуфыренные, напомаженные… И зачем только столько денег тратить в «Арно и Ко», раз всё равно свиньи…

Торговый дом «Товарищество Арно и Ко» был не для бедных. С пышно украшенными витринами, что пестрили алыми, золотыми, синими склянками, обёртками, коробками… С Агатой они могли лишь украдкой любоваться на убранство магазина сквозь стекло. С тёткой Паулиной Настя стала здесь постоянной посетительницей. Здесь ей впервые купили собственную розовую воду, отсюда было её первое молочное мыло. Оно пахло лавандой…

– Сама виновата, надобно убирать сразу, или так и будешь корячиться до кровавых соплей.

Настя со всей силы швырнула тряпку в ведро. Вода расплескалась, ведро пошатнулось. Приютская закрыла руками лицо.

«Хватит-хватит!»

Она снова принялась за ступень. Тёрла и тёрла. С неистовством. С яростью. До тех пор, пока в какой-то миг ей не показалось, что пятна из чёрных превращаются в пепельно-серые, пляшут. И тогда, вновь зажмурив глаза, она с силой ударила кулаком по ведру.

Вода выплеснулась ей прямо на платье. И теперь оно тоже, как и всё вокруг, было залито грязью.

«Один плюс один – два…»

* * *

Прошёл час – или, быть может, целая вечность, – прежде чем приютской наконец удалось справиться с лестницей.

Утерев пот со лба тыльной стороной ладони, Настя подняла ведро и выпрямилась. Впереди ждал последний этаж. Она знала – сейчас там были почти все. Её приятели и приятельницы. Даже Маришка. Но Насте отчего-то видеть их совсем не хотелось.

Незваные воспоминания слишком разворошили мысли. Встревожили. Расстроили.

Она запрокинула голову. С мгновение пыталась понять, что ждёт её там – дальше. Чердак.

«Нет, туда я точно одна не пойду».

– Чаго вс-стала, м-м? – от скрипучего голоса Терентия, раздавшегося откуда-то сверху, приютская даже не дёрнулась.

А ведь, вероятно, он рассчитывал её напугать.

Он стоял лестничным пролётом выше, навалившись на перила всем весом. Их с девчонкой разделяло аршинов пятнадцать, но Насте всё равно захотелось отшатнуться. Чего она, впрочем, не сделала.

– Я… – она не нашла, что ответить. Впервые за долгие годы, пожалуй.

– Пшла работать! – рявкнул Терентий, и голос его эхом отразился от полукруглых стен галереи. – Да не туда! – крикнул ей в спину, стоило Насте чуть ли не бегом направиться в сторону голосов старших воспитанников: от него подальше. – Вас и так там, шо грязи, – она обернулась и увидала, как рот его кривит сальная усмешка. – Давай-ка на чердак.

Губы приютской дрогнули. Она окинула беглым взглядом нижние галереи и лестницу. Разумеется, никого из ровесников там не наблюдалось.

– Мне нужно позвать кого-нибудь в помощь, – попыталась заискивающе улыбнуться она, но не вышло. – Я только скажу остальным, что…

– Отлынивать вздумала? – смотритель оттолкнулся от перил и двинулся к ней.

– Да нет же…

– Я. Сказал. Пшла. Работать!

Настя вскинула ведро, инстинктивно прикрывая им грудь и живот. Смотритель стремительно приближался. И ей это совсем не нравилось.

Воспитанница торопливо двинулась наверх, обходя домоприслужника по дуге, стараясь быть как можно дальше от него. Не сводила с Терентия настороженного взгляда. Он остановился на лестничной площадке. Всего в паре аршинов от неё. Стоял и молчал, только глаза его неотрывно следили за её передвижениями. Да лицо перекосилось в странной гримасе, походящей вроде как на… ухмылку, а вместе с тем – на оскал.

Приютская поднялась на следующую ступень – тоже молча. И ещё выше. Выше. Стараясь ступать так быстро, как только было возможно. Пока не обогнула домоприслужника. И лишь после этого немного замедлила шаг.

Её руки и губы дрожали. Она всё не сводила глаз с Терентия. А тот по-прежнему сверлил её тяжёлым взглядом. Теперь уже снизу вверх. И молчал.

И скалился.

– Г’ебят! – вдруг позвала она голосом тонким и дрожащим. Так громко, что своды потолка ей вторили дребезжащим эхом. – Поможете мне с чердаком?

Она замерла на мгновение, надеясь услышать что-то в ответ, затравленно глядя на Терентия.

Смотритель стоял уже достаточно далеко. А потому она не сумела расслышать, что он прошипел, глядя ей прямо в глаза. Не сумела расслышать, но сумела понять.

Науськанная тёткой и не самой простой доприютской жизнью, Настя отлично смогла прочитать по губам будто под дых ударившее слово «дрянь».

На чердаке было окно. Полукруглое, местами заколоченное прогнившими, а то и развалившимися надвое досками. Местами сквозь него пробивались тусклые лучи полуденного солнца – такие же серые, как и вчера. Кроме окна, здесь не было других источников света. А у Насти не было с собой лампы.

Зато были спички.

Она нашарила их в глубоком кармане платья. Чиркнула одну о коробок, огляделась. К своему невесёлому удивлению, Настя поняла – похоже, все чердаки в мире выглядят одинаково. Мрачные пыльные кладбища чьего-то прошлого.

Тётка Паулина поселила её на чердаке. Назвала его «её комнатой». Оставила там сразу, как привела в свой большой вычурный дом. В день, когда казнили Агату.

Огонь, проглотивший спичку, обжёг Настины пальцы и потух, когда она подула на них. Чердак снова стал серым.

Разумеется, она не собиралась убирать здесь в одиночку. Да и вообще оставаться здесь дольше необходимого. Ей только надобно было обождать, пока смотритель уберётся с лестницы. Чёртов полоумный Терентий. Он до ужаса странный, ей не хотелось проводить с ним наедине ни мгновения. А потому она не спешила уходить. Как, впрочем, и приниматься за работу.

Нашли дуру, с неё на сегодня было достаточно.

Она никогда не отлынивала от уборки. Вообще-то это занятие ей… даже нравилось. Необъяснимо успокаивало. Да и к тому же Настя так сильно ненавидела грязь…

Покорпеть над ведром, зато потом увидеть, как всё вокруг преобразилось – будто чудо какое, – это дарило такое удовлетворение. Но это совсем не значило, будто она будет здесь отдуваться за всех.

Настя стояла на месте, окидывая мрачным взглядом представшее убранство. И только чиркала спичку за спичкой, не желая оставаться наедине с холодным полумраком.

Память уже злорадно подкидывала запрятанные подальше в сознании мерзкие речи Маришки об умертвиях и пропаже Танюши. И она почти повернула обратно, когда одёрнула себя.

Маришка лгала. Маришка всё выдумала. А за дверью поджидает с ума сдвинувшийся Терентий.

«Ненавижу быть одной». – Настины кулаки сжались.

Она вновь чиркнула спичкой.

– Полно, милочка, – тётка Паулина опускает в свой чай до краёв наполненную ложку «Белой вуали». – Будешь послушной, тогда и посмотрим, что можно сделать. Откуда мне было знать, что ты такая трусишка.

– В доме ведь так много комнат… – Настя вытирает слёзы с щеки кулаком.

– Это мой дом и мои комнаты, милочка! – тётка окидывает её оценивающим взглядом. – Я тебе, разумеется, соболезную. Но никак не пойму, я что – похожа на благотворительное заведение? К тому же за тобой тянется тако-о-ой шлейф… Сестрица, родители… Но тем не менее… На твоём месте я бы дважды подумала, прежде чем привередничать. С твоей репутацией лучше в казённые дома-то не попадать. Я тебя спасла. Пока что. Потому что пожалела, да. Но это, дорогуша моя, не значит, будто надобно мне садиться на шею. Не нравится жить на чердаке? Хочешь другую комнату? Ну так заслужи! – она особенно выделяет последнее слово.

Настя сорвалась с места, принимаясь мерить шагами комнату. Ведро с тряпкой тяжело болталось, свисая с согнутой в локте руки. Деревянная ручка больно впивалась в кожу.

Обойдя груды рухляди – когда-то служившие стеллажами и стульями, а теперь запылённые и заваленные разной мелочовкой вроде склянок, буклетов, складной подзорной трубы, – Настя остановилась у окна. И повернулась к нему спиной.

Она стояла в самой светлой части чердака. На два шага справа и слева от неё расползались пробивающиеся сквозь доски дневные лучи. Чуть дальше чердак уже был погружён в полумрак. А если смотреть совсем вглубь – то там… там была густая чернота.

Настя сжала коробок. Спичек оставалось немного.

Она поставила ведро на пол. Деревянная ручка со звоном ударила о металлический бок. И от этого звука – пускай и ожидаемого – приютская вздрогнула.

До её ушей донёсся едва уловимый шорох. И она стиснула зубы. Наверняка просто почудилось.

Настя вгляделась в темноту впереди. Сплошная чёрная пустота – никаких даже едва уловимых очертаний чего-либо. Кто мог там затаиться? Крысы? Терентий? Мышеловы?

Настя сжала кулаки, вонзая ногти в ладони. Заставила себя повернуться к заколоченному досками окну.

«Сейчас ведь белый день, дура! – сказала себе. – Ничего не случается посреди бела дня».

Приютская попыталась себя успокоить, щурясь на пробивающийся сквозь щели свет.

Вот так. Ничего такого и не было.

Повторившийся за спиной шорох заставил спину и руки девочки в один миг покрыться гусиной кожей. И на этот раз он прозвучал куда громче. Отчётливей. Ближе.

Настя резко отвернулась от окна, судорожно выталкивая спичечный коробок из картонного паза. И тот выскользнул так стремительно, что спички разлетелись по полу.

– Проклятье! – Настя бросилась на колени собирать их.

И поднявшаяся с пола пыль заставила зайтись кашлем.

Она собирала спички почти на ощупь. Взгляд безумно метался с пола на плохо освещённую рухлядь, затем вновь на пол, затем на черноту впереди.

Шорох не повторялся, но в повисшей тишине Насте стали чудиться и другие звуки. То послышится скрип половиц, то хрип, то вздох…

Страх спазмом сковывал грудь. Сделалось трудно дышать. А веренице призрачных звуков вторили вдруг и другие. Взявшиеся из ниоткуда. На грани слышимости. Шелест бумаги, шёпот, шаги…

«Хватит!» – приютская зажмурилась.

Закрытые веки плотной завесой спрятали Настю от чердака.

«Вот так».

Звуки стихли. Разом, как если бы кто-то крутивший ручку фонографа резко остановился.

– Просто закрой глаза, – велит Агата, когда на помост выводят осуждённых. И Настя слушается. Она совсем маленькая, даже не помнит, сколько ей лет… не видит, как среди остальных там стоят их родители.

Пустота. Спокойная и безмолвная. Настя будто погрузилась глубоко под воду. В укрытие. В убежище…

– Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю! – тётка Паулина выворачивает Настино ухо, и та от внезапной и резкой боли распахивает глаза. – Я кому сказала убирать за собой?! Негодная девчонка, точь-в-точь твоя сестрица! Ты спугнула его, дрянь! Думала я не пойму что к чему? – тётка швыряет племянницу на ковёр. – Ещё одна такая выходка – и кончишь, как Агата! И нечего корчить из себя припадочную, я знаю, как выглядит обморок. Это тебе не просто глаза зажмурить!

«Всё началось с Агаты».

Настина память работала престранно. Тщательно скрывала некоторые вещи, к примеру черты лица сестры. Или её одежду. Или… тот день. Всё это замылилось, стёрлось. Вообще всё. В какие-то моменты эта особенность памяти даже приносила облегчение. Настя вообще предпочитала не думать о прошлом. Не ворошить осиного гнезда, пока то дремало. Но иногда…

Иногда она чувствовала себя так…

Она была мерзкой предательницей. Как можно было позволить себе забыть?..

Приютская открыла глаза и поднялась с пола. Зажгла спичку. Ей захотелось нюхнуть табака. Она сделала два шага навстречу темноте впереди. Та нехотя отступила, обнажая густо покрытые пылью древние доски пола, полусгнивший кожаный мяч и опрокинутый на спинку стул, на ножке которого застыл огромный – с Настин глаз – чёрный паук.

Настю подводила собственная голова. Её давно уже одолевали сомнения, подлинны ли вообще её воспоминания. Что она видела на самом деле? Что только слышала, что произошло лишь на тёткиных словах? Всё перемешалось там, внутри её головы. Все сложнее становилось различить фантазии и правду…

Звучно скрипнула половица. Настя застыла на месте. Казалось, мало что способно бы было вообще напугать сильнее безликого образа сестры, насаженной на кол… Но Настя была из ужасно пугливых.

Половица скрипнула снова. Не под её ногами. Нет, она-то ведь стояла на месте. У неё за спиной.

Пламя, сбежавшее вниз по спичке, обожгло пальцы приютской, и она инстинктивно их разжала. Обугленная щепочка полетела на пол, оставив в воздухе дымную дорожку. Приютскую окутала чернота.

– Попалась! – острые пальцы больно впились между рёбер, и Настю обдало жаром прежде, чем она успела даже сообразить, кому принадлежит голос.

Взвизгнув, она отшатнулась, врезаясь в затянутый паутиной стул, и тот с грохотом перекатился на бок. А по чердаку разошёлся лающий и громкий смех.

Настя, скривившись, схватилась за ногу.

– Ты и-идиот?! – она судорожно хватала губами воздух, вытаращившись на истерично хохочущего Александра. – Идиот?!

Мальчишка пятился, давясь смехом, пока не налетел спиной на подоконник. Удар выбил из его груди лёгкий свист. Настя обняла себя руками, чувствуя, что всё ещё не может дышать. Её всю колотило.

– Я же пг'осила, – к горлу подступил ком. – Я же всех вас пг'осила!

– Видела… виде… видела… ах-ха-а… Видела бы ты своё лицо… – с трудом выдавил Александр, не способный справиться с приступом хохота.

– Я говог'ила, меня нельзя пугать! Не нужно!

Её голос исказили слёзы. А мальчишка закрыл лицо руками, пытаясь успокоиться.

– Ну всё-всё, прости, – Александр, отсмеявшись, опустил голову, и светлая чёлка занавесила глаза. – Я здесь уже столько времени торчу, что когда ты пришла, просто не мог не, ну знаешь…

Настины кулаки сжались.

– Ну прости, эй… Ну ты серьёзно?

– Я же пг'оси-ила, – лицо её скривилось. Казалось, ещё чуть-чуть – и она по-настоящему разрыдается. – Ты вообще в своём уме? После всего, что здесь было…

– Я же сказал: прости, – Александр по-детски насупился, засовывая руки в карманы. – Это просто шутка. Я не думал, что ты…

– Не смей! – рявкнула она.

Лицо Александра комично вытянулось. Настя прикрыла глаза и сглотнула. Склизкий тяжёлый ком не исчез совсем, но дышать постепенно становилось легче. Губы заметно дрожали, и она на мгновение крепко сжала их. Затем открыла глаза и, шагнув к Александру, тихо сказала:

– Не подходи ко мне.

– Эй, – приютский ещё сильнее сдвинул брови. – Да ладно тебе… Не можешь же ты разобидеться на такую…

Он осёкся, ведь она совсем его не слушала.

Девчонка молча прошла мимо – к двери. Задела туфлей ведро, а то отозвалось гулким звоном. Она будто и не заметила.

– Ну хорош! – раздражённо воскликнул Александр. – Настя!

Она не ответила, навалившись всем весом на тяжёлую латунную ручку.

– Это просто шутка! – раздался ей вслед рассерженный голос мальчишки. Но Настя всё в том же безмолвии вышла на лестницу. – Ну и дура!

Дверь за ней захлопнулась. Настя ускорила шаг. Страшно хотелось табака.

* * *

Приютская и сама не поняла, когда белобрысый забияка, чьи брови были такими светлыми, что казалось, будто отсутствуют вовсе, перестал быть для неё просто приютской шпаной. Из тех, кого видишь круглые сутки: в классе, на прогулке, на обеде – спасибо что хоть не в спальне! – тех, от кого уже просто тошнит.

Он не казался ей изначально каким-то особо красивым – вечным шкодливым прищуром напоминал голодного ли́са. Александр мало чем отличался от других беспризорных мальчишек – худых, дёрганых, угловатых. Он всегда был таким… совершенно обыкновенным. А затем просто… перестал таковым быть.

Сначала они с Маришкой смеялись над ним. Над его несуразной журавлиной походкой, желанием поумничать на уроках… Но чем дальше, чем больше они – все они в их треклятом приюте – менялись, взрослели, тем чаще смотрели друг на друга совсем по-иному.

Александр больше не был дёрганым, угловатым и несуразным. Его лицо, всё ещё напоминавшее лисью морду, вдруг стало… каким-то породистым. Барским.

Наверное, это не случилось, конечно, за день или два, но… Просто в какой-то миг приютская поняла, что…

Настя тряхнула головой. Она не собиралась сейчас о нём думать!

Когда она свернула в коридор к спальням – тот был пуст. Странно, куда все могли вдруг подеваться? Здесь была ведь вся их шальная братия, она прекрасно могла это слышать, пока корячилась на лестнице.

Впрочем, какая разница?

Настя шла по узкому коридору своим быстрым пружинистым шагом – будто вприпрыжку, как ехидничала Маришка. Маришка. Её тоже здесь не было. Додумалась наконец со всеми помириться? Или отсиживается в спальне? Настя больше склонялась ко второму.

Их с ней дружба началась престранно… За обеденным столом. Насколько Настя могла судить, к её прибытию в приют Маришку не особенно жаловали. Настя помнила, как её это удивило тогда. Но совсем не удивляло сейчас.

Из них всех – серых и каких-то безликих от тяжёлого прошлого и приютской жизни – Маришка Ковальчик казалась самой живой. Витавшая в своих мыслях, выдумывавшая небылицы так же легко, как дышала, она бы должна была быть всеобщей любимицей, сказочницей, помогавшей остальным ненадолго сбежать от реального мира. Быть может, потому-то они вообще-то и подружились – необъятная Маришкина фантазия окутывала и обволакивала Настю, помогая забыть всё то, что хотелось забыть. Ах, эти её чудесные придумки…

Им было так легко вместе, так просто сбежать и спрятаться в этих выдумках… Но Маришка слишком часто завиралась. Слишком много лгала. И эта толстенная, непроходимая стена из вранья заслоняла ото всех настоящую Ковальчик. Её за ней было почти не разглядеть. И Маришку вполне закономерно недолюбливали за эти фантазии. И именно из-за Насти, только из-за Насти – и обе девочки отлично то знали – подружка обрела в их тесном, озлобленном сиротском кругу хоть какой-то вес. С ней начали считаться. Более или менее.

А уж когда на неё стал обращать внимание Володя – не так, как прежде, и Настя сразу это заметила…

Володя сперва Маришку уж совсем недолюбливал. Она всё противилась и противилась его правилам, но потом… Потом всё немного переменилось. Его будто бы перестало это раздражать. Быть может, даже наоборот. И для Маришки всё стало совсем хорошо, разве что некоторые девчонки по-прежнему её недолюбливали, пуская глупые слухи.

И как же расточительно было бы всё это вдруг потерять. И из-за чего? Опять из-за вранья и жажды внимания.

Настя полагала, что и сами все эти выдумки – тогда, изначально – появились именно из-за этого. Маришке очень не хватало внимания. У Насти же обрести всеобщую любовь получилось как-то сразу. И она знала, конечно, что являлось тому причиной.

Ещё Агата говорила, что таким хорошеньким девочкам всегда просто добиться расположения. К ней всегда все тянулись – с милым личиком приятнее было разговаривать, ему проще было доверять. Она сразу же приглянулась старшегодкам: те опекали её, кто-то – один красивенький мальчик – даже пытался звать её на прогулки…

И она искренне любила и гордилась своим лицом за все блага, что то способно было ей принести. Но вместе с тем… не менее искренне порой ненавидела.

Настя почти дошла до своей спальни. Белёсое небо ослепительно сияло в окне впереди. От него резало глаза.

Настя прикидывала, куда положила кошелёчек с табаком – обратно в сумку или под матрас?

Табак-то, кстати, добывать тоже помогали старшегодки – отдавали его ей почти ни за что, искренней улыбки хватало с лихвой, – а душистым листьям она радовалась преискренне. Настя самодовольно усмехнулась своим мыслям.

Ей и вправду очень повезло уродиться такой прехорошенькой.

Широкая, жилистая рука на долю мгновения промелькнувшая перед глазами, не дала приютской успеть хоть что-то сообразить. Завизжать тоже не получилось.

Мозолистые пальцы зажали ей рот.

Настя не дошла до спальни всего каких-то пару шагов. А ведь шла она так быстро. Так нестерпимо стремилась залезть в свой табачный тайник…

Настю схватили сзади. Перехватили поперёк живота так сильно и резко, что она зашлась сдавленным кашлем. Замолотила руками и ногами по воздуху.

Но было поздно.

Ее потащили назад по коридору – в противоположную от спальни сторону. От сжимающей рот ладони несло луком. Узловатые пальцы так сильно сдавливали Настино лицо, что приютская едва могла дышать. От недостатка воздуха, от паники постепенно стала терять чувство реальности. На глазах выступили слёзы. И Настя из последних сил цеплялась за оставшиеся крупицы сознания, вытаращившись на быстро удаляющийся белый прямоугольник окна впереди. Он становился всё меньше.

И меньше…

Её уволокли в одну из комнат. Так похожую на их с Маришкой спальню.

Хлопнула дверь. Настю швырнули на пол. Колени с глухим стуком ударились о деревянные доски. В глазах заплясали чёрные точки, и она не сразу смогла набрать в лёгкие воздух, чтоб закричать.

И снова опоздала.

Мозолистая рука опять зажала рот.

А в следующий миг приютскую рывком перевернули на спину. И она отчаянно взвыла.

– Потаскуха… – глаза Терентия были налиты кровью. Мелкая красная сетка на желтоватых белках.

Он придавил приютскую к полу коленом. Свободная рука уже задирала Настин подол. Девушка забилась в его руках. Изо всех сил. Извивалась под смотрителем так бешено, будто лежала на раскалённых углях. Она визжала, но сквозь сдавившую лицо ладонь прорывалось лишь глухое мычание.

– Заткнись! – смотритель ударил её головой об пол. – Заткнись, блудливая курва!

Из глаз брызнули слёзы. Затылок словно обдало ледяной водой. Самой боли в первый миг приютская и не почувствовала. Но потом… Потом та вызвала новый рой чёрных мошек перед глазами.

Вторая рука Терентия тем временем нашарила шнуровку её панталон. И рванула вниз. Настя завизжала так, что глотка взорвалась болью. Горло будто вспороли лезвием изнутри. Но пальцы смотрителя надёжно запечатали её крик. Наружу вновь прорвался лишь сдавленный стон.

Приютская зарыдала и пуще прежнего забилась под весом Терентия.

– Угомонись, угомонись, дрянь! – рычал смотритель, стаскивая с девушки панталоны. – Ничего лучше тебя и не ж-ждёт.

Слёзы скатились по Настиным щекам на пол. Ей не хватало сил. Побитое оспой лицо смотрителя нависало над ней, было всего в паре вершков от её собственного.

Его рот нетерпеливо кривился. Он был безумен.

Она билась. Извивалась. Молотила смотрителя руками по спине. До стёртых каблуков долбила пятками паркет. Но туша домоприслужника, его грубые руки и колени буквально пригвоздили её к полу.

Силы кончались. Свободная рука Терентия нашарила под платьем грудь. Крепко сжала.

Приютская трепыхнулась в последний раз.

Силы кончились.

Настя сделала глубокий вдох. И закрыла глаза.

Пустота. И темнота.

Они всегда были её спасением.

Всегда.

– Настя! Настя!

Руки – не смотрителя – куда мягче и меньше, затрясли приютскую за плечи.

– Настя!

Она не знала, сколько точно прошло времени с того момента, как веки оградили её от внешнего мира. Но возвращаться в него отчего-то совсем не хотелось.

– Щенок!

Глухой тяжёлый стук, раздавшийся совсем близко, заставил приютскую наконец открыть глаза. Рядом, схватившись за затылок, рухнул на четвереньки Серёжа – Серый, как его звали мальчишки. Толстяк, нужно отдать ему должное, быстро пришёл в себя. Почти сразу он подскочил на ноги, занимая оборонительную позицию между смотрителем и лежащей на полу Настей.

Терентий сверлил мальчишку взглядом, сжимая и снова разжимая кулаки.

– Снаружи полно наших, – тяжело дыша, прохрипел Серый. – Вам… вам лучше отсюда убраться.

Смотритель оскалился, обнажая жёлтые зубы. Сейчас он больше походил на животное, чем на человека.

Серый стойко снёс его дикий взгляд.

Терентий сплюнул под ноги:

– Поганец! – замахнувшись, он наотмашь ударил его по лицу. – Я с тобой не закончил, – смотритель ткнул пальцем в сторону Насти. – И лучше бы тебе в следующий раз быть посговорчивей.

Настя промолчала. Лишь подняла на него совершенно пустые глаза.

Терентий осклабился, окидывая злым взглядом комнату. Серый зажимал рукой ушибленный нос.

Настя неподвижно лежала на полу.

Смотритель нарочито медленно повернулся и толкнул приоткрытую дверь. Та со слабым скрипом распахнулась.

– Ты как? – Серый повернулся к приютской, как только Терентий ушёл.

Настя, привстав на локтях, опустила глаза на платье. Подол едва прикрывал стянутые до колен панталоны.

Серый спешно отвёл от девушки взгляд, принявшись изучать стены. Его щёки и шея залились краской.

– Он… он ведь не успел?

– Не успел – что? – странным голосом отозвалась Настя.

Она поднялась на колени, спешно натянула нижние штанишки и затянула на поясе шнурок. Одёрнула платье.

– Ну… этого не успел… – толстяк замялся. – Я… Он только развязывал штаны, когда я пришёл, и…

– Слушай, шёл бы ты отсюда… – Настя поднялась на ноги. На приютского она не смотрела. – Несёшь несусветную чушь.

Серый недоумённо всхрапнул. Уставился на девушку, вмиг перестав изучать стены.

– Чего?

– Ты вроде жиг'ный, а не глухой.

– Я спас тебя! – в его голосе зазвенела обида. – Можешь не благодарить, если не хочется. Но…

– Спас? – Настя рассмеялась, отрывисто и сухо. – От чего спас, гег'ой?

Она всё ещё избегала смотреть на него. Вместо этого несколько мгновений разглядывала прилипшие к рукам лохмотья пыли, прежде чем начать медленно стряхивать их с себя.

– От… от… – толстяк был так ошарашен, что с трудом подбирал слова. – Он чуть не отымел тебя, д-дура!

Настя хмыкнула, не отвлекаясь от своего занятия. Вся эта грязь невыносимо раздражала её.

– Кто? – Настя наконец подняла на Серого глаза. – Ты видишь здесь кого-то ещё? Я пег'епутала комнаты, только и всего. Не могу запомнить свою двег'ь, они все тут одинаковые.

– Ненормальная! – выплюнул Серый, пятясь.

Приютская ничего не ответила.

Мальчишка круто повернулся на каблуках и вылетел из комнаты, оставляя Настю наедине с хлопьями грязи, никак не желающими отлипать от её рук.

Через пару минут девчонка и сама покинула комнату. Аккуратно прикрыв за собой дверь, она прошла по коридору к клозету, лавируя между младшегодками. Анфиса наконец позволила им вернуться в свои комнаты, и теперь они бурным потоком неслись со стороны лестницы, будто стадо овец в загон.

Приближалось время обеда.

Захлопнув за собой дверь и задвинув щеколду, Настя со скрипом повернула вентиль крана. В оловянный чан закапала ледяная вода.

Схватив со стеклянной полки мыло, приютская принялась тереть им руки и подол платья.

– Ах, до чего же ты хорошенькая! – тётка Паулина принимается оттирать Насте руки и ногти: в большом чане с горячей водой. – Только перестань, прошу тебя, ныть. Агата получила по заслугам. Но ты ведь не такая глупышка, правда?

Ныть девочка в тот вечер так и не перестанет. Рыдания будут душить её и на следующий день. И через день. В конце концов, тётке всё же придётся поделиться с ней настойкой опия. И в ту ночь – третью со дня казни – Настя впервые в своей жизни почувствует себя надёжно спрятанной от всего дурного.

Бросив мыло на дно чана, Настя принялась царапать руки ногтями, оттирая, отдирая всю грязь, налипшую на неё за это утро.

– Убрала бы хоть паутину! Что у тебя здесь за свинарник? – Тётка хватает с табурета аккуратно сложенную Настину сорочку и швыряет в натянутую между ножек кушетки паутинку.

Тётя Паулина не права. Комната племянницы хоть и была чердаком, но уж свинарником не была точно.

Здесь всегда царил идеальный порядок – хорошо выметенный пол, всегда протёртая от пыли скудная мебель, аккуратно сложенная одежда.

Разумеется, так было не сразу, но частые тёткины приёмы и разнообразие гостей довольно быстро приучили её племянницу к уборке. Чистота – это чуть ли не единственное, что Настю вообще интересует. Наводить её – настоящая отдушина.

Платье было оттёрто. На руках давно не было грязи. Но Настя всё царапала и царапала их ногтями. И на красных следах расчёсов стала выступать кровь.

– Убери это! – в тот вечер всё начинается с того, что тётка снова принимается попрекать племянницу развешанной по всем стенам паутиной.

На самом деле пауков в тёткином доме нигде, кроме чердака, и не водится. А оттуда они, несмотря на все Настины усилия, никак не хотят убраться.

Спустя время девочка научилась их не бояться. А под «Белой вуалью» – «лекарством от истерии и беспокойства», как тётка привычно его называет, щедро вливая настойку ложку за ложкой в иван-чай, – может даже брать их в руки. Особенно одного, маленького. Деметра – так Настя решает назвать питомца, рассудив, что раз маленький, значит, паучиха. Её тайная и единственная подружка. Знавшая слишком много, чтобы – будь она человеком – пожалуй, остаться в живых.

С Деметрой Настя говорит, даже не будучи в дурмане. Просто так. Лёжа на соломенном матрасе, свесив голову вниз – паучиха свила себе дом у ножки кушетки.

– И всё-таки почему ты г'ешила жить здесь? – спрашивает девочка в тот самый вечер, со страхом и каким-то трепетом ожидая очередной порции «лекарства». – Неужели из всех домов на свете тебе пг'иглянулся именно… этот?

Паучиха, разумеется, ничего не отвечает. Лишь неподвижно сидит на тонком кружеве собственной паутины.

– Пора принимать лекарство, – раздаётся за дверью глухой тёткин голос.

Сомнений быть не может – она-то его уже успела принять.

Голова у Насти шла кругом. Она подняла глаза на своё отражение в висящем над умывальником зеркале. И встречается с совершенно безумным взглядом огромных голубых глаз.

«Прехорошенькая…»

В тот вечер всё идёт наперекосяк.

Паулина перебарщивает с настойкой дурман-цвета. Голова у Насти начинает кружиться куда раньше положенного, а оттого обостряется обоняние и другие чувства. От казавшегося до того приятным запаха помадки, которой тётка наводит блеск на собранных в причёску волосах племянницы, Настю рвёт прямо на пол. И не раз.

Паулину всё это приводит в состояние крайнего неудовольствия. А ещё из-за этого приходится сменить не по возрасту коротенькое детское платьице, а таких «чудесных рюш и пышненькой юбочки» больше ни на одной из Настиных одёжек и не имеется. Ведь то наряд для особых гостей, а сегодняшний посетитель «самый особый из всех особых».

– Наденешь вот это! – тётка, выпотрошив весь Настин сундук, швыряет ей старенький бархатный сарафан, купленный ещё Агатой.

– Но он совсем мне мал… – пытается возразить Настя, но резкий взмах тёткиной руки заставляет её замолчать.

– Не утомляй меня разговорами, золотко. Нет, – добавляет она, когда девочка тянется к нижней рубахе. – Не нужно сорочки.

Настя сутулится и нехотя выпускает белое кружево из рук. Панталоны тётка тоже велит не надевать. Сарафан, надетый на голое тело, туго стягивает её рано начавшие проклёвываться груди. Он, изначально достающий почти до середины голени, теперь не прикрывает даже колен. Между подолом и подвязками чулок стыдно белеет неприкрытая полоска кожи.

– В самый раз, – заявляет тётка, вновь мгновенно возвращаясь в благое расположение духа.

В тот злополучный вечер вместе с рвотой выходит почти весь опиум. Возвращая девочке ясность рассудка и не забирая – как делал это обыкновенно – воспоминаний, о том, что случается после.

Настя забивается в угол чердачной каморки, не замечая, что влезла макушкой в самое густое паучье гнездо. Пауки, испуганные не меньше, чем она сама в тот миг, снуют по её рукам, коленям, лицу.

– Не смей меня позорить! – шипит тётка, хватая её за запястья, пытаясь поднять на ноги.

– Не надо! Не надо! Я пг'ошу, я пг'ошу вас!

– Поднимайся!

– Дайте лекаг'ство! Пожалуйста, только дайте лекаг'ство!

– Ты и так вылакала слишком много!

– Я пг'ошу вас! Пг'ошу!

– Довольно! – тёткина рука наотмашь бьёт девочку по щеке. Голова дёргается, с мягким стуком на пол падает паук. – У нас нет на это времени! Тебя уже ждут внизу!

– Я пг'ошу вас… – по Настиным щекам градом катятся слёзы. Тётка тащит её прочь из чердачной каморки.

– Недостаточно светлая, – бросает ожидающий их внизу господин, удостаивая Настю одним беглым взглядом. Он у Насти не первый. Но единственный, с которым её рассудок так предательски ясен.

Тётка оставляет их в самой роскошной из всех гостевых комнат. Со стенами, выкрашенными в небесно-голубой, и высоким потолком с лепниной.

Богатое убранство комнаты крепко отпечатывается в Настиной памяти. И не раз ещё появится перед её внутренним взором, стоит только закрыть глаза, будто образ тот выжжен клеймом на изнанке век.

Комната залита ярким светом вычурных ламп и торчащих из золочёных канделябров свечей. Девочке снова не везёт – господину хочется, чтобы всё можно было хорошенько разглядеть. Они не доходят даже до кровати – господин толкает её прямо на разложенную на полу медвежью шкуру. Настя приземляется на четвереньки, чувствуя, что задирается подол сарафана.

Она быстро ползёт вперёд, желая забиться под кровать, но мужчина, издав низкий грудной рык, хватает её за щиколотку и рывком тянет на себя.

Грубая медвежья шерсть обжигает колени. И секундная боль, вкупе с паникой и отвращением, вдруг окончательно отрезвляют её.

Настя визжит и извивается. Верещит, пинаясь, кусаясь и царапаясь, будто дикий, загнанный в угол зверёк.

– Приди в себя! – несколькими минутами позже тётка швыряет Настю в соседнюю комнату и несколько раз наотмашь хлещет рукой по лицу. – Приди в себя, ты, мелкая дрянь!

– Это… Это отвг'атительно! – рыдает девочка. – Я не хочу! Я никогда больше не стану эт-того дела-а-ать!

– Ах, не станешь?! – тёткин голос срывается на визг, и Настя на миг даже перестаёт реветь, впервые увидав тётку настолько рассвирепевшей. – Тебе, стало быть, не нравится, как мы живём? Что едим, во что одеваемся? Заруби себе на носу: у всего есть цена! У пирожных! У тряпок! Да что там, у свободы! Или что? Думала, вычеркнуть из биографии родителей-рецидивистов или изменницу-сестру будет проще простого? Как бы не так! И глазом моргнуть не успеешь, как отправишься следом на эшафот!

– Но я не делала ничего дур…

– А эти мерзкие вольнодумные книжки? – оскалилась тётка. – А старые приятели твоей сестрицы?

Настя холодеет. Слёзы градом бегут по посеревшим от страха щекам.

– У меня нет никаких книжек… – еле слышно шепчет она, хотя уже понимает, к чему всё идёт. – Я не знаю никаких…

– Найдутся! – рявкает тётка. Затем прикрывает глаза и заставляет себя сбавить тон. – Но, конечно, ничего такого не произойдёт, если ты будешь послушной милой племянницей, не доставляющей неудобств!

Настя возвращается в комнату с небесно-голубыми стенами и высоким, украшенным лепниной потолком. Сама.

Послушно ложится на медвежью шкуру. Сама. Безмолвно позволяет сорвать с себя детский сарафан. Сама.

«Закрой глаза, – сказала ей однажды Агата, когда всех их – детей изменников и террористов – согнали на площадь смотреть, как свинцовые пули отправляют их родных в последний путь. – Если ты чего-то не видишь, значит, этого нет».

И тогда она закрыла глаза. Зажмурилась, и хлопки выстрелов, крики, пороховой запах – ничего из того не дотянулось до неё. Врезалось в нерушимую стену из зажмуренных век и рассеялось. Не осталось ни в мыслях, ни в памяти. Просто исчезло.

Так что, когда толстый господин спускает до колен свои короткие шёлковые брюки, Настя просто закрывает глаза. И мир снова темнеет, как и в тот день. Реальность отпускает её, позволяя погрузиться в спокойствие и темноту.

Это хорошо, правильно.

Надобно только, чтобы на завтра остались силы – придётся попотеть, оттирая от пола постыдные следы этой ночи.

Благонравие

Запах в комнате стоял затхлый и кислый. Совсем узкая полоса света из-под двери, никакого окна. Темнота.

«Не иначе кладовка», – догадалась Маришка, стараясь не замечать, как больно стеллажная балка врезается между лопаток.

Стук каблуков в коридоре становился всё громче, отчетливее. А вместе с ним и предостерегающие «тук-тук-та» – два коротких удара, один долгий – сигнал уже выбывших из игры. Так они давали понять, где находится вода.

Маришка подалась чуть вперёд, прижимаясь носом к щели между дверных петель, но то было без толку – слишком узкая, чтобы что-то в ней разглядеть. Зато стеллаж перестал засеивать спину занозами.

– Можно подпереть дверь, – лениво протянул Володя, стоявший так близко, что от его дыхания снова затрепетал пушок на Маришкиной шее.

Приютская инстинктивно втянула голову в плечи. Лицо обдало жаром.

– Ч-чем? – смущённо спросила девушка, рывком заправив за уши волосы.

– Собой, – шепнул парень и наверняка с этой его обыкновенной, самодовольной ухмылочкой. Маришка хорошо себе её могла представить. – Держи ручку.

Стиснув зубы, она послушалась. А мгновением позже тёплые Володины пальцы легли поверх её ледяных.

Маришка вздрогнула.

– Да успокойся.

О том, чтобы быть к нему так непозволительно близко, приютская и думать боялась.

Смугловатый, с извечным шкодливым прищуром, из всех смазливых в приюте Володя был самым приметным. И то ли в силу расцветающей юности, то ли по каким другим причинам, многие выпускницы поглядывали на него с особенным интересом. И как бы Маришка того ни стыдилась, но тоже частенько ловила на этом себя.

А Володя любил быть в центре внимания. С каждым месяцем пакостил всё больше и больше, не желая позволить приюту и дня прожить без его имени на устах. Он расценивал девичье внимание как поощрение, а учительскую неприязнь – как ещё одно доказательство особого к себе отношения.

Иметь с ним дело было… Иметь с ним дел не стоило. Никто никогда не мог понять, что у него на уме. Иной день он мог отличиться особенным добрым поступком, просто-таки благородным, а в другой раз показать себя откровенной сволочью. Но Маришка всё равно заливалась румянцем всякий раз, когда был он близко. И ничего с тем не умела поделать.

Маришкины щёки пылали, и приютская благодарила и одновременно проклинала весь Пантеон и Единого Бога за то, как темно было в их тесном укрытии.

«Нас не должны, не должны увидеть вдвоём…» – её дыхание сделалось рваным и частым.

Тук-тук-та!

«Всевышние, я никогда-никогда не отмоюсь!»

Тук-тук-та!

Маришка попыталась отступить. Но только со всего размаху врезалась пяткой в стеллаж.

Володя еле слышно зашипел, а приютская раскраснелась ещё сильнее – жар заполз за шиворот.

«Ну что за корова!»

В следующий миг дверная ручка дёрнулась.

Володины пальцы стиснули Маришкины так, что латунный набалдашник, вероятно, до отметин врезался ей в ладонь.

Она вцепилась зубами во внутреннюю сторону щеки. Но, несмотря на острые края дверной ручки и близость разоблачения, всё, о чём в тот миг могла думать, были его горячие пальцы и влажное дыхание, что щекотало шею. И Маришка готова была себя за это проклясть.

«Прекрати-прекрати-прекрати!»

Приютская прикрыла глаза, силясь собраться с мыслями. Последнее, чего ей бы сейчас хотелось, чтобы Володя понял, отчего на самом деле её сердце так бешено долбит о рёбра.

К их небывалой удаче, несколько раз трепыхнувшись, ручка замерла. И, с недовольным сопением, Серый ушёл, видимо, поверив, что дверь заперта.

– Ну и кретин, – протянул тогда Володя, чуть отстранившись.

– А ты идиот! – Маришка повернулась и с силой толкнула его в грудь. – Разве не знаешь, что про меня станут болтать, ежели нас тут застукают?!

– А что, нас разве кто-то застукал?

В темноте не было видно, как заходили на Маришкиных щеках желваки.

– Я ухожу, – сообщила она, наваливаясь на ручку.

– Эй, погодь!

Но приютская, распахнув дверь, ступила в коридор.

– А ты уж прям так против, чтоб про нас с тобою болтали?

Она дёрнулась.

«Чт…»

Приютская развернулась на каблуках так резко, что взвизгнула половица. Щёки мигом стали пунцовыми. Но крепким словечкам было не суждено сорваться с языка. Свет из коридора разогнал темноту за спиной цыганского мальчишки. И приютская переменилась в лице.

Самодовольная улыбка сползла с Володиных губ.

– Чего ты? – проследив за её взглядом, он обернулся.

Кладовка и вправду была заставлена стеллажами. С высокими и широкими полками – как для кузнечных инструментов. Да только там хранились не они.

Маришка оступилась, пятясь назад. За шиворотом словно забегали муравьи.

– ЧАГО ЭТ ТЫ ЗДЕСЬ ВЫНЮХИВАЕШЬ?!

Приютская зажмурилась.

Анфисин рёв, внезапный и оглушительно-громкий, едва не заставил её саму завизжать.

«Чёрт побери…»

Маришка заставила себя обернуться, медленно, обречённо, так и не смея открыть глаза. Уже ощущая призрачный привкус крови на языке – она всегда его чувствовала, всегда эта медная солонь. Так крепко впивались зубы при каждом ударе розог.

Она здесь. Она с ним…

Её не просто высекут, её…

От ужаса Маришка растеряла все мысли, позабыла на мгновение и о том даже, что тёмная каморка, где давеча прятались они от Серого, забита битком мышеловами.

Ей срочно надобно было что-то выдумать – какое-то оправдание, причину своего здесь нахождения… Думать не получалось.

Но когда Маришкины глаза наконец распахнулись, она увидала, что коридор по-прежнему безлюден.

И приютская замерла в недоумении.

Пару раз моргнула, а затем поняла – голос служанки доносится с лестницы. И виной всему пустота коридора, предшествующая ему галерея, что разносят Анфисины слова по всему этажу. Словно сам грёбаный дом насмехался над ними. Нет, служанка говорила не с ними. Там, в десяти аршинах от них слышался и сконфуженный лепет Серого.

Маришкины глаза забегали по коридору. Ей требовалось укрытие.

Звонкий шлепок пощёчины – эхо услужливо донесло его до её ушей.

«Гадство…»

А со стороны лестницы послышался новый голос, глухой, грудной. Доселе Маришке совсем незнакомый. Едва слышно тот проворчал: «Ладно уж, оставь ты его».

«Кухарка?»

То было странно – в прежнем приюте кухарке не приходилось никогда покидать кухню. Но какое сейчас до того дело…

Володины пальцы пребольно впились Маришке в плечо.

– Нет! – только и успела прошипеть она, прежде чем парень рывком втащил её обратно в кладовку. – Нет! Что ты делаешь?!

– Успокойся, – Володя как можно тише прикрыл за ними дверь. – Они ничего тебе не сделают. Были б заведены, от нас давно бы ничего не осталось.

Маришка всхлипнула, вцепившись в его руки ногтями. Разумеется, она понимала, что неприятностей – прекрупных лично для неё – не избежать, застань их Анфиса вдвоём рыскающими у каморки, битком набитой мышеловами!

Но чтобы оказаться закрытой с ними внутри…

– Зачем? – сдавленно прошипела она. – Ты не видал, сколько их?

– Захлопнись! – шикнул Володя, и мгновенье спустя галерея огласилась сдвоенным перестуком подбитых железом каблуков.

Они приближались – худшая пара, хуже было бы лишь ежели компанию Анфисе составил Терентий.

Тук-тук. Тук-тук. Не в ногу, разумеется. Не равномерно. Их голоса становились громче, слова отчётливее. Становилось возможным разобрать, о чём они говорят.

«Всевышние…»

– …а я повторяю тебе, я на это не соглашалась!

Грубая ткань Володиной рубашки еле слышно скрипела под Маришкиными ногтями. Но ни он, ни она того не замечали.

– Как долго будет это ещё продолжаться? Нам наказывали не кормить их господскими запасами, ума не приложу, чаго надобно делать!

– Угомонись, Улита, – резко осадила служанка. – Всяко лучше, чем голодом-то уморить. Сейчас заботы куда поважнее есть. Примирись. И забудь. Я, что ль, виновата, что паромобиля нету.

«Всевышние, уйдите! Уйдите же!»

Приютская была готова вот-вот разрыдаться. Отчаяние остервенело драло её изнутри.

– Откуда говядина, Фиса? В деревне-то ярмарки не було…

«Убраться отсюда ко всем Нечестивым!» – Маришка молила весь Пантеон, чтобы они ушли, ушли!

Но они не уходили. Они всё говорили и говорили – где-то совсем рядом. И Маришка… не слушала. Уже не могла слушать. Только думала, молила весь Пантеон, чтобы они ушли.

– …не твоего ума забота! Делай свою работу! – полоса света под дверью моргнула.

Служанкины туфли замерли у кладовой, и Маришка почувствовала, как над губой выступают капельки пота. Позабыв о мышеловах, приютская так вжалась в стеллаж, что перестала чувствовать спину.

«Дальше! Идите же дальше!»

Однако прислужницы не двигались с места. Стояли прямо там – по ту сторону двери… и всё… болтали без умолку!

Маришка сглотнула. Во рту – явственный и отвратительный – стоял вкус желчи.

– …Но когда это уже закончится?!

Ковальчик не слушала. Не слышала ничего, кроме собственного прерывистого дыхания. Казалось, служанки по ту сторону двери говорят совершенно на другом заморском каком языке. Голова приютской отказывалась воспринимать их слова. Соображать вообще.

В темноте Маришка нашарила Володину руку. И в панике сжала – сильно-пресильно, словно пытаясь сказать:

«Сделай же что-нибудь!»

Но он стоял, что истукан, никак не отреагировав на её движение. Он словно и не дышал вовсе.

– …Славно, хоть есть эти чёртовы куклы! – Дверная ручка дёрнулась, и Маришка зажмурилась, совершенно отчётливо понимая – это конец. – А то повадились гулять по ночам…

Всё случилось за долю мгновения.

Скрипнула ручка. Володя резко дёрнул Маришку на себя.

– Чт…

Обхватив её лицо ладонями, прижался к губам своими. Горячими, мягкими. Она оцепенела. Неровная линия его мелкого шрама оказалась прямо между её губами, а сухие корочки в уголках его рта кольнули нежную кожицу.

Доля мгновения…

Приютский с силой надавил рукой на её затылок. И ей никак – даже приди она в себя – невозможно было бы отстраниться. Маришка рвано выдохнула, ладони протестующе ударили в его грудь – скорее движимые инстинктами, чем головой, потяжелевшей, такой в тот миг бесполезной… А он вдруг скользнул свободной рукой промеж её бёдер. Такой же горячей, такой же напористой, как его губы. Как его язык.

Доля мгновения.

Пальцы коснулись её там, где никто никогда – даже сама она себя – не касался. Маришка всхлипнула. И того будто только и дожидаясь, в рот ей змеёй проскользнул его тугой, влажный язык. Руки и спина Ковальчик покрыла гусиная кожа. Живот стянуло узлом. А Володя всё продолжал.

Язык его коснулся ребром её собственного. Губы настойчиво и торопливо обхватывали её губы. Верхнюю, нижнюю. А пальцы трогали, трогали, трогали…

Маришку бросило в жар. В холод.

Стало нестерпимо трудно дышать.

«Зачем же?..»

Со стуком распахнулась дверь.

Словно топор по плахе.

* * *

Близился полдень.

Хлипкие ставни скрипели на ветру. Сквозь окна в усадьбу пробирался острый белый свет хмурого неба. Тряпки приютских поднимали в воздух облака пыли, и та стелилась по полу серо-коричневым плотным туманом. В доме было до жуткого тихо – каждый занят своей работой, сосредоточен и кроток.

Анфиса вышагивала по своим владениям, отпуская ехидные замечания каждому, кому не смилостивилось попасться ей на глаза:

– Глаза разуй, бестолочь!

Приютские драили и мели, чистили и натирали. Щётки, тряпки, мыло и вёдра – они были повсюду. Вместе с тёмными каплями, а где-то и лужами – особенно младшегодкам не удавалось как следует отжать тряпку – они усеивали старые дощатые полы.

Одному из малышей совсем не повезло. Не сумев дотащить ведро до следующей комнаты, мальчишка перевернул его прямо под ноги Анфисе.

– Крысёныш-ш! – она вывернула его ухо с такой силой, что мелкие хрящи на нём посерели.

А затем служанка швырнула приютского прямо на перевёрнутое ведро. И тот свалился с него прямо в недавно растёкшуюся по полу лужу. И разревелся.

Грохот ведра и его рёв были единственными по-настоящему громкими звуками в ставшей воистину могильной в последний час тишине дома. Но вскоре и они стихли.

Усадьбе снова пришлось погрузиться в молчание. Липкое и холодное – какое бывает в предрассветные часы, перед казнью. Прежде чем улицы городов проснутся от рёва толпы и дребезжания цепей революционеров, которых волоком тащат по площади. Тишина – совсем беспокойная. Ведь ночью… ночью по городам бродят Нечестивые.

Но Анфисе тишина нравилась, как нравилась и Терентию – их лица довольные, когда они друг за другом патрулировали то один, то другой коридор.

И только свистящий шепоток, быстро перебегая из уст в уста, перелетая с этажа на этаж, смешиваясь с пыльным туманом, тихо, но вместе с тем до одури громко вопил:

«Слышали про Маришку?»

Впрочем, ежели домоприслужники его и различали – то не были ему противниками.

Закрывшись в ватерклозете, Володя разбил кулаки об умывальник.

– Проклятье! Проклятье!

Он знал, что её выпорют. Понял в один миг с тем, что им неизбежно быть обнаруженными. Но что ещё он мог сделать?

«Это меньшее из зол! – твердил он себе. – Меньшее!»

Он поглядел в зеркало, изъеденное влагой и временем до чёрных пятен. Всклокоченный, грязный. Приютской форме не скрыть смуглости кожи. Не замаскировать лукавства в умных тёмных глазах. Седая прядь белеет у виска насмешливым напоминанием об истинной его природе, о корнях.

Дадо тоже уродился с пегими волосами.

Цыган.

«Всегда отделаешься меньшей кровью, а? – голос учителя в голове звучал насмешливо. – Меньшей для себя».

Володя перегнулся через умывальник и харкнул отражению прямо в лицо.

Мог ли он придумать что-то другое?

Плевок скользнул по зеркалу вниз, смешался с мыльной лужицей на умывальнике. «Благонравие. Непорочность – единственное из богатств, доступное любой девице, независимо от её происхождения и толщины отцовского кошелька… – говорили волхвы на уроках Веры и Послушания. – Но утратив его, становится она не просто бесприданницей, как при утрате любого другого… осязаемого богатства. Она становится на шаг ближе к нежити. Становится чем-то сродни сточной канаве. Из неё пьют лишь упыри, псы и бродяги. Тогда как все остальные… привыкли туда опорожняться…»

Отражение смотрело на него болотно-зелёными глазами. Злыми, немигающими.

С этого дня Маришка Ковальчик станет называться не только Лгуньей и Воровкой. Теперь к ней пристанет кое-что куда более гнусное, куда более прилипчивое – уж в их-то тесном приютском кругу особенно. Потаскуха. Мокошина изменница.

«И в этом виноват ты!»

Он тяжело выдохнул.

«То была просто игра…»

Володя повернул вентиль, и в умывальник быстро закапала холодная вода. Он сунул руки под слабую струю и резким движением обмыл лицо. Вновь поглядел в зеркало. С Маришки грязь так просто было не смыть. Её совсем не смыть.

– Проклятье! – в последний раз рявкнул Володя, саданув по оловянному умывальнику. Мыльная лужица окрасилась алым.

* * *

Когда настало время обеда, трапезная гудела, будто осиное гнездо.

Обыкновенно за едой мало кто позволял себе говорить в полный голос. А кто позволял, мог получить наказание голодом на весь следующий день. «Когда я ем – я глух и нем!» – вот ещё одно правило, которое приютские воспитанники предпочитали быстро усвоить и безоговорочно придерживаться. Но только не в этот раз.

Приютские совершенно позабыли о правилах, которые, казалось, должны были хорошенько отпечататься где-то глубоко на подкорке.

– Вы слышали, слышали?

– Ну и дела, как же так…

– Он её прямо… совсем, что ли?

– Маришка потаскуха, и мамка её была потаскухой!

Маришка невидящим взглядом смотрела в миску с похлёбкой. Голоса вокруг сливались в единый, неоднородный гул. Тошнотворный, будто тисками сдавливающий голову.

Приютской хотелось зажать уши руками и завизжать, да погромче, только бы спрятаться от этого зловещего хора, не слышать его. Но она приказала себе сидеть неподвижно. Ни словом, ни действием не позволить им думать, будто она согласна на этот суд. Несправедливый. Неправильный.

Настя, сидевшая рядом, вдруг коснулась её ноги под столом. Невзначай будто бы, совсем легонько. Маришка и не знала, был ли то жест поддержки или случайность.

Она подняла на подругу глаза.

– Эта похлёбка мне и самой начинает надоедать, да и вкус, согласись, не то чтобы очень пг'иятный, – Настя осторожно улыбнулась, будто выдавала какую великую тайну. Затем придвинулась ближе и ободряюще улыбнулась краешком губ. – Ты же г'асскажешь мне, что случилось?

И это было словно пощёчина.

Везение

Гул. Он мог бы быть чем-то естественным, привычным. Как…

Как шепотки на уроках и в коридорах. Паромобили, снующие туда-сюда вдоль забора прежнего приюта. Ропот толпы на ярмарочной площади. Тот и вовсе казался всегда таким знакомым и родным, что лишь дополнял всю ту суету, что творилась вокруг. Был её частью. Таким… уместным её дополнением. Завершением. Его почти незаметно, с ним легко свыкнуться. Смотришь по сторонам на пёстрые: красные, жёлтые, синие – расписные игрушки, горшки и платки. И слышишь вроде бы всё. А в то же время – совсем ничего.

Гул. Он умел быть неприметным, каким громким бы ни казался сперва. Но не этот.

Не этот.

Маришка распахнула глаза, закрытые то ли на мгновение, то ли на целые минуты – теперь и не разобрать. Открыла глаза и увидела перед собой не ярмарочную площадь. Не цветастую утварь, шубки и резные деревянные игрушки на прилавках. Не чистенькие классные комнаты. И не чугунный забор. А только обеденную залу.

«Дерьмо…»

– Да ладно тебе, – фыркнула рядом Настя.

Она всё не оставляла своих расспросов. Сколько они уже просидели здесь? Минуты? Часы?

– Не пег'еживай, потрындят и отстанут. Так всегда и бывает. Вон, твою историю с умег'твием уже и забыли… Вы целовались, да?

Маришка моргнула.

«Вы целовались» – эти слова, слетевшие с губ подружки, сказаны были так деловито, будто бы… будто бы…

Они привели в чувство.

– Ты можешь мне… – тем временем продолжала Настасья.

Это было так… слишком. Всё это.

– Замолчи. – Ковальчик хотела крикнуть, а получилось какое-то сдавленное хрипение.

Жалкое. Как она сама.

– Почему? – Настя понизила голос, успокаивающе кладя ладонь Маришке на колено. Но та быстро сбросила её руку своей. – Ну пег'естань… Пг'иходится всё клещами вытягивать, ну в самом же деле…

– Ты не в себе или что? – прошипела Маришка, переводя на неё взгляд.

– Не надобно тут на мне злобу сг'ывать, – Настя скорчила такое оскорблённое лицо, что в груди Маришки заклокотала… злость?

Нет, скорее…

– Не я виновата в том, что вы не умеете пг'ятаться!

Она… Кажется, действительно ничего не понимала. Её смекалистая, хитрая, умная Настя. Порола такую чушь.

Почему?

– Я… Всевышние… – Маришка на миг прикрыла глаза.

– Ты можешь мне всё г'ассказать. Не хочу вег'ить в то, что все тут болта…

– Не хочу говорить об этом.

Ковальчик пыталась быть спокойной. Пыталась не видеть в Настином любопытстве подвоха, издёвки… Ничего такого. Этого и не могло быть, ведь Настя… никогда не была тем человеком, что издевался над ней.

– Но… – снова попыталась подружка.

И Маришка не выдержала:

– Пожалуйста! – голос был ломким, каким-то неправильным. А всё равно возглас получился громким. – Просто замолчи же уже!

Слишком громким.

Маришка не хотела бы замечать, да всё равно не получалось – гул вокруг стал стихать. Потому что теперь они… переставали разговаривать.

– Пг'екг'асно! – Настя вдруг швырнула ложку в миску, и столешница усеялась каплями похлёбки.

Теперь они слушали.

– Прекрасно! – вторила Ковальчик, с остервенением принявшись оттирать подол, на который похлёбка тоже попала.

– Я пг'осто хотела… – Настя, слава Всевышним, тоже приметила стихнувших приютских, устремивших на них свои взоры. Но это, разумеется, не заставило её саму замолчать. – Г’азве он не нг'авится тебе? Я имею в виду…

– Нравится мне? – Ковальчик резко наклонилась к самому лицу подружки, едва не сталкиваясь с ней носами. – Ты что, глухая, я не пойму? Ты слышала вообще, что они все говорят?

– Поболтают и пег'естанут! – отрезала Настя, обиженно кривя губы. – А я-то не слепая, знаешь? Я видела, как ты на него смотг'ишь.

– Я не хочу говорить об этом, поймёшь ты уже или нет?! – прошипела Маришка, уставившись прямо подружке в глаза.

Настя молча выдержала её взгляд. Долгих несколько секунд, совсем не мигая, словно неживая. Словно кукла… Затем подружка хлопнула глазами и вдруг примирительно, как ни в чем не бывало улыбнулась.

Всего доля мгновения, а лицо её вдруг так переменилось… Маришка отпрянула.

А Настины губы складывались в «а» и «о», из них вылетали слова. Сказанные тоном весёлым и беззаботным:

– А меня сегодня Александг' на чег'даке подкаг'аулил, пг'едставляешь? – она чуть понизила голос. – Я там убиг'аться должна была, а он меня ка-ак напугает! Вот же дуг'ачок…

Маришка так опешила, что перестала даже замечать гробовую тишину вокруг. Она таращилась на подружку. А происходящее казалось всё более и более неправдоподобным. Настолько, что на миг приютской подумалось:

«Хоть бы всё это было сном…»

А Настя тем временем рассказывала об их с Александром недавней встрече. Щебетала без умолку, восторженно и тихо, пока голос её не затерялся во вновь поднявшемся всеобщем гуле, когда Маришка опять погрузилась в свои невесёлые мысли.

«Умалишённая…» – промелькнуло у Ковальчик в голове.

Казалось, от пустой, возбуждённой болтовни подружку не способно было отвлечь ничто и никогда. Ковальчик отказывалась слушать её дальше. Просто не могла. И вместо того пришлось вслушиваться в мерзкую болтовню вокруг.

То ещё удовольствие.

«Мерзавка», «дрянь…» – бесконечная вереница ругательств. Ничего нового. Однако…

– Прекрати это, слышишь?

Однако Маришка сумела в какой-то момент различить приглушённое шипение Александра. Она скосила глаза на приютского, на миг подумавши, будто обратился он к ней. Но покрывшийся тёмными бурыми пятнами, он смотрел совсем не на неё. На Володю.

Маришка быстро отвела взгляд. С момента, как обнаружили их в кладовой, полнившейся мышеловами, Володя больше не сказал ей ни слова. Ни тогда, когда Анфиса, громко отчитав её в коридоре и огласив предстоящее вечером наказание, заперла девчонку в каморке – той самой, где накануне бинтовала ей ногу. Ни тогда, когда велено было выстроиться к обеду, ни на самой трапезе.

Ссутулившись над похлёбкой, он не отвечал на колкие вопросы остальных, не принимал участие в «побиении Маришки камнями» – пока словесными, но кто знал, как скоро они превратятся в настоящие удары. Он не проронил ни слова – ни в обвинение Маришки, ни в оправдание. Он молчал, и только желваки ходили на его побелевших щеках. По крайней мере тогда, когда Ковальчик на него смотрела. А она не то чтобы часто удостаивала его взглядами.

«Навье отродье…»

– Ты не понимаешь, чем это закончится? – не унимался Александр. – Скажи им заткнуться!

Но его дружок никак не реагировал. По крайней мере, краем глаза Маришка видела, что силуэт его по-прежнему неподвижен.

– Володя!

– Я сам разберусь, что мне делать! – рявкнул цыганский ублюдок в ответ.

И Маришка, как бы ни хотела сдержаться, а всё равно дёрнулась от его тона.

Володя был… в ярости?

«На меня? Он злится на меня?!»

Уголки глаз предательски защипало, а безликий гул вокруг окончательно распался на голоса. Зазвучали разборчивей фразы, слова. Которые не хотелось слышать. И Маришка зажмурилась, пытаясь вновь в голове соединить их воедино. Не слышать. Не различать. Но не получалось.

– Я не желаю есть с ней за одним столом. Это прогневит Мокошь. Господин учитель должен её отсадить!

– Пущай на полу ест, пущай словно псина…

То были девчоночьи голоса – приютская знала, от них ей придётся хуже всего. Так всегда было. Девочки… почему-то девочки особенно любили донимать «Мокошиных изменниц».

– Не смейте с ней заговаривать. Всевышняя не прощает изменниц, а коли заговоришь с нею – тоже станешь изменницей!

У Маришки чесались щёки. Она не замечала сперва. А когда прикоснулась к ним пальцами, под ногти скользнула влага. Она нащупала собственные слёзы. Она… плакала, и сама не знала, давно ли.

Приютская поспешила стереть дорожки слёз рукавом.

– Эй, ну чего ты? – Настя прервала свой нескончаемый поток восторгов.

Маришка не ответила. Ей вообще-то хотелось вскочить на ноги и закричать громко, на всю залу: «Я ни в чем не виновата! Ничего там не было!»

Завопить об Анфисиной клевете. О бессовестном Володином молчании. Но вместо того продолжала твердить себе: «Не смей оправдываться. Оправдываясь, ты признаёшь вину».

И она не смела. Потому что ей действительно было не за что оправдываться. Потому что она ни в чём не была виновата. Кроме разве что того, что ей взбрело в голову поиграть с Навьими крысёнышами в глупые «туки-та».

Отчего молчал Володя?

Маришка снова позволила себе покоситься на него.

«Кто ты – поборник справедливости или простой очковтиратель?» – однажды на уроке насмешливо поинтересовался у него господин Яков.

А Володя ничего тогда не ответил. Посчитал, по всей видимости, это ниже своего достоинства. Как и теперь, вероятно.

«Почему ты молчишь?»

Приютская против воли засунула в рот ложку похлёбки.

Володя молчит. Не присоединяется ни к стану остальных, ни к её собственному. Он словно повис где-то посередине – ни вашим, ни нашим. И оттого казался теперь он Маришке ещё более мерзким. Трусливым.

«Цыганское отродье, каким был, таким остался».

От яркого солнца всё-всё перед глазами: и трава, и деревья, и забор – приобретает тусклый, белёсый оттенок, будто припудренное мукой.

Маришка играет у крыльца – острым камнем режет на мелкие части грубые стебли лопуха. Тоже совсем не зелёные, а какие-то серые. Маришка сильно щурит глаза от света. Он такой резкий, колючий.

Калитка открывается с жалобным скрипом, и третий раз за неделю заводят их – беспризорников. «Уличных крыс» – как любит называть их сторож.

Сегодня – это пара мальчишек: один совсем чернявый, будто цыган, а второй белобрысый, безбровый. Сине-розовые от побоев, они кажутся одних лет с Маришкой. Или чуть старше?

– Опять облавники, что ли? – удивляется Варвара, когда часом позже приютские заканчивают обеденную молитву и принимаются за куриный бульон. – Так их много уже, кошмар…

«Облавниками» называют беспризорников – в основном мальчишек, – поступающих в приют прямиком из полицейского омнибуса. С приходом нового губернатора облавы на воровские общины сильно участились, и приюты трещат по швам от наплыва новых постояльцев.

– Та нет, я слышал господин учитель нашёл их прямо на улице, – бубнит Серый, без энтузиазма переливая бульон с ложки обратно в тарелку. – Чуть не померли с голоду.

– Тёмный похож на цыгана! – шепчет Маришка, украдкой рассматривая новеньких.

– Он и есть цыган, дурёха, – кривится Варвара. – Гляди на ухо. Фу!

В ухе у новенького блестит серьга – круглая и золотая. Маришка от ужаса округляет глаза:

– Но цыгане же безбожники…

– Авось, переучат. Но я всё равно дружить с ним не буду.

Цыганёнка на самом деле зовут Вилош – так он говорит приютским мальчишкам, – но господин учитель и волхвы всем велят называть его Володимиром, или Володей.

«Кто станет новенького кликать иначе, будет мной лично порот», – говорит Яков. А вот брату его (совсем, кстати, на цыгана не похожему) имя оставляют – Александр. Потому что оно совсем и не цыганское, а обыкновенное. С таким можно жить.

Володя Маришке не нравится. Он какой-то весь грязный, всклокоченный, и волосы у него уже седеют – имеется преогромный белый клок у виска. А ведь ему всего семь. А ещё к вечеру их первого дня в приюте учитель выдрал из его уха серьгу. Теперь мочка разорвана на две части, это выглядит премерзко…

Володя оказывается любителем покомандовать. И – что странно, ведь он цыганёнок – все его начинают слушать. Под его обаяние – и откуда оно только взялось? – попадают все-все младшегодки, даже отпетые хулиганы.

А ещё он вечно лезет на рожон, заступаясь за малышню перед старшими, за что потом получает батогами по спине или кулаком в рожу. Младшие мальчишки считают его за это едва ли не идолом. Настоящим смельчаком. Да только всё, что он вытворяет – Маришка в том уверена, – на самом-то деле не от сердца, а напоказ. Хочет власти набраться. Цыганёнок, как и все его породы – жутко вертлявый. Умный, хитрый и злой. И ни единого поступка не совершает он просто так.

Маришка старается держаться от него подальше. Но не выходит.

Володя быстро замечает её отчуждённость. И набрасывается, как бешеный пёс на кусок мяса. Ему не нравится, что есть среди младших кто-то ему противящийся.

– Чего это я так тебе не нравлюсь, а? – говорит он, как-то зажав Маришку между партами после класса чистописания. – Рожей для тебя, что ль, не вышел? Али кожей?

– Чего в том такого, чтоб кому-то не нравиться? – бурчит в ответ Маришка, пытаясь выскользнуть в коридор. – Я-то ведь всем подряд тоже не нравлюсь.

– Мне-то уж точно, – мальчишка с силой толкает приютскую, и та, напоровшись на угол парты, нелепо крякает.

– Гусыня!

От обиды и боли Маришку вдруг одолевает такая лютая злоба, что с губ против воли срывается:

– Отродье цыганское!

Слова эти… давно крутятся на языке. Уж больно часто слышит она их от старших – мальчишек-выпускников, прислужников приюта, даже учителей…

Но они-то делают это втихую, за спиной цыганёнка. А вот она…

Володины глаза округляются как два золотника. И Маришка становится первой, кому за те слова приходится заплатить.

Цыганское отродье хорошенько её лупит, и чёрные синяки скорбным напоминанием о собственной глупости ещё долго украшают бледное девчоночье лицо. Пока не сменяются новыми, куда более уродливыми и многочисленными. Подарками от выпускниц – за бусики…

– Да завалите уже! – рявкнул Володя, и Маришка, вздрогнув, вскинула голову.

Дважды ему повторять не пришлось, вся обеденная зала вылупилась на него в полном безмолвии. Даже Настя перестала болтать.

– Не забывайся, щенок! – Анфиса приподнялась с учительского места, на котором с чего-то решилась сидеть.

Её лицо стремительно набралось краски, ноздри подрагивали от возмущения.

Приютский не одарил её даже взглядом. Он по-прежнему смотрел в свою миску. И только желваки, перекатывающиеся по щекам, выдавали, как сильно тот зол.

Маришка попыталась сглотнуть ком в горле, но тот всё никак не хотел проскальзывать ниже по глотке. Она не могла отвести глаз от Володи. В груди… глупо-преглупо затеплилась надежда.

Она успела вовремя пресечь это в себе.

Володя ничего больше не стал говорить. Не удосужился даже одарить залу взглядом – как бы сделал обыкновенно, желая увидеть воздействие, произведённое собственными словами. Продолжил молча сидеть, будто был здесь и не здесь одновременно.

И тогда понемногу сиротский гул стал возвращаться. Сначала они принялись перешёптываться, поглядывая на Володю хоть и с опаской, но до ужаса любопытно. Ежели что – они хорошо знали – он мог кому-то и засадить. Однако затем, определив, что никакой угрозы больше от того не исходит, приютские и вовсе загалдели во весь голос.

Словно проклятый птичий базар.

– Он заступится за тебя, – восторженно пообещала Настя, пихнув подругу в бок. – Я увег'ена, вот увидишь! И ты наконец пег'естанешь киснуть. Сег'ьёзно, на тебе лица нет. Нельзя так, ты показываешь свою слабость.

Анфису вновь поднявшееся возбуждённое жужжание, казалось, совершенно не тревожило. Маришка покосилась на неё и была неприятно удивлена, что взгляд, коим служанка окидывала обеденную залу, был далёк от раздражённого. Будто бы даже наоборот.

Она была… довольна?

«Ей будто то и нужно…»

В иной раз Маришка сразу же бы поделилась наблюдением с Настей. Но сейчас… Сейчас ни ей самой, ни подруге было совсем не до того.

Настино ненормальное воодушевление лишь подбрасывало головешек в костёр. Она просто… не замечала очевидного, не уделяла тому никакого внимания и… Маришкиному самообладанию близился конец – от обиды и стыда уже жгло горло.

Она несколько раз бросала на подругу долгие взгляды в надежде, что та наконец замолчит и увидит, что происходит вокруг. Но Настя продолжала болтать обо всём на свете, кроме того, что действительно должно было её тревожить.

– Я сказал, заткнитесь! – прошло минут десять, прежде чем зала огласилась новым Володиным воплем. Он даже поднялся на ноги.

«Скажите пожалуйста…» – Маришка стиснула край столешницы.

От резкого его движения стол подпрыгнул, и миска приютского перевернулась. Маришка вновь повернулась к Володе, да только глаза её больше не блестели надеждой. Много чести.

Их взгляды на мгновение скрестились. У Маришки защемило в груди.

«Ну же, скажи же им, – почти закричала она. Почти. – Скажи им, не было ничего!»

Он отвёл глаза.

«Ублюдок…»

Маришка отвернулась, сжимая пальцы в кулаки под столешницей.

Служанка вновь поднялась со своего места. Лицо её побагровело, а довольное выражение сменилось гримасой. Уставившись на мальчишку, она ткнула пальцем в сторону двери и прошипела: «Пшёл вон!»

Подчиниться служанке? Володя? Нет-нет.

Бывало, учителю приходилось волоком тащить приютского прочь из трапезной, причём за куда более тяжкие проступки. Гордый, невозмутимый, цыганёнок до последнего оставался в глазах приспешников победителем. Но на этот раз всё было не так.

Зыркнув на Анфису злобно, но бессильно, словно голодная псина на торговку мясом, Володя…

Повиновался. Ни слова наперекор.

Он перешагнул скамью и быстро вышел из залы. Не обернулся ни на оклик Александра, ни на удивлённое сиротское: «Эй, что с тобой?»

«Трус». – Маришка выпрямила спину.

Теперь и она не глядела по сторонам, а уставилась перед собой, до белизны сжимая трясущиеся губы.

* * *

К вечеру пошёл снег. Впервые так рано на памяти приютских. Снег снова напомнил им, как далеко забрались они от прежнего дома. Но на этот раз он не дарил сиротам никакого ощущения близкого праздника солнцестояния, никакой надежды на скорые прогулки на коньках.

Нынешний снег был всего лишь предвестником жестоких холодов. И… возможно, чего-то ещё – пока не понятного, но так и витающего в воздухе.

Господин учитель вернулся к ужину. Ещё более хмурый и неразговорчивый, чем обыкновенно. О Танюше в деревне не слышали.

Весть о произошедшем в кладовке была воспринята Яковом почти безразлично. Ушедший глубоко в свои мысли, он трапезничал молча, ни разу не взглянув ни на Володю, ни на Маришку. Случаи, подобные этому, происходили не то чтобы редко. И обыкновенно вызывали у Якова праведный гнев. Но не в этот раз.

Нарушив сложившийся порядок, Анфиса распорядилась всем собраться на порку после ужина. Яков никак на то не отреагировал. Но, вероятно, тоже не посчитал нужным ждать до рассвета.

«Старый козёл». – Володя шёл на порку с тяжёлым сердцем.

Из-за испортившейся погоды показательное наказание Анфиса предложила проводить в парадной зале.

Володя шаркал по полу старыми казёнными туфлями. И подошва, и так отходившая на носке, морщилась гармошкой под пальцами.

Маришке… пришлось стать жертвой. Вынужденной. Необходимой.

«Во благо».

Ради общей их безопасности. Общих интересов.

И Володя с радостью бы принял наказание сам – сплошь зарубцевавшаяся от вечных побоев спина давно потеряла чувствительность к учительским розгам. Он не видел в этом ничего зазорного – одной поркой больше, одной меньше. Это никогда ничего не меняло. Для него. И едва ли для кого бы то ни было ещё. Порка есть порка.

Но перевести на себя стрелки было невозможно. Назовись хоть насильником – здесь ничего бы это не изменило. Это ведь тебе не свобода и не знатные барышни. По приютским правилам – по правилам обычного люда – девица всегда была прежде всего во всём повинна сама. Так уж заведено. Так было всегда. Волхвы говорили, что такие путаются с нежитью. Гуляют по ночам. Всё якобы из-за этого.

Так что покрывать их обоих – что уж теперь сделаешь – придётся Маришкиной, а не Володиной спине. В том нет его вины. Совсем нисколько. Он знал это так чётко, как знал, что соль солёная, а мёд сладкий. Но всё равно чувствовал себя… непривычно паршиво.

И ему это совсем не нравилось.

И ему пришлось буквально заставлять себя думать о другом. Ведь это «другое» было куда важнее. И у него неплохо получалось. Потому что… Потому что, да упырь задери, и несчастная Маришкина спина, гордость, шепотки других воспитанников – всё это ни шло ни в какое сравнение с тем… открытием, что им удалось совершить. Им двоим. Вот только Ковальчик, казалось, об этом совсем позабыла.

Он ведь её спас. Его хлипенький, наспех слепленный план… Он… сработал.

Застав за развратом, их не заподозрили в кое-чём куда-куда… худшем. В знании. Услышанное, до поры до времени задвинутое на задворки сознания, обретало в его голове всё новые и новые смыслы, обрастало подробностями, домыслами, вопросами. Клокотало внутри, вызывало бурю эмоций, настоящее головокружение. И одновременно с тем – глухой, тупой страх. Какой он не привык часто испытывать. Какой вгрызся во внутренности его лишь однажды, когда умер дадо, когда…

«Её спина заживёт».

В конце концов, розги не топор. Позорного столба в зале, конечно, не имелось. Так что, избавившись от платья и спустив до пояса нижнюю рубаху, Маришке пришлось лечь на скамью, услужливо выдвинутую Анфисой в центр.

Большинство приютских тут же уставились в пол. Негласным уговором было никогда не смотреть – на месте поротого мог оказаться любой из них. Да и зрелище это не назовёшь приятным.

Но учитель всё не приходил.

И тихие перешёптывания воспитанников, окруживших скамью, зародившиеся едва слышными, осторожными, переросли в жужжание. В ропот.

Володя скользнул быстрым взглядом по белой Маришкиной спине. На той виднелась красная полоса. Довольно свежий удар – откуда бы он мог взяться? Насколько помнил приютский, девчонку давно не пороли.

Светлую Маришкину голую кожу покрывали мурашки. В зале было холодно. Хотя довольно сносно – на Володин взгляд.

И всё же от вида обнаженной спины Ковальчик, его плечи и шея тоже покрылись гусиной кожей. А лицу стало жарко.

Володя отвел взгляд. И тихо сглотнул.

Приютские нервничали. Мялись с ноги на ногу, гудели вполголоса.

«Где учитель?» – доносилось со всех сторон.

Володя тоже задавал себе этот вопрос. Отсутствие Якова его нервировало. Как, вероятно, нервировало и Анфису.

«Где же ты? – Володя теребил зубами шрам на губе. – Старый козёл».

Внезапный свист розги, рассёкший воздух, заставил их всех замолчать. Капли воды окропили первый ряд замерших наблюдателей.

Анфиса снова опустила розгу в ведро с водой.

Володя сжал зубы, следя за движением её руки. Анфиса решила не дожидаться учителя? Были ли у неё на это полномочия?

Служанка ударила снова. Маришка зашипела. Влажные прутики секли куда больнее сухих. Маришка зашипела. Но не более.

«Умная, храбрая девочка», – подумал Володя, снова переводя взгляд на Анфису.

Стоило ли вмешаться? Требовать дождаться учителя? Володя так не думал. Володя считал, что Анфисино внимание – последнее, что им сейчас было нужно.

На бледной, даже белой в тусклом жёлтом свете светильников, спине Ковальчик наливались розовым изогнутые полосы.

Свист – всегда предвестник удара. И новый мокрый шлепок. Свист. И новый удар.

Маришкино лицо кривилось, сквозь стиснутые зубы изредка вырывались сдавленные вздохи. Не более того.

Не более того.

Володя жевал губы. Стараясь ни на что не смотреть, ничего не слышать, он делал вид, будто наблюдает за остальными. Но на самом деле его мысли уже спешно уносились куда-то совсем далеко – в каморку с мышеловами, за дверью которой шептались домоприслужницы.

– Довольно! – прогремел у них за спиною голос…

Учителя.

Володя резво обернулся, окидывая его – приближающегося к ним широким и чеканным шагом – заинтересованным взглядом.

– Вам этого не дозволялось, – учитель говорил не громко, в словах не сквозило, как и обыкновенно, совсем никаких эмоций, но глаза…

Его глаза были способны заставить покрыться льдом сутулую служанкину фигуру. Обратить снегуркой, а затем расколоть вдребезги, как фарфоровую заморскую вазочку из барской опочивальни.

– П-простите-с, – Анфиса отшатнулась на добрый шаг от Маришки. – Вы изволили-с задержаться, и я…

– Пшла прочь! – прошипел Яков.

И Володя против воли почувствовал ядом растекающееся внутри уважение.

– Но…

Служанке вздумалось перечить – и то было презабавно. Никто никогда не выходил победителем из споров с господином учителем. А Анфиса… Анфиса много себе позволяла – вот что думал Володя. И это было престранно. И это… тревожило его.

– Спектакль окончен, – Яков начисто проигнорировал служанку, окидывая долгим взглядом собравшихся подопечных. – Всем спать.

Он шагнул к скамье, и приютские перед ним расступились. Яков схватил шиворот Маришкиной рубахи, болтающейся на пояснице, и рванул вверх:

– Поднимайся, – велел он, глядя прямо в её раскрасневшееся и влажное от слёз лицо. Она таращилась на него в ответ в немом удивлении. – Отправляйся в постель.

И если бы Володины брови могли подняться выше, оказались бы давно на макушке. Учитель…

Просто отпустил её.

И надо ли говорить, что такого никогда не случалось?

Ночью снег пошёл сильней. Белый, плотный саван укрыл все островки чёрной земли, что ещё виднелись днём. Теперь, если поглядеть в окно, можно было увидеть одни лишь оттенки белого и серого – и совсем никакого цвета, будто кто-то залепил окна полупрозрачной рисовой бумагой.

Настя уже спала, а вот Маришка всё никак не могла.

Она лежала на животе – спина, хоть и истерзанная куда менее сильно, чем обыкновенно, а всё же болела. Приютская не плакала – ни сил, ни слёз больше в ней не осталось. Она только смотрела стеклянными глазами в окно на крупные, будто перья, снежные хлопья. И почти не мигала.

А они всё падали и падали вниз.

Маришку съедала обида. Выжигала всё изнутри, оставляя только зудящую пустоту. Пустошь.

Маришке было… так жаль себя. Она так люто сейчас ненавидела каждого, каждого из их крысиной приютской общины…

Варвара весь вечер на весь коридор верещала о том, как легко Маришка раздвинет ноги перед каждым, кто только пожелает. Саяра приглашала мальчишек заглянуть ночью в Маришкину комнату. Терёша, давясь смехом, предложил ей перочинный ножик, каким играл в «ножички», в обмен на то, что она «поблудит» и с ним тоже. Александр не казал носа из комнаты с самого того странного происшествия в парадной зале. Ни он, ни Володя не мешали всем остальным донимать Ковальчик бесконечными стуками в дверь, хохотом и обидными окликами. Володя вообще…

«Цыганское отродье. Ублюдок».

Маришка так сильно всех их ненавидела, что от злости то и дело с такой силой сжимала челюсти, что те щёлкали, как ореховая скорлупа под каблуком.

«Чтоб ты сдох!»

Маришке было так горько, так гадко, что даже глядящая из-под кроватей темнота сейчас совсем не пугала. Пару раз Ковальчик даже ловила себя на мысли, что вылези оттуда умертвие, накинься и растерзай её – то будет лишь одолжением. Избавлением от всего, через что ещё только предстоит пройти.

«Убей же меня наконец ну! Давай, жри… Как сожрала Танюшу, вонючая ты тварь…»

Снег за окном всё усиливался. Белые хлопья яростно атаковали стекло – будто вторя Маришкиному настроению.

И всё, чего Ковальчик сейчас хотелось, – сбежать наконец из проклятого этого дома подальше.

Настя заскулила во сне. Подруга всегда мучилась кошмарами в плохую погоду. Маришка не сразу обратила на неё внимание, а когда оторвала взгляд от снежной бури, заметила, как в холодном ночном свете влажно блестят Настины щёки.

Подружка весь день трещала, будто заведённая кукла. Несколько раз пыталась разузнать подробности случившегося в каморке с Володей. А когда наконец отвязалась, то стала болтать о такой несусветной ерунде, что хотелось её отлупить. Да-да. Настя пустословила обо всём подряд, только не о том унижении, что пришлось пережить Маришке. А тем временем отныне каждый в доме кликал её не иначе, как Мокошиной изменницей.

– Я-то тебя таковой не считаю, – сообщила Настя за ужином перед поркой. – Мне вообще все г'авно, хоть ежели бы со всеми пег'емиловалась. Давай-ка, ешь похлёбку. Тебе силы потг'ебны…

От её деланого спокойствия и нестихающего дружелюбия Маришке становилось тошно. На деле то, кем бы её ни считала Настя, не играло вообще никакой роли. Она не выказывала ни настоящей поддержки, ни прямого осуждения. Ситуация с Володей её будто бы вообще не тревожила. Сильно сетовала Настя лишь из-за порки – называла это совершенно несправедливым. Но и то лишь потому, что «у всех есть пг'аво на любовь!».

Смешно.

А после того как Яков вмешался в Анфисину гнусную самодеятельность, после того как отпустил их всех спать – впервые отменил порку, – Настя и вовсе залилась соловьём о несказанном Маришкином везении.

Везении, серьёзно?

В конце концов, Ковальчик просто отчаялась ожидать от неё чего-то иного. Просто перестала принимать участие в фарсе, поданном под соусом дружеской беседы.

Настя, вероятно, просто поехала головой.

Как можно было настолько закрывать на всё глаза?

Или вот: перед тем как отправиться спать, подружка ни с того ни с сего возьми да скажи, что в этом доме ей почему-то «даже каплю тепег'ь нг'авится». И дело было даже не в том, насколько невероятными показались Маришке эти слова. А в том, как внезапно тема беседы о мальчиках и учительском добродушии перекочевала на это.

Настя заявила, поглаживая пальчиками изголовье кушетки, будто чувствует себя немного обедневшей княжной, да и вообще у места этого «такая дг'евняя истог'ия», что если бы стены могли болтать, то она с удовольствием бы их послушала.

О, Маришка бы тоже послушала. Скольких несчастных этим стенам уже удосужилось сожрать.

И в чём могло быть дело? Старый княжеский дом сумел очаровать Настастью? Не для того ли, чтобы помешать Маришке сбежать?

Дом и сам был Навьим творением? Обладал… разумом?

Маришка поморщилась. Мысли её были странными, да вот только избавиться от догадок о том, будто мерзкая княжеская усадьба потихоньку влияет на каждого из новых своих обитателей, было невозможно, не хотели они так просто убираться из головы. Потому что все… все… они вели себя здесь как-то иначе. Будто пустошь да пустой старый особняк оголяли в каждом совершенно какие-то глубоко запрятанные, но, без сомнений, худшие черты.

Кроме разве что Якова. Учитель стал проявлять здесь к ним какое-то неожиданное терпение. Да только и это было престранно.

За старой деревянной оконной рамой, усеянной паутиной трещин поверх слоя белой краски, снега становились всё больше и больше.

Маришка мечтала хотя бы задремать. Но длинные борозды, оставленные на спине розгой, болели. Но обзывательства, бросаемые другими воспитанниками в спину, эхом перекатывались в голове. Но Володино молчание, но Настина отчуждённость, но странное поведение Якова, но увиденное в первую ночь чудовище не позволяли ей сосредоточиться даже на привычной молитве.

Она лежала, смежив веки так плотно, что перед глазами танцевали чёрные пятна. И всё, что она могла делать, – думать. Думать, думать и думать. Пока в один миг слух, натренированный годами приютской жизни, не уловил мягкие шаги за дверью.

Мягкие… шаги.

«Всевышние».

Маришка как-то обречённо-нехотя распахнула глаза. Кто-то шёл по коридору. Хрустящий под ногами сор выдавал уверенную, твёрдую поступь.

«Уж мертвецы-то так не ходят. Наверное…»

Приютская приподнялась на локтях:

– Настя!

Подруга не отзывалась, свернувшись калачиком под тонким одеялом. Слёзы на щеках уже высохли, она выглядела вполне умиротворённой.

– Настя!

«Нечестивый бы тебя побрал!»

Маришка невероятным усилием воли заставила себя сесть на кровати. От вспышки боли, когда воспалённая кожа на изувеченной спине натянулась, она зашипела.

Сморгнув пелену, приютская схватила подушку и швырнула её на другой конец комнаты:

– Настя!

Подушка угодила той прямиком в лицо, и в следующий миг девочка подскочила на кровати, взъерошенная и перепуганная, как ворона в грозу.

– Кто-то идёт, – шепнула Маришка, указывая пальцем на дверь.

– Ты в своём уме?! – голос у Насти был хриплым и громким.

– Не ори! – зашипела на неё подруга.

– Зачем ты?..

– Там кто-то есть!

– Что? И что?

«Действительно – и что?» – едко подумала Ковальчик. И сделала большие глаза.

Настя, вздохнув, спустила ноги с кровати и на цыпочках прокралась к двери. Спросонья она двигалась неуклюже. Так на себя непохоже.

– Нет, не открывай! – запротестовала Маришка, тоже выползая из-под одеяла.

Но подружка только наклонилась и приложила ухо к замочной скважине. А в следующий миг отпрянула, и, повернувшись к соседке, одними губами произнесла:

– Там кто-то за дверью…

«Да что ты?!» – хотелось рявкнуть Ковальчик, но она не успела.

Потому что над Настасьиной головой вдруг дрогнула дверная ручка. И девушка осела на пол.

– Отойди! – зашипела Маришка.

Но было поздно. Подружка замерла, как испуганная коровёнка. А дверь неспешно – вершок за вершком – принялась отворяться. Настя так и застыла на месте, не в силах оторвать от неё выпученных глаз.

Дверь с глухим стуком ударилась о её лодыжки. И Маришка скрипнула зубами.

На пороге стоял всего лишь Володя. За спиной которого, точно верный пёс, маячил Александр. Даже Нечестивому Ковальчик порадовалась бы, пожалуй, в тот миг куда больше.

Она молча глядела на него, опускаясь обратно на кровать.

Хотелось выплюнуть: «Убирайся», да больно много чести. Ей и полслова для него было жалко.

Приютские проскользнули в комнату. Последний тихонько прикрыл за собой дверь.

– Я… я пришёл поговорить.

Маришка фыркнула.

Володя остановился посреди комнаты. И Маришка скрестила руки на груди. Глаза – будто две щёлочки.

– И извиниться…

Володя не умел извиняться. Делал он это скомканно и явно нехотя, избегая смотреть в глаза. Его взгляд блуждал по всей комнатушке, но с Маришкиного лица соскальзывал, будто то было натёрто мылом. «Порка… нам тут не впервой ведь…» – Ковальчик захотелось съездить ему кулаком по лицу. «Ты держалась неплохо…» – хотелось услышать, как на пол сыплются выбитые зубы. «Я не мог ничего сделать… ты же знаешь… ты девчонка и…» – хотелось, чтобы он вообще никогда ничего не смог ей больше сказать. Никому.

При всём при этом Володя постоянно теребил карманы брюк и покрывался розовыми пятнами – в скудном ночном свете едва различимыми. Сама Ковальчик всё время, пока он давил из себя извинения, молчала вопреки всем кружащим голову кровожадным мыслям. Рассматривала ногти, отдирала заусенцы, губами собирала выступающую кровь.

В оконные щели просачивался ветер. Задирал уголки простыней, свисающих с матрасов, форменные коричневые платья, перекинутые через изголовье, скрипел створками окон.

Настя с Александром не вмешивались – тихонько сидели у первой на кровати, лишь изредка обмениваясь многозначительными взглядами. Накануне перед сном после заявления о том, как прекрасен, оказывается, их новый дом, Настя сказала, что Володя просто «влюблён». Что Володя «пг'осто не понимает, как себя вести».

Маришка была с ней не согласна. Однако, даже несмотря на обиду и… что-то ещё, что-то ужасно противное и колкое, ей бы… наверное, хотелось бы в это поверить.

И всё же часть её – самая разумная, конечно, – твёрдо знала: то, что произошло между ними в кладовой, не имело ничего общего с чувствами. И дальнейшее бездействие Володи только то подтвердило.

– Кончай уже расшаркиваться, – наконец не выдержала она. – Мы оба знаем, ты просто спасал свою шкуру.

– Свою? – Володя перешёл в нападение молниеносно, будто только и ждал повода. – Ага… То есть только свою?

– А похоже, чтобы моя была цела? – оскалилась девушка.

Сильный поток ветра со свистом ворвался в комнату, снаружи ставни так сильно ударились о стекло, что оно задребезжало. Будь Маришка чуть помладше, решила бы, что это она управляет погодой. Так прелестно подходила она под её настроение…

– Эй, не нужно новых ссог', пг'ошу вас…

Но на Настю не обратили внимания.

– А ты пораскинь немного куриными своими мозгами. – Володя убрал руки в карманы. – Полагаешь, отделались бы розгами, узнай они, что мы слышали?

Парень был груб, и глаза его блестели злостью, но нельзя было не заметить – он доволен. Разговор перешёл наконец в нужное ему русло.

«Он пришёл сюда не прощения просить», – подумалось тогда Маришке, и злость с новой силой ударила в голову:

– Полагаю, мне бы не пришлось тогда отдуваться в одиночку!

– Тупая, самовлюблённая гусыня… – насмешливо протянул он. – Начнёшь ты когда-нибудь думать хоть о ком-то, кроме себя?

– Это ты мне говоришь?!

Володя оскалился:

– Нельзя было, чтоб они узнали.

– Узнали – что? – встряла Настя, поднимаясь с кровати.

Александр предостерегающе перехватил её локоть.

Маришка подошла к Володе вплотную и выплюнула ему в лицо:

– Из-за тебя меня считают потаскухой!

Он и бровью не повёл, глядя на неё сверху вниз. В темноте ободки его болотно-зелёных радужек сделались совсем тонкими, остальное поглотила чернота зрачка.

– Какая разница, кто и кем тебя считает? – его верхняя губа дёрнулась. – Я спас нас от участи похуже.

– Ты спас только себя! – Маришка ударила его в плечо. – Ты меня подставил!

– Угомонитес-сь, – прошипел Александр. – Накличете сейчас Якова, явится по наши души, не поздоровится.

Маришка пропустила его слова мимо ушей, занося руку для нового удара. Но на этот раз Володя её перехватил.

– Я спас нас, – прошипел он в её пунцовое от ярости лицо.

Он злился. Конечно, злился. И Маришке было даже приятно – самую капельку, – что она не видит на его лице больше этого привычного, вышколенного, надменного безразличия.

– А что нам угрожало?! – она вырвала руку, от злости и не заметив, как отозвалась болью спина. – Анфисин праведный гнев? Ты совсем идиот? Ау! Меня высекли!

Володя вскинул брови – так комично…

– Ты, дура, совсем, что ль, ничего не услышала?!

Настя тихонько охнула, хитро прищуриваясь. Девушка медленно вывернула руку из Александровых пальцев. Её глаза сверкали возбуждённым любопытством.

Сплетни. Настя всегда была охоча до новых сплетен – они в приюте составляли значительную часть её жизни.

– Много там было слушать! – окрысилась Ковальчик.

– Ну разумеется. – Володя запустил пальцы в волосы и с досадой пнул ножку кровати.

– О чём вы говог'ите?! – Настя повысила голос, пытаясь привлечь наконец к себе внимание.

Александр шикнул на неё, потянув за локоть обратно на кровать.

– Да, разумеется! Я, знаешь ли, думала о том, что нам делать! – едко парировала Маришка.

Но лицо отчего-то обожгло стыдом при взгляде на едва не позеленевшего от раздражения Володю. Но это… быстро прошло. Она что, чего-то не услышала? Немудрено, она вообще не слушала дурацкую болтовню кухарки со служанкой. И он бы лучше думал о том, как им избежать… того, чего не получилось избежать. Вместо того, чтобы подслушивать.

– И как, надумала чего? – насмешливо поинтересовался Александр и получил за то предостерегающий Настин прищур.

Маришка бросила на него уничижающий взгляд.

В комнате повисла тишина. Ветер свистел сквозь щель в оконной раме.

Настя переминалась с ноги на ногу, как лошадь перед забегом, не вырывая локтя из рук Александра, но и не позволяя усадить себя назад. Она переводила недовольный взгляд с Маришки на Володю, явно не собираясь долго ждать, прежде чем они соизволят хоть что-то ей объяснить.

– О чём г'ечь? – не выдержав, прошептала она, обернувшись на Александра.

Тот мотнул головой: «Обожди немного».

Настя поджала губы и села. На лице её застыло оскорблённое выражение. Она смотрела на Маришку, и весь её вид так и кричал: «Почему ты ничего мне не рассказала?»

Маришка лишь раздражённо дёрнула плечом. Чтобы там ни плёл Володя, её, Маришкиного, прощения ему не видать.

В спальне сделалось так тихо, что слышен был чей-то храп за стеной.

Володя стоял неподвижно, отвернувшись к окну. По лицу скользили тени от летящего снега. Казалось, он вообще не собирался более ничего говорить.

«Ну помолчи ещё, идиот», – фыркнула про себя приютская.

После чего подошла к своей кровати и отогнула уголок тонкого матраса. Вытянув из-под него свёрток с табачными крошками, развернула его, поднесла к носу и втянула всё и разом. Голова закружилась, и ей наконец полегчало.

Даже жжение от розги чуть поутихло.

«И почему я не додумалась до этого раньше?»

Наказание

Если бы Маришке вернуться назад и оказаться на ирбитской ярмарке ещё хоть разок – тогда, в минувшем году или того раньше… Она украла бы не глиняную свистульку, не оловянную ложку и не золотой колокольчик, за который так больно исхлестали ладони розгой, что она несколько дней не могла толком писать задания. Это не стоило того совершенно. Да и где все эти «сокровища» были теперь? Нет-нет. Она бы поступила умнее, куда предусмотрительнее.

Маленькие и резные фигурки идолков. Ими торговали в каждом ряду, и подле прилавков всегда толпилось так много народу… Умыкнуть их не составило бы большого труда. А ведь деревянный комнатный пантеон имелся наверняка в каждом доме – богатом и бедном. Но только не у них – не в приюте. Отчего же мысль эта никогда раньше не приходила в голову?

Это, конечно, наверное, совсем грешно. Да только она вымолила бы прощение у того же маленького пантеона. И прямо сразу.

Велес… Маришка бы так хотела, чтобы сейчас Он её смог услышать.

– Ты издеваешься?

Голос Насти звучал отстранённо. Глаза были пустыми, лицо совсем ничего не выражало. Но подрагивающая нижняя губа разбивала тщательно удерживаемую маску безразличия.

– Это лишь предположение, ясно? – устало потёр глаза Володя.

Снегопад за окном кончился, и теперь серость окрестностей ничто не тревожило. На ветру только тихонько дребезжали оконные стёкла. Маришка сидела на холодном полу, поджав под себя ноги в перештопанных коричневых чулках и откинувшись на боковину кровати. От былых тревог и следа не осталось. Странно. Или нет… Совсем не странно.

Велес, им всем сейчас помочь мог лишь только Велес. Покровитель не только плодородия и богатства, но и ума, мудрости. Разума.

– Какая нелепица, пг'ости меня Всевышние…

Маришка с трудом подавила ухмылку. Внутри расцветало мрачное торжество. И так и хотелось прошептать: «А я говорила». Едва слышно, специально. Словно чтоб никто не заметил. Но, разумеется, чтобы услыхали все. Она догадалась, в чём было дело.

Она почти наслаждалась. Володино излияние мыслей – что за музыка для ушей. Он, Танюша, Настя, да и сама Маришка… Всё это…

«Я говорила. Говорила!»

Безбожие. Наука. Вольные газеты… Революционеры поступали именно так – заставляли их сомневаться. Подрывали веру в традиции, существовавшие многие столетия. Их общее прошлое. Говорили: «Нынешний Император – безумец». Говорили: «Нет никаких Навьих тварей, комендантский час просто предлог всех контролировать». Говорили: «Нет никаких Всевышних, прошлого государя умертвили за то, что он хотел открыть вам правду!»

«Ставьте всё под сомнение» – разве не это было одним из главных их лозунгов? Ничему не верить. Конечно. Ведь наука… ведь прогресс.

Не говорили ли революционеры на самом деле то, что нашёптывали им по ночам Навьи дети?

Они всем морочили голову.

И вот теперь все они здесь – в этом доме. В этом… «Паучьем княжестве». Готовы перегрызть друг другу глотки, только бы не слушать, не слышать. Всё ещё здесь, потому что надо ведь всё «ставить под сомнение».

Всевышние наказывали их за то, что посмели в них усомниться. Всевышние отвернулись от них.

Первой жертвой пала она сама. Конечно, она сама. Ведь как она посмела?…

Существо – ни живое, ни мёртвое – оно преследовало теперь Маришку. Неустанно. Во сне, в мыслях, наяву. Первой жертвой пала она сама. И никто ей не верит, теперь-то особенно. Вот её наказание – Всевышние оставили её. Бросили гнить в Навьем доме.

Да, вот так. Ведь несложно признать.

Но кто потом?

Настя. Разумеется, Настя. Припадочная, одержимая подружка – здесь, в этой усадьбе она порой походила… да-да, вот на кого! Маришка всё не могла взять в толк, что её так смущает, что крутится, танцует на самом кончике языка, на границе сознания. Но теперь-то она поняла. Настя здесь, в этом доме стала походить на себя из давнего прошлого – ту полоумную маленькую богачиху, что решила подарить несчастной бритоголовой сиротке краденую горлицу. Настроение её менялось теперь, словно осенний ветер, постоянно, порывисто. Она повадилась прикидываться, будто не помнит очевидных вещей. Или совсем их не замечает. Но… прикидываться ли?

Её лицо меняет порой выражений столько да так стремительно и невпопад, что и не уследить. И когда это началось? После первого припадка, конечно. Два дня назад.

Кто потом?

О, теперь-то пришла Володина очередь. Их главный неверный, отрицающий нечисть, отрицающий сам устой их жизни… оказался, какая ирония, тоже повержен тем, в чём неистово так сомневался.

Интересно, как много было здесь их ещё? Остальных, также павших жертвами дурного этого места? Прогневивших Всевышних. Заставивших весь Пантеон отвернуться от них.

Была ли одной из них и Танюша?

«Наверняка».

Вот чем был этот дом… Это «Паучье княжество».

Их наказанием.

Слишком много себе они позволяли, пряча под простынями мятые листки из свободных газет.

Княжеская усадьба, очевидно, должна была расквитаться с каждым по-своему. Само это место… Место преступления против Единого Бога и всего Пантеона. Место резни. Лобное место.

Всевышние бросили их наконец на растерзание всем тем Навьим тварям, к которым столько лет и так самозабвенно каждый из них так хотел прислушаться.

Губы сами собою искривились в улыбке. Её было до того сложно сдержать, что приютской то и дело приходилось закрывать лицо ладонями.

Она понимала так ясно, как дневной свет: никто из них – ни она, ни Володя, ни даже Настя – больше не были здесь собою прежними. Каждый проведённый в этом доме час, каждый день они… Менялись. Становились одержимы каждый своею идеей. Навязчивой. Тревожной. Теряли рассудок – вот на что она была готова поставить зуб.

«Быть может, хоть теперь-то мне удастся уговорить их бежать? – её сердце молотило, будто бы она уже бежала. – Бежать, а потом вымаливать, на коленях вымаливать прощение у Пантеона».

Убеди Володя остальных – а он то умеет, как никто другой, – его, конечно, послушают. Убеди Володя остальных – и ей не придётся уходить в одиночку. Одно его слово – и все эти тотчас же решатся свалить. Подальше от этого места. От мышеловов. Анфисы. Смотрителя. Твари, притаившейся под кроватью.

Володя, устроившийся сверху, на матрасе, касался коленом Маришкиного затылка. Остальные двое – «эти голубки» – сидели на Настиной кушетке, прижавшись друг к другу и разве что не переплетя пальцы. Но сами они того, казалось, и не замечали. Александр был скучающе-апатичным, Настю… колотило от злости.

Коридорные часы пробили полночь. Бом-бом. Бом-бом. Двенадцать сдвоенных ударов.

Их низкий голос заставил Маришкины пальцы мелко затрястись.

«Будто колокол на казнь».

Она сжала их в кулаки.

О подслушанном в каморке Володя рассказал быстро и сухо. Без лишних деталей и эмоций. Будь на его месте Маришка, история затянулась бы надолго. Но она не была на его месте, и цыганский выродок изложил за тройку минут то, что слышал. Слышал только он сам.

«В доме нет должных запасов еды».

Велика проблема. Приедет ещё паромобиль, и всё будет в порядке – на этот, конечно, счёт.

Володя добавил к пересказу ещё и забавные свои измышления – совсем кратко. Но того было достаточно, чтобы внутри у Маришки всё наконец встало на свои места.

«Наказание…»

– Так значит, по-твоему, они тогг'уют детьми? – едва не прошипела Настя.

И Ковальчик ею невольно залюбовалась. А затем задрала голову и скользнула лишь мимолётным взглядом по пошедшему красными – едва заметными в полумраке комнаты – пятнами лицу Володи.

«Ну – нравится? Когда твои слова ставят под сомнение?» – едва не слетело с её языка. Она вовремя сцепила зубы. И всё равно не удержалась от усмешки.

Всевышние были велики. Умны. Хитры.

Каждому воздалось по заслугам.

Маришка снова запрокинула голову, и снова поглядела на цыгана – уже в открытую.

– Ну не будешь же ты спорить, гляди – тут всё выглядит так, будто это место никогда и не задумывалось для нас новым домом. – Володя сминал и разглаживал пальцами жёсткую простыню. Сминал и разглаживал. И наблюдать за этим было так… неописуемо приятно, что Маришка даже сама раскраснелась. – Без запасов еды. Без парт. Без должного количества домоприслужников. Грязное. Сгнившее… И учителя приезжать что-то не торопятся. Это ведь… просто перевалочная станция, понимаешь? Они не приедут.

– Ежели бы всё было так, как ты пг'едполагаешь, отчего бы им не отправить нас пг'ямиком на г'ынок? – выпрямляясь, ощетинилась Настя. – А?

Она не верила. Ни единому его слову. И Маришка едва не задрожала – на этот раз от восторга.

Подружку же в самом деле всё ещё колотило:

– Может, ты всё-таки что-то недопонял, ну са-амую малость, а? Пег'евалочная станция, надо же додуматься… Г’ассортировать так-то можно и прямо на г'ынке!

– Ты не понимаешь, о чём говоришь, – встрял в разговор Александр, снисходительно коснувшись её пальцев своими. И она, к несказанному Маришкиному удивлению и воодушевлению, отдёрнула руку. – То не обыкновенный рынок, а невольничий. Чёрный. Это тебе не большая базарная площадь с прилавками. Его не существует в том понимании, в котором ты себе воображаешь.

– И всё же… – Настя сдаваться не собиралась.

«Просто песня для ушей», – подумала Маришка, переводя взгляд с её перекошенного злобой лица на Володино, тоже не особенно дружелюбное. И обратно. Туда-сюда.

– Мне думается, «попечители» могли бы привозить покупателей прямо сюда, – перебил Настю Володя, отчего та едва не зарычала. – Те, скажем, отбирали бы, кто понравится, и увозили с собой. Ежели я прав, зуб даю, сделки заключаются тут. – Володя хрустнул шеей. – Может, во дворе или в обеденной зале.

– Всевышние! – закатила глаза Настя, откидываясь спиной на стену.

Туда-сюда.

Повисла напряжённая тишина. И Ковальчик подумала – вот оно, её время. Надобно только немного подыграть.

– Но зачем Императору… – Маришка кинула быстрый взгляд на подружку, будто говоря: «Я на твоей стороне». Но лишь для того, чтобы затем принять Володину сторону.

Она поддержит его. Но вначале немного посомневается. Всем ведь так это нравится – «ставить всё под сомнение». На самом деле Маришке вообще-то было всё равно совершенно. Какие бы ни придумались причины для побега, главное, что они наконец уберутся из Навьего дома. Уберутся и вымолят у Всевышних прощение.

Чем больше сторонников у Володиного безумия – тем проще. Насте придётся сломаться. И она сломается.

«Ежели, конечно, снова не впадёт в своё безумие. И не начнётся это излюбленное: ничего-не-вижу-ничего-не-знаю».

Ковальчик не стала заканчивать свой вопрос. Всё и без того было понятно. И ответ быстро нашёлся:

– Просто избавляется от будущих преступников, – снова вступил в разговор Александр. Степенно, строя из себя невесть кого. Впрочем, как и обыкновенно. – Умно да с выгодой. Только вспомни, что говорил сторож. Вспомните приютский бунт в столице. Они подорвали паромобиль губернатора. В клозете нашли целый склад приблуд для самодельной взрывчатки. Ох, ну и бесстрашные же они были.

Вне всяких сомнений, Александр первым был готов бежать за своим вожаком – только голову пеплом посыпать. Такая преданность. Маришке хотелось сплюнуть.

Настя громко фыркнула и отвернулась к окну. Уж для неё прежний сторож точно не являлся достоверным источником сведений. А о «столичном приютском бунте» она, разумеется, предпочитала не вспоминать.

Она молчала. И Ковальчик едва не расхохоталась. Подружка снова собралась «ничего-не-видеть». Сжимала губы. Потому что не хотела больше принимать участие в этом помешательстве.

Что ж, пускай помолчит. Они могут продолжить и без неё. А Настасье всё равно придётся слушать.

– Так ты думаешь, Император и вправду… – Маришка, наперекор внутреннему отвращению к нему и самой себе, посмотрела на Володю почти с нежностью. – Безумен?

Он повернулся к ней, и их взгляды пересеклись. В его глазах плясала подозрительность. А в её, вероятно, – веселье.

– Конечно, безумен. Кому ещё придёт в голову обвинять во всех бедах сирот? – медленно кивнул мальчишка, всё ещё хмуро изучая её лицо. Он ей не верил? Вот незадача. – Он ненавидит нас, это просто очевидно. Улек Тёмный, он ведь тоже из приюта. Как и ближайший его круг. Император боится его.

Маришка прикусила губу. Улек Тёмный – полуслепой, откуда и кличка, глава революционеров. Ковальчик вообще-то не знала, что тот был выходцем из казённого дома. Она и не то чтобы особенно интересовалась. Тот был… самым неверным. Из всех неверных.

– Не могу понять только, – продолжал тем временем Володя. – Отчего задержались мы тут так надолго. Везение? Не знаю. Но… наверняка у них там случилось что. Покупателям пора бы уже приехать.

Маришка прикрыла глаза. Эти его предположения – фантазии – вообще-то чудесно вписывались в то, во что ему так нравилось верить.

Идеи революционеров. Заговоры против честного люда. Безумный Император. Да-да. Улек Тёмный так любил сеять все эти слухи. Мерзкий изменник давно продал душу Навьему саду.

И как прелестно всё сошлось в Володиной голове. Какое великолепное совпадение…

Но… пускай так. Кому чудовища, кому работорговцы. Какая действительно разница?

Все гниют от собственных провинностей.

– А что такого могло случиться, что их бы так задержало? – вновь подала она голос, приправив его таким искренним любопытством, на которое только была способна. – Ежели не брать во внимание твои догадки, те же учителя ведь действительно всё никак не приедут. Яков их нам обещал, помните? В самый первый день говорил…

Она не стала продолжать. Это было не нужно. Повисло молчание.

Настя принялась теребить подол ночной сорочки, то краснея, то бледнея, поджимая губы так, что те сделались серыми. Маришка стала постукивать пяткой по полу, снова проваливаясь в свои мысли.

– Причин может быть много, – поразмыслив, сказал Александр. Конечно, он ведь у них самый башковитый. – Но придерживаясь Володиных размышлений… учителя, разумеется, и не приедут. Яков-то со всеми этими должен быть заодно. Он же такой исполнительный, когда дело касается приказов свыше. А про работорговцев и покупателей могу предположить: у них могли случиться накладки с… не знаю…погодой?

Он бросил быстрый взгляд на снежную бурю за окном:

– Или там… может, революционеры прознали и…

– Ну хватит! – перебила его Настя, да так громко, что все головы моментально повернулись к ней. На щеках её темнел нездоровый багровый румянец. – Импег'атог' не выдумал бы такого! Чего ж г'ади?

– Ну он же полоумный. И этот его статут о преступности… – попытал было счастья Александр.

– «Пг'еступности»! – передразнила Настасья. – Мы не пг'еступники пг'ежде всего, а г'абочая сила!

– Ну так, вот именно…

– Заткнись! У вас нет тому ни-ка-ких доказательств! Вообще! «Импег'атог' безумен»: это всё, на чём строятся твои выводы? – Настя сделала недолгую передышку, но лишь для того, чтобы набрать в грудь побольше воздуху. – Что бы ты ни подслушал в кладовой, каких бы теог'ий не стг'оил… Ау! У тебя никаких внятных доводов! Это не Импег'атог' с ума сдвинулся, а, похоже, ты сам.

– С тем, что доказательств пока никаких нет, никто и не спорит. И нужно бы заняться их поисками как можно скорее, вместо того чтобы сидеть и болтать, – вкрадчиво произнёс Володя. – Но ежели ты можешь истолковать то, что мы слышали, по-иному…

– Ты слышал! Не вы, а ты!

– Считаешь, я выдумываю? – Володя неожиданно расхохотался. – Зачем?

– Чтобы выклянчить Маг'ишкино пг'ощение? Чтобы отвлечь всех от её россказней? Чтобы все забыли про ваши милования в каморке?

– Игра опредёленно стоит свеч, – фыркнул Александр.

Маришка с интересом на него посмотрела – действительно ли он был так предан своему другу? Так отстаивает его идеи… Или, быть может, и у него имелся свой интерес? Или скорее… своё безумие?

– Но тогг'овля детьми… Как вам вообще такое пг'ишло в голову?! – Настя вскочила на ноги. – Как вам не стыдно-то?! А господин учитель?! Как можно такое подумать о нём, он выг'астил нас!

– Но странно всё же, что дом совершенно не обустроен, – подала голос Маришка. – И вот это всё, что Володя услышал. Про запасы еды… Разве нет?

И это было словно масло в огонь.

– Потому что мы здесь пег'вые! Потому что поставки как следует не налажены! Как вам такое пг'едположение?! – Настя зашипела. – Всевышние! К чему все эти игг'ы?! Почему вам постоянно надобно пугать меня?!

– Ну конечно, – хмыкнула Маришка, – всё же ради того, чтобы тебя пугать. Ты же пуп земли, не иначе…

– Хорош, – Александр скривился.

Настя снова отвернулась к окну, и Маришка заметила, как блеснули в его свете навернувшиеся на глаза слёзы.

– Надобно рассказать обо всём остальным. – Маришка решила, что настала пора действию. – И придумать, как можно отсюда бежать. Ежели всё окажется правдой.

– Не надо никому ничего рассказывать, – возразил Александр, кивая на Настасью. – Ежели даже всё окажется так, как мы думаем, не надо тот же час всем разбалтывать. Лишь наведёшь шуму да позволишь стукачам нашептать учителю, что мы обо всём знаем. Для побега нужен план.

– Ага, ведь у нас так много времени, – Маришка оскалилась. Беседа явно сворачивала не туда. – Они… – ей хотелось сказать «умертвия», но она благоразумно не стала. – Попечители или… хорошо, работорговцы, покупатели, кто угодно… могут заявиться сюда в любой момент, разве нет? Я… – В голове пронеслось: «Давай уже!» – Я давно думаю о побеге. С той самой ночи, когда увидела… – её голос вопреки усилиям дрогнул.

– Хватит! – Настя почти взвизгнула, за что получила три хмурых взгляда в затылок. – Хватит! Это что, вечег' бабкиных стг'ашилок?!

– Я не хочу больше тут оставаться! – взъерепенилась Маришка. С неё точно было довольно. – Чем бы это место ни оказалось на самом деле, Настя, пора понять: оно точно не станет нам новым домом.

Настя зажала уши ладонями.

– Пока не найдём доказательств, нет смысла бежать, – гнул своё Александр. «Нечестивый бы тебя разодрал!»

– Этот дом проклят! – рявкнула Ковальчик. – Всевышние нас наказывают за…

Александр закатил глаза.

– И куда ты пойдёшь? – вдруг снова подал голос Володя. Маришка, казалось, на какое-то время вообще о том позабыла.

«Какая разница?!» – едва не выплюнула она, поворачиваясь к нему. Но он смотрел на неё так серьёзно. Так ненасмешливо, как обыкновенно. Что ей почему-то захотелось…

– В деревню, – как-то неуверенно откликнулась Ковальчик, сбитая с толку его непривычно сосредоточенным взглядом.

– Очень умно, Ковальчик, – фыркнул Александр, поднимаясь с кровати. Он направился к Насте, застывшей у окна спиной к остальным. – В деревне-то будут искать в первую очередь, туда соваться уж точно не стоит. К тому же ты точно не знаешь даже, в какой она стороне. И как далеко отсюда вообще. Посмотри в окно. Там же снежная буря.

Да, за окном действительно снежная буря. И доказывало это лишь одно – Всевышние наказывали их за неверие. И так просто им отсюда не выбраться.

Но это совершенно не значило, что они могут вот так глупо терять время.

– Но Танюшу ведь так и не нашли. – Маришка упрямо вздёрнула подбородок. – Да, Танюшу! Она что-то узнала в ту ночь, не думаете? Потому и сбежала!

– Ты ж не вег'ила в её побег, – прошипела Настя, отнимая ладони от ушей.

Всё она прекрасно слышала.

– Обстоятельства изменились, – Маришкины губы дрогнули. – Так почему малая сбежала, по-твоему, а? Она что-то услышала? Или… увидела?

– Замолч-ч-чи-и! – Настино лицо перекосилось в безумной гримасе. Из выпученных глаз катились слёзы. И слова свои она цедила сквозь стиснутые оскаленные зубы. – Я же сказала! Не н-надо… пу-угать… меня!

Подруга выглядела ужасно. Растрёпанная, бледная, перепуганная. И Маришка с опозданием подумала, что, вероятно, и сама она выглядит не лучше. Они все просто сошли здесь с ума.

«Всевышние…»

– Мы никогда не узнаем наверняка, что её сподвигло на побег, ежели это и вправду был побег. – Володя не сводил теперь с Насти своего внимательного взгляда. – Ежели только малая не найдётся, и сама нам не расскажет. Гадать бессмысленно. А ты, коли хочешь бежать, – он повернулся к Маришке, – беги хоть сию минуту.

Он сказал это… так просто. Таким скучающим тоном, будто они обсуждали уроки. А внутри у Ковальчик что-то оборвалось.

Маришка не подала виду. Всё ещё хмурила брови, как и за мгновение до того. Володя продолжал говорить что-то – негромко и одухотворённо. Его лицо всё светлело, а глаза начинали блестеть. Но слова цыганского выродка проносились мимо приютской. Словно сказаны были на заморском каком языке. Она ничего не понимала: как было тогда – в каморке с мышеловами. Когда она не могла услышать совсем ничего путного. В то время как Володя…

«Ему всё равно…» – вот что вместо того звучало у неё в голове. И от этой мысли становилось совсем тошно.

«Тебе должно быть всё равно!» – пыталась убедить она саму себя.

Но ничего не выходило.

– …так что в простом побеге – ни сейчас, ни в случае, ежели я прав, – нет никакого смысла. – Володя резким движением головы откинул чёлку со лба. – Бежать нужно не откуда-то, а куда-то. Не важно, убегаешь ты с невольничьего рынка или просто из приюта, в любом случае это преступление. Ты нарушишь закон, по которому тебе полагалось жить. Значит, пойдёшь против своего государства. Одна. И каковы твои шансы против него выстоять, коли ты даже не знаешь, где можешь укрыться? Потому нам нельзя полагаться на исчезновение Тани. Ты не знаешь, что за ним стоит, поймали её или нет. Быть может, её уже везут обратно. Или же, если она что-то слышала или видела, уже передали новым хозяевам. А быть может, она и не убегала вовсе. В любом случае, я не верю, что у малой был какой-то план. Значит, её шансы переиграть Империю нулевые.

– И что ты предлагаешь? – глухо спросила Маришка.

Из того, что ей всё-таки удалось уловить, рождалось два вывода – оба, очевидно, совершенно ужасные: они не станут убираться отсюда прямо сейчас, а ежели она пожелает, Володя легко позволит уйти ей совсем одной.

– Нету у меня места, куда можно сбежать, я сирота! – звенящих в голосе слёз Ковальчик скрыть не удалось.

– Да просто обожди немного! – рявкнул Володя.

Истерики его раздражали. Но едва ли цыганский выродок мог знать, чем приютская раздосадована на самом деле.

Да девчонка и сама для себя не могла это решить. Что её так задело? Его безразличие? Невозможность сию же минуту покинуть это проклятое место? Неважно.

Ей было гадко. До того гадко и больно, будто кто-то с размаху ударил молотом между рёбер и вышиб воздух. И зияющая теперь в грудине дыра не давала спокойно дышать: «Ты – ублюдок. Ублюдок, ублюдок!»

– Если мы не найдём доказательства того, что Империя торгует сиротами, а ты не захочешь остаться, я помогу тебе. Всё продумаем, без спешки. А ежели окажется, что мы были правы, сбежим все вместе. Дай ты мне всего несколько часов!

«А если их нет?!» – хотелось крикнуть Маришке.

Но вместо того она выдавила другое:

– Но куда?

Ковальчик разглядывала свои колени, из последних сил удерживая чувства при себе. Нет. Она не позволит рыданиям вырваться наружу. Он не увидит её унижений. Не снова.

– Если придётся идти против Империи, выбор у нас невелик.

Маришка вскинула на него глаза, вмиг высохшие от изумления:

«Что?!»

– Ты хоч-чешь пг'имкнуть к г'еволюционерам? – Настя резко отвернулась от окна, и Маришка увидела, как уголки её губ неестественно быстро дёрнулись вверх, искажая лицо какой-то совсем нездоровой полуулыбкой. – Это твой план?

– Ежели окажемся правы, то это единственный путь. Соберём побольше доказательств, передадим информацию свободным газетам, рассекретим деяния Императора. Мы не придём с пустыми руками и глупыми байками. От нас будет польза. Император против нас, мы против него. Ты представляешь, что начнётся, если мы поднимем шумиху…

Маришка скривилась. Володя собирался пожертвовать драгоценным временем, их жизнями, возможно, чтобы… принести революционерам пользу?

Настя вдруг расхохоталась. Так неожиданно и громко, что с мгновение никто был не в силах что-либо вымолвить.

– У-у-у-умалишённые! Умалишённые!

Настин смех – обыкновенно лёгкий, звонкий и заразительный – сейчас был отрывистым и грудным. Хриплым, как у душевнобольной старухи, что, бывало, прохаживалась вдоль приютского забора и таращилась на сирот бельмастыми зенками. И от этого рваного звука шея Маришки покрылась гусиной кожей.

– Довольно. – Володя, отмерев первым, прикрыв глаза, поднялся на ноги. Кровать протестующе скрипнула. – Думаю, у нас не так много времени. Так что начинать следует прямо сейчас. Не смей никого будить, – велел он Маришке, едва удерживая нарочито безразличное выражение на лице. – И постарайся… угомонить её.

Приютская скосила глаза на подругу. Хохот той оборвался так же быстро, как и начался. Теперь Настя стояла неподвижно. Бледная и растрёпанная, пребывающая, судя по всему, где-то совсем далеко.

«Проклятый дом…»

Кивком головы Володя велел Александру следовать за собой. Так не сказав больше ни слова, он направился к выходу из спальни. И Ковальчик не оставалось ничего лучше, чем молча провожать их спины взглядом.

Этой ночью они снова останутся здесь.

«Просто великолепно». – Ковальчик покосилась на Настю. Уж уговорить её бежать сейчас было, очевидно, теперь задачей ещё более невыполнимой, чем прежде.

Маришка вздохнула.

Когда дверь за приютскими бесшумно закрылась, Маришка подошла к подружке, взяла под руку и повела к кровати. А та и не думала сопротивляться.

– Давай-ка ты просто проспишься. – Ковальчик усадила её на постель.

Настя ничего не ответила. Юркнув под одеяло, она сразу же отвернулась к стене.

Приютская с мгновение разглядывала её застывшую фигуру. Плохенькое одеяло не скрывало подружкиной худобы.

– Ты в порядке? – наконец неуверенно и без должного интереса в голосе поинтересовалась Маришка.

Но Настя ей, конечно, ничего не ответила.

«Ну и Нечестивый с тобой!» – устало подумала Ковальчик.

Она воротилась к собственной постели. Настино поведение её уже по-настоящему раздражало. Жалобно скрипнула под Маришкиным малым весом кровать. Казалось, мебель здесь такая старая, что ещё немного – и рассыплется трухой.

Приютская улеглась на живот и уткнулась лицом в подушку. Уснуть ей вряд ли удастся – тоска, приглушённая переживаниями, вернулась, а голова была готова лопнуть от переполнявших мыслей. Но так хотелось хотя бы попытаться. Им нужно набраться сил. Им нужно сопротивляться. Им нужно доказать Всевышним свою преданность.

«Они не захотели даже начать обдумывать план побега… – Маришка зажмурилась, ощутив, что глаза вновь защипало. – Ему всё равно, он готов самолично выпроводить меня из своей жизни…»

Пришлось разозлиться на саму себя, чтобы изгнать это противное, ноющее… нечто из грудной клетки. Не о том она думает. Какая вообще разница? Но нечто уходить не собиралось.

«Когда Танюша исчезла? – тогда Маришка принялась яростно копаться в воспоминаниях. Просто так и заставила себя это делать. – Она не поспела за нами, когда мы услышали шаги учителя, или же отстала раньше? Побежала назад, к спальням, или спряталась в галерее? Могла ли малая услышать что-то, увидеть и испугаться? Или и вправду решила сбежать ещё до приезда сюда? Но какой в этом смысл, могла ведь уйти и в Ирбите, раньше…»

Столько вопросов. А ответы взять неоткуда.

«Могла ли она увидеть то же, что и я?..»

Заглядывала ли девочка под кровать? Заглядывал ли туда кто-то ещё, кроме неё – Маришки?

Мысли снова ушли не туда. Мерзкое чувство от Володиного предательства мигом исчезло, уступая место…

«Нет! Не думай об этом! Хватит. Хватит!»

Она должна выдержать все испытания. Она должна доказать, что достойна прощения.

За окном снова поднялся ветер. Вой прорывался сквозь щели, недружелюбно скрипели ставни.

Маришка принялась за молитву. Пылко, с остервенением проговаривая просьбы о милости, о прощении. Её шёпот мешался с хороводом звуков, порождаемых снежной бурей. И всё равно, даже сквозь всё это, Маришка услышала ещё один едва слышный шёпот. Чужой. И вся похолодела.

«Всевышние, прошу-прошу…»

От ужаса волоски на руках встали дыбом прежде, чем до неё с запозданием дошло: шёпот доносился с соседней кровати. А слова различить всё равно было невозможно. Так что, открыв глаза и повернув голову, Маришка, раздосадованная собственными донельзя расшатанными нервами, раздражённо процедила:

– Всевышние, ну чего ты там бубнишь?

Настя так и лежала – носом к стенке, укутавшись с головой в одеяло. Только светлые волосы свисали с подушки.

– Моя сестг'а г'аспг'остг'аняла листовки г'еволюционных кг'ужков, – прошептала подружка. И хотя на этот раз голос был громче, она так и не повернулась.

– Что?! – Маришка впервые об этом слышала. Она приподнялась на локтях, о чём тут же пожалела: спину обожгло болью. – Правда?

– Пг'авда, – Настя издала странный звук – то ли смешок, то ли вздох, то ли всхлип. А потом добавила совсем механическим, бесцветным голосом: – И её посадили на кол.

Ковальчик поперхнулась собственными так и не покинувшими глотку словами. Рухнула обратно на кровать, не в состоянии отвести взгляда от затянутой одеялом тощей спины на соседней кровати. Таращилась на неё так, будто от этого зависела собственная жизнь.

А старые окна так и стонали от бушующего снаружи ветра.

– А меня… – противно скрипнули петли: подружка наконец перевернулась. И от её бледного лица и глаз, мерцающих в темноте, Маришке сделалось по-настоящему дурно. – Заставили смотреть.

Первая ласточка

– Кто это, дадо? – Вилош, высунувшись из кибитки, во все глаза смотрит на перекинутого поперёк отцовской лошади мальчика.

– Вот, приятель тебе, – отвечает цыган, спешившись. – У работорговцев увёл.

– У работорговцев?! – верещит Вилош, со всех ног бросаясь к диковинной дадиной добыче.

Отец снимает мальчишку на землю да ножом разрезает путы на его руках.

– Тебя как звать?! – Вилош тоже бросается на землю, уставившись в зарёванное лицо малыша. А затем недовольно цокает: – А-ай, беляночка… Дадо, но так он же не цыган!

– Не цыган, – кивает седой головой дадо. – То и лучше даже. Лальке пущай помогает. На рынке. Беляночкам-то и милостыню поболе дают.

– А он на слух-то как? Тугой, что ль? – Вилош толкает мальчишку в плечо. – Эге-ей, бледня, звать-то как тебя, говорю?

– Сашка, – бормочет тот в ответ.

– Ась? Та громче базарь, я не слышу!

– Александр!

От его внезапного рёва Вилош отскакивает назад. А затем как захохочет:

– Лады, Александро! Давай! Всё мне рассказывай! Что тама у работорговцев? Ты как к ним попал-то? Та не реви, траúн те шявé![2]

По коридору Володя шёл быстро и почти бесшумно. Но не крадучись, нет. Он предпочитал чувствовать себя в доме хозяином, а не вором. Даже в том, который на самом деле залез обчистить.

Так его учил дадо. Цыгане учат своих детей премудростям, копившимся в общине веками. Да начинают сызмальства – кто знает, когда судьбе понадобится развести их по разным тропам? И хоть многого из тех уроков Володя уже не помнил, он неустанно заставлял себя повторять слова отца: «Вор тот, кого поймали. Покуда обе руки целы, не прячь глаза и держи спину ровно – ты честный горожанин».

Темнота его не тревожила. Он знал, пока считаешь её защитницей, а не угрозой, ты в ней охотник, а не жертва.

Володя не раз и не два убегал по ночам из приюта. Не насовсем, нет – сытая и тёплая приютская жизнь была ему по душе. Приходилось, правда, терпеть взрослых и непривычный уклад… Но то не шло ни в какое сравнение с участью, уготованной малолетнему цыганёнку городскими улицами.

Ночь его не пугала никогда – уж цыгане знали: никакой нежити в ней не таится. Это всё сказки, пустой трёп нового Императора да полиции. Комендантский час был удобен лишь им. А как легко обвинить какого-нибудь городского непокорного богатея, что сунул нос на улицу после сумерек. Это было так просто.

Володя только никак не мог взять в толк, отчего же остальной люд так во все эти россказни про Навьих полуночников верил. Хотя у дадо был ответ и на этот вопрос. «Народ-то наш, он тёмный» – вот что тот говорил. Дадо был неверным. И Володя гордился этим.

Дадо был неверным. И за это «Всевышние его и покарали» – вот что однажды сморозила Маришка Ковальчик. Им было лет по одиннадцать, и Володя как следует её отлупил. Ему тогда часто казалось, что у маленькой красивенькой гадюки слишком длинный язык. Да совсем нет мозгов. Растворились в нелепых выдумках.

Володя убегал из приюта «на заработки» – залезал в спящие дома, брал, что плохо лежит. Делал это, скорее, чтобы не потерять навыка, чем из-за жажды наживы – в казённом доме ни деньги, ни побрякушки были не нужны. Будь он взрослым, мог бы купить банковскую ячейку и хранить свои богатства там. Но до тех пор почти всё ворованное он либо тайком раздавал приютским – это в своё время помогло ему заручиться авторитетом даже среди самых старших, – либо прятал в раскиданные по всему дому тайники. Но чаще всего Володя просто выбрасывал свою добычу в канаву на обратном пути в сиротский приют.

Долгие годы темнота была его напарницей. Удивительно, сколько всего можно провернуть в отсутствие дневного света.

Володя скользнул в приоткрытую дверь их с Александром комнаты. Алёша, их сосед и приятель, крепко спал – лежал в той же позе, что и час-полтора назад.

Как блаженно неведение…

Приютские разворошили свои кровати – каждый в поиске собственного тайника. Володин был в наволочке подушки – вытянутый тряпичный свёрток он раскатал прямиком на простыне, словно ковровую дорожку перед Императором.

Прощальный отцовский подарок. Его самое большое сокровище.

Ряд инструментов холодно заблестел в свете окна. Володя бережно пробежался кончиками пальцев по крючкам, ножичкам, ключным болванкам и вкруткам. Большинство из этого ему не понадобится. Он сунул за ухо только пару отмычек, остальное вновь аккуратно завернул в ткань и вернул в наволочку.

Дом был старый, значит, и замки не новы. Вскрыть будет несложно.

У Александра тоже имелись отмычки – самодельные, из подручных материалов. Совсем не такие богатые, как у друга. Они хранились в дорожной сумке между стеной и матрасом, и ему пришлось вытряхнуть из неё всё, прежде чем удалось добраться до холщового мешочка.

– Ну… И с чего полагаешь начать? – прошептал Александр, распихав инструменты по карманам, и встревоженно уставился на Володю.

Этот вопрос давно вертелся у него на языке, но приютский одёргивал себя, полагая, что у друга есть план – должен был быть.

Но тот его разочаровал:

– Я ещё не думал об этом.

– Чу-удно.

Александр опустился на кровать. Та скрипнула, и он тут же покосился на спящего соседа. Алёша спал, точно убитый.

Володины затеи редко терпели неудачи, но порой всё же случалось ему и проигрывать. Обыкновенно он был импульсивен, и планы колотил на скорую руку. И несмотря на это, чаще всего приютскому удавалось выпутываться из передряги чистеньким. Помогало природное цыганское волшебство: смесь смекалки и небывалой удачи… Но иной раз, когда последняя всё же предавала Володю, ему приходилось расплачиваться. А вместе с ним, само собой, и Александру.

– Значится, надобно крепко подумать.

Володя задумчиво взвесил на руке воровской нож:

– Все они, должно быть, давно уже спят.

– А ежели кто патрулирует коридоры?

– Патрульные слепят сами себя.

То было правдой, не раз проверенной в деле. Тень самая тёмная у кромки света, а лампа не освещает дальше четырёх аршин. За их пределами привыкшим к огню глазам не видать ничего.

Ночью и свет, и темнота играют на воровской стороне.

– А ежели кто-то попросту не спит? Ежели Яков молится ночи напролёт своим проклятым статуэткам? Зайдёшь и всё, пиши пропало. – Александру редко когда нравились наспех слепленные планы.

– Удрать всегда успеется.

– Чаго? Это ж не вылазка в город! Ваше инкогнито, сударь, раскроется за минуту.

– Нам нужны доказательства.

– Он нас знает!

– Да, он нас знает. Значит, рискнём.

Александр сжал кулаки. И злобно прищурился.

Алёша на соседней кровати заворочался. Вздохнул, коротко мыкнул и снова замер.

– У нас нет времени, – как можно тише сказал Володя. – Сбежать из рабства – это тебе не из приюта в самоволки шастать.

– Да ну? Правда?

– Чего тогда испугался? Порки? Неужто она страшнее цепей?

– Все ещё есть вероятность, что мы ошибаемся!

– А ежели нет?!

Они уставились друг на друга одинаково ядовитыми взглядами. Володя сплюнул себе под ноги:

– Коли так ссыкотно, оставайся, будь добр. Но я… – он сунул воровской ключ в карман, – уж лучше буду зализывать следы от хлыста, зная наверняка, что ошибся, чем целехонький срать в дирижабле работорговцев.

– Я пойду за тобой куда угодно, ты об этом знаешь, – огрызнулся Александр. – Лишь прошу тебя не быть кретином! Заливал Ковальчик «не убегай… всё обдумаем, без спешки». Какой обдумаем? Времени нет. У короткого ума язык-то длинный.

– Закрой свой рот.

Александр стиснул кулаки. Но говорить больше действительно ничего не стал. И пускай Володя прямо сейчас сам себе противоречил, приходилось верить – тот знает, что делает.

* * *

В сером ночном свете пустота Танюшиной кровати пугала. Служила безмолвным памятником сиротской бесправности и беспомощности.

Маришка скользила взглядом по взбитой тугим треугольником подушке. Прямо могильный камень. Так и просит гравировки – даты рождения, а после неё короткого прочерка.

Пропала без вести. Ни жива, ни мертва. Исчезла.

Танина кушетка так и притягивала Маришку, хоть девушка не хотела смотреть в ту сторону. Уводила взгляд на окно, на снег, то стихающий, то остервенело лупящий по стеклу.

«Утром всё будет белым-бело».

Но глаза приютской всё возвращались и возвращались к пустой, безликой кровати. Натянутому на ней одеялу, заткнутому под матрас. Бесхозному, не хранящему больше следов ничьего обитания.

«Мы не хотели, чтобы она жила с нами».

Маришка чувствовала жгучий стыд. И страх.

Прежний приют был должен оставить в себе всю их злобу, все секреты. Новый дом тогда, в душном омнибусе, сулил надежду на новую жизнь. Лучшую жизнь.

Какие все они были глупцы.

Настя захныкала во сне. Беспокойно заёрзала, шумно вздохнула.

Маришка сжала край одеяла, почти не ощущая, как жёсткая шерсть колет ладонь. Перевела взгляд на пустующую кровать. Заскользила им по Танюшиному одеялу. Вниз. Туда, куда она боялась смотреть больше всего. Вниз, под деревянный боковой бортик.

Под кроватью ничего было не разглядеть. Чернота надёжно укрывала то, что могло уже целую вечность таращиться на Маришку круглыми остекленевшими глазами. Поджидать, когда та наконец будет побеждена сном. Беззащитна.

«А что, ежели мы не успеем?»

По щеке скатилась одинокая слеза. Приютская отодвинулась ещё дальше от края, прижалась боком к холодной стене.

Надобно как-то уговорить Настю бежать. Не упоминая жуткую тварь из-под кровати, не говоря о том, что всё это – гнев преданных ими Всевышних. Можно было зацепиться за Володины слова о работорговцах. Прав он был или нет, а в безумие Императора Насте будет проще поверить. Наверное.

Вот только её прошлое. Её сестра.

Революционеры.

Маришка не знала, сработает ли, ежели она надавит на эту подружкину болячку. Это будет ужасно. Ковальчик будет тяжело, очень тяжело справиться с самой собой прежде, чем на такое решиться.

Но они… Они должны покинуть это место.

Сбежать пока не поздно.

Пока Навий дом не пустил в их головах корни слишком глубоко.

И… как бы горько ни было это осознавать, ежели Настя так и не решится пойти с ней…

Ей придётся уйти одной.

Тварь из-под кровати будто всё время смотрела на неё. Маришка была почти уверена, что краем глаза замечает, в темноте то и дело мелькает что-то белое… её паукообразная пятерня.

Дверная ручка скрипнула.

Маришка вздрогнула так сильно, что под ней тихо взвизгнули пружины матраса.

«Настя!» – хотела было вскрикнуть она, но голос вдруг сел, горло выдало лишь лёгкий свист.

Дверь медленно отворялась.

Снова.

Маришка судорожно перебирала слова молитвы, но те никак не хотели складываться в единую строфу. Девчонку охватил ужас, и она даже не успела ухватиться за мелькнувшую в голове здравую мысль:

«Вернулся Володя…»

Нет. Когда дверь отворилась, на пороге стоял не Володя.

В высокой, сутулой фигуре, Маришка моментально признала смотрителя.

«Всевышние…»

Она не знала, что было надобно делать. Замерла в своей постели, прикрыв глаза настолько, насколько было возможно, чтобы продолжать следить за непрошеным гостем, но чтоб тот не заметил, что она не спит. Изголовье кровати защищало лицо от тусклого ночного света. Должно быть, таращься Маришка на Терентия хоть во все глаза – он не смог бы того увидеть. Но рисковать не хотелось.

«Что ему нужно?!»

Он сделал шаг в комнату, и Маришкино сердце застучало так сильно, что казалось, он способен его услышать.

В прежнем приюте мужчины никогда не заходили в общую девичью спальню. Разве что только учитель на вечернем обходе. Сколько они ни сидели друг у дружки на кроватях, треща ночи напролёт о всякой ерунде, – никто никогда не прерывал их.

Насколько то вообще было приемлемо? Чтоб взрослый господин наведался к спящим девицам?

«Совсем неприемлемо…»

Маришка уже собиралась было сесть на кровати, заверещать, разбудить криком Настю, все соседние комнаты. Спугнуть смотрителя, заставить его уйти.

Но её опередили.

Усадьбу огласил такой дикий вопль, что Настя с Маришкой одновременно подскочили в своих постелях. Да и не они одни.

Страшный, пронзительный, когда он стих, стены ещё хранили его жуткое эхо.

А затем он повторился.

Смотритель, успев встретиться глазами с перепуганной, всклокоченной Настей, бросился прочь.

– Что он здесь делал?!

Маришка кинула быстрый взгляд на подругу, выскальзывая из-под одеяла. Ничего не ответив, она сорвала с изголовья коричневое форменное платье и принялась наспех натягивать его.

– Что он здесь делал, Маг'ишка?! – В Настином визге звучал такой неподдельный ужас, что её соседка, запутавшись в тугой горловине, от неожиданности со всей силы влетела в тумбу. – Что он здесь делал?!

– Я не знаю. – Из-под шерстяной ткани голос Маришки звучал глухо. – Но что-то случилось. Ты слышала крик?

Настя вдруг разрыдалась.

Маришка рванула вниз платье, воротник треснул, и голова наконец вынырнула на поверхность.

– Ты чего? Чего?!

Настя закрыла лицо руками, её плечи тряслись. Девчонку душила истерика.

Маришка застыла на полпути к двери, бессильно переводя взгляд с неё на подругу. Снова выбор.

И тут вопль вновь повторился.

– Бежим! – приютская подскочила к Насте, сорвала с её тумбы платок, накинула подруге на плечи. – Это может быть Володя! Или… Александр! – хлёстко добавила она, пытаясь привести соседку в чувство.

И это сработало. Не прекращая реветь в голос, Настя отняла от лица руки.

– А-а-александг'? – сдавленно повторила она.

– Они были должны искать доказательства…

Когда приютские ворвались в обеденную залу – большинство прямо в нижних спальных сорочках, – то увидели её, всю изгвазданную кровью. Крови было много – на полу, столе и лавках, от этого вида и ударившего в нос запаха у Маришки всё поплыло перед глазами.

На стенах ярко сияли светильники – служанка и кухарка, шелестя юбками, будто мороки, скользили вдоль стола, поворачивая вентили ещё не зажжённых.

Подавив тошноту, Маришка заставила себя оглядеться.

«Что здесь было? Побоище?»

На старом паркете у лавочных ножек лежал Александр. Его рубаха побагровела, чёлка слиплась от крови. Он ничком лежал на подгнившем полу, и из-под его худого тела медленно выползала тёмная лужа.

С нарастающим стыдом Маришка поняла, что ожидала его здесь увидеть. И – к ещё большему стыду – что, глядя на него, не чувствует ровным счётом ничего.

Её сковало такое оцепенение, что она не была в силах даже отвести от Александра глаз.

Спина его слабо вздымалась – Володин приятель дышал, а значит, был жив.

– Всевышние… – расслышала Маришка у себя за спиной испуганный шёпот Варвары.

«Конечно, уж теперь-то вы станете звать их», – с горечью подумалось ей.

Кровь Александра была повсюду, будто, вспоров себе брюхо, он скакал по трапезной в дикой агонии. За всеми этими подтёками и причудливыми узорами из брызг на стенах взгляд Маришки не сразу наткнулся на очевидную причину трагедии.

Мышелова.

Ковальчик едва не вскрикнула, когда Настины ногти впились ей в руку. Маришка попыталась сглотнуть, но ком в горле никак не проталкивался вниз.

– Ты чаго натворил?! – взревела Анфиса, расталкивая локтями приютских.

Служанка схватила наполовину высунувшуюся из-под стола заводную куклу. Мышелов не двигался, спина его была раскурочена, наружу вывалился механизм. Александр снова победил.

– Это ж надо так, а? – Анфиса с досадой выпустила из рук куклу. – Терентий! Терентий, гляди, что гадёныш с нею натворил!

«Зачем ему вообще понадобилось в обеденную залу?»

Маришка наконец оторвала взгляд от Александра и огляделась. Всё вокруг было каким-то ненастоящим. Быть может, она спала?

Над Александром склонились учитель, смотритель и сторож. Яков Николаевич, аккуратно ощупав спину и убедившись, что явных повреждений хребта нет, перевернул мальчишку. Тот едва слышно застонал.

За спинами мужчин Маришка не могла разглядеть, в сознании он или нет. А господин учитель крутился вокруг своего воспитанника уж слишком долго.

«Какая забота…» – невесело подумалось Маришке.

– Что ты здесь делал? – учитель сказал это тем тоном, после которого все вопросы касаемо дальнейшей судьбы преступника сами собой испарялись.

Но сам факт того, что к Александру обратились, дал Маришке понять – тот, по крайней мере, способен внимать.

– Я… – За спинами Маришка не видела его, но голос был таким надломленным и слабым, что она поняла: дело худо. – Я… я пытался пролезть на кухню, когда эта… кукла…

– Он сломал её! Крысёныши сломали второго моего мышелова! – взревел Терентий. – Мальчишка…

– Зачем? – резко перебил его Яков, обращаясь всё ещё к лежащему перед ним воспитаннику.

– Я… был… голоден…

От Маришки не укрылось, какими взглядами обменялись друг с другом кухарка с помощницей.

По толпе приютских прокатился ропот.

Яков Николаевич резко обернулся, и того было достаточно – все разом стихли.

Александр закашлялся, и на полу, подле кожаной туфли учителя, мокро заблестели новые капельки крови.

Велением Якова Александра унесли в каморку служанки. Ту самую, где зализывалась и Маришкина рана. Приютских же погнали обратно в спальни. Возбуждённо перешёптываясь, они поплелись наверх медленным белым потоком.

За всё это время Настя не произнесла ни единого слова. Но Маришкину руку выпустила только на лестнице. Она выглядела уставшей и перепуганной, но у Маришки и самой едва оставались силы, чтобы хоть словом поддержать её.

А ступив в галерею, ведущую к дортуарам, приютская вдруг поняла одну странную вещь, и сама себя отругала, что не заметила этого раньше. В залитой кровью трапезной зале – она совершенно точно в том была уверена – не было Володи.

Приютская обернулась.

Не было его и здесь, среди шумной сиротской толпы.

Вести

– Я слышала, он бежал от мышелова через весь дом прежде, чем тот сцапал его…

Маришка перегнулась через стол, вслушиваясь в шёпот сплетниц. Незаметно, будто бы невзначай. Ей ни к чему была очередная порция насмешек.

– Сцапал – это ещё мягко сказано! Его так подрали, будто бы…

– Эгей, вы ведь о живом человеке! Надобно хоть как-то поласковей…

Маришка так мало спала этой ночью…

Следы от розог, Настя, Володя, затем Александр, потом резкая боль в животе, не давшая ей, прикидывающей план побега до самого рассвета, уснуть. Ей так и не удалось поспать. Совсем. И вот – теперь она сидела с глазами, будто полными песка. И всё вокруг качалось и кружилось, как оно обычно и бывает после бессонной ночи.

Двумя пальцами ниже пупка внутренности продолжали стягиваться узлом. Ночью ей подумалось сперва – отравилась. Да дело оказалось не в том.

Сидя за столом, стараясь вся обратиться в слух, девчонка снова чувствовала эту удавку, скручивающую, перетирающую всё внутри.

Маришка прижала ладонью подол к животу, будто это могло как-то помочь. Кровь отлила от и без того серого лица. Должно быть, выглядела она преужасно.

– А слыхали, как бранилась служанка? – Саяра теребила мочку уха. – Визжала, что он ещё и залез в каморку с куклами. Ну ту самую… – девочка многозначительно покосилась на Маришку, и та резко отвернулась.

Но все и так уже заметили, поняли – она подслушивает. Маришка быстро пихнула за ухо упавшую на лицо прядь. Пальцы, лежащие на животе, задрожали.

– Думаете, это Александг' стащил мышелова? – Настины щёки нездорово пылали.

Подруга сидела рядом, и Маришка ощущала, как трясётся её бедро.

– Вы сег'ьёзно? – голос её звучал надтреснуто. Она выглядела бледнее обычного. – Чего г'ади?

– Он всегда был себе на уме, – многозначительно протянула Варвара. – А теперь вот из-за одного олуха получат все.

– А меня вот интересует, – Алиса, одна из Варвариных сплетниц, вся рыжая и хитрая, будто лисица, прищурилась, – где в тот час был Володя…

– Навряд ли он не знал об этой затее.

– Его, кстати говоря, и сейчас не видать. Куда подевался?

Спустившись на завтрак четвертью часа ранее, приютские поспешили рассесться, избегая центра стола. Они побаивались даже смотреть на пятна, по-прежнему темнеющие в середине залы.

За ночь всё здесь насквозь пропиталось запахом ржавчины. Трапезная была по-прежнему залита Александровой кровью.

Маришку подташнивало, как, должно быть, и всех остальных. Необходимость находиться в этом месте, а тем более есть, казалась чем-то немыслимым. Почти что смешным.

И ведь именно приютским предстояло её отмывать.

Когда Анфиса звоном скотного колокольца велела сиротам построиться, то сразу же о том объявила. Оттирать пол, стены и стол от запёкшейся крови – работёнка, которую все они, по её мнению, несомненно заслужили. Она назвала это общим наказанием за участившиеся проступки. Александр был слишком… слаб, чтобы подвергнуться порке. Ответ за его поступок взыщут со всех остальных.

Это мгновенно стащило его с пьедестала всеобщего любимца.

«Его почти что ненавидят, – думалось Маришке. – Не забавно ли?..»

Прежде чем заняться уборкой, приютским позволили завтрак. Но едва ли это можно было считать добрым жестом. Возможно, Яков просто догадывался, что иначе точно не избежать обмороков. Хотя Маришка с трудом представляла, кто из них сможет съесть хотя бы ложку.

Сам господин учитель спускаться не спешил. Они не видели его с ночи. И воспитанникам думалось – он, должно быть, трапезничает на кухне, с домоприслужниками.

Едва ли его за то можно было осудить.

От голода у сирот почти в унисон урчало в животах. Головы шли кругом от удушливого запаха крови. Все они были злы.

– Лучше б он откинулся…

– Та уж чудни`, шо не откинулся, ты погляди, сколько кровищи!

Маришку замутило. Не смотреть на тёмные подтёки, украшавшие стены и лавки, было не просто сложно – невозможно. А запах был таким металлическим, таким сильным, что хотелось загнать в нос пальцы по самые костяшки. И выковырять, выцарапать его оттуда.

Узел в Маришкином животе затянулся сильнее, и она скрючилась, пытаясь подтянуть колени к груди, испуганно прислушиваясь к собственному телу.

– Плохо? – спросила Настя. Она снова говорила с ней как ни в чём не бывало, будто не было ни ночной перепалки, ни застывшего в дверях их спальни смотрителя. – У тебя губы белые.

Приютская коротко кивнула, уставившись в изъеденную временем столешницу.

– Это от… – подруга запнулась. – Кг'ови?

– Живот болит.

Настя подарила ей взгляд полный то ли деланого, то ли искреннего сочувствия и, потрепав Маришку за плечо, отвернулась. Надо думать, решила – снова, – что лучше её сейчас не трогать.

«Разумеется, есть ведь занятия поинтереснее…»

По трапезной, словно сверчки под лошадиной поступью, разлетались сплетни. Настя поспешила отдаться им целиком.

Удивительно, как быстро история, свидетелями которой были решительно все, обрастала всё новыми подробностями – одна другой краше. Здесь уже и мышеловы оказывались заводимы кровожадным смотрителем, чтобы умерщвлять непослушных детей. А вместе с тем другие говорили, будто куклы эти ведомы были местными Нечестивыми. Поговаривали, что они должны были непременно пустить кровь чужака прямо в трапезной зале – там, где был изрублен один из членов княжеской семьи. Кажется, то был ребёнок… Кто-то клялся, будто видел, что мышеловы обучены открывать двери, что они выволокли Александра прямиком из постели. Другие уверяли, будто марионетки мстят мальчишке за сородича – того, что был варварски разломан им в первую же ночь.

Изредка Настя встревала, мягко заверяя, что это всё пустое, и ни во что такое она не верит. Но руки её под столом – крупно дрожали. А голос звучал с каждым разом всё тише, пока на неё и вовсе не перестали обращать внимание.

Маришка в иной раз позлорадствовала бы, да только теперь мысли её были заняты совсем другим. Её подташнивало. И казалось, тугая боль только скорее гонит рвоту вверх, к глотке. Она уже чувствовала кислый привкус на языке.

Бесконечные разговоры, льющиеся со всех сторон, делали только хуже.

Когда наконец пришёл Яков, приютская не знала, куда себя девать от удушливого ржавого запаха и… боли.

От его твёрдой поступи да металлического звона набоек все шепотки разом стихли. Так всегда бывало. На господина учителя уставились двадцать семь пар затравленных глаз.

Яков молча опустился на своё место.

Кухаркина помощница водрузила на стол большую кастрюлю, и залу огласило холодное постукивание половника.

Те, кто сидел ближе к кастрюле, нетерпеливо толкали наполненные миски дальше – с такой силой, что их содержимое едва не расплёскивалось, когда плошки с дребезжанием катились по столешнице. Маришка провожала их почти безразличным взглядом. Хотя было – несомненно было – чему удивляться.

Мясо. Им дали мясо.

Рассекая подсохшие бурые пятна, миски оставляли за собой рваные кровавые следы. Мелко порубленные куски мяса, наполовину торчавшие из хорошо знакомой прозрачной похлёбки, тряслись и подпрыгивали.

Им подали мясо.

В животе заурчало. Зала качнулась перед глазами. От боли Маришка стиснула пальцами подол. Но она была так голодна…

Приютская скосила глаза на подругу. Уставившись в плошку, Настя изо всех сил сжимала губы. Она хотела есть – они все хотели есть.

«Не время привередничать, ешь, что дают!» – хотела вразумить её приютская, но тут живот скрутило так сильно, что вместо тех слов с губ сорвалось шипение.

Повсюду кровь. Её запах, её яркий цвет.

Маришка сжимала губы, пока взгляд её бездумно блуждал по зале. Как бы ни были голодны приютские, никто не мог заставить себя съесть и ложку. Все сидели, молча уставившись в плошки.

В трапезную вошла служанка. Скорым шагом она направилась прямо к учителю, неся в руках белый плотный конверт.

Телеграмма.

Маришка проводила Анфису хмурым взглядом и отметила, как переменилось лицо Якова, когда он пробежался глазами по строчкам. Губы сжались, лоб прорезала морщина.

– Тишина! – не желая собирать любопытные взгляды, учитель спешно засунул телеграмму в карман брюк и возвёл руки к потолку. – Восславим же Всевышних и Единого Бога за пищу и воду, дарованную нам этим утром!

Маришка потупилась. Губы сами собой зашептали молитву, но руки, вцепившиеся в подол, остались на месте. Вокруг зашелестели приглушённые голоса.

Единый Бог. Всевышние.

Смеет ли она вообще к ним обращаться?

Вера предков не менялась сотни лет. В старых и новых городах возведены были на капищах деревянные идолы. Им приносили дары, жертвы – не человеческие, от того давно отошли, – пели им песни, начитывали молитвы. Любили их. Боялись их.

Они были добры к тем, кто верует. И карали тех, кто отвернулся от них. И Маришка проклинала себя последними словами за то, что посмела в них усомниться.

Теперь она здесь. Со всеми ними – неверными детьми неверных родителей.

Узел внутри живота затянулся ещё сильнее. Грубая коричневая ткань подола сморщилась под Маришкиными ногтями.

Быть может, ей стоило бы попросить Настю тоже просить прощения. Быть может, проси они вместе, Всевышние лучше расслышат. За здравие Императора молилась целая Империя – и он был здоров. Быть может, именно так оно и работало.

Маришка скосила глаза и увидела, что подруга с такой силой сжимает кулаки под столом, что побелели костяшки. Настины губы не двигались, глаза уставились в одну точку.

«Александр никогда не молится», – вспомнила приютская. По её спине пробежали мурашки.

К чему это привело?

«Моя сестг'а г'аздавала листовки г'еволюционных кг'ужков» – так ей сказала Настя прошлой ночью.

Маришка не понимала её. Настя не хотела присоединяться к революционерам. Боялась.

Но при этом губы её не двигались. Она отказывалась молиться. О чём вообще она думала?

От боли в животе Маришкины глаза почти закатились.

Скрипнули дверные петли.

Прямо посреди молитвы, когда взгляды присутствующих были обращены к изъеденной сальными пятнами и расчерченной кровью столешнице, в трапезную явился Володя. Несколько голов, в том числе и Маришкина, быстро повернулись к нему.

Яков Николаевич окатил опоздавшего ледяным взглядом. Но и только.

«Чуднó!»

Парень прикрыл за собой дверь, и та отозвалась протяжным скрипом. Не обратив на это никакого внимания, Володя тихо шмыгнул на ближайшее свободное место.

«Не поздоровится ему», – подумала Маришка, зажмурившись. Узел в животе то затягивался, то ослабевал, давая время на передышку.

Но когда присутствующие кончили восславлять Всевышних, господин учитель подманил Володю пальцем и, когда тот приблизился, влепил ему крепкую затрещину.

– Повезло, – хмыкнула Варвара, когда приютский опустился на скамью напротив неё, втиснувшись между Маришкой и Настей.

Мальчишка криво ей улыбнулся, но глаза при том остались пустыми.

В былые времена опоздавшему на молитву не позволили бы остаться в обеденной зале. Его вышвырнули бы во двор – в зной ли, ураган или собачий холод – и велели б молиться, пока язык не онемеет.

Но Якову Николаевичу теперь было совсем не до того. Маришка заметила, что он пялится на свои колени, под стол. Ресницы подрагивают, глаза перекатываются под морщинистыми веками – учитель читал телеграмму. И лицо его было белым как полотно.

Трапезная огласилась глухим стуком ложек.

– Как он? – прошептала Настя, вцепившись в Володину штанину.

– Поживёт ещё, наверное, – тот выдернул ткань из её пальцев. – Проклятая кукла пробила ему брюхо.

Настя моргнула, медленно и совсем безэмоционально. Будто кто-то хорошенько приложил её головой об стол.

Маришка уставилась на куски мяса в похлёбке.

– Дерьмово, что врача здесь нету, – Володя сглотнул. – Анфиса всего его перебинтовала, но сама сказала, она и представления не имеет, задеты ли какие органы. Коли нет, всё будет в порядке…

– А если да? – эхом откликнулась Настя.

Он одарил её тяжёлым взглядом, и глаза девушки заволокло влагой.

– Но Яков собирается отправиться за доктором сразу после завтрака, – поспешил утешить её Володя. Хотя, может, не столько её, сколько себя. – Глядишь, приведёт к вечеру, ежели в деревне такой вообще имеется.

Маришка стиснула зубы. Видно, все недобрые мысли отразились у неё на лице, потому что Володя сухо заметил:

– Служанка говорит, шляться ночью по пустоши небезопасно. Полно ям и медвежьих капканов. Он не мог отправиться раньше.

На миг перед Маришкиными глазами возник уродливый образ: тщедушное Танюшино тельце, перекушенное ржавыми железными челюстями.

«Всевышние…» – замжурилась она.

Сглотнув, приютская наклонилась к самому Володиному уху:

– Что произошло ночью?

От боли сама собою у неё затряслась приподнятая на мысок нога так, что подол крупно затрепетал.

– Он отвлекал, – прошептал Володя практически беззвучно, скосив глаза на её колени. – Я действовал.

– Такой ценой? – её вдруг захлестнула волна разочарования: «Ну конечно…» – Что ж, похоже на тебя…

Володя резко выпрямился, его лицо исказилось. Глядя мимо Маришкиного лица, он процедил:

– Это случайность.

Маришка покосилась на подругу. Настины руки дрожали, уголки губ дёргались вверх-вниз, но пока ей удавалось держаться.

– Но у тебя получилось? – Маришка вновь приблизилась вплотную к Володе, случайно коснулась его уха кончиком носа и сразу отпрянула. – Ты нашёл что-нибудь?

Маришка заметила, что Настя тоже чуть придвинулась к ним. Она не могла слышать разговора, но наверняка знала, о чём он. Её лицо сделалось серым и напряжённым. На челюсти проступали и перекатывались желваки.

Володя едва заметно кивнул и взглядом указал вниз. Маришка заглянула под стол и увидела, как приютский вытаскивает из кармана кончик какой-то белой тряпицы.

– И что это? – шёпот Насти был таким громким, что на неё тотчас уставились несколько пар глаз, в том числе и Варвариных.

Маришка поджала губы, а Володя рассерженно зыркнул на предательницу, одними губами прошипев:

– Позже.

– Надеюсь, оно того стоило! – голос Насти так и сочился ядом.

– Лучше заткнись, – был ей ответ.

Настя открыла было рот, чтобы сказать что-то ещё. Очередную колкость или даже что-то, что разоблачило бы их. Но она не успела.

Со своего места поднялся учитель.

– Прошу внимания!

Яков Николаевич мог этого и не произносить. Стоило его скамье скрипнуть, как в зале повисла звенящая тишина.

– Мне пришло извещение, – он непроизвольно коснулся кармана брюк, а затем, будто спохватившись, отдёрнул руку. – Пришло… извещение, – Яков прочистил горло. – Завтра, после вынужденной задержки, к нам наконец прибудут… члены Попечительского совета. К тому моменту дом должен сиять чистотой. Вы понимаете, что это означает?..

У Маришки зазвенело в ушах. В глазах на мгновение совсем почернело.

Как бы ни невообразимо это ни было, но ей стало совсем не до Попечительского совета.

Живот совсем подвело. И ей надобно было тотчас же вскочить, бежать прочь из обеденной залы от сбившихся в кучу воспитанников. Но приютская не могла. Не сейчас, не посреди учительской речи, не посреди завтрака – за такое вопиющее неуважение к еде кара была бы немедленной. Пусть и не такой страшной, как прежде, – Володя тому доказательство. Но она была бы…

«Или всё же стоит попытаться?»

«Нет».

Она перевела затравленный взгляд на Володю, чувствуя, как стремительно поднимается к глотке рвота. А Володя и сам сидел позеленевший от внезапных вестей.

Ах, верно. Он думает, за ними явятся работорговцы.

Прежде Маришка расхохоталась бы, глядя на потерянное выражение на таком всегда самоуверенном лице, но…

То был её предел. От скрутившей живот боли звон в ушах превратился в монотонный вой. Она пыталась отвлечь себя, заставить слушать Якова. Или даже представлять, что будет, ежели Володя прав? Всех их загоняют в огромную клетку, а вдоль неё будут ходить сальные толстосумы – владельцы домов терпимости, нечестивые на мысли бояре – и выбирать… Выбирать.

Она заставила себя вспомнить ночной разговор. Закатывающую глаза Настю. Её злость и крики. Настя не верила, считала Володины слова выдумкой. Уловкой, чтоб выклянчить Маришкино прощение.

Но Маришка знала, во всём крылась иная причина. Дом сводил их с ума. Всевышние отдали ему их. И поделом.

От быстрых, беспорядочно сменяющих друг друга мыслей голова шла кругом. Ржавый запах становился ощутимее. В обеденной зале было до жути нечем дышать. Приютской казалось, она вот-вот потеряет сознание.

Яков Николаевич продолжал вещать о чём-то ещё. Маришка видела, как шевелятся губы учителя, но не слышала ни единого звука. Её будто оглушили, опоили…

Женские боли – вот что это было. Не буди лихо, пока оно тихо. Но Настя именно это и сделала, соврав Якову в то злосчастное утро после пропажи Танюши. Призвала грязные крови на Маришкину голову.

И только этого-то сейчас ей недоставало.

Как же жестоки были Всевышние.

Она потянулась к чашке и сделала глоток воды. Тёплая жидкость заскользила вниз по горлу, но так и не возвратила ей свежести рассудка.

Грозит ли им чем-то прибытие непрошеных гостей? Или всё это пустое?

Бояться ли им?

Маришка посмотрела на Настю. Та сидела, кривя губы в самодовольной усмешке. Глаза блестели злорадством. Кулаки и губы плотно сжаты.

Но чему ей радоваться?

Бежать.

У неё всё валилось из рук. Все те малые пожитки, что имелись – дневник, чулки и подштанники, наполовину беззубый гребень для волос, – всё норовило выскользнуть из хватки хозяйки. Слабость была невыносимая, комната перед глазами плыла, то рассыпаясь на мелкие фрагменты, то собираясь воедино слишком яркой, слишком чётко очерчённой.

Вязанка карандашей, которыми приютская вела дневниковые записи, раскатилась по полу, когда Маришка рванула замок саквояжа. Очередной спазм внизу живота заставил девушку скорчиться на паркете, но она всё равно продолжила слепо шарить рукой под кроватью.

Бежать.

От мертвецов, от крови, от плюющихся ядом сверстников, от безумных Володиных идей. Ей здесь не место. Она не выдержит такой жизни. Этот дом сведёт её с ума.

Только бежать.

Что бы Володины находки ни значили.

Пальцы наткнулись на что-то твёрдое и холодное, и Маришка взвизгнула, отдёргивая руку. К глазам подкатывали слёзы, и она поняла, что больше так просто не может.

Настя окинула её сочувствующим взглядом, а Ковальчик того и не заметила, испуганно таращась под кровать.

Но там оказался всего лишь стёрка – затвердевший хлебный мякиш. Бледный и хладный, он походил на кожу умертвия, и Маришка поняла: его она брать с собою уж точно не станет. В её жизни больше не будет ничего напоминающего об этом проклятом месте.

– Пог'а идти, ты сможешь? Анфиса г'ассег'дится, – Настя в коричневом форменном платье и с высоко собранными волосами сжимала дверную ручку. – Я ещё хочу зайти к Александг'у.

– Мне надобно собрать вещи…

– Дуг'очка…

Маришку трясло. Губы побелели, по щекам катились слёзы. Одной рукой она держалась за живот, второй – всё ещё шарила по полу, сгребая в кучку разлетевшиеся карандаши.

– Зачем тебе уходить? – Настя резко отпустила ручку, и та с глухим хрустом взлетела вверх. – Ну подумай сама, нет же никаких вменяемых доказательств! Это Володино полоумие, а в пустоши полно капканов и ям! До дег'евни далеко, ты не знаешь, куда идти, и вг'яд ли вообще сможешь в таком состоянии, там сугг'обы… И… и ты собиг'аешься бг'осить меня, а ведь талдычила годы напг'олет, что я тебе будто сестг'а!

Плевать Маришке было на Володино полоумие. Плевать на то, что она тылдычила Насте.

Ей просто надобно было убраться отсюда. И если дом этот решил удержать её при помощи подружки, что ж…

Пора было положить этому конец:

– Но ежели ты не хочешь…

– А с какой такой г'адости мне хотеть?! В лучшем случае отведаем г'озог, а в худшем… Маг'ишка, кончай заниматься ег'ундой и, коли у тебя есть силы, пойдём! Не нужно лишний г'аз её злить…

Маришка перевязала верёвкой карандаши и бросила их в саквояж. Боль, скручивающая живот с невероятной силой, утихала всего на какие-то пару мгновений, в которые приютская могла говорить… А затем обрушивалась снова, заставляя замолкнуть. Словно приливы и отливы.

Словно приливы и отливы.

– У тебя тг'япки-то ещё есть? – Настя с минуту молча наблюдала за подругой, а затем снова взялась за ручку.

– Отстань.

– Я пытаюсь помочь!

– Тогда помоги… мне… собраться, – Маришка напряглась так, что на лбу проступила вена.

– Ты не в себе, – Настин голос смягчился. – Ладно, я всё объясню Анфисе. Оставайся и отлежись.

Она открыла дверь, и Маришка взвизгнула:

– Нет!

Настасья застыла в нерешительности на пороге.

– Не оставляй меня здесь одну!

– Как интег'есно, со мной ты именно так поступить и думаешь…

– Так пойдём вместе! – проскулила Маришка, сворачиваясь клубком на полу. – Сколько раз мне ещё…

– Нам нет надобности никуда бежать. Ложись в постель. С Анфисой я г'азбег'усь.

– Я видела Нечестивого!

Настя стиснула зубы. Окинула подругу ледяным взглядом. Маришка почувствовала, как щиплет глаза:

– Поверь же мне наконец! Пожалуйста!

– Знаешь… – Настя вдруг улыбнулась. Так холодно, так высокомерно, как никогда-никогда не улыбалась Маришке. – А у вас с ним так много общего. Оба сдвинулись с ума, но знаешь… Наверное, и поделом вам.

Настя вышла в коридор. Дверь за ней захлопнулась с такой силой, что со стен осыпалось мелкое крошево краски.

Чулки и список. Вот и все доказательства, что обнаружил Володя. Вот и всё, ради чего Александр истекал сейчас кровью в своей постели. Разумеется, они ни в чём Настю не убедили. Лишь подлили масла в огонь, провоцируя целый поток язвительных шуточек и снисходительных взглядов. Разумеется, и мечтать о том, что она согласится на побег, было глупо. Володя подвёл их.

Маришка заползла на кровать, вытащила из-под одеяла подушку и, свернувшись калачиком, засунула её между животом и коленями. Как всё не вовремя!

Догнав их с Настей после завтрака, Володя втолкнул их в ближайшую пустую комнату и прямо там показал свои трофеи – три пары девичьих белых чулок, подписанных ничего не значащими и никому не известными именами. Груша Мельникова, Маша Тарасова и Рипсиме Татеваци. И странный, ничего не объясняющий список имён. Их там было восемь или девять. Мальчишка обнаружил всё это в прикроватной тумбе смотрителя – вот где он был, когда все сбежались на вопли Александра.

Реакцией девочек Володя был разочарован. Он пытался убедить их, что бирки и список и есть неоспоримые доказательства его правоты:

– Хозяйки чулок тоже приютские!

На классах рукоделия ежегодно на перешивание ярлычков отводилось по два-три занятия. Одежды в казённых домах было немного – она переходила от старших к младшим и обязательно подписывалась, дабы, ежели кто что потеряет, не было соблазна свистнуть замену у соседа или соседки. Девочки отпарывали бирки – свои и мальчишек, которым негоже было заниматься шитьём, – от панталон, платьев, брюк, что стали не впору, и перешивали их на вещи, доставшиеся от воспитанников постарше. А ещё мастерили новые – вышивали на мелких обрезках ткани имена свежеприбывших.

Маришке ход его мыслей был понятен – едва ли где-то, кроме приютов, занимаются такой ерундой. Но она была слишком вымотана болью и новой порцией публичного унижения от приютских, которые ничего не позабыли, несмотря на происшествие с Александром, чтобы всерьёз раздумывать о Володиных домыслах.

У Насти же и воображения и желания хватило с лихвой, чтобы от Володиных доказательств не осталось и следа. Кажется, подружка даже задалась целью – вывернуть всё так, будто все, кроме неё, здесь полные идиоты. И у неё отлично это выходило. Жизненное правило «ничего не вижу – ничего нет», вероятно, хорошо обучило её находить объяснения совершенно любому, что выбивалось из привычной картины мира.

– Сколько ж этим чулкам лет, интег'есно? – нарочито задумчиво поинтересовалась Настасья, как Володя только завершил свой рассказ. Настоящая актриса. – Вот эта Гг'уша, – она дёрнула за чулок в его руке, и тот выскользнул, повиснув в её пальцах. – А что, ежели ей сейчас двадцать шесть и у неё пять детей? Вы поглядите, какие они стаг'омодные… Посмотри на шег'сть, она едва не г'ассыпается. И с чего ты вообще взял, что вещи не обзаводятся биг'ками в пансионах или лечебницах? А вдг'уг этот г'азвг'атник по юности ухлёстывал за кем-то из институток и таскал у них чулки, этакий тг'офей… А ещё я знаю, что Мокошины изменницы пг'ишивают биг'ки на свои непотг'ебные наг'яды. Чем лучше они выполняют свою г'аботу, тем щедг'ее у них клиенты. Даг'ят им разное, так чего ж и не подписать, чтоб какая дг'угая неумеха не подг'езала… Почто же вам знать, что это не их добг'о? А ещё? Что ещё ты там нашёл?

Володя ткнул ей в нос смятым жёлтоватым листком.

Маришка бросила на него короткий, едва ли заинтересованный взгляд. Мысли о смотрителе, ворующем женские чулки, заставили её руки покрыться гусиной кожей. Всевышние, с неё точно довольно. Ей пора убраться отсюда подальше!

Вот только следующие цыганские слова быстро заставили её внимательно прислушаться к разговору.

– Таня, – прошипел он. – Здесь написано «Таня». Вот гляди, оно последнее в списке.

Настя взялась за листок обеими руками, чуть сдвигая брови. Маришка заглянула ей за плечо. На засаленной бумаге, не слишком испещрённой записями, в конце ровного и аккуратного столбика имён, действительно значилось «Таня».

– И что? – только и сказала Настя, протягивая Володе обратно листок.

– И «что»? Серьёзно, Настасья?! – разозлился он.

– Мало ли, что ли, Тань у нас в Импег'ии? – ощетинилась в ответ приютская. – Это что-то должно доказывать, кг'оме того, что смотг'итель у нас г'укоблудник?

– Да что ты несёшь?!

– Ага, а ещё там Гг'уша, и Маша, и…

– Оно последнее! И почерк другой, и чернила другие, разуй глаза!

Настя снова выхватила у него список. Развернула написанным к нему и ткнула в самое его скорченное от злости лицо:

– А «Саша»? Там ещё «Саша»! Пег'ед «Таней», вот! – она замахала листком перед ним. – И тоже дг'угим почег'ком. И даже дг'угими чернилами. И что с того?! Как это г'азнится с тем, что я тебе уже сказала?

– А как с тем, что тебе сказал я?!

– Ты сказал, будто нас собг'ались пг'одавать на невольничьем рынке, – зашипела Настя. – Но как паг'а чулок и список из… сколько их тут? Девять? Девяти имён доказывает твои слова?

– Это значит, здесь были сироты и до нас!

– Да ну? И что с ними случилось? Всех их пг'одали, да? – Настя расхохоталась, швыряя бумагу Володе в лицо. – Все девять человек. Ах, какой маленький пг'иют! Не знала, что такие вообще бывают!

– О, ну у тебя, разумеется, есть другое объяснение!

– Пг'едставь себе! Тег'ентий извг'ащенец, вот и всё. Это не делает нашу будущую жизнь здесь лёгкой, согласна… Но это совег'шенно не подтвег'ждает твои выдумки о г'аботорговле, пг'ости уж!

Володя зарычал. Казалось, вот-вот и он накинется на приютскую. Они стояли с минуту, вероятно, и пожирали друг друга взглядами. Молча.

А Маришка только и могла, что таращиться на валяющийся листок бумаги у Володиных приютских туфель с заломами на носках.

Смотритель вёл список. Список кого?

Любовных похождений, как считала Настя? Зачем?

Нет. Нет, Маришка думала, дело в другом… Маришка была уверена, что дело в другом.

Имя «Таня» было написано неровным и размашистым почерком. Вовсе не другими чернилами, как сказал Володя. Просто нажим был иной. Это была другая рука, но не другой оттенок.

Почему?

У Терентия был подельник. Но кто?

Имя «Таня» было последним, но не единственным, что выбивалось из ровного столбика, выписанного аккуратным и округлым почерком. Другим почерком. «Саша» – вот что значилось прямо над ним.

Что за Саша – Маришка не имела понятия. Но то, что Таня могла быть их маленькой Танюшей, почему-то… не желало вызывать сомнений.

Совпадение?

«Мало ли, что ли, Тань у нас в Импег'ии?» – да-да, Настя сказала именно это.

Но только…

А что, если «Саша» – это Александр, Володин дружочек? Но отчего его имя значится раньше Танюшиного, если напали на него позже?

Чьи это имена?!

Маришка ни черта не понимала!

Если это не список любовных похождений, а… а, скажем, жертв, то тогда… Да нет. Почему их было девять? Почему такое число?

И что с ними случилось?

Продали работорговцам? Володя был прав? До них здесь приходилось побывать и другим сиротам?

Но почему всего девяти?

«А что, если?..»

Маришка вдруг похолодела. Ей не хотелось додумывать эту мысль. Но она не могла себя остановить.

Что, если это – это имена неверных, отданных в наказание этому дому? Самых… грешных? Что, если Терентий и его подельник, кем бы он ни был, не только его прислужники в обычном понимании этого слова. Но и в другом.

Что, если с княжеской усадьбой, с его умертвиями они… заодно?

Ей вдруг вспомнились служанкины слова, когда позавчера они оказались у той в каморке. Анфиса говорила о неупокоенных душах. Анфиса верила, что умершей княжеской семье не нравились незваные «гости».

«И прибить могут, да» – вот что она им сказала.

Говорила так, будто знала наверняка.

«О, Всевышние…»

От внезапно хлынувших слёз у Маришки зачесались щёки.

– Ну вот, молодец! – воскликнула Настя, толкая Володю в плечо. – Смотг'и, что ты наделал! А если будет пг'ипадок?

Настя повернулась к Маришке и обняла ту за плечи:

– Не слушай его, он с ума сдвинулся.

Но приютская ничего не ответила, всё так же неотрывно таращясь на список, валяющийся на полу.

– Можно нам идти, а? – Настя зло зыркнула на Володю. – Или ты ещё что-нибудь там нашёл?

Но Володя не нашёл больше ничего.

В Анфисиной каморке было полно склянок и трав, но, как приютские уже поняли, она была здесь не только прислугой, но и кем-то заместо лекаря. Так что обилие пузырьков и баночек в её сундуке не казалось чем-то необычным.

У господина учителя было полно бумаг и тетрадей, но нигде в них не обнаружилось ничего подозрительного.

Кухарка делила комнату со своей помощницей, и у обеих пожитков было едва ли больше, чем у самих сирот – только одежда да поварские тетради.

– То-то и оно. – Настя покрепче перехватила Маришкины плечи. – Вег'нул бы ты всё лучше на место, пока он не спохватился. Устг'оят досмотг' и обнаг'ужат у кого-нибудь табак. Вас и без того сейчас все ненавидят.

Настя взяла Маришку под руку и повела ту в комнату, шагая своей пружинистой, весёлой походкой. А Володя остался стоять в пустой комнате, раздосадованный и растерянный.

Вот таким были они – странные вести сегодняшнего утра. Вести, заставившие Маришку собирать вещи, только она очутилась в комнате.

Да что толку.

Теперь, лёжа калачиком на кровати, морщась от боли, всё, что ей оставалось, – тихо плакать. Ведь бежать в таком состоянии она… совсем не могла.

Дверь распахнулась с такой силой, что, ударившись о стену, стала вновь затворяться. Но крепкая, покрытая коричневыми пятнами рука удержала её открытой. На пороге стояла служанка. Маришка глядела на неё из-под опущенных ресниц, всё ещё с силой сжимая коленями подушку.

– Ты, чай, особенная какая? – Анфиса вошла в комнату, уперев руки в бока. – Спуститься было велено всем!

– Я… – Маришка облизнула пересохшие губы. – Я чувствую себя неважно и…

– Поднимайся, дрянь ты такая! – Анфиса в одно мгновение пересекла комнату и схватила приютскую за предплечье. – Позавчера женские боли, вчера женские боли, сегодня! Нетушки, хватит, голубушка! Належалась!

– Но вчера я работала вместе со всеми…

– Батюшки, та шо ты говоришь! – Анфиса дёрнула её с такой силой, что Маришка свалилась на пол. – Пшла! Пшла, куёлда! Как обжиматься по углам, так женские боли, поди, не мучают!

Маришка всхлипнула, на четвереньках отползая от служанки:

– Пожалуйста, я правда не могу…

– Лгунья! – Анфиса схватила её за шкирку и рывком поставила на ноги. – Женщины веками поля вспахивали, были у них боли али не были! Постыдилась бы! Беспутница!

Она выволокла Маришку в коридор на радость тем немногим, кто ещё только выходил из своих спален.

– По таким, как ты, петля плачет! – шипела служанка, таща её за собой вниз по лестнице. Маришка едва не падала. – Лгунья! Лентяйка! Блудница! Империя так многое вам дала, а ты? Чаго ты можешь взамен-то ей дать, а? Шиш с маслом!

Анфиса втолкнула приютскую в душную обеденную залу. Маришка едва сумела устоять на ногах.

Ржавый запах теперь смешался с рыбной вонью дегтярного мыла.

За служанкой захлопнулась дверь. Глаза всех присутствующих были устремлены на Маришку. Они глядели так, словно это она была источником вони. Тряпки и щётки замерли в воздухе.

Приютская отступила назад и уткнулась спиной в закрытую дверь. Рубцы от розог обожгло.

– Та вы не стесняйтесь, кровавая госпожа, проходите!

Маришка прикрыла глаза.

– Ну чаго ты стоишь истуканом?! – Варвара швырнула к её ногам тряпку. – Принимайся-ка за работу, блудница, чай, не сахарная!

– Ну ей же ду-урно, – протянула Саяра. – Забыла? Каждый раз, поди, дурно, коли отвлекают от ейного ремесла.

Маришка подняла тряпку, пряча слёзы за волосами, занавесившими лицо. А Варвара вдруг быстро приблизилась, захлопала глазами, развела полы платья в стороны да сделала книксен.

– Прошу, помогите нам, госпожа, с этой богомерзкой, грязной работой. Вам ведь… ведь осталось не так уж и долго… – говорила она наигранно-заискивающе. – Скоро достигнете брачного возраста, и больше вам не придётся тряпками-то махать… Я слыхала, в хороших борделях не утомляют ручным трудом… Кроме, конечно…

– Как славно, что матушка делилась с тобою особенностями своего г'емесла, Ваг'ваг'а, – за радугой слёз Маришка и не заметила, как подошла Настя. – Уговаг'ивала пойти её стопами?

Варвара медленно обернулась. А в следующий миг её маленькая ладонь взлетела в воздух, но Настя успела увернуться.

Никто не знал наверняка, кем была Варварина матушка. Но она исправно навещала своих отпрысков в приюте разодетая в дорогие туалеты, приятно пахнущая и невозможно красивая. Разумеется, никто не думал о ней ничего хорошего.

Варвара вывернула руку из Настиных пальцев, перекинула косу через плечо и поспешила к подругам, не удостоив напоследок Маришку и взглядом. Девицы сбились в клубок и зашипели. Наверняка прикидывая, изобретая новые решения, как посильнее задеть неугодную «Мокошину изменницу».

Насладившись зрелищем, приютские поспешили воротиться к работе. С губ их слетали смешки и сквернословие – недостаточно громко, чтобы посчитать их призывом к драке. Но достаточно, чтобы Маришка расслышала.

Настя потянула подругу в глубь залы.

– Не обг'ащай внимания, на самом деле сейчас всем куда интег'еснее Александг'.

Маришка её не слушала. Это вообще не имело значения. Пусть Варвара хоть изойдётся ядом, какая разница, ежели Анфиса с Терентием скоро скормят их всех злосчастному дому?

Она молча принялась за работу, задерживая дыхание настолько, насколько возможно, чтобы не чувствовать, как металлическая вонь мешается с вонью дегтярного мыла. Если что-то в этом мире могло быть тошнотворнее этого запаха – Маришке о том не было известно.

Она пыталась придумать, как и когда ей уйти. Одной, вероятно, всё же одной…

Живот всё ещё тянуло. Но приступы боли становились короче, а перерывы между ними – длиннее. И только лишь слабость, опустившаяся на Маришку ещё за завтраком, всё никак не отступала.

Маришка сидела на корточках, еле-еле шлёпая тряпкой по бурым разводам на паркете. Сил совсем не осталось. Пол качался перед глазами.

– Эге-ей, голубка, не отлынивай!

– Она скорее тут сама всё обляпает, чем уберёт.

Маришкиных сил не хватало даже на то, чтобы огрызнуться в ответ. Да и зачем?

– За собой бы лучше смотг'ели! – вступилась за неё Настя.

Подружке от нападок Маришку уже было не спасти. И Настя о том, конечно, знала. Голос её звучал куда неуверенней обычного.

Но ничего. После обеда у Маришки будет предостаточно времени. Станет темнеть – в эту пору сумерки самые ранние, – но она успеет пройти хоть немного ещё по свету. Сумеет тихонько уйти из дому. Никто и не заметит. Надобно только скрыться подальше от десятков этих злобных глаз. А дальше – дальше уж будь что будет. В этом доме ей больше нет места.

– А где ейный хахаль потерялся? – спустя с полчаса милостиво дарованного Маришке спокойствия выкрикнула Алиса с другого конца залы. – Володе тоже слишком дурно, чтоб прибрать за дружком?

– Э, ты так не базарь!

«Конечно», – устало подумала приютская, выжимая тряпку в ведро. Вода там от крови была уже тёмно-бурой.

– Мне надобно в убог'ную, – вдруг шепнула подруга. – Хочешь со мной?

Маришка подняла глаза, и Настя многозначительно кивнула на сбившихся гурьбой сплетниц.

Варвара с подружками сидели подле ведра, так близко прижавшись друг к другу, что было не разобрать, где чьи косы, где чьи руки. Словно змеиный клубок в гнезде.

На Маришку накатила обида. И ведь она должна их бояться.

«Ничего, сегодня ты уберёшься отсюда куда подальше, – твёрдо сказала она сама себе. – А их… пущай мышеловы придушат да утащат в нору свою полумёртвые твари…»

Додумав страшную мысль, Маришка покосилась на Настю. Та нетерпеливо переминалась с ноги на ногу.

– Ну так чего? – повторила подруга. – Ты пойдёшь?

– Я… не, нет, – она вдруг поднялась на ноги, и, схватив Настю за руки, прошептала ей на ухо: – Послушай!

Настя, вздрогнув, попыталась отстраниться, будто зная наперёд, понимая, что за этим последует.

– Я… я не шутила! – Маришка крепче вцепилась в подругу. – Я действительно уйду сегодня! Нет-нет, прошу, послушай! Это плохое место, ты сама знаешь. Чувствуешь. Чувствовала ещё, когда мы только подъезжали к усадьбе…

– Маг'ишка! – прошипела Настасья, пытаясь оттолкнуть её, но девушка вонзила ногти ей в запястья. – А-aй, пег'естань!

– Нет, выслушай меня! Хочешь жить в приюте, пожалуйста, мы найдём другой. В каком хочешь городе… Хочешь, доберёмся до столицы? Хочешь, поселимся там? А когда достигнем брачного возраста, нас выпустят на волю! Начнём новую жизнь. Прямо в столице…

– Маг'ишка, пг'июты вывозят из гог'одов! К тому же никто не станет пг'инимать беглянок, нас пг'осто вог'отят назад! Это бессмысленно…

– Тогда станем жить будто взрослые, всем будем говорить, что нам уже…

– Хватит! – Настя вырвала руки. – Это дуг'ость! Это бессмыслица! Без гг'амот, без денег! Все вг'емя скг'ываться от Тайной Канцеляг'ии! Это не жизнь!

– Это лучше, чем то, что нас ждёт здесь…

– Ты, – Настя ткнула её пальцем в грудь, и Маришка охнула от боли, – капг'изная дуг'а, не знаешь, что может ждать тебя там!

Настя круто развернулась и бросилась к двери. Её шея и уши пылали румянцем.

– Кажись, даже единственная подружка дала от ворот поворот, – раздался позади издевательский голос Варвары.

* * *

В нужник Настасья чуть ли не бежала. Нигде подле трапезной его не оказалось, так что девушке пришлось подниматься наверх.

На пути ей не встретилось ни одного человека. Лестница и коридор были пусты, и это заставляло Настю чувствовать себя неуютно. Тревожно.

Но куда сильнее в ней клокотала ярость, сжигая пожаром все остальные чувства.

Маришка была дурой! Безмозглой. Капризной. И как ей только удалось такой вырасти – здесь, в приюте?

Настя шла вдоль перил галереи, глядела вниз на слабо освещённую парадную залу. И зубы болели от того, с какой силой она их сжимала.

«Дура. И лгунья».

Маришке не по душе тычки приютских. Она боится чудовища под кроватью. Слабачка, живущая в своём выдуманном мирке. Она не знает, чего надобно бояться.

Настя добралась до ватерклозета без происшествий. Гордо вздёрнув нос и не думая озираться по сторонам. Этот дом – теперь её дом. Она в нём не пленница и не жертва. Хозяйка. В чём бы Маришка ни пыталась уличить его, что ни говорил бы Володя – дом им не враг. Не Навье место и не перевалочный пункт. Он их крепость и надежда, а Настя – единственная из приютских, кто хотя бы попытался принять «Паучье княжество», смириться с ним, полюбить – и, разумеется, в конечном итоге она полюбит, как родное гнездо, как очаг.

Она будет заботиться о нём. Она уже это делала – она мыла его, приводила в порядок. А не тратила время на глупые страшные выдумки. За что они так с ним? Да, усадьба грязная, да, старая. Ну и что? Зачем же ставить на ней крест только потому, что не нравится её вид?

Настя единственная удосужилась осознать: чем дальше от города – тем безопаснее. Никого лишнего. Никаких странников, никаких прохожих. Здесь знаешь, кого остерегаться, а кому доверять. Никаких чужаков. Никаких неожиданностей. Лишь горстка озлобленных детей – а их знаешь как облупленных, всегда ведаешь, чего от них ожидать…

«А пустошь?»

Она взглянула на себя в зеркало. Чёрные пятна по краям стекла казались причудливой старинной рамой.

«Ну пустошь, и что ж с того? Какая ерунда».

Она улыбнулась своему отражению. Получилось вымученно и злобно.

Но это ничего. У неё хорошенькое личико, высокий лоб и преогромные глаза.

Ещё пару лет – и она навсегда покинет стены приюта. Каких-то пара лет! Что они в сравнении с теми шестнадцатью, которые уже удалось пережить. Настя выйдет замуж, уж личико сослужит ей хорошую службу. Быть может, даже за Александра… Только когда тот одумается. Она и не полагала, что тот… тот может примкнуть к… А ежели не одумается? Ну коли нет, тогда… Тогда она отыщет хорошего, доброго купца-иноземца. И уедет. Навсегда уедет из своего прошлого. Из Империи. Только два года. На кой ей куда-то сбегать? Примыкать к революционерам, становиться неверной, изменницей? Всю жизнь скрываться, бояться людям показаться на глаза?

Каких-то два года – и весь мир смиренно ласкается о твои щиколотки.

Ни Маришкины выдумки, ни Володины – ничто это не стоит тех рисков, к каким они силятся её склонить.

Александр… Александр мог бы убедить её, но…

Она уже решила. Быть может, прямо в эту секунду, а может, и раньше. Но окончательно.

«Сколько ещё таких Александров у тебя будет!»

Настя сполоснула руки. Остудила влажными ладонями щёки, и те загорелись румянцем. Да, она была прелестна.

Оказавшись вновь в коридоре, Настя прислонилась к окну. Вдохнула полной грудью морозный воздух, сочащийся из неровных широких щелей.

Пустошь. Пустошь. Пустошь.

Она была так бела, что колола глаза. Покрытая тонкой корочкой снега, блестящего, переливающегося в свете окутанного дымкой солнечного круга. Неужто к ней невозможно привыкнуть? Она ведь тоже по-своему красива. Хороша. Словно неполированная слюда.

«Маришка… Маришка дура. Пусть, ежели хочет, уходит. Одна».

Стекло холодило лоб. Настя чувствовала, что слёзы щиплют глаза. Но решение уже принято.

Подружку всё равно вернут. Уж после пропажи Танюши, так просто Маришке не убежать. Её накажут, но это ничего. Может, хотя бы придёт в себя…

И они будут вместе. Да. Обязательно будут.

Как раньше.

От дум её отвлёк возникший на границе пустоши силуэт. Там, где снежное поле встречалось с серым небом.

Настя прищурилась.

Неужели уже воротился учитель? Так скоро?

Силуэт вдалеке был окутан клубами дыма. Двигался быстро.

«Паровой снегоход?» – её сердце кольнуло.

Кому придёт в голову забираться в такую даль? Быть может, он из деревни?

«Он точно едет сюда».

Девчонка спешно сбежала по лестнице – по-прежнему пустынной, ни души вокруг. Она хотела было свернуть в трапезную, притаившуюся прямо за парадной залой, – рассказать о паровых санях Маришке и остальным.

Но на полпути Настя остановилась.

В зале, на лестнице, в галереях-балконах – даже тех, что торчали под самым потолком, – не было совсем никого, кто бы мог за ней проследить?

«Не суйся в это», – сказала она себе.

Но… Ей так хотелось знать, кто этот человек на паровом снегоходе. Откуда он? Чего ради приехал?

Что за вести он может нести?

И что вообще творится там – во внешнем мире?

Во двор Настя выскочила как раз вовремя – паровые сани тормозили у ворот.

Наездник был грузным, в чёрных форменных брюках, жакете, на нагрудном кармане серебряной нитью вышита «П». Такая же вышивка красовалась и на фуражке.

«Письмоносец!»

Приютская сбежала вниз по ступеням, бросилась по гравийной дорожке к воротам. Сердце колотилось, трепетало в груди.

– Д-добг'ый день, господин, – она прижалась лбом к чугунной решётке. Дыхание сделалось сбивчивым и тяжёлым. – Чем могу я услужить вам?

– А вы, сударыня?.. – отозвался он, неловко слезая с пароцикла.

– Служанка! Тут недавно, – девочка улыбнулась кокетливо, но слегка нервно. Поспешила исправиться, игриво разгладив подол коричневого платья. – А вы из дег'евни?

– Чаго? Не-ет, конечно, нет, – он по-простецки улыбнулся, демонстрируя ямочки на щеках. – Я-то это… городской.

– О-о! И какие вести слышно? – Настя пустила в ход всё своё очарование, на какое только была и способна. Но она так переживала… – Ах, г'асскажите, г'асскажите всё, что знаете! Тут так тоскливо…

Приютская тараторила, будто трещотка. Она знала, мужчин это сбивало с толку.

– Э-э, – письмоносец, казалось, не сразу разобрал её слова. – Прошу меня извинить, сударыня, – он досадливо потёр подбородок. – До вас так долго ехать. У меня так много ещё адресов…

– Ну хоть самую-пг'есамую малость… Что слышно из двог'ца?

– Из… дворца, госпожа?

– Об Импег'атог'е и Импег'атг'ице, быть может?

– О, – мужчина опешил. – Уж и не знаю, чем тут вас порадовать. Я-то ведь не сильно о таком ведаю… Моя жена бы вам рассказала, а я…

– А в гог'оде как? Он далеко?

– Далеко ли? А вы…

– Не отсюда! – быстро нашлась девушка, улыбнувшись ещё шире. Щёки горели. – Недавно пг'иехала и издалека, никак толком не запомню, где тут что и как…

– А… Так, ну да, далековато будет, – мужчина открыл объёмистую сумку-планшетку. – Послушайте, мне право надобно обратно. Ещё много работы и…

– Ну хоть капельку вестей, господин, – взмолилась Настя, нервно оглядываясь на парадные двери. – Самую малость.

– Так ничего нового-то ведь и не случилося, – мужчина вытащил конверт. – Я, право, не знаю, чаго вам рассказать-то…

Настя разочарованно выдохнула.

– Извините меня, дурака, – письмоносец виновато улыбнулся и протянул ей конверт. – Прошу не огорчайтеся, но… Вот, мне надобно ехать. Дела-то сами собой не переделаются.

Приютская с мгновение недоуменно глядела на его руку, прежде чем спохватилась. Дрожащими пальцами она вцепилась в письмо. Сердце пропустило удар.

– Уж не обессудьте, – пробормотал мужчина, садясь на паровые сани.

– С-спасибо, – Настин голос дрожал. – Как собег'ётесь в наши кг'ая в следующий г'аз, подкопите для меня, пожалуйста, весточек!

– Непременно.

Он завёл мотор, и паровой снегоход, тяжело запыхтев, двинулся с места. Приютская ещё несколько секунд глядела сквозь облако пахучего серого дыма на спешно удаляющегося письмоносца, прежде чем сунула письмо в карман юбки и бросилась к дому.

«От дура! – в сердцах сказала она сама себе. – Как собралась его отдавать адресату?»

Настя сжала письмо в кармане и, полушага не дойдя до парадных дверей, развернулась и бросилась с крыльца прочь.

Руки так и чесались. Конверт обжигал пальцы. Неужто она не станет читать? Её ведь могли увидеть. Усадьба, словно паучиха, пялилась на неё множеством тёмных двустворчатых окон. А ежели её видели? И идут прямо сюда, торопятся схватить. Наказание неминуемо, так неужто придётся получить его незаслуженно?

Настя хотела спрятать послание в комнате. В послеобеденный отдых позвать Маришку с Володей и прочесть его вместе. Володя бы придумал что-нибудь, решил бы, как подбросить письмо незаметно, так никого и не выдав.

Но ведь её могли видеть!

«А быть может, там ничего и нет особенного, пустая чиновничья формальность…»

Настя прижалась спиной к холодному камню стены. Щёки раскраснелись, от быстрого бега она прерывисто и часто дышала через рот. Пальцы теребили плотную пергаментную бумагу.

«Прочти его!»

Она ведь могла бы всё запомнить, а ежели внутри что-то важное – передала бы остальным.

«Дура! Зачем вообще надобно было спускаться?»

Ничего путного письмоносец не сумел ей поведать.

«Проклятое письмо, что мне с ним теперь делать?!»

Когда она вытаскивала письмо из кармана, её пальцы так сильно дрожали, что то едва не упало на землю. Настя оглядела конверт. Его запечатывал тёмный сургуч.

«Незаметно его не открыть…»

Настя таращилась на послание, не в силах решиться. Откроет – обратно не запечатать. Не откроет – отдать его адресату всё равно не выйдет.

«Быть может, сделать вид, что его и не доставляли?»

Ежели никто не заметил приезда письмоносца – некому и знать, что послание прибыло в усадьбу. Ежели это что-то неважное, о нём и не подумают. А ежели важное… Что ж, пришлют другое. Быть может, письмоносцу даже достанется.

От этой мысли Насте стало до крайности стыдно. Но она не могла не признать – лучше уж ему, чем ей.

Настя ещё раз оглядела конверт. Тёпло-молочная шершавая бумага, синяя, почти чёрная печать с выпуклой «П», украшенной вензелями.

Девчонка сорвала печать и развернула послание.

От волнения строчки пустились перед глазами в пляс. Сосредоточиться было почти невозможно.

Сбоку раздался хруст гравия. И в мгновение, когда приютская оторвала взгляд от послания, письмо вырвали из её пальцев.

– Вот ты и попалась, моя лас-сточка!

Смотритель вцепился ей в руку, загнав в нежную девичью кожу грязные ногти.

Настя всхлипнула, пытаясь вырваться. Но в тот же миг отчётливо поняла – то было уже совершенно пустое.

– Как с-славно, что разлука наша была совс-сем недолгой, – прошипел Терентий ей прямо в лицо.

Слепота

Стук капель, падающих на каменный пол, был холодным. Или ей это только казалось?

У неё замерзли пальцы на ногах. Приютская обувка, намокшая от снега во дворе, была что дубовая. Твёрдая и тяжёлая. Чулки неприятно льнули к ступням.

Ей не впервой было сидеть взаперти. Не было впервой чувствовать душащие тиски полумрака. Не было впервой даже судорожно и, скорее, инстинктивно, нежели осознанно, сжимать и разжимать пальцы, пытаясь ослабить верёвку, стянувшую запястья. Полицейские оба раза связывали ей руки, прежде чем втолкнуть в стылый кузов паромобиля. И когда явились за родителями, пусть это приходилось совсем плохо помнить. И когда пришли за Агатой.

Капли падали неравномерно. Срываясь то по одной, то по несколько сразу – друг за дружкой. Прямо оттуда – Настя знала, хоть и не смотрела – с низкого потолка. Почему они были здесь?

Кап. Кап-кап. Кап.

Настя откинулась затылком на стену. Бугристая каменная кладка обожгла холодом кожу.

Сколько она здесь уже просидела?

Приютская заставила себя открыть глаза. Агатино правило… здесь не работало.

Перед ней была всё та же тёмная комната – подвал, – неровно освещаемая только хлипеньким пламенем газового светильника на грубо стёсанном и длинном столе у противоположной стены. На столе было много всего. Аккуратно расставленные в корзинке склянки. Педантично отставленный на самый край деревянный ящик с пазами для инструментов и поднятой металлической ручкой. Инструменты тоже в нём выстроены были с умом, прилежно – справа налево от самых маленьких до самых больших. Гвозди, отвёртки, молоточки, ножи, ножницы и секач – небольшой кухонный топорик для разделки мяса.

Было холодно. Не так, как снаружи – на улице. Но каменное помещение вполне закономерно оказалось куда более стылым, нежели другие комнаты в этом доме.

Огонь в лампе танцевал. Здесь был сквозняк – шёл из-под тонкой щели под дверью. Дверь была недалеко. Но Настасье, чьи руки, перетянутые за спиной верёвкой, были привязаны к вбитому в стену железному кольцу, до неё было не добраться, конечно.

Она уже не билась и не извивалась. Мушки, вляпавшиеся в паутину на старом тёткином чердаке, своим трепыханием лишь сокращали собственные жалкие жизнёнки. Паук, ощутивший вибрацию, всегда молниеносно оказывался у своей жертвы.

Здесь пахло кровью. Не так, как в трапезной зале. Хотя следов её заметно не было совсем. Но носу нетрудно было узнать её.

Настя пыталась не замечать этой металлической вони. Но ничего не выходило.

Между ней и длинным столом в другом конце комнатушки, между ней и дверью, под которой посвистывал ветер, была решётка. Её посадили в настоящую клетку на привязь. Как какую-то дикую зверушку.

На другом конце стола высилась стопка вещей. И Настя старалась до последнего не смотреть именно на неё.

Стопка тёмных, аккуратно сложенных материй. В свете газового светильника, что стоял совсем близко, нетрудно было разобрать их цвет. Форменный коричневый. Цвет приютского платья. Такой же, какой был сейчас на ней самой.

Настя снова разжала, а затем медленно сжала кулаки. Помогало плохо. Пальцы почти совсем онемели.

Она услышала шаги за дверью совсем незадолго до того, как та отворилась. Настя непроизвольно дёрнулась от её короткого визгливого скрипа.

Металлическое кольцо гулко звякнуло о каменную стену. И звук этот, разнесшийся по подвалу, – подвалу ведь? – заставил возникшую на пороге Анфису уставиться на свою жертву.

Паучиха шагнула в комнатушку. И дверь тихо затворилась за её спиной.

– Любопытство-то кошку сгубило, – сообщила служанка.

Настя вжалась спиной в каменную кладку. А Анфиса медленно ступила к ней.

– Списочек-то тоже ты умыкнула, а?

Настя молчала, неотрывно следя за каждым её шагом.

– Ишь какая разговорчивая, – хмыкнула служанка. – Думаешь, много у меня времечка?

Настя молчала.

Анфиса подошла к решётке. Близко-близко. Вжалась в неё лицом.

– Не скажешь, возьму вон те ножнички, – она кивнула на стол. И Насте не нужно было туда смотреть, чтобы понять, о чём речь. – И буду выстригать твой язычок кусочек за кусочком. Коли собралась помалкивать, зачем тебе он тогда нужен, да?

Настя закрыла глаза.

Не смотреть. Всё, что было ей нужно – перестать смотреть.

– Ну чего же ты, детонька?

Вопреки всем усилиям, несмотря на тёмную завесу из век, что отделила её от подвала, голос служанки никуда не хотел пропадать.

– Где список, паршивка?! – рявкнула служанка, растеряв и без того не слишком большое терпение.

Рявкнула и с силой саданула по решётке. И грохот, сотрясший комнатушку, заставил Настины глаза распахнуться.

Анфиса скалилась, глядя на неё сквозь прутья клетки. Вжималась в решётку так, что кожа щёк под ней побелела.

– К-какой список? – прошептала приютская.

Так… Молчать не нужно. Нужно разговаривать. Заставить себя говорить. Да. Тётка Паулина…

– Списочек-то? Да тот, что вы свистнули у нас, Навьи отродья, – Анфиса шипела, будто змея. – Думали, не заприметим? У Терентия-то глаз что алмаз, детонька.

Настя сглотнула.

Мерзкий Володя. Мерзкий-мерзкий. Что с ней теперь будет из-за него?

Права была Маришка. Её милая, хорошая выдумщица-подружка. Она ведь поможет ей, правда? Она ведь не бросит её? Не уйдёт?

– Я… – Настин голос дребезжал, не хуже недавно ходившей ходуном решётки. – П-пг'остите, госпожа Анфиса. Я, к-к сожалению, не знаю ни о каком…

– Мерзкое отродье!

Анфиса снова с силой ударила по решётке. Её зрачки были совсем огромными, поглотившими почти полностью тёмную радужку. Её глаза были… совсем больные. Как у измученных пытками осуждённых. Как у полоумной бабки, слоняющейся вдоль забора прежнего их приюта. Там. В Ирбите.

Казалось, было это целую вечность назад.

– Скверна на нашей чистой земле! – служанка рычала. Не говорила. Рычала, как израненный зверь.

Настя поджала колени к груди и зашептала:

– Н-но я… я могу помочь отыскать. Я… Что там было? Ежели вы скажете, я мигом всё…

– Что там было? – перебила Анфиса, совершенно невпопад вдруг хихикнув. – Имечки, детонька. Имечки самых-самых непослушных из всех непослушных маленьких гадин. Как там, кстати, тебя-то?

Настины губы совсем, вероятно, побелели. Она их не чувствовала. Кулаки были до того крепко стиснуты, что ногти впивались в ладони. Да всё одно – те так онемели, что приютская не ощущала их.

Она дрожала. Тряслась, что осиновый лист.

Как всё это было неправильно.

Как всё это казалось не по-настоящему.

– Ты, чай, оглохла? Как звать?! – гаркнула вновь служанка, и улыбка так и слетела с её губ, будто и не было её.

– Н… Ваг'ваг'а, – выпалила Настя, сама толком не зная, имелся ли хоть какой смысл в том, чтобы врать.

– Вар-ва-ра, – по слогам повторила служанка. – Варюшек-то ещё не было, да.

Настя похолодела.

Неправильно. Всё было неправильно. Неправдоподобно.

– Я… я очень послушная, – собирая последние остатки храбрости, умоляюще вымолвила Настя.

Ей надобно было что-то придумать. Задобрить служанку. Что-то сделать. Как-то помочь себе.

Это ведь только сон, верно? Не может не быть им.

Приютская судорожно пыталась сообразить, что такого ей следует сказать. За что извиниться. Как… как заставить служанку её отпустить?

– Я… Я и письма-то не читала. Я… мне было пг'осто только… только было любопытно, какие вести есть из…

Анфиса засмеялась. И Настя осеклась.

– Одна письма не читала, другая по ночам не гуляла, третья удрать не пыталась, – Анфиса отстранилась наконец от решётки. – Знаемо, какие все вы тут праведники, мелкая ты тварюшка. Но ничаго. Ничаго.

Настя не могла отвести от служанки взгляда. От её изрезанных морщинами уголков глаз. От тонких серых от холода губ. От шершавых – и заметно это было даже на вид – бледных щёк.

Настя думала.

Думала, что за околесицу та несёт. Что за «другая»? Что за «третья»?

– Непослушные гадкие насекомые, вот кто вы, детонька, – сказала Анфиса. – Зараза, чума. Верно, что от всех вас надобно давно было избавиться.

Она умолкла на мгновение, корча в недовольстве лицо. И морщин на том сделалось только больше. Появилась складка у носа и в уголках рта.

Она умолкла, но лишь для того, чтобы взвизгнуть в следующий миг:

– Где список, мерзавка?!

– Я не знаю!

Из открытых и большущих Настиных глаз текли слёзы. Давно текли, но она того почти не ощущала. Да и… как могли бы они помочь?

Когда Терентий, хорошенько приложив её головой об стену, потащил на задний двор. А потом прямо с улицы затолкал сюда. Когда перетянул ей руки верёвкой и захлопнул металлическую решётку. Когда ушёл, так и бросив её на полу, ушибленную, перепуганную до смерти… Настя подумала: «Зря я взяла то письмо».

Она подумала: «Терентий – старый извращенец. Что же за такое непослушание теперь он со мной сделает?»

Но она совсем не подумала – да и с чего бы, – что Анфиса будет с ним заодно. Что ни до какого письма им будто совершенно нет дела. Что её будут допрашивать о вонючем Володином списке.

Володя.

Права была Маришка, Володя всех только подставил. Александра – её красивого благородного Александра – едва не растерзал мышелов. А сама она… сама она трясется в каменном подвале и совсем-совсем не понимает, не знает, что за наказание ей уготовано за её глупость и невезение.

Но право… Она, вероятно, просто задремала?

Всё это было похоже скорее на какой-то совсем-совсем глупый и дурной сон.

– Ну хорошо, – вдруг сказала Анфиса, до того пару мгновений молча изучая сжавшуюся под её взглядом воспитанницу. – Хорош-шо-хорош-шо. А хочешь знать? То уже и не важно.

Настя сморгнула пелену слёз с глаз. Фигура Анфисы, до того на какое-то время сделавшаяся не слишком чёткой, обрела привычные свои очертания.

Что могли значить её слова?

– Такие вы лживые, – Анфиса отвернулась от решётки и двинулась к столу.

Настя напряглась всем телом, словно готовясь к прыжку. Но она ничего не сумела бы, конечно, сделать. Даже если сильно бы того захотела. Верёвка, совсем короткая, натянулась.

– Да тупые, как дерево, – тем временем продолжала служанка. – Та ваша малявка, – Анфиса занесла руку над ящиком с инструментами. – Свистела, будто никого не видела.

Пальцы служанки пробежались по шляпкам гвоздиков и деревянным рукояткам отвёрток:

– Потом свистела, будто видела нежить какую, можешь себе такое придумать? – Анфиса так и не поворачивалась к приютской. И Настя неотрывно таращилась на её спину. – А Сашка-то уже сидела вот тут, прямо с ней рядом. У Сашки-то язык уже был подлиннее, поди голова получше работала. Сашка-то сразу сказала, Танька-то ваша её именно и увидала. Когда Сашка, ну что за безмозглая девица, удумала прятаться от нас под кроватью. Удрать собиралась, можешь себе представить?

Настя не представляла.

Настя не имела ни малейшего представления, о чём пустословит Анфиса. Насте хотелось закрыть глаза и навсегда забыть этот день. Этот подвал. Скрипучий голос служанки. И металлический перезвон инструментов под её пальцами.

– Удрать-то не получилось, – сообщила служанка. – Ни ей, ни вашей глупой малявке. Любопытство-то кошку сгубило, да я тебе уже говорила.

Настя так и поступила. Зажмурилась.

Велела себе думать, что всё это только ей снится.

– Вар-ва-ра, – служанка тянула каждую буковку. – Надо ж. Знаешь, как говорят? Любопытной Вар-ва-ре… А всё потому, что вечно суёте во всё свои мерзкие грязные носы.

Настя не слушала. Старалась не слушать. Жмурила глаза так сильно, что под веками плясали круги. Жёлтые и оранжевые.

Стеклянное дребезжание всё же вынудило приютскую снова открыть глаза.

Анфиса стояла к ней вполоборота. Держала в руке маленькую склянку. Поворачивала её в пальцах, так и эдак, словно проверяя, правильно, верно ли водица внутри отражает неровный свет газового светильника.

– Ч-что это? – вырвалось у Насти.

Она не знала, зачем это спросила. Просто вырвалось из её глупого рта.

– Это-то? – Анфиса повернула к ней голову. – Ой, та не тебе. Больно жирно. Так…

Служанка сжала пузырёк в кулаке. А его длинная острогранная крышка блеснула в жёлтом пламени лампы.

– Это мы вашего олуха-учителя «расцелуем», – сказала служанка. – Много слишком он у вас что-то о себе думает. А времечко-то… совсем поджимает.

Анфиса так больше ничего и не сказала. А Настя так больше ничего и не спросила.

Когда дверь за служанкой закрылась, когда приютская осталась с собою наедине… Она вдруг подумала:

«Да ведь не может быть всего этого».

Она вдруг подумала, что надобно скорее проснуться.

Кап. Кап-кап.

Мокрый стук срывающихся с потолка капель. Дрожащее пламя газового светильника, танцующее на сквозняке.

Настя закрыла глаза, представляя, будто бы лежит она у себя в дортуаре. Как утренние лучи, пробиваясь сквозь низкое сизое небо, тревожат веки. Как тихо сопит на соседней кровати Маришка.

И капли наконец перестали тарабанить по полу.

Вместо их неровного стука Настя будто вживую, будто взаправду услышала тихий, но уже совсем неприятный, доносящийся с дальнего конца коридора звон скотного Анфисиного колокольца.

Наступило утро… Правда ведь?

Молитва

Лицо Александра было того же оттенка серого, что и застиранная наволочка, на которой покоилась его голова. В себя мальчишка так и не пришёл.

Володя уже с полтора часа ковырял ногтем подоконник. Друга он старался надолго одного не оставлять. Надеялся, что удастся потолковать с ним.

Чулки, по-прежнему скомканные, топорщили карман брюк. Клубок из шерсти казался тяжёлым, словно свинец.

Володя был твёрдо уверен, Александр – единственный, кто сейчас станет его слушать.

Приют был словно развороченный улей. Сиротки – и без того озлобленные, нелюдимые, будто зверьё, – едва ли были готовы к его новостям. Круговая порука не нанесла бы урон Володиному авторитету, считай они все друг друга семьёй. Или хотя бы друзьями.

Но на самом деле каждый был сам за себя. Всегда. Негласное правило. Глупое и неправильное.

Но как бы он ни старался, здесь всё было совсем не так, как в цыганской общине. И это… было их самым слабым местом.

На ветру застонала оконная рама. День этот как начался скверно, таким же и продолжался.

Володя потёр щёку ладонью и снова поглядел в окно.

Внизу, на крыльце закрутилась воронкой позёмка. Приютский наблюдал за ней пустыми глазами. В голове роились десятки мыслей. Десятки догадок и новых вопросов.

А затем все они разом улетучились. Потому что во двор выскочила Настасья.

Володин ноготь перестал бороздить подоконник. Цыган замер, лишь его густые чёрные брови поползли к переносице.

Девчонка бросилась вниз, перепрыгивая по две ступени. Ветер раздувал подол приютского платья.

Мальчишка выпрямился, словно гончая перед забегом. И тут в поле его зрения появился отхаркивающий дым паровой снегоход. А на том, вне всяких сомнений, восседал письмоносец, в форменной фуражке, с сумкой-планшеткой.

Володя прижался лбом к стеклу. Глаза неотрывно следили за разворачивающейся у ворот сценой. И до чего же она была престранной…

Настя жеманничала и улыбалась, едва не висела на чугунной решётке.

Письмоносец стоял столбом, Володе не было видно его лица. Но отчего-то ему стало до невозможности стыдно за поведение приютской.

А потом… Потом письмоносец протянул девчонке конверт. Володя подскочил с места. А почтовый служащий сел на паровой снегоход и спешно ретировался.

«Чем она думала?!»

Он подхватил со стула пиджак и бросился прочь из комнаты.

Сцена была до того нелепа… Настя бездумно выторговала письмо. Должно быть, мужчина принял девчонку за кого-то другого – иначе и быть не могло.

Но прямо под приютскими окнами!

Каблуки его туфель гулко стучали о половицы. Звук этот в тишине коридора звучал почти чужеродно.

На лестнице дорогу Володе преградила Анфиса. Уперев руки в бока, она прошипела:

– И где это тебя носило? А?!

Мальчишка дёрнулся было в сторону, но она не дала ему улизнуть. Вцепилась в локоть – сухопарая, жилистая служанка была куда сильнее, нежели казалась.

– Поди, умный самый?! Все работают, а он…

Но у него не было времени выслушивать Анфисино брюзжание. Резким движением сбросив её узловатые пальцы, он бросился вниз по лестнице.

Анфиса рычала ему вслед угрозы, но с места так и не сдвинулась. Видно, решила, что ей, старой корове, всё равно за ним не угнаться.

Едва ли после этого Володю ждал от неё тёплый приём. Но о том сейчас не стоило думать.

«Безмозглая гусыня, молись, чтобы тебя заметил лишь я!»

Володя быстро пересёк пустую парадную залу и толкнул плечом высокие двери.

Морозный ветер обжёг и вмиг нарумянил смуглые щёки. Всё вокруг было до того белым, что глаза будто полоснуло ножом.

Он застыл на крыльце.

Насти во дворе не было.

Ни подле забора, ни на ступенях.

Приютский покрутил головой, свесился через перила – и с той, и с другой стороны. Нет её!

Девчонка не пряталась ни за стенным выступом, ни под крыльцом. Просто исчезла.

«Дура!» – злился приютский.

Кому бы ещё могло прийти в голову заниматься подобным у всех на виду?

К счастью, снег ещё хранил следы Настиных туфель. Вдоль них Володя дошёл до калитки, по ним же вернулся обратно – миновал пару нижних ступеней и, выругавшись, остановился.

К несчастью, он уже успел прилично здесь натоптать.

Ветер забирался за ворот рубахи. Мальчишка что есть силы прижимал локти к бокам, будто это могло спасти его от холода и сырости.

Снег застревал в волосах и ресницах. Не давал как следует разглядеть среди россыпи следов нужные. Щёки щипал мороз, а всё усиливающиеся порывы ветра толкали его обратно к дверям. Будто какая нечистая сила пыталась загнать его обратно в усадьбу. Заставить не лезть не в своё дело.

Одна дорожка Настиных следов, узких и маленьких, с углублением от квадратного каблука, сбежав с лестницы, устремлялась прямо – к воротам, другая – уходила влево. Володя пошёл по второй. Стремительно, закрывая рукою лицо от ветра. Но вскоре он был вынужден остановиться.

У самой стены Настин след перебивался другим. Чужим.

Подошвы, втоптавшие снег в землю, разбившие аккуратные отпечатки Настиных туфель, были длинными. Их след брал начало где-то под крыльцом и убегал далеко вперёд – прижимаясь к усадебной стене.

Приютский присел на корточки. От холода уши и шея его стали пунцовыми. Старый форменный пиджак, хранивший в наследство от прежних владельцев заплатки, нисколько не согревал.

Побелевшими пальцами Володя коснулся подгнившей травы, избавленной от снега тяжёлой поступью. Подошвы были ребристыми, из тех, что прибивают на жандармские сапоги. Цыганский сын, как никто иной, умел отличить их от прочих.

Приютский поднял лацканы пиджака, тщетно пытаясь спастись от ветра. Он встал и отправился дальше, уже издалека замечая, что у стены Настин след обрывался.

Настин, но не жандармских сапог.

«Учитель? Но разве тот не должен был отправиться в деревню?»

Володя снова остановился. Он глядел вперёд на убегающую цепочку следов Якова и думал, усиленно, нахмурившись. О том, что могло быть в украденном Настей письме.

Ветер принялся срывать снежные комья с земли и горстями бросать их мальчишке в лицо. Но тот всё равно пошёл дальше. Володя ступал аккурат в ребристые отпечатки жандармских сапог.

Старые туфли пропускали снег, и чулки приютского совсем вымокли. Вскоре он перестал чувствовать пальцы ног.

Завернув за угол западного флигеля, Володя впервые оказался на заднем дворе. Возможность обследовать приусадебную территорию им с Александром так и не выпала. Что говорить, ежели и сам дом не раскрыл ещё перед ними всех своих тайн. Масштаб работы был так огромен. Но теперь это было не важно.

Тайны усадьбы, по его мнению, лучше будет изучить, держась на приличном от неё расстоянии.

Чёткий орнамент больших следов тянулся по самой снежной кромке, касающейся стены. И оборвался лишь за кирпичным выступом. За ним же приютский обнаружил неприметную деревянную дверь. С виду совсем хлипкую, какие ставят в сарай или в курятник.

Он сразу же навалился на неё. Но тщетно – разумеется, дверца оказалась заперта.

Отойдя на пару шагов, приютский оглядел дверь уже повнимательнее. Отметил налёт ржавчины на старых петлях. Истёртые до желтизны бронзовые ручки.

Замки никогда не были для домушника серьёзным препятствием. Он принялся внимательно изучать скважину, хлопая себя по пиджаку.

Но отмычки в нём не оказалось. Володя запустил руку в карман брюк, но вместо привычного воровского ножа нащупал лишь комок шерсти. Он отдёрнул пальцы, будто старые девчоночьи чулки могли ошпарить их.

– Чёрт… – прошипел он, запуская пятерню в волосы.

Вариантов не оставалось. Придётся вышибать её с разбега. Ещё раз окинув дверь оценивающим взглядом, Володя стал отходить назад, прикидывая, каким должно быть расстояние, чтобы снести её Нечестивым на потеху.

Ему вспомнилось, как однажды они с Александром выбили дверь сарая на старом ирбитском постоялом дворе. Поживиться, правда, там было особо нечем. Зато как развлечение эта затея им очень понравилась. То была одна из последних ночей перед отъездом в усадьбу.

Дверь тогда поддалась, но на то она и была сарайной – хлипенькой, не скрывающей за собой ничего ценного.

Эта же оказалась не такой простой работёнкой.

Он пятился и пятился, покуда каблук не чиркнул о корку льда, скрывающуюся под порошей. Миг, и нога взлетела вверх. И окаменевшая от холода земля выбила воздух из Володиных лёгких.

– Х-ха-а-а! – вырвалось у него.

Приютский сумел привстать на локтях лишь спустя несколько мгновений. Пытался сморгнуть заволокшую глаза черноту.

Пиджак вымок, сыростью напитывалась и сорочка. От холода тут же начали постукивать зубы.

Володя, поморщившись, перевернулся на живот. Встал на четвереньки.

И замер.

Растопленный его взмокшей спиной снег не укрывал больше впавшую в спячку поросль густой коричневой травы. И ничего в ней самой не было примечательного. Но вот только у самой снежной кромки она уступала место обледенелым, и оттого преочень заметным комочкам чернозёма. Мелкий тёмный островок, выглядывающий из-под снега.

Приютский таращился на него словно какой блаженный.

А затем, наклонившись к самой земле, цыган принялся медленно смахивать ладонью снег. Вершок за вершком счищая его с чёрной зернистой земли.

Никакой травы. Голый пятак, словно лысина, ничем не засеянный.

Ветер всё обжигал снегом щёки, сырая сорочка обледенела. А приютский ползал на коленях и, словно одержимый, мёл снег ладонями. Ему пришлось обнажить с три аршина не покрытой травою земли, прежде чем снова наткнуться на жухлую поросль.

Володя обернулся на проделаную работу. До самого места его позорного падения простирался ковёр зернистого чернозёма. И ни травинки. На этой земле ничего не росло.

«Что за…»

И старая дверь… была совсем позабыта.

Мальчишка поднялся на ноги. Стёр мыском туфли порошу ещё с пяти вершков – но убедился, что заплатка голой земли кончилась, вновь уступив место коричневой растительности.

Тогда он пошёл дальше, вспахивая туфлями снег. Тот разлетался в стороны, обнажал бурую сухую траву.

Приютский шёл быстро, он торопился. Но ни через один, ни через пять аршин голой чёрной земли. Только трава, трава, трава. Густая, длинная, примятая холодом. Уже неживая.

Но вот носок туфли вспорол очередной снежный холмик, и нога ступила на скользкую сморозь.

А подо льдистой коркой – нагая земля. Вновь ни травинки.

Володя упал на четвереньки и принялся счищать с неё снег, будто собака, копающая лаз под забором. Будто младшегодка, не ведающая, где старшие вырыли подкоп со двора.

И снова несколько аршин не попадалось травы. И снова, единожды оборвавшись, чернозём более не проглядывал сквозь бурую поросль.

Добравшись до травы, приютский остановился, пряча негнущиеся от холода пальцы в карман пиджака. Брюки на коленях вымокли, и промокшие ноги прожигало холодом до самых костей. Его сердце стучало так высоко в глотке, что казалось, он вот-вот его выплюнет.

Губы тряслись, и он плотно сжал их, пытаясь справиться с дрожью.

Володя с трудом оторвал взгляд от голого куска земли и снова обернулся на другой, обнаруженный первым.

На его глаз – а цыганский глаз преострый – размером они были почти одинаковы. Свежие насыпи, как язвенные раны на теле, так сильно выделялись они среди застеленного жухлым травяным ковром заднего двора.

Сглотнув тягучую слюну, мальчишка поднялся на ноги. Оглядел стеклянными глазами снежное поле, что отделяло его от чугунного забора. Белое, ничем не растревоженное полотно пустоши.

Сорвавшись с места, мальчишка бросился в дом.

Он больше не думал ни о чём – ни о дуре Настасье, ни о старой мелкой двери. Ветер бросал в лицо ему снежные хлопья. И он едва разбирал дорогу.

Он бежал так быстро, как не бежал, вероятно, никогда в своей жизни. Ничего не видя перед собой. Ни о чём не способный больше мыслить.

Почти свернув за угол флигеля, Володя позорно, как малолетка, какая-то кривоногая девка, поскользнулся на настовой корке. И врезался лбом прямо в коварно выступающий камень стены.

Казалось, сам дом заставил его поверженно рухнуть к самому своему подножию. И провалиться в кромешную темень.

* * *

Отчего Варвара с самого начала так невзлюбила Маришку, никому не было ясно. Обе попали в приют в совсем малом возрасте, росли бок о бок, знали одна другую с младенчества. Никто из нынешних воспитанников не мог похвастать столь долгим с кем-либо знакомством. Такая связь могла бы перерасти в почти сестринскую.

Но того не случилось.

Одна не выносила другую. Ежели не сказать – ненавидела.

– Ты наследила!

Громкий возглас, почти что визг – и все головы снова повернулись к Маришке. Варвара стояла за нею, с лицом полным ярости и негодования. Впрочем, конечно, делаными, ежели приглядеться.

Насти не было всего несколько минут, но извечная Маришкина противница никогда не упускала момента.

Маришка обернулась, чтобы увидать, куда тычет тонкий беленький пальчик. Бледно-красная, почти что розовая клякса расползалась по дощатому полу. Аккурат подле Маришкиной туфли.

– Фу-у! – подхватила Саяра, отшатываясь на добрых два шага, хотя и без того стояла не близко.

– Это… – Маришкин взгляд метнулся к Варваре.

– Быть может, пора научить тебя пользоваться тряпьём, Ковальчик?

– Это не…

– Снова всё здесь запачкала! – Варвара пуще прежнего повысила голос, хотя до этого говорила, повернувшись к одной только Саяре.

– Закрой рот! – взвизгнула Маришка. – Что ты нес…

Кто-то швырнул в неё почерневшую от крови тряпку:

– Эй, на, подоткнись!

Приютская вскочила на ноги. Слишком резко – в глазах потемнело.

– Это не я!

Без толку. Раззадоренные пуще прежнего, они – её окружение на протяжении стольких лет – принялись улюлюкать и зубоскалить. Никто не изволил и слушать.

– Это не я!

В неё снова полетела тряпка. На этот раз запущенная с такой силой, что увернуться не было никакой возможности. Мокрый конец её больно стегнул девчонку по щеке.

Зала взорвалась хохотом.

Тряпка, ударившая по лицу, шлёпнулась подле Маришкиных туфель. Мокрая, в комьях пыли и волосах.

«Где же Настя? – Маришка забегала глазами по зале. – Неужто там, с ними? Тоже смеётся?»

Но отыскать в толпе подругу ей не удалось. Быть может, та просто удачно пряталась.

«Цыганский уродец тоже видит, как они унижают меня?»

У Маришки сильно дрожали губы. Когда у неё перестало получаться сдерживать слёзы, воспитанники стали сливаться перед глазами в одну безликую мешанину.

Варвара удовлетворённо склонилась над железным ведром. На её губах цвела улыбка.

Ковальчик опустила голову, пряча лицо за выбившимися из-за ушей прядями. Она не даст им увидеть. Она не даст им ничего увидеть.

– Э, чё встала, припадочная? Убирать-то кто за собой будет?

Маришка не двинулась с места. Не произнесла ни слова. Она словно окаменела. Словно оглохла. Только край подола трепетал над язычками туфель.

Её колотило.

«Я хочу, чтобы вы сдохли! Сдохните! Сдохните же!»

– Ты оглохла, что ль? – голосок совсем детский.

Маришка узнала его. Мелкая Аксинья была одной из любительниц послушать истории про воздушных пиратов и знатных господарочек в далёких поместьях.

Одной из тех, кто любил послушать её, Маришкины, истории.

– Давай, шевелись! – следом полетела Аксиньина тряпка.

Как все они наглы, когда подпевают старшегодкам.

Тряпка не коснулась Маришки, шлёпнулась далеко от неё. Но девушка дёрнулась, будто её пырнули кочергой.

«Ты…»

Маришка повернула к малявке голову. Аксинья косилась на старшегодок, упивалась их одобрением.

– Чтоб ты сдохла! – просипела Маришка. Едва слышно, но с такой яростью, что стоящие ближе остальных к ней настороженно замерли.

– Чё она там лопочет?

– Чтоб вы сдохли, – отчеканила приютская. Громче, но всё равно недостаточно, чтоб слышали все.

Стоявшие близко к ней зароптали.

Маришка почувствовала собственную тряпку, давно крепко зажатую в кулаке – так, что пальцы заныли. Она стиснула её ещё сильнее.

– Все вы сдохнете, – Маришка едва заметно качнула головой. – И сгниёте в этой дыре!

Размахнувшись, она что есть силы запустила тряпку прямо в Аксинью.

С неимоверной скоростью та врезалась младшегодке в лицо.

Раздался мокрый «чванк».

И надрывный рёв, одиноким звоном сигнального колокола раздирающий повисшую тишину залы.

Никто этого не ожидал. Все вылупили на Маришку глаза, словно на диковинного зверя.

Они, негласно соревнующиеся за право быть тем последним, тем, кто добьёт. Закрепит позор.

Маришка тяжело дышала, переводя взгляд с одного вытянувшегося лица на другое. Её так трясло, что стало слышно, как стучат зубы.

«Вы сдохнете здесь, – она сжимала и разжимала кулаки. – Все до единого».

Ей живо представилось, как Нечестивый выбирается наконец из-под кровати. Выползает – угловато, но быстро, – двигается, что мышелов, а то и стремительнее. И кидается на Варвару, на Саяру, на Аксинью, Алису, Володю! Впивается похожими на белых тонколапых пауков руками в их шеи. Дерёт кожу, пробираясь всё глубже и глубже. И их шеи выгибаются, становятся похожими на обглоданные куриные, проступают хрупкие позвонки…

Они ожили одновременно, как по клаксону, что в Ирбите давал пешеходам позволение переходить центральную улицу.

Маришка только и успела, что попятиться.

Они налетели на неё сразу всем скопом, сбили с ног. Настоящая свора, чьи перекошенные злобой лица так друг на друга походили, будто были все они одной породы.

Маришка прикрывала голову руками, пытаясь ползти назад. Пока не ударилась затылком о лавку.

– Ах ты, тварь! – какой-то мальчишка, из старшегодок, схватил её за волосы и потащил к центру залы.

– Нет! Нет! – верещала Маришка, вцепившись ногтями в его руку.

Их рты скалились, с языков срывались ругательства. Такие грязные, что прежде приходилось слыхать их лишь от выпивох на ярмарках. Старшие подзуживали младших, и те первыми перешли в наступление.

Когда Маришку швырнули на пол, Терёша был первым, кто ударил её. Подскочив, стукнул кулаком по плечу – со всей силы, на какую только был способен. И тут же, хохоча, убежал под одобрительный гул одногодок.

Его место быстро заняли другие.

Они плевали в неё. Кидали щётки и вёдра. Хлестали тряпками, метёлками, молотили древками швабр. Маришка свернулась на полу, поджав колени к груди, закрыв руками голову. Но это не помогло.

Затем они пустили в ход ноги.

Маришке приходилось лично о том слыхать, как за стенами приюта поговаривали, что воспитанники казённых домов не умеют жить вне его. Главной причиной называли страшное сочетание крайней наивности и «крысиного недуга» – безразличия ко всему, кроме собственного благополучия. Неумение сопереживать никому, кроме себя. Неумение дружить, быть частью общества. Володя говорил, даже Император их боялся.

Маришке было смешно от этих пустых рассуждений.

Уж она-то знала наверняка – приютские умели быть так дружны, как никто из наружного мира. Володе не составляло труда сделать нелюдимую малолетку частью единого целого – сиротской стаи. Общества, ежели угодно. Надобно было использовать всего один ингредиент – ненависть.

Носок чьей-то туфли врезался прямо ей в бок, повыше тазовой косточки. Маришка завизжала особенно громко, так, что засаднило горло. Но звук этот потерялся в возбуждённом сиротском гуле.

Каждый из них с пеной у рта выкрикивал обзывательства, но брани было уже не разобрать.

Они, словно мухи, слетевшиеся на сырое мясо, лезли друг на друга, пытаясь достать до Маришки. Особо кровожадные, как и обыкновенно, – младшегодки. Протискиваясь между туфель старших, они самозабвенно молотили кулаками по всему, до чего могли дотянуться. И порой удары их были куда болезненней тех, коими Маришку награждали ровесники.

Маришкины глаза были плотно зажмурены. Перед ними в черноте плясали разноцветные пятна, вспыхивающие ярче от особо болезненных ударов. Зелёные, жёлтые, синие.

Щёки щипало от слёз и крови. Разбитая губа была как чужая, совсем онемела.

Приютская ни о чём не думала. Голова словно окружена туманом, тем, что часто по утрам кутал пустошь. Только тошнота время от времени отвлекала на себя внимание. Рвота приближалась к глотке удар за ударом.

Маришка не знала, сколько минуло времени и сколько она сумела бы вытерпеть ещё, когда мерзко-громкий звон колокольца прервал самосуд.

– Разошлися! – гаркнула служанка.

И хоть никто не торопился выполнять этот приказ сию же секунду, постепенно ударов становилось всё меньше. В конце концов они исчезли совсем, и Маришке становилось всё легче дышать.

Возбуждённая толпа расступилась. Маришка открыла глаза и увидела облокотившуюся на дверной косяк Анфису. Она стояла, скрестив на груди руки, и немигающим взглядом сверлила скрючившуюся под скамьей приютскую. Во взгляде служанки удивительным образом сочетались азарт и брезгливость.

«Как давно она там стоит?»

– У меня есть вести для вас, – так и не оторвав глаз от Маришки, Анфиса выудила из кармана юбки конверт. – И вы уж мне поверьте, не самые приятненькие-то.

* * *

Прикроватная лампа тускло освещала дортуар дрожащим пламенем. Сколько керосина там оставалось, было неведомо, но Маришке думалось, что мало. Ещё немного – и комната погрузится в темноту.

А пока на облупившихся стенах устрашающе дёргались тени кроватных спинок, комодов. В соседних комнатах и коридоре было так тихо, будто Маришка осталась в мрачной усадьбе совсем одна.

Тетрадь подрагивала в покрасневших от холода пальцах.

«…была найдена мёртвой возле деревни. И Яков её опознал».

Она в третий раз перечитала последнюю дневниковую строчку, сжимая зубами конец карандаша.

«Найдена мёртвой… Опознал».

Челюсти сжались, и карандаш хрустнул. Щепки укололи язык. Маришка выплюнула отгрызенный конец на шерстяное одеяло.

Запёкшаяся кровь стягивала кожу под нижней губой. Она всё сочилась и сочилась – из губы, из десны. Маришка позволяла ей свободно стекать по подбородку. А его всё стягивало и стягивало. Он всё чесался и чесался.

Маришка снова потёрла челюсть основанием ладони. И застрочила в дневнике:

«Анфиса велела нам разойтись по комнатам. Велела молить Всевышних и Единого Бога за упокоение души Танюшиной. Читать молитвы до самой ночи, покамест не заснём. Мы не станем ужинать ей в уважение. Мы не станем ни с кем разговаривать до самого утра. Так нам велено господином учителем, с Анфисиных слов. Мол, прямо в письме так и написал. Пущай до конца дня только и делают, что молятся. Молятся и молятся, вдруг заблудшую душу удастся спасти. Но я не хочу молиться. Мне нужно бежать. А я не могу. Не могу без Насти. Просто не могу».

Будь карандаш поострее, на точке прорвал бы бумагу. Но приютским давно уже не выдавали заточных ножей. И грифель просто выдавил крошечный бугорок на обратной стороне.

Молиться. А что будет, ежели Танюшу не удастся спасти?

Всевышние всё же наказали её. Быть может, девочка прогневила их пуще остальных? Почему?

Маришкины глаза заскользили вверх по странице:

«Охотники на медведей обнаружили её рядом с деревней. Там вокруг поселения местные вырыли глубокий ров – им спасаются от хищников да разбойников. А на дне вкопали колья. Анфиса сказала, Танюша не сразу умерла. Несколько часов промучилась. Анфиса сказала, что поделом – нечего было убегать. Анфиса сказала, Всевышние наказали её за непослушание и неблагодарность».

Маришка пригладила пальцем неряшливо загибающийся уголок страницы.

«Она полагает, ребёнок заслуживает смерти за непослушание?»

Завыл ветер, Маришкины глаза метнулись к щели между подоконником и рамой.

Нет-нет. Должно было быть что-то ещё. Просто должно.

Ветер принялся срывать с земли снежные хлопья, и те летели снизу вверх мимо окна, стремительные, словно мелкие белые мухи. Наверх, к небу. Будто желали на него вернуться.

«Где же Настя? Проклятье…»

Маришка отвернулась от окна и снова уставилась на исписанную страницу. Полотно серых уродливых закорючек.

Десятки строк о Танюше. О Всевышних. Смотрителе.

«Я не верю, что Танюша умерла так, как нам о том поведали…» – зачёркнуто. И выше: «Мне думается, что-то нечисто в этой истории. Я думаю, что Терентий… Весь дом».

И ни слова о том, что случилось сегодня с нею самой.

В комнате было в тот час особенно холодно. То ли эти земли окончательно захватила зима; то ли за несколько пасмурных дней старый княжеский дом совсем выстыл. То ли Маришку попросту лихорадило после всего пережитого.

Она отложила тетрадь в сторону, откинула на стену голову. И поджала колени к груди, натягивая на них подол форменного коричневого платья до самых щиколоток. Левый бок отозвался болью, и приютская снова почувствовала на языке вкус желчи. За минувшие часы он сделался почти привычным. И хотя, бесспорно, одним из малочисленных снисходительных даров приюта было умение принять на земле верное положение тела, когда тебя бьют… Маришке не удалось в этот раз отделаться малым.

То и дело о себе напоминал бок, без остановки кровила губа, рассечённая снаружи и изнутри – об собственные зубы. Ныла скула, саднил ушибленный железным ведром затылок.

Боль была повсюду, но дневниковые страницы отчего-то оказались от неё избавлены. Приютская не поведала им ни слова. Бумаги так и не коснулись роившиеся в голове мысли, вроде: «Сегодня был худший день моей жизни» или «Никто за меня не вступился. Никто».

Или: «Я хочу умереть».

Приютская заморгала часто-часто, силясь загнать слёзы обратно. Коснулась холодными пальцами раздувшейся, онемевшей скулы.

«За что Всевышние так жестоко наказывают меня?» – подумалось ей.

Но ответ возник в голове сам собой, стремительный, казавшийся единственно верным:

«Я ведь тоже в них сомневалась».

Руки Маришки покрылись гусиной кожей…

Женские крови совсем ослабили её, как и боль от побоев. Это никуда не годилось. Как ей удастся сбежать, ежели она с трудом может ходить?

Но решение, твёрдо засевшее в голове, не подлежало обжалованию. Это нужно сделать сегодня.

Или скоро за Таней отправится и она сама.

Но нет. Не одна. Нет.

Она не может. Настя не заслуживает смерти.

Была ли Настя в трапезной зале или её не было? Мог ли Володя или его прихвостни остановить ту расправу, что Маришке учинили остальные? Он был среди них?

Он ненавидит её? За что?

«Уже не важно».

И всё-таки перед мысленным взором без конца возникала одна и та же картина: как Володя просто стоит и наблюдает за избиением, затерявшись в толпе. Не желая пойти наперекор толпе. Не желая рисковать больше своим здесь положением.

Как же гадко.

А он? Заслужил ли он того, чтобы умереть?

В комнату Настя так и не вернулась, и от того подозрения, что она действительно была вместе со всеми в трапезной, только усилились.

Наверняка теперь она попросту стыдилась остаться с подружкой наедине. Предпочитая сидеть подле Александра. Конечно. Вот где Настя была.

Маришка хотела пойти искать её. Она не может просто вот так здесь её бросить. Но…

Эта затея грозила большими проблемами, попадись она смотрителю, разгуливая по усадьбе в то время, когда обязана смиренно молиться в своей комнате до мозолей на языке.

Времени ждать уже не оставалось. Бежать надобно было сейчас. Как можно скорее, пока окончательно не стемнело.

Багаж был уже собран. И собственный, и даже Настин. Она услужливо затолкала всё в её сумку. А собственные небогатые пожитки, кроме разве что дневниковой тетради, уместились в старый, потёртый чемоданчик.

Ветер сменил направление, и снег забарабанил по стеклу. Будто сама зима настойчиво стучала в окно, желая прорваться внутрь. От того звука сделалось не по себе.

И Маришка подумала: «Где же тебя носит?!»

Ладно. Будь что будет. Она отыщет её. Отыщет и, если потребуется, волоком потащит прочь из проклятого дома.

Ковальчик бросила карандаш в карман платья и стала потихоньку сползать с кровати. Голова гудела, и стоило её туфлям коснуться пола, как вся комната закачалась перед глазами.

В коридоре послышался стук каблуков. Услыхав их, приютская дёрнулась, отчего бок вновь прострелило болью. Спешно захлопнув тетрадь, Маришка засунула её в карман к карандашу.

Шаги замерли аккурат подле её двери. Визгливо скрипнула ручка.

Маришка успела с облегчением подумать, что, должно быть, наконец соизволила вернуться подружка. Но на пороге возникла не Настя.

– Пошли-ка, – велела Анфиса, скривив губы и сунув руки в передник.

– К-куда?

Маришка заметила маячивших за спиной служанки Варвару и Саяру. И нахмурилась. Всё это не обещало закончиться ничем хорошим.

– Пошла, говорят тебе! – служанка угрожающе надвинулась на неё.

Приютская попятилась, прижимая руки к груди. Взгляд её испуганно бегал по лицам сверстников. Варвара же, гаденько улыбаясь, глядела на Маришку с вызовом. Саяра казалась безразличной, теребя кончик тёмной косы.

Подскочив к Маришке, Анфиса схватила её за предплечье:

– А ну пш-шла!

Хватка была до того сильной, что приютская поморщилась. Но с места так и не позволила себя сдвинуть, упрямо уставившись на служанку.

– Да мыться идёте! – раздражённо закатила та глаза. – Завтра попечители явятся, а вы – что подзаборная рвань, чумазые.

Маришкино лицо вытянулось. Но она не нашла, что возразить, вновь бросив взгляд на насмешливое лицо Варвары. К счастью, та воздержалась от обыкновенного своего ехидства.

– Ну! – рявкнула Анфиса, растеряв последние крупицы терпения. – Живо!

«Чёрт побери…»

Маришка незаметно и обречённо запнула под кровать чемоданчик, что не укрылось от Анфисиного взгляда. Но та промолчала.

Побег снова откладывался.

Приютской ничего не оставалось, как позволить утянуть себя прочь из комнаты.

«И где носит Настю, Нечестивый бы её разодрал?»

Убийца

Варвара вышагивала так важно, будто шла по ярмарочной самокатной. Каблуки туфель стучали всё громче, и с каждым гулким ударом Маришка сжималась всё сильнее. Вокруг было тихо, будто ночью. Приютские помалкивали, двери их спален были плотно закрыты. Сквозь щели на пол не просачивался свет.

С приходом мрачных вестей усадьба погрузилась в ещё большее, нежели обыкновенно, оцепенение. Мёртвая девочка наконец заставила всех прикусить языки. Не было сомнений, этой ночью никто не решится нарушить порядок. Анфиса, должно быть, торжествовала.

«Она сумела сбежать из проклятого дома. Улизнула от Нечестивых, от пустоши… чтобы попросту помереть за пару шагов до деревни. – Маришкины пальцы теребили край дневниковой тетради в кармане. – До чего глупо, глупо, глупо!»

Мёртвая девочка, которая несколько дней назад запихивала свой вещевой мешок под соседнюю кровать.

«Мёртвая, мёртвая, мёртвая!»

Мёртвая, как та нежить под кроватью. Маришка запнулась, и Саяра, шедшая позади, толкнула её.

«Всевышние», – сердце стучало где-то высоко, в самом горле.

Дневник, словно талисман, обыкновенно дарил чувство безопасности. Защиты. Но сейчас даже ему не удавалось задушить поселившееся глубоко внутри отчаяние.

Угол обложки от времени размяк и на ощупь стал похожим на тряпку.

Анфиса шла впереди, держала светильник высоко. В коридоре было темно. Настенные бра, полукруглыми плафонами походившие на грибы, отчего-то не горели.

«Сколько теперь времени?» – не сдержавшись, Маришка оглянулась.

Окно – тусклый прямоугольник вдалеке – было тёмным.

«Проклятье! – приютская прикусила щёку. – Проклятье, проклятье!»

Сердце забилось часто-пречасто. Ещё быстрее. Ещё громче. Сделалось жарко.

Не заметив под ногами надломленной половицы, Маришка снова сильно запнулась, едва не упав, и вся процессия резко на неё обернулась. Любой звук казался оглушительно громким в этой кладбищенской тишине.

– Ты что, ослепла? – Саяра снова толкнула Маришку в плечо, уже куда сильнее. Та сумела устоять на ногах.

На Саяру она даже не посмотрела. Только глубже засунула руки в карманы, сжала кончиками пальцев растрёпанный уголок дневника. И велела себе идти дальше, уставившись Анфисе в затылок.

«Мыться… Как глупо!»

Обыкновенно банный день был вообще-то только раз в месяц. И в прошлом приюте и мечтать было не нужно о том, чтобы иметь свою помывочную. Нет. Их водили в городскую баню. И никак не по три человека – всех сразу. Девиц в один зал. Мальчишек в другой.

Но, разумеется, в этом доме – вдали от каких-либо поселений – имелась своя баня. Это было не странно, Настя говорила, что в тёткином доме тоже была комната с целой огромной ванной.

«И где тебя носит?»

Они ведь давно уже могли уйти. Потеряли столько времени!

И теперь – что? Удирать прямо из-под Анфисиного чуткого надзора. Из-под Анфисиного…

Маришка резко остановилась. Да так внезапно, что Саяра со всего маху влетела ей в спину.

«Ох, нет…»

Нет-нет-нет.

Володины находки, глупый этот его список напрочь вылетели из её головы, хорошенько вытесненные событиями в трапезной зале. А теперь-то… Теперь-то она шла, ведомая служанкой, Нечестивый разбери куда. Шла своим ходом, предаваясь размышлениям о чём угодно, кроме как…

– И долго мы собрались стоять?

Анфисин голос вернул её в тёмный коридор усадьбы со скоростью отвешенной оплеухи.

У Терентия был подельник.

Анфиса.

– Да иди же уже! – Саяра толкнула её в третий раз, и Маришка, не удержавшись, сделала два невольных шага вперёд.

И снова остановилась.

– Тебя силком тащить или чаго? – служанка свирепела. Прямо на глазах. – Чаго застыла-то? Времени, думаешь, у меня много?

«Что мне делать?»

– Давай, Ковальчик, – Варвара, шедшая впереди, вцепилась Маришке в руку.

И с силой потянула ту за собой, продолжая путь. Служанка тоже двинулась вперёд, держа светильник высоко над головой.

Ковальчик сопротивлялась, упираясь пятками в пол. Но на помощь подружке быстро подоспела Саяра.

«Нет-нет!»

– Из-за тебя все получим, дура, – прошептала она ей в самое ухо.

И вдвоём с Варварой они под руки потащили Ковальчик к лестнице. А сама она… сама она будто оцепенела.

Маришка не знала, что означал злополучный Володин список. Маришка не знала, чьи были там имена. Маришка не знала наверняка, что последним в списке значилось именно их Танюши имя. Да и сама девочка, по уверениям Анфисы, по словам Якова, найдена была у деревни.

Были ли Анфиса с Терентием и вправду заодно с этим местом? С его нежитью?

Был ли с ними со всеми заодно Яков?

Или она сама просто совсем двинулась головой?

Пальцы стиснули край дневника в кармане, едва не разорвав.

Одна ступень. Вторая. Третья.

Маришка словно окаменела от бессилия. От неуверенности. От смятения.

Она не знала, что вообще ей делать.

А Саяра с Варварой, зажав её между собой, едва трепыхающуюся от сковавшего ужаса, тащили Маришку вниз по лестнице.

Они не дадут ей убежать. Они слишком трясутся за свои шкуры. Их всех выпорют – это уж точно, – если они позволят Ковальчик задержать их мытьё. Так они думают. Да-да. Точно так.

– Они убьют нас, – едва слышно прошептала Маришка, таращась на приближающуюся пустую парадную залу и совершенно ничего не видя перед собой.

– Чего? – Саяра раздражённо повернула к ней голову.

– Да не слушай её, она совсем с ума съехала, – бросила Варвара, крепче стискивая Маришкино предплечье.

Их процессия спустились на первый этаж и свернула к противоположному от трапезной крылу. Маришке ещё не доводилось бывать там. В зияющей арке стояла ещё более глухая темнота, чем во всём остальном доме. И от стискивающего грудную клетку ужаса у Маришки поднялись волоски у основания шеи.

«Сколько их? Скольких укрывает темнота?»

После той злосчастной прогулки с наступлением ночи Маришка и носа не казала за дверь крохотной спаленки. Вечерами ей мерещились голоса в коридоре. Шёпот, шелест нечеловечески быстрых шагов.

– Нет! – вдруг завизжала она что есть мочи. – Нет! Остановитесь!

– Закрой рот, полоумная! – Варварины ногти больно врезались в кожу, вероятно, разодрав её даже сквозь приютское платье.

Маришка забилась в их с Саярой железной хватке.

«Нет! Нет-нет!»

Она что-то причитала. Но её никто не слушал. Анфиса даже не обернулась, полагаясь на вышколенное раболепие оставшихся двух воспитанниц.

Ох, и они со своей задачей справлялись прекрасно.

Чуть опустив светильник, Анфиса повела под лестницу. Под лестницу, где в свете лампы проступили очертания маленькой двери, похожей на чуланную.

Маришка не видела, как слегка вытянулись лица Саяры и Варвары. Но так ничего и не сказав, те послушно последовали за Анфисой.

Прямо туда. Прямо внутрь.

– Остановитесь! – снова закричала Маришка.

И Саяра зашипела в ответ что-то совсем нецензурное. Бранное.

«Зачем она ведёт нас туда?!» – у Ковальчик из глаз заструились слёзы.

Но никто не обращал на неё внимания.

– Мы просто идём мыться, полоумная ты гусыня! – цедила сквозь зубы Варвара, вероятно, теряя силы, удерживая неистово бьющуюся приютскую. – Угомонись, ради Всевышних! Да что с тобой такое?!

Служанка открыла дверь. Старые петли плаксиво скрипнули. Анфиса отошла назад, безмолвно пропуская подопечных вперёд.

«Неужели вы не понимаете?! Неужели не понимаете?» – Ковальчик хотелось выть от бессилия.

Выдрессированные правилами казённого дома, другие две воспитанницы силком затащили Маришку внутрь.

За неприметной дверью, вопреки ожиданиям, оказался совсем не чулан, а тесная коморка с лестницей. Лестницей, устремившейся куда-то далеко вниз – в черноту.

«Прямиком к мертвецам!»

Темнота внизу была такой непроглядной, что казалось, ступени ведут в сам Навий сад.

– Купальня внизу? – спросила Варвара. И впервые на Маришкиной памяти прозвучал он совсем не уверенно.

«Ох, неужели, тупая твоя голова?!»

Варвара никому никогда не позволяла думать, будто бы она может чего-то бояться.

В любой другой ситуации Маришка торжествовала бы.

Но не в этой.

Приютская снова дёрнулась, но, вмиг спохватившись, Варвара усилила хватку, ослабевшую от внезапной растерянности.

– А где ещё ей прикажете быть? – раздражённо откликнулась Анфиса. – В твоей опочивальне, боярыня?

Служанка снова оказалась во главе процессии и, подняв выше светильник, принялась спускаться.

Саяра с Варварой быстро переглянулись. Создавалось впечатление, будто особенно-то им не хотелось идти вниз. И всё же стоило Анфисе раздражённо цокнуть, как они, словно ярмарочные крысы, безмолвно и послушно последовали за ней. Не выпустив из своей цепкой хватки Маришки.

В их лицах, на которых плясали тени от тусклой лампы служанки, Маришка бы сумела углядеть пристыженное смятение. Если бы, конечно, вообще смогла хоть что-то разобрать в распадающейся на части от страха картинке перед глазами.

Лестница оказалась не такой уж и длинной. Ступени быстро кончились, и перед ними предстал узкий ход.

«Это подвалы!» – пронеслось в голове, и Ковальчик… перестала дышать.

Кто-то, быть может, то была Настя, ей говорил как-то, что в богатых домах почти всегда есть подвалы, а в иных – целые подземелья. Там обыкновенно хранятся зерно или масло. Но поговаривали, что некоторые из господ держат там неугодных крестьян. Мучают голодом, а то и телесными пытками.

«Здесь умирали!» – мысль была такой ясной, будто бы кто-то стоявший совсем рядом шепнул её прямо в ухо.

В этом доме мучили.

Мучили и убивали.

В этих самых подвалах.

«Вот откуда взялись нечестивые твари. Вот откуда они взялись!»

Маришке захотелось рыдать. Подол платья подрагивал – настолько сильно тряслись в карманах руки.

«Неужели нас бросят здесь? Оставят в наказание без еды и света? Она знает, – по щекам всё скользили и скользили слёзы. – Драная Анфиса! Она знает, не может не знать».

Это казалось чересчур жестоким, даже для Всевышних.

Неужели они и правда велели домоприслужникам бросить здесь провинившихся.

Сколько им здесь сидеть? Пока не сойдут с ума от стрекота грызунов, голода и темноты?

Нет, ответ был другим.

Маришка беззвучно рыдала. От душащего ужаса она уже совсем не могла толком дышать. И коридор запятнил перед глазами.

– Здесь никого нет, – раздался вдруг в голове Настин голос. – Не дуг'и, Маг'ишка.

«Они не бросят нас здесь, – принялась уговаривать себя Маришка. – Просто припугнут. Припугнут, и всё!»

Ход был прямым и узким. Иногда по бокам попадались двери. Почти неприметные, как и та, что завела их сюда.

– Прекрати уже! – прошипела на ухо Саяра.

Но Маришка уже её не слышала. Уже ничего не понимала.

Или вернее… Понимала всё.

Ход вильнул вправо, и за углом показался вытянутый вширь прямоугольник окна. Под самым потолком, крохотный. Но темнота за ним не казалась такой беспросветной, как здесь, внизу.

Маришке вдруг отстранённо, невпопад захотелось, чтоб вновь пошёл снег. Её бы это успокоило – так она себе и сказала. Хоть что-то белое в этой кромешной тьме.

Но снег не пошёл.

«Убегу сразу же, как вернусь в спальню».

Под ногой Анфисы взвизгнула половица. И наконец служанка остановилась. У двери, из-под которой едва заметно просачивалась полоска жёлтого света. Она мерцала, перемежаясь с движущимися тенями.

Анфиса подняла светильник выше. Дверь из чёрной сделалась тёмно-коричневой.

– Заходите, – служанка кивнула Варваре на медную ручку.

Варвара быстро повернулась к Маришке: «Успокойся!»

Маришка даже не взглянула на неё, в тупом бессилии таращась на дверь.

Анфиса отступила в сторону и нетерпеливо проворчала:

– Чаго встали, гусыни, пшли внутрь, давай-давай!

Варвара втянула голову в плечи.

Свет Анфисиной лампы теперь заливал всё пространство вокруг воспитанниц.

Варварину толстую косу оплели тени. Она сжала свободными пальцами ручку.

Маришка прикрыла глаза, глотая глупые слёзы.

Раздражённо дёрнув плечом, Варвара отворила дверь.

В то же мгновение служанка с такой силой толкнула их всех вперёд, что выбило воздух из лёгких.

Зашипела Саяра:

– Что вы?..

Грохот.

Служанка толкнула так сильно, что на миг весь мир потемнел перед глазами.

Едва Маришка успела сморгнуть чёрную пелену, она успела увидеть торчащие из комнаты Варварины ноги – та упала. Хватка пропала с руки, но Ковальчик так и не успела ничего сделать. Потому что Анфиса толкнула их снова.

И теперь уже все трое, сбитые с толку девчонки, оказались внутри.

– Ох, Всевышние!

Маришка приземлилась прямо на Варварин локоть, и та застонала. Но этого почти никто и не услышал. Даже Маришка. Особенно она.

Потому что в то же мгновение комнатку разорвал ужасный, дикий, душераздирающий вопль. Оглушающе громкий, словно пушечный залп, оповещающий о приведённом в исполнение приговоре. Крик такой невероятной силы, будто одного его звука было довольно, чтобы висельники в петле качались сильнее.

Маришка резко вскинула голову.

И оцепенела.

Комната была не слишком большой и плохо освещена – лишь парой настенных керосинок. Пламя в них подёргивалось, танцевало неровно, отбрасывая блёклые, нечёткие тени на пол и стены. Их почти нельзя было разглядеть, до того вокруг темно.

И всё же недостаточно темно, чтобы не увидеть… всё это.

Стены качнулись у Маришки перед глазами.

«Всевышние…» – вот и всё, что успело пронестись у неё в голове. Прежде чем там раскинулась… пустошь.

Так уж вышло, что Саяра была самой смекалистой среди них всех. И ежели б Всевышние действительно были так справедливы, какими их рисуют писания, уж наверняка все люди на земле были бы как она. Голова Саяры работает чётко, словно часовой механизм; реакции быстрые, тело послушно мозгам.

Саяре потребовалась доля мгновения, чтоб всё осмыслить. Всего доля мгновения… которой так не хватило всем остальным. Она рванула в коридор прежде, чем Маришка успела сделать и вдох. Прежде, чем Варвара разинула рот для ещё более оглушительного вопля – тошнотворного, грудного, низкого – так девчонки не могут, не должны кричать. Саяриного ужаса было достаточно, чтобы от силы её толчка не устояла даже служанка. Анфиса влетела спиной в косяк.

А Саяра уже бросилась прочь.

– Останови её! – голос смотрителя донёсся до Маришки откуда-то издалека. – Останови её, тварь!

Где-то рядом снова заверещала Варвара. Но приютская слышала её голос словно из-под воды.

Маришка застыла на месте – так и осталась на четвереньках. Будто окаменела. Ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Она таращилась перед собой. Не моргала. Лишь таращилась.

На них.

Рвота подступила к горлу с неимоверной скоростью. Девчонку вывернуло с такой силой, что брызги разлетелись на пару аршин вперёд…

Захлебываясь, задыхаясь, Маришка зашлась кашлем. И каждый сиплый выдох, каждый хриплый вдох сопровождался выплеском всё новых и новых рвотных масс.

Чьи-то тела…

Чьи-то тела были беспорядочно разбросаны по полу. Будто тряпичные куклы. Будто дохлые мухи на подоконнике. Чьи?

Это были они.

Они, лупившие её всем скопом всего пару часов назад.

Они, смеявшиеся над ней.

Они, бок о бок прожившие с ней всю её жизнь.

Они, изрубленные.

Изуродованные.

Мёртвые.

Приютские. Сироты.

– Поднимайся! – пальцы вцепились в плечо, но она не понимала, чьи это были руки, не понимала, что им от неё было нужно.

Не понимала, где она.

– Вставай!

Её взгляд заскользил вдоль по комнате. Изрубленные тела не были чем-то друг от друга отдельным. Только единым пятном, буро-кремовым.

«Светлое – это кожа, – пронеслось у неё в голове. – Тёмное, красное – кровь».

Всё казалось единой массой, пока взгляд не выхватил одно тело. Особенное. Её.

Маришка не услыхала своего визга. Будто не с собственных губ он сорвался.

Пепельная, синюшная кожа. И так широко раскрыты глаза. Огромные, будто кукольные.

Маришкин желудок стиснуло новым, мучительным спазмом. Но больше её так и не вырвало.

Она не могла отвести взгляд. Смотрела, смотрела, смотрела.

Смотрела.

Такая красивая. Даже мёртвая – такая красивая. Похожа на ту полоумную девчонку с ярмарки. Стеклянные глаза – точь-в-точь такие, какими запомнились Маришке в день первой их встречи. Огромные, пустые.

– Назад!

Вокруг было множество звуков. Вопли, всхлипы, возня, рёв и топот. Но они были такие глухие. Такие далёкие. Маришка, казалось, была не в состоянии их замечать.

– Назад!

В самом углу тесной и тёмной комнаты… Подвала. В самому углу, куда почти не добирался свет керосинок… полулежала Настя. В отличие от остальной комнаты, от них, всех воспитанников их проклятого приюта, на её теле почти не было крови. Лишь несколько засохших пятен на нижних юбках, задранных высоко, некрасиво, обнаживши бёдра.

– В клетку, обе!

А вот шея была совсем чёрной.

– Я сказал в клетку!

Рёв Терентия послышался совсем близко. Громко. Маришкин безумный взгляд зашарил по комнате.

Она не понимала. Она ничего не понимала.

Прямо перед носом мелькнул яркий отблеск металла. А в следующий миг над нею раздался глухой, мокрый стук. Она вздёрнула голову.

Чей-то вопль почти вернул ей привычный слух. Из чьего-то плеча, словно из колоды для колки дров, торчал топор.

– В клетку, мразь! – Терентий сжимал древко топора. Топора, вонзившегося в толстое Серёжино, Серого, плечо, что неподвижно лежал на полу.

«Клетка… Клетка… Какая клетка… Клетка… Где-клетка-где-где-клетка?»

Казалось сейчас необычайно важным… найти клетку. Да-да…

Маришка поползла в сторону. Завертела головой.

И снова встретилась взглядом с пустыми глазами Насти. И вздрогнула.

«Куда… Куда мне… Скажи-куда-мне-скажи?» – мысленно спросила она у неё. Будто подружка могла знать. Подружка всегда всё знала…

Но пустые Настины глаза лишь наблюдали. Просто таращились, подружка не желала отчего-то помогать.

«ГДЕ КЛЕТКА?!»

Наконец…

«Да… нет… где… вот она!..»

Маришка увидела решётку.

«Да…да… нашла… да!»

Варвара уже вцепилась в тёмные прутья с другой стороны. Варвара сидела в клетке, словно ярмарочная медведица. Лицо перекошено в безумной гримасе. Она вся тряслась, рыдая.

Маришка тупо уставилась на неё. И по шее пробежал холодок.

Варвара не была на себя похожа. Она была не Варварой… она была упырицей, чудищем, серолицей тенью себя. Маришка обернулась – не ошиблась ли она, нужно ли было действительно залезать в клетку?

Позади Терентий замахнулся для нового удара. Маришка кинулась в клетку и захлопнула за собою створку. Отползла к стене.

«Клетка защитит? Спасёт меня?»

Глухой мокрый удар. И больше никаких звуков.

Маришка вцепилась в решётку. Таращилась сквозь неё в комнату. И не видела ничего.

«Мама… – почему-то завертелось в голове. – Я хочу к маме. Мама». Она уже давно не звала маму. Никто из них не звал. Никаких мам никогда у них не было, они давно это усвоили, так почему же сейчас Ковальчик так сильно хотела, чтобы…

Перед глазами всё плыло и качалось. Плыло и качалось. И в голове не было ни одной мысли. Нет-нет. Только пустота.

Пустошь.

Дверь – нет, не клетки, нет-нет – дверь в эту странную, ненастоящую комнату вдруг отворилась у смотрителя за спиной. Совсем беззвучно.

Маришка уставилась на неё стеклянным взглядом. Но не могла разобрать, чудится ей это или нет.

Новый удар топора породил гулкий стук. И Варвара опять завизжала, и Маришкин взгляд невольно переметнулся к…

Нет-нет-нет.

Терентий утёр со лба пот рукавом казакина. Всего в тёмных пятнах, которые выглядели чёрными на синей ткани, будто смотритель опрокинул на себя ушат чернил.

Терентий отвернулся от Серого и тяжёлой поступью двинулся на клетку. Маришка отпрянула от прутьев, сделавшихся горячими от её рук и дыхания. И только теперь, уже почти отчётливо, она впервые заметила тень за спиною смотрителя.

Что это?

Ответ в голове родился удивительно быстро.

Один из Нечестивых. Да-да. Он возвышался над неподвижной массой мёртвых тел. Изрубленными…

Могли ли они просто спать? Могла ли Маришка сама просто спать?

Всё это только кажется?

Нечестивый пришёл за своим подношением.

Маришка разинула рот в новом вопле, но из него не вырвалось ни звука. Быть может, она потеряла голос?

Терентий ступил к решётке, не обращая внимания, словно вообще не замечая Нечестивого за своей спиной. Конечно, он ведь знал, должен был знать, что тот придёт.

Терентий медленно двигался к их клетке. А следом за ним, по пятам бесшумно ступало умертвие. Нечестивый. Маришка страшилась смотреть ему в лицо.

Маришка не хотела знать, кого этот дом обратил в своего приспешника.

Дверца клетки с угрожающим лязгом отворилась.

И Маришка зажмурилась, не желая видеть свою смерть. Не желая знать, когда именно остриё топора вонзится ей в голову.

«А Настя даже умерла красиво…» – повисла обрывком постыдная, неуместная мысль.

Завизжала Варвара.

И послышался новый стук. Стало быть, смотритель решил вначале зарубить самую шумную?

Стало быть, Навьи дети пожирают только умерших?

Новый удар, но не влажный, сухой. А Варвара всё визжала. И Маришке в тот миг отчего-то подумалось: с чего бы ей быть такою живучей?

За ударом послышалась возня. И сдавленный рёв Терентия.

Грохот повалившегося на пол тела.

Маришка распахнула глаза. И оцепенело уставилась перед собой. Всё её тело будто онемело. Она не могла пошевелиться. Казалось, не могла и вздохнуть.

Верхом на смотрителе сидело умертвие. Нечестивый. Настоящая Навья тварь. Но не та… нет-нет не та, что ей приходилось уже видать в этом доме. Нет-нет.

Не та, что таращилась из-под кровати. Другая.

Схватив смотрителя за горло, умертвие молотило того головой об пол. Бам-бам-бам. Глухой и какой-то мокрый стук.

Маришка ощутила, как лицо кривится в плаксивой гримасе. По щекам катились слёзы.

Но разве это было важно?

«Не больно, Всевышние, пусть будет не больно…»

Она наконец заставила себя взглянуть Нечестивому прямо в лицо. Да-да. Она должна знать. Должна. Да-да.

Ноги и руки одеревенели, и она снова не могла дышать.

Потому что умертвие… Потому что… Смотрителя оседлал их учитель. Господин учитель. Да-да.

Мало на себя похожий, с пепельным лицом, весь заляпанный кровью. Но у него было определённо лицо Якова. Руки Якова сжимали горло Терентия.

«Нет-нет…»

Варварин крик сделался свистящим хрипом. Она осипла, открывала и закрывала рот, как рыбёшка, вынутая из воды. Почти беззвучно.

Наконец прекратился и стук. Смотритель неподвижно валялся на полу.

А господин учитель, нет-нет… Нечестивый, носящий его лицо, поднялся на ноги.

Комната наконец погрузилась в совершенную тишину, такую вдруг непривычную, что неприятно-громким сделалось биение собственного сердца.

– Простите меня… – почему-то просипело умертвие.

Почему-почему?

Нет-нет.

Оно двинулось к клетке нелепой, шатающейся походкой поломанного мышелова.

Шло прямо на них и шипело:

– Прошу, пожалуйста, простите меня… Простите.

От нехватки воздуха у Маришки перед глазами заплясали чёрные мушки.

– Вы… вы убили его? – этот голос, надтреснутый, низкий, никак не мог принадлежать Варваре.

Но Маришка отчётливо видела – именно её губы шевелились в такт прозвучавшим словам. Очерчивали «у», и «о», и «и».

Отчего она с ним говорит? Зачем?

– Я… – просипело умертвие, опускаясь на колени у дверцы клетки Загораживая им выход. – Да. Полагаю, ч-что… да.

У него с трудом выходило говорить. Яков обыкновенно говорил чеканно и громко, как говорят генералы, наверное. Но Нечестивый…

Варвара зарыдала.

Были ли это слёзы облегчения или запоздалого ужаса, Маришка не знала. Приютская заставила себя снова взглянуть на умертвие.

Сизолицый, с головы до пят залитый кровью, с огромной зияющей раной в ноге, Яков выглядел… уж точно не живым.

Но и, наверное, не выглядел совсем уж мёртвым.

«Почему он, почему-он-почему?» – запоздало пронеслось в голове.

– Что это? – и снова Варвара заговорила не своим голосом. – Что это?!

– Вам следует уходить, – вместо ответа вымолвила Навья тварь. Её голос был слабым, надтреснутым.

Маришка пуще прежнего вытаращилась на лицо господина учителя над ней. И совсем-совсем ничего не понимала.

– Идите же! – рявкнула нежить голосом Якова. – Вон из дома!

Варвара, подавшаяся было вперёд, чтобы ухватиться за решётку, будто подняться без её помощи была не в состоянии, от его тона разом осела на пол.

– П-почему? Он ведь… он ведь. – Девчонка так и не нашла в себе сил даже вскользь глянуть на смотрителя. – К-куда уходить? Мы… мы должны отправить за помощью! – Её губы стали крупно дрожать, голос то и дело срывался на крик. – Нам нужен д-доктор… Мы… они…

– Вы должны уходить! – настаивал на своём Нечестивый.

Маришка не чувствовала собственных ног. А взгляд то и дело соскальзывал с такого знакомого, такого родного чужого лица. И возвращался в самый дальний и самый тёмный угол комнаты.

– В-вы… – Варвара вновь зарыдала. – К-куда?!!

– Вам здесь оставаться… нельзя – Какой странный был всё же у него голос. – Прошу… уходите.

– Отчего же, ежели смотритель ме…

– Будут другие! – рявкнула тварь. Тварь ли? Учитель? – Яд…

Яков-не-Яков зажмурился, трясущимися пальцами касаясь зияющей раны в ноге.

Маришка с трудом оторвала взгляд от сизого Настиного лица, и резко повернула к Варваре голову. И успела заметить, как едва порозовевшие щёки той вновь сделались пепельными.

«Она на себя опять не похожа», – отстранённо отметила про себя.

– Что? – слова Варвары сочились причудливой смесью недоверия и… ужаса. Маришка отвернулась. – Я не понимаю. Не понимаю!

Варвара вдруг резким и ломаным движением поднялась на ноги. Подскочила к решётке, к которой с другой стороны прислонился учитель, и что есть силы тряхнула её. Голова Якова безвольно ударилась о железные прутья.

– Что всё это?! – Варвара вытаращила глаза, будто полоумная. – Что?!

– И-император, – с трудом выдохнул учитель.

Маришка снова смотрела на Настю. Её огромные, просто огромные глаза так и притягивали её собственные. И всё вокруг подёрнулось маревом. Голоса зазвучали глуше.

Настя гордилась своими глазами. Говорила, мол, они – самое лучшее, что у неё есть. Разумеется, Маришка так не считала. Лучшим в подружке было всё. Абсолютно. И так думали все. Мальчишки всегда одаривали её заинтересованными взглядами, девочки – немного оценивающими. Ею нельзя было не любоваться. И Маришку это порой так задевало. Едва ли ей хоть когда-нибудь удалось бы заполучить хоть половину подобных взглядов.

Маришка годами выгрызала себе местечко в их сиротском «обществе», Настя же обзавелась приятелями, проведя в приюте меньше суток. Маришку обижали всё детство, тычки и насмешки сошли на нет, лишь когда она подросла. Но только подружившись с Настей, она избавилась от них почти насовсем. Только ежели не брать в расчёт неугасающий Володин интерес. Он-то никак не собирался отлипать.

Настя гордилась своими глазами. Говорила, мол, они – самое лучшее, что у неё есть. Так и было. Вот только сейчас… Сейчас её глаза почему-то чернели. Тёмная плёнка заволакивала радужку, пожирала белок. Маришка наблюдала за тем, не в силах шелохнуться. Не в силах отвести взгляд.

На Настином лбу проклёвывались щели. Две над одной бровью и две над другой. Они ширились, края расползались, уступая место чему-то… тоже чёрному. И блестящему, мокро и сахарно, как ярмарочный петушок на палочке.

Глаза. Это были глаза. Лишние две пары, будто… будто у паука.

Настя гордилась своими глазами.

Маришка в ужасе таращилась на неё.

Что ж… Теперь глаз у подружки было целых шесть.

– Что всё это значит?! Что?!

Маришка и не слышала, о чём болтают Варвара с умертвием. Всё это было… совсем-совсем не по-настоящему.

Маришка глядела на Настю. Мёртвую. Совершенно точно мёртвую. И почему-то… шестиглазую.

Всё это никак не укладывалось в голове…

Комната перед глазами почернела. А затем вновь посветлела, стала куда ярче, куда чётче. Будто зрение резко сделалось лучше.

А потом снова потемнела.

Темнела-светлела, темнела-светлела. Будто кто-то вертел туда-сюда колёсико керосиновой лампы.

В очередную вспышку яркого света Маришка увидала, как Настя в углу пошевелилась. Одёрнула платье и чуть улыбнулась. Прищурила хитро все… шесть своих глаз.

Затем всё вокруг снова сделалось тёмным. А когда чернота расступилась, Настя сидела на прежнем месте, и подол опять был задран до неприличия высоко.

И совсем она не улыбалась. И глаза были светлыми и холодными. И было их всего два.

– «Поцелуй императрицы», это яд, с-снотворное. Для… неизлечимо больных.

Неужели собственный разум так подводит её? Маришка попыталась подняться на ноги. Чтобы приблизиться к Насте, сесть рядом, понаблюдать, пристально посмотреть, подловить её, когда та снова начнёт шевелиться.

«Какие глупые игры».

Но ноги ей отказали. Маришка рухнула на четвереньки, влетев лбом в решётку. Прутья, словно растревоженный улей, отозвались гулом. Но приютская совсем ничего не почувствовала.

– Император… Император велел избавиться от приютов.

– Да! Да, реорганизация, мы ведь поэтому здесь! Но…

– Нет, Варвара. Он велел вывезти приюты из городов. И усыпить… усыпить всех. Яд действует мягко, он… они… говорят, это милосердно.

– Что вы несёте?!

– Я… пожалуйста, простите меня. Я… Я только… За неповиновение положен расстрел, но…

– Отчего ты не идёшь к нам? – маленькая бритоголовая Настя, так непохожая на ту полоумную красавицу-куклу с ярмарочной площади, опускается на краешек Маришкиной кровати.

Та сидит, уткнувшись в ветхую тетрадку, и всё без остановки что-то строчит в ней огрызком карандаша.

– Я не хочу.

– Отчего же? – Настя искренне удивлена.

«Уж действительно, с тобой-то они чудо какие приветливые».

– Ни от чего. Не хочу, и всё.

– Ну чего ты, ну пойдём. – Настя кладёт холодные пальцы на Маришкино запястье. – Не хочу там быть без тебя.

Маришка смотрит на неё поверх жёлтых тетрадных листов. Ей никто никогда такого не говорил. В груди ворочается тёплый комок. И она сглатывает тягучую слюну, разрываясь между недоверием и невозможной симпатией.

– Ты всерьёз?

– Конечно. Пойдёшь?

– Я… не знаю. Право, меня там не…

– Я не вег'нусь без тебя. А наутг'о тебе достанется от них от всех! – В Настиных глазах пляшут озорные искорки.

Маришка поджимает губы.

– Идём, говог'ю тебе! Там весело.

– Едва ли мне будет там…

– Будет! Идём, Маг'ишка! – Настя уже сжимает оба её запястья. Тянет на себя. – Идём-идём-идём!

– Ты достанешь!

– Именно! Идём-идём!

– Ладно! Но я не стану первой ни с кем заговаривать!

– Не заговаг'ивай! Хоть всю ночь молчи! – Настя победно подскочила на ноги. – И впг'едь давай условимся, что мы всегда везде ходим вместе!

Маришка удивленно смотрела перед собой. Туда, где мгновение назад высились ровные ряды их прежних приютских кроватей. Они исчезли. А вместо туго обернутых в серые простыни соломенных матрасов лежали тела. Тела, тела, тела. Буро-кремовая масса.

«Что это?»

Осознание накатило быстро. Захлестнуло её яркой, почти ощутимо-болезненной вспышкой. И Маришка отшатнулась от чугунной решётки, будто это она была главной угрозой.

Она знала, что это. Их приютский выводок. Изрубленный все до одного.

Глаза метнулись в угол.

«Нет. Нет. Нет!»

Но она знала, что там увидит. Кого.

Маришка обхватила руками голову.

– Революционеры напали на паромобиль. Нам не доставили… не доставили, не успели привезти снотворное для вас и… Сегодня пришло извещение. О проверке. А вы всё ещё были…

– Заткнитесь! Заткнитесь! Что вы несёте?!

– Полно… Вар… Варюшка…

– Не смейте называть меня так! Я вам не верю!

Они всё говорили и говорили. Их голоса были повсюду.

Яков. Варвара. Яков. Варвара. Яков-Варвара-Яков-Варвара.

Маришка стиснула голову. Голоса давили на неё, мучили. Она не хотела слышать. Не хотела слышать ни Варвару, ни драного учителя.

Их не могло быть здесь. Всего этого не могло быть.

Комната так закачалась перед глазами, будто была попавшим в шторм кораблём.

– Это… Это милосердно. Приютские бунты… Император, наш бедный Император очень опасался за… Это… Это всё просто ужасно. Я… Простите меня, простите. Я не знал, что Терентий… Я не знал, что они с Анфисой собрались… собрались умертвить всех. Вот так.

– Заткнитесь! – вдруг заверещала Маришка. И не узнала собственный голос. Грудной и хриплый, словно прокуренный, словно мужской. – Хватит, хватит трещать! Заткнитесь!

– Вам нужно уходить.

Нет, умертвие с лицом их родного учителя умолкать всё никак не хотело.

– Кухарка. Идите к кухарке, она вам поможет, она… Соберите остальных, кто-то ещё ведь остался? Она рассказала мне, что они… Что они собрались сделать. Что они не захотели больше… не стали больше ждать снотворное. Завтра проверка, они… Они решили, что… Идите к кухарке.

Она зажмурилась. Свет, то вспыхивающий, то гаснущий перед глазами, делал ей только хуже. Комната, качающаяся из стороны в сторону. Белёсые лица Варвары и Якова, расплывающиеся в смазанные пятна тошнотворно-телесного цвета.

И кремово-бурая масса, заполняющая собою весь пол.

БУМ!

От резкого металлического лязга горло вновь обожгло желчью. И приютская, так и не открыв глаз, отползла назад, пока не наткнулась позвоночником на холодную стену.

Топот. Он последовал за ударом. Он стал отдаваться глухой болью в висках. Маришка ещё сильнее стиснула голову, казалось, ещё немного – и та треснет.

– Во… – Варварин возглас потонул в её же собственном визге.

Вокруг всё зашуршало, задвигалось. Послышалась возня, сдавленные рычания. И Маришка спрятала лицо в коленях, чувствуя, как натянувшийся подол становится тёплым и мокрым.

– Не пег'еживай, – Настя улыбается своей мечтательной белозубой улыбкой. Её волосы коротко-коротко стрижены. Она легонько гладит Маришку по спине. – Никто больше не станет тебя обижать. Я не дам.

– Лгунья! – Маришка проревела это себе в колени, всё тем же не принадлежащим ей низким, каким-то утробным голосом.

А рядом визжала Варвара. И крики её то и дело сменялись короткими всхлипами. Она рыдала и вопила. Вопила и рыдала.

Маришка разлепила глаза и тут же сощурилась от резкой смены темноты и света. А когда снова открыла, всем, что она сумела различить в пляске силуэтов, смазанных стоящими в глазах слезами, было Варварино лицо. И перекосившая его гримаса ужаса. Рот, широко раззявленный, выдавал звуки такой невозможной высоты, что Маришка глохла. Варварины крики было нестерпимо слушать. Совсем невозможно.

Они сводили с ума.

Без раздумий Маришка лягнула погодку, и остриё каблука врезалось той в бедро.

И та взвизгнула снова. Но на этот раз коротко.

– Да заткнись ты уже! – еле слышно прошипела Маришка.

Настя отрывает глаза от тетради, где старательным округлым почерком выводила буквы с завитушками – никто, кроме неё, в приюте так не делал, никто в здравом уме не стал бы сирот учить развешивать вензеля на «а» и на «н», и на «д»…

– Что? – шепчет она. – Где ошибка?

– Да вот же, – Маришка произнесла это прежде, чем осознала, что снова сидит в тускло освещённом подвале. И рука, тянущаяся к Настиной тетради, так и зависла в воздухе.

– Идёмте! – этот голос был в их комнате новым.

Голос был бесспорно знаком Маришке, но, казалось, она не слышала его целую вечность. Она сморгнула слёзы.

Над полулежащим господином учителем нависла щуплая Володина фигура.

«Откуда он взялся здесь?»

– Весьма полезная это способность – уметь появляться в нужном месте в нужное вг'емя, – Настя косится на скалящего зубы Володю. – Я бы сказала, самая полезная из всех, какие Всевышние могут даг'овать.

Приютская снова моргнула, и Настина коротко стриженная голова растворилась в воздухе, снова уступая место жуткой комнате. Варваре, Якову и Володе.

Все трое будто окаменели. Не двигались.

И Маришка никак не могла сообразить, что именно в представшей перед ней картине было не так. Хотя дело было, наверное, в том, что не так было совершенно всё.

Застывший, скрюченный учитель. Застывший над ним цыганский мальчишка. Застывшая в немом вопле Варвара. И топор.

Топор был сжат в Володиных руках. Его лезвие, местами тёмное, отвратительно блестевшее бурыми бликами, упиралось в половицу у Володиных башмаков.

– Ты убил его?

Слова сорвались с Маришкиных губ прежде, чем она осознала суть собственного вопроса.

Володя резко вскинул голову. И всё вокруг разом оттаяло.

Паутина

– Я совершил кое-что совсем дурное, дадо…

Омнибус, угнанный с тройку лет назад, выкрашенный в пёстрые – красный и зелёный – цвета, бросает тень на лицо Вилоша. Загораживает от него далёкий, словно детский кулич из речного песка, город. Его дыхание рваное, спина и плечи ходят ходуном. Он долго бежал.

– Александро говорит, есть в жизни такие деяния, которые способны изменить её раз и навсегда, – отец медлит с ответом, и, чуть отдышавшись, Вилош решается продолжить: – Я совершил кое-что очень… очень дурное. Ту ман шунэ´са?[3]

Дадо молчит, не смотрит на него. Он глядит на фургон омнибуса долго-долго. А затем произносит:

– Он не прав, чáворо[4].

– Что?

– Все деяния, которые ты когда-то совершал и ещё совершишь, меняют жизнь. Нет никаких особых. Все они, все до единого, запомни это, чáворо, хорошо?

– Аи[5], – Вилош опускает глаза. Смотреть на дадо стыдно.

– А теперь поднимайся, Вилош, тебе надобно уходить.

– Они придут за нами, дадо?

– Они придут за нами, аи.

Темень и тишь – вот два верных его спутника. Удача – подруга капризная: захочет придёт, захочет – нет. Хотя обыкновенно она была к нему благосклонна.

Но, видно, Володя, так расточительно раньше купался в её дарах, что исчерпал их все. Без остатка.

– Почему ты оставил его, идиот?!

Варвара всегда раздражала его. Слишком самоуверенная, слишком громкая. Ничего в ней не было особенного, кроме смазливого лица. Ничего, что позволяло бы ей себя так вести. Другое дело – он сам. Свой авторитет Володя заслужил кропотливым трудом. Воровством и угрозами. Он рисковал, подставлял спину новым и новым шрамам от учительских розог. Заплатил свою цену.

А что сделала она?

– Закрой рот, – бросил Володя, осторожно ступая по визгливому паркету.

Темнота ослепляла. Темень и тишь – раньше они были на его стороне. Но только не здесь, не теперь.

Коридор впереди был пуст настолько, насколько хватало зрения.

– Нам нужно вернуться!

– Нам нужно, чтобы ты закрыла рот.

На деле она была права. Не стоило оставлять топор. Хотя он чудесно смотрелся теперь между Анфисиных зенок. Но правда сами они снова сейчас были безоружными. Но ведь и в усадьбе не должно было остаться никого, кто был бы для них угрозой. Ежели только домоприслужники не озаботились ещё парочкой тузов в рукаве.

Володя оглянулся на неровно идущую следом Маришку. Он чувствовал, как холодны её пальцы, зажатые в его собственных. Девчонку приходилось силком тащить за собой. Взгляд опустел, а лицо казалось кукольным, неживым. Она явно была не в себе – что ж, это, как он полагал, было ничего. После того-то, что пришлось увидеть. Приютский лишь надеялся, что со временем Маришка Ковальчик вернётся в прежнее своё состояние. А не то жаль будет… она казалась ему такой хорошенькой. Она ему нравилась.

Всё же ступать надобно было осторожно. Каждый неверный шаг, ошибочный перенос веса – и пол скрипел громко, надсадно. Мог выдать их, вплоть до точного местонахождения, ежели противник был достаточно смекалист.

Противник… Володя не знал, кто ещё остался в этом доме. Учитель… уже нет. Смотритель – тот остался лежать на полу в подвалах подле самого Якова. Анфиса…

Володиных губ коснулась улыбка.

Нет, с ней он тоже уже разобрался.

Но кто ещё? Кухарка? Помощница? Молодка пришлась Александру по душе.

Володя на миг зажмурился.

«Холодная голова, только холодная голова!»

А что, ежели в усадьбе тайно пребывал кто-то ещё? Не могли же Терентий с Анфисой сделать всё это…

Володя никогда раньше не убивал. Приходилось, конечно, порой крысу прихлопнуть или куру. На спор или по зову желудка. Но то другое. Он никогда раньше не убивал людей.

Впрочем, приходилось видеть, как то делал дадо.

«Дадо…»

Коридор был тёмным, но глаза, привыкшие к отсутствию света, могли углядеть в нём чужаков. Оттого Володя смекнул поднять ворот коричневой рубахи, чтобы открытая полоска лица была как можно уже. Кожа бледна, а значит, заметна. То же заставил сделать и девочек, едва они выбрались из подвалов.

Наверху дышалось легче. Ни трупного, ни плесенного запахов. От него самого, как и от Варвары, разило потом и кровью, а от Маришки ещё и блевотиной. И всё равно здесь было лучше, чем там.

Его руки, усеянные занозами от древка топора, мелко дрожали. И он сжимал их в кулаки, загоняя острые щепки глубже в ладони. Пальцы ещё ощущали призрачную тяжесть его первого орудия убийства.

Два человека. Убить двух человек за один вечер – табор был бы впечатлён. Сам дадо был бы впечатлён.

«Ты уверен, что они заслужили это?» – спросил бы он.

И Володя с готовностью, со всей яростью ответил бы: «Да!»

С четверть часа, наверное, назад, когда они ещё только поднимались по тесной бесконечной лестнице, пытаясь как можно быстрее убраться из подвалов, на руках его была кровь только одного человека. Он тогда велел себе не думать о нём, покуда они не выберутся из имперской западни. Покуда не доберутся до революционеров и свободных газет. Володя крепко сжимал топор и размышлял лишь о том, кого ещё удастся обнаружить в живых.

Вернее, удастся ли им обнаружить в живых его.

Тогда-то Маришка, не желающая переставлять как следует ноги, и запнулась о ступень. Она растянулась под их с Варварой ногами, и это едва их не угробило.

Тогда настало время второго его убийства. Вот так скоро.

Отвлёкшись на девчонку, Володя не успел заметить появившуюся в узком проходе фигуру. И лишь хорошо натренированные темнотой глаза сумели уловить мелькнувшую впереди тень.

– Назад! – рявкнул Володя, отталкивая Варвару.

Силу он не рассчитал, да разве до того было. Девчонка кубарем полетела вниз по ступеням и чудом не свернула шею.

Анфиса, налетевшая на них сверху, высоко занесла над головой нож. И совершенно недальновидно подставив под удар живот. Она даже не удосужилась подумать, что у приютских тоже могло быть оружие. Хотя, вернее всего, она попросту их недооценила – напуганных, глупых сироток, чудом сумевших избежать казни.

«Всегда подмечай ошибки и используй их вовремя», – любил повторять Володин дадо. Это были хорошие слова.

Все его слова были хорошими.

Лезвие топора вошло в служанкин бок, будто в масло. Удар получился сильным, и Анфиса влетела в стену. Глухой треск прозвучал для Володи что музыка.

Домоприслужница сипло заверещала, а может, то был просто воздух, вышедший из грудной клетки, показавшийся слишком громким в давящей подвальной тишине.

Следующий удар пришёлся Анфисе прямиком в лоб. Её нож с холодным звоном покатился по ступеням и затерялся внизу. В темноте.

На этот раз топор застрял.

«Крепкие кости», – подумал Володя, выпуская древко из рук.

– Наверх, живо! – велел он, оглядываясь через плечо.

Сколько у них было времени? Должно ли прийти подкрепление? Кто ещё скрывался в особняке?

Он ловко перешагнул зарубленную служанку и проследил, чтобы девчонки последовали его примеру. Варвара после падения хромала – то выдавал шорох сора по полу. Она подволакивала ногу, и Володя оттого кривился – калека да полоумная – не та компания, в которой он сейчас предпочёл бы очутиться.

Они выбрались из каморки, скрывающей лестницу в подвал, и парень повернул голову, озираясь по сторонам. Саяры нигде поблизости не видать, а кликать её он был не дурак. Впрочем, ежели ему не изменяла голова, главная угроза была позади. Яков, как оказалось, забил смотрителя. Зачем – непонятно. Да разве это важно. Володя – Якова. А теперь ещё и служанку. Но кто знал, что ещё приготовило для них это место?

Он сжимал кулаки, изучая взглядом парадную залу.

– Как ты нашёл нас? – прошептала Варвара ему в самое ухо.

– Саяра, – просто ответил он и потянулся к Маришке.

– А?..

Ковальчик стояла, будто фарфоровая статуэтка на каминной полке. Такие любили в богатых домах. Маришка смотрела прямо перед собой, не удосуживаясь вытереть ни сопли, ни слюни, капающие на заблёванный воротник коричневого форменного платья. Володя схватил её за запястье и притянул ближе. Та послушно переставляла ноги, но ничего, кроме этого, не делала.

– Она, – Варвара брезгливо покосилась на Маришку, – ополоумела, да?

– Пройдёт, – Володя осторожно шагнул вперёд. – Надобно проверить, кто ещё остался.

– Госпо… – Варвара осеклась под его взглядом. – Яков велел идти к кухарке. Она…

– И что, ты его послушаешь? – фыркнул он.

Варвара вылупилась на него, как на умалишённого:

– Он… он ведь спас нас. Он… убил с-смотрителя.

– Ага, а почему?

– Я… я не знаю.

– То-то и оно.

– Он пытался спасти нас! Он рассказал… рассказал… – Варвара запнулась, заламывая руки.

Лицо её скривилось, будто вот-вот опять разревётся. Володе захотелось сплюнуть.

– Про что? – вместо этого спросил он. – Про могилы?

– Что?! Какие… какие могилы?

– Да так… Во дворе.

Могилы на заднем дворе. Как это было… театрально. И дёшево – вот что он думал. Нереально.

Что ж… Безумный Император пошёл куда дальше, чем Володя мог себе это вообразить. Ошибка. Володина самая большая в жизни ошибка. Недооценить врага. Что сказал бы дадо…

Когда он очнулся, весь запорошённый снегом, не пойми сколько времени провалявшийся на промёрзшей земле, спасибо, что не подохший, уже стемнело. Совсем стемнело. А дом, нависающий над ним, был так безмолвен… Он сразу понял, как сильно опоздал.

– Я отправляюсь на кухню! – шумно втянув носом воздух, выпалила Варвара.

– Вперёд, – бросил цыган.

Пускай делает, что хочет – кто он такой, чтобы указывать вольному люду.

Уж точно не Безумный Император.

– Я одна никуда не пойду! – девчоночий голос дрожал.

Володя едва не поморщился. Как вилкой по тарелке, честное слово.

– Тогда придётся сначала забрать остальных.

– А ежели нет никаких остальных?!

– Надобно проверить.

– Ты идиот!

– С чего это? – Верхняя губа Володи дёрнулась, обнажая верхние зубы. – Ты не казалась расстроенной, когда я явился за вами.

Она не нашла, что ответить.

Володя проскользнул в центральную залу. И, воровато оглядевшись по сторонам, поспешно взбежал по главной лестнице, не выпуская Маришку. Та всё время запиналась, но всё же шла.

Варваре ничего не оставалось, как подняться следом.

Оказавшись в привычном уже спальном флигеле на третьем этаже, они остановились ненадолго. Только чтоб дух перевести, не больше. Маришка сипела, как глохнущий дирижабль.

Тут-то Варвара и заметила, что у них больше не было топора.

Глупая девчонка от досады зарычала. И в тишине этот звук был поистине оглушительным.

«Очень глупо», – подумал приютский, но решил пока не тревожить флигель другими лишними звуками.

Бра по-прежнему не горели. Щели под дверями, несколькими часами ранее, хоть, казалось, уже вечность назад, источавшие свет, были черны, как сам Навий сад. Вокруг ни скрипа кроватей, ни голосов.

Могло ли так оказаться, что, кроме них, не было в доме больше живых? Могло ли так оказаться, что Варвара снова права?

Но для Володи это было не важно. Он не простил бы себе, если б не убедился.

Приютский крадучись двинулся вперёд, увлекая за собой и Маришку. Та безвольной марионеткой с пустыми глазами плелась следом. Губы её всё время шевелились, но из них не вырывалось ни звука.

«Так покамест даже лучше».

Володя толкнул первую дверь. Та с протяжным скрипом отворилась, заставив его скривиться.

За ней было пусто.

«Дерьмо».

– Проверяй другие, – едва слышно бросил он Варваре.

В темноте, нарушаемой лишь далёким сиянием окна в конце коридора, её лицо светилось белизной. Варвара сжала губы, её широко распахнутые глаза блестели. Он знал, она очень боялась.

Но у них больше не было права на такую роскошь, как страх.

Чуть помявшись, Варвара всё же послушалась. Она тихонько скользнула к комнатушке напротив. Мягко отворила дверь.

И у неё это получилось без скрипа.

– Пусто.

– Просто проверяй. Молча.

Володя толкнул следующую дверь. Никого.

Три шага вперёд, сильный рывок и тихий щелчок Маришкиного запястья. А ведь даже не вскрикнула.

И ещё одна дверь.

Никого.

Володя кинул взгляд через плечо. Удостоверившись, что вторая приютская вполне сносно справляется с указом, он спешно двинулся вперёд. Игнорируя теперь прочие двери.

У него был здесь и свой интерес. Маришка правду говорила, что у него всегда и во всём имелась своя цель. Была она и теперь.

Ведь он не сумел углядеть друга… Нет, не друга – брата, настоящего брата, пускай и не по крови, по сердцу – среди тех… тех, что остались внизу. А внизу остались многие… Настя, Серый, Алиса… старшие и совсем малыши… да все. Почти все.

Они все были мертвы. Так ужасно, некрасиво мертвы. Порубленные, будто тушки в мясной лавке…

Александра не было среди них.

И всё прочее покамест могло обождать.

Теперь он ступал куда быстрее. Впрочем, по-прежнему бесшумно.

– Эй! – раздался позади возмущенный шёпот Варвары.

– Закрой рот! – приютский на неё даже не оглянулся.

Одна из половиц под ним всё же скрипнула. И Володя толкнул Маришку ближе к стене, чтобы та не повторила его шага. Дверь собственной спальни была всё ближе.

Позади шелестели шаги Варвары. Она припустила за ними, также не обращая внимания на прочие комнаты. Приютский хотел было развернуться и велеть проверять всё по очереди, но решил не тратить время.

Едва не бегом преодолев последние пару шагов, он схватился за ручку. Дверь отворилась.

– Володя…

Он поднял ладонь вверх, веля Варваре умолкнуть.

Ледяной ветер ударил в лицо. К щекам прилила кровь, а шею покрыли мурашки.

А приютский тяжело выдохнул, вперившись взглядом в смятую кровать друга.

Пустую. Пустую.

– Володя, я что-то…

– Молчи, кагни![6]

– Что?..

Володя шагнул в комнату, выпустив Маришкину руку. Та осталась стоять в дверном проёме.

Александра в комнате не было.

Ногти впились в ладони.

Не было.

Его простыня была смята, одеяло отсутствовало. Следов борьбы не видно, да и откуда им здесь быть – друг едва был в состоянии разговаривать. Подушка валялась скомканной у самой стены.

Окно… было распахнуто. На ночном свету пол мокро блестел талым снегом. Ветер теребил края простыней соседних постелей.

Александра здесь не было.

Не было.

– Прости меня, – едва слышно произнёс Володя. Глотку вдруг стянуло, будто удавкой. – Мúро пшал[7], прости меня.

– Володя! – отчаянно прошептала Варвара.

Но он будто и не слышал её. Медленно ступая, приближался к окну.

– Володя! – взмолилась приютская.

Он совсем не слышал её, словно зачарованный. Ополоумевший, как Маришка.

– Я что-то слышу!

Ещё немного и её голос сорвался бы на крик.

И это наконец заставило приютского обернуться. До окна оставалось всего полшага. И холодный воздух прорастил на коже крупные мурашки.

Он невидяще уставился в перекошенное, заплаканное лицо девчонки. Она переминалась с ноги на ногу – с больной на здоровую, со здоровой на больную – и смотрела на него умоляюще.

– Что?

– Я… слышу что-то, – повторила она сдавленным голосом.

Володя нахмурился. Прислушался, вопреки тянущей боли в груди, прислушался.

Он слышал лишь гул ветра за спиной – так близко была улица. Свобода.

Гул ветра и ничего больше.

Варвара мялась у двери, то и дело бросая взгляды в коридор через плечо.

Маришка же по-прежнему безучастно глядела в пустоту.

Серый оконный свет вылепил на их лицах чёрные, острые тени. Варварины скулы сделались угловатыми, и лицо стало похожим на ссохшуюся посмертную маску. Маришкин некогда сломанный нос казался ещё более кривым. Светлые глаза девчонок мерцали влажными бликами.

Они были миловидными – обе. Отличная, приятная компания. Для какой угодно ситуации, кроме этой.

«Почему, почему они, а не ты…»

– Володя! – прошептала Варвара.

Он тряхнул головой, отбрасывая ненужные сейчас чувства.

В пару шагов пересёк комнату и выглянул в коридор, столкнувшись с девочками плечами. Замер, настороженно вслушиваясь в тишину.

Варвара была права.

Володя быстро сглотнул скопившуюся во рту слюну. Было сложно – призрачная удавка на шее так никуда и не исчезла, а глаза кололо.

«Не время!» – сказал он себе.

Там действительно что-то было. В коридоре. Не просто игра Варвариного рассудка. Странно было лишь то, что он сам раньше его не заметил.

«Бдительность. Бдительность. Бдительность. Куда подевалась твоя бдительность, кретин?»

То был тихий стрекот. Холодный и медленный, но не похожий на песни цикад или сверчков. Да и откуда им было взяться посреди осени, почти зимы и мёртвой пустоши?

Нет, этот звук был другим. Едва уловимым – не скажи Варвара, что слышит его, не заставь себя Володя напрячь слух, вспомнить о том, как важна была бдительность – может, и не обратил бы внимания. Звук казался знакомым, наверное, оттого и было его сложно распознать. Кто станет, к примеру, обращать внимание на щебет птиц в густом лесу?

Но в голову никак не приходило, что именно тот напомнил ему.

Приютский вышел в коридор. Медленно, касаясь пальцами стены, пошёл вперёд – туда, где, словно подёрнутый дымкой, сиял прямоугольник окна.

Варвара последовала за ним. Она щурилась, всматриваясь в темноту, будто это могло ей помочь лучше видеть. А смотреть было и вовсе не на что – коридор по-прежнему пустовал. По мере того как они приближались к окну, стрекот стал чуть громче, но всё равно был едва различим в тишине – быть может, он вообще был здесь всегда, просто никто раньше не обращал внимания.

Они вообще много на что не обращали внимания, а потому очутились там, где очутились. Так глупо. Дадо непременно бы отчитал его.

«Всегда смотри в оба глаза и слушай в оба уха, – поучал он, – всегда!»

Но Володя ослеп и оглох. Цыганская кровь затихла под натиском баловства и плотского любопытства. Нет, он не слушал и не смотрел. Он задирал Маришку, пугал упырями младшегодок. Боролся с учителем.

Дурак. Позор своего отца. Дадо отдал свою жизнь за него. Теперь же Володя был в шаге от смерти. По собственной глупости.

Он обесценил, собственноручно осквернил отцовскую жертву.

Крадучись ступая по паркетному полу, Володя кое-что наконец вспомнил.

Часы! В прежнем их приюте в общей спальной комнате стояли большие часы. За стеклом под циферблатом крутилось с десяток шестерёнок. И те безостановочно стрекотали, сводя Володю с ума – его кровать была к ним всех ближе. Иной раз он не мог заснуть и зажимал голову подушкой, лишь бы не слышать. Металлические зубчики шестерёнок царапали друг друга. Щёлкали. Стрекотали.

Щёлк-щёлк-щёлк.

Отвратительный звук.

Очень похожий на вот этот.

Щёлк-щёлк-щёлк.

Здешний.

Варвара схватила его за руку, заставляя остановиться. Он резко обернулся, уставился на неё непонимающе, выкручивая запястье из тонких девичьих пальцев.

Острые ногти врезались в кожу. Володя оскалился.

Но девочка только кивнула вперёд. Приютский бросил быстрый взгляд туда, куда она указала.

В тусклом оконном свете всё вокруг походило на газетную литографию. Никаких цветов, всё серое, чёрное. Видно было плохо, но приютский быстро смекнул, что встревожило Варвару.

Двери.

Здесь, в конце коридора, двери в спальни не были закрыты.

По полу тянулись едва заметные световые дорожки. Тёмно-серые. Узенькие, как едва различимые щели. Издали их было и не видать.

И тогда…

Тогда он всё понял.

«Каков идиот!» – злость окатила его щёки жаром.

– Назад, – быстро повернувшись к приютской, произнёс он одними губами.

И, конечно, она его поняла.

Они стали пятиться, не сводя глаз с приоткрытых дверей. И вдруг под чьей-то ногой – его ли, или её – скрипнула половица.

– Настя! – револьверным выстрелом над самым ухом Володи раздался возглас Маришки.

Громкий, отчётливый.

Он дёрнулся, обернулся и едва не отшатнулся, столкнувшись с Ковальчик. Она стояла прямо у него за спиной, и он не имел ни малейшего представления, как ей удалось подкрасться.

– Настя!

Она смотрела сквозь них – туда, в конец коридора. Но там никого не было. Да и не могло быть, ведь Володя собственными глазами видел в подвале мёртвое тело Маришкиной подружки.

– Заткнись, дура! – прошипела Варвара. В её голосе слышались слёзы.

И ровно в тот миг Володя, холодея, понял, что стрекот больше не кажется ему едва уловимым. О, нет. Теперь он нарастал, становился всё звучнее.

Его становилось больше.

«Проклятье!»

Володя схватил Маришку за руку и потащил их с Варварой назад.

Они пятились, его взгляд бегал по мраку коридора.

Пока ничего.

Пока…

– Настя! – Маришка заверещала во всю свою глотку.

Так громко, что в этом проклятом доме её не услышали разве что мёртвые.

Володя на миг прикрыл глаза, борясь с паникой, пронзившей его до самых костей. Какая идиотская ситуация. Отчего в этот раз судьба к нему так жестока?

Всё изменилось в одно мгновение.

Коридор взорвался какофонией звуков. Стрекот, шорох.

Щёлк-щёлк-щёлк!

Щёлк-щёлк-щёлк!

Звяканье.

И топоток.

Топоток.

То-по-ток.

– Вниз!

Коридор перед глазами словно подёрнулся туманом. Всё смазано, серо.

Это был ужас, вцепившийся в самое сердце.

Десятки маленьких ножек барабанили по старым доскам пола.

Володя и не понял, в какой миг ноги понесли его назад с такой скоростью, какой тот и не помнил за собою никогда раньше. В ушах звенело от визгов – то уже Варвара. Не сдерживая себя, теряя способность думать наперёд, она ревела утробно и надсадно. Выпуская всё, что скопилось внутри.

Маришкина ладонь, намокнув от пота, выскользнула из его пальцев. Володя развернулся было, хватаясь за воздух.

Но она бежала. Бежала сама. Взгляд стал осмысленнее, рот раззявлен в крике.

Они неслись, едва не паря над полом, так быстро туфли отталкивались от старых досок.

А позади были они.

Мышеловы гнали их, как борзые зайцев. Деревянные ножки тарабанили по полу. Тук-тук-тук. Тук-тук-тук. Их были десятки – целая стая, они выскакивали из дальних спален, их нарисованные неподвижные лица белели в темноте.

Ужас почти вышиб из Володиной головы остатки разума.

Они были быстры. Очень быстры. Жестяные шестерёнки дребезжали. Буйство звуков в мертвецкой до того тишине. Стук и звон. Стук и звон – словно на княжеской охоте. Какая потеха гнать по лесу лисиц и кабанов, оглушая тех целым оркестром, музыкой смерти.

Приютские больше не были приютскими. Они не были даже дичью. На охоте спускают собак, стреляют из ружей.

Здесь они были крысами. Бичом богатых домов. Заразой, мешающей красивой жизни.

Приютские вылетели в галерею и, не успев замедлить ход, врезались в перила. Едва не перемахнули через них – может, то было бы самым верным решением. Но лететь далеко, а внизу острые ступени лестницы.

Дзаньк!

Володя едва успел дёрнуть Маришку на себя. Деревянное тельце мышелова, с бешено вращающимся на спине ключиком, промахнувшись, шкрябнуло о перила. И рухнуло вниз, в парадную залу.

Володя знал – с ним ничего не сделается, пока цел механизм, а ключ торчит из спины.

Они рванули влево – по полукругу галереи. Им нужно было к лестнице, вниз, прочь из дома. Им уже никого не спасти. Кто успел, тот успел. В конце концов, быть может, кому-то удалось удрать. Быть может, Александр…

Но металлический звон шестерёнок, стрекот вращающихся ключиков и топот множества маленьких ножек раздавался теперь не только сзади.

«Нет…»

Он поднимался снизу.

«Окружены. Окружены…»

Варвара визжала. Володя хотел бы вцепиться ей в глотку, заткнуть раз и навсегда. Да сил было всё меньше. И было уже поздно.

Мышеловы… О них было известно так мало. Володе хотелось узнать о них побольше – тогда, в казавшемся уже недостижимо далёком прошлом. Кто-то наловчился использовать их против воров. Это было угрозой, подвергало опасности всех домушников. Но никто толком не мог сказать, как они замечали жертву.

Теперь-то Володе было понятно – звуки. Они реагировали на громкие звуки. Наверное, так оно и было.

Но как? Как?

Приютский так и не узнал: способны ли они видеть? Различать свою добычу. Что будет, замри они с девчонками на месте? Перестань они производить шум? Были бы они спасены?

У него не было шанса проверить.

А потому они неслись вниз по лестнице. Навстречу новой своре мышеловов, карабкающейся по ступеням.

Маришкина рука снова оказалась зажата в его ладони. Варвара визжала, и оттого отставала – у неё заканчивалось дыхание. Но Володя берёг собственное, а потому уже не пытался её заткнуть.

Варвара издавала всё больше звуков. И наконец куклы настигли её.

Мышеловы карабкались по ступеням. Внизу, в зале, их было меньше. Но они скопились у лестницы и преграждали им путь.

Не успев толком подумать – да и какая загнанная лисица стала бы мешкать, – Володя толкнул Маришку к перилам. Поднял за подмышки и перекинул вниз.

Она рухнула туда, в черноту. Без единого звука.

А Варвара ревела. Издавала совершенно нечеловеческие вопли, пока один из мышеловов раздирал длинными деревянными пальцами её лицо. Ещё один карабкался вверх по бедру.

Приютский ринулся к ней – в самую гущу деревянных заводных кукол. Он отбивал их ногами, уворачивался от их прыжков.

«Бдительность. Бдительность. Бдительность!»

Дёрнув Варвару на себя, он со всего размаху пнул повисшего на её ноге мышелова. Тот отлетел и с громким треском ударился о ступень. Но тут же подскочил и ринулся обратно.

Вторую куклу отцепить было сложней. Варвара металась, верещала, привлекая их всё больше и больше.

Не сумев отодрать мышелова, Володя перекинул девчонку через балюстраду, как несколькими мгновениями ранее проделал с Маришкой. И, отбросив от себя летевшую в него куклу, спрыгнул вниз сам.

В предавшую его темноту.

«Вот так».

Приземление вышло жёстким – им пришлось рухнуть с высоты в половину лестничного пролёта. Варвара визжала и извивалась на полу. Маришка стояла столбом, снова глядя в никуда.

Зарычав от бессилия, Володя заставил себя спешно подняться на ноги. Он несколько раз успел ударить вцепившегося в приютскую мышелова по спине прежде, чем с лестницы посыпались и другие куклы.

Щёлк-щёлк-щёлк.

Вокруг была темень, и он не был ей больше хозяином. Серые световые прямоугольники, отбрасываемые окнами наверху, разрезали стены и пол. Они были резкими, контрастными пятнами, рядом с которыми чернота казалась тугой и непроглядной.

Володя ударил в последний раз, и каблук его туфли разломил механизм, мигом замерший в спине мышелова. Варвара сумела отодрать от лица его длинные пальцы и кое-как подняться на ноги.

Полоса света упала на неё, рассекая тело на две половины – цветную и чёрную. Лицо мокро блестело багрянцем. Кровь, много-много крови. Кожа свисала с подбородка Варвары широкими лоскутами. Но девчонка могла ещё удерживаться на ногах.

А ещё она больше не визжала. Только скулила.

Володя, отбиваясь от окруживших его кукол, шарил взглядом по стенам. Проход. Рядом был должен быть какой-то проход.

И тот действительно был.

Столовая.

Единственный путь к отступлению.

Что ж, Варваре же так хотелось на кухню. Мечтам суждено сбыться.

* * *

На купеческих кухнях печи были обыкновенно все в изразцах, пёстрые и блестящие, будто пряничная глазурь.

Здесь тоже имелись изразцы – мелкие плиточки, осыпавшиеся и облупившиеся. Их цвет было не разобрать в сумраке.

Володя не сводил с них взгляда, кашляя тяжело и надсадно. Он всё никак не мог перевести дух.

Печь, длинные, высокие лавки с кастрюлями и мисками. Чан с водой в углу, развешанные на реях ножи и вилки на стенах. Узкая длинная комната с единственным окном и кучей тёмных закутков за стеллажами.

Здесь было почти тихо. Странное спокойствие, казавшееся теперь неуместным в его жизни.

Володя, тщетно пытающийся выровнять дыхание, прислонился к стене, отделяющей его от полчища мышеловов, и сполз по ней вниз. Оказавшись на полу, он спрятал голову между коленей.

Кухня.

Что ж, этот раунд был снова за ними.

Голова подводила его. Он не понял, как сумел отшвырнуть от себя мышелова, когда успел схватить руки Маришки и Варвары. Каким образом они сумели ворваться в столовую.

И всё же Володя пытался восстановить в мыслях цепочку событий. Сам не знал, для чего, быть может, чтобы голову не заняли другие, нежеланные мысли.

«Ведь Алекса…»

«Он ведь уби…»

Зажмурившись посильнее, Володя заставил себя думать о том, как запрыгнул на длинный обеденный стол, как следом на него вскарабкались и девчонки. Они бежали по гладкой деревянной поверхности, не оглядываясь, но зная, что преследователи здесь же – уже на столе.

Он проклинал себя.

Отчего же тогда – в каморке, где он целовал шершавые, сухие Маришкины губы – он не смекнул, что к чему? Десятки, а может, сотни заводных кукол. Отчего он не понял, каким целям в этом доме могут служить мышеловы? Целая армия! К чему столько держать против крыс. О, нет. Для них изначально была уготована другая работа.

«Что это? Запасной план?»

Впереди, за вертикальной подпоркой, виднелась узкая дверь. Хлипкая, деревянная, но разве у них был выбор?

Володя помнил, как неудачно спрыгнул со стола. Нога подвернулась, лодыжку прострелило болью. Вот дурак – пораниться так глупо и так не вовремя.

Тогда он не обратил на боль внимания. Распахнул плечом дверь, протолкнул вперёд приютских. И, оказавшись по ту сторону сам, захлопнул её. Всего через миг дверь затряслась под острыми ударами.

Над ручкой, к счастью, был прикручен шпингалет. Схватившись за него, мальчишка со всей дури рванул задвижку вправо. Вот так. Дверь теперь оказалась заперта. Но кто знал – убережёт ли это их?

Володя обернулся в поисках того, что было бы можно прислонить к двери. И на миг замер, наконец осознав, где очутился. Затем схватился за близстоящую лавку и потащил её на себя. Та была тяжёлой. На пол со звоном посыпались жестяные миски и ложки. Он помнил это – хорошо, отчётливо. На лбу от напряжения выступили вены, живот словно подцепило крюком. Приютский глухо зарычал, но в конце концов ему удалось забаррикадировать дверь. Хорошая работа – едва ли у заводных кукол найдётся достаточно сил, чтобы открыть её.

Володя постучал затылком по стене. Там за ней – столовая сейчас утопала, вероятно, в дребезжании и стуке.

Щёлк-щёлк-щёлк.

А здесь было почти тихо.

Дверь приглушала звуки.

Да, они выиграли этот раунд. Но будут ли ещё?

Приютский вытер пот со лба рукавом. И только теперь заметил, что руки его выпачканы кровью. Он перевернул их ладонями вверх. В полумраке различил тёмные засохшие пятна. Пальцы дрожали.

Вот этими руками… он убил двух человек.

Он убил служанку. Он убил… собственного учителя.

Володя откинул голову, снова несильно ударяясь затылком о деревянную стену. Мышцы рук и ног дёргались, как всегда бывало раньше после тяжёлой работы. После ночных вылазок из приюта с прыжками с крыши на крышу и карабканьем по водостокам.

Испуг проходил, вместо него возвращались чувства: он ощутил саднящую боль в спине и тянущую – в лодыжке. Руки и лицо щипало от подсохшей крови.

Но пускай лучше так. Пускай мысли его лучше тонут в боли, чем думать о том, что он сделал… О том, что его друг…

Он скосил глаза на девчонок. Маришка стояла столбом, отвернувшись от него. Тусклый свет падал на неё от окна. Можно было подумать, будто она смотрит в него, но отчего-то Володя был уверен, что она не видит перед собою ничего. Или, вернее, не видит того же, что он сам или Варвара. Перед ним была узкая длинная комната со стеллажами и печью. С банками, отбрасывающими блики в сером ночном свете.

Каким-то чудом Ковальчик почти не ранили и не потрепали. Чулки разодраны в нескольких местах, в дырках темнеют царапины. Но на том всё. У неё, конечно, под глазом синяк и разбита губа – он заметил ещё тогда, в подвалах. Но разве это считается…

На Варвару и смотреть не хотелось.

Приютский поднялся с пола и бросил:

– Уйдем через чёрный ход. Раз уж мы здесь, найдите какой-нибудь еды и прихватите ножи.

Он не обращался к кому-то конкретно, но с места, как и ожидал, сдвинулась лишь Варвара. На подоконнике Володя заметил светильник. Протянул было пальцы к вентилю, но быстро одёрнул себя.

«Идиот!»

– Две минуты. И уходим, – снова подал он голос.

Ему приходилось бывать уже на барских кухнях. Обыкновенно там нечем было поживиться, разве что умыкнуть пару пряников или пирог с повидлом. Но на кухню всегда имелся вход с улицы – как же, негоже стряпухам ходить мимо господ, – и замки там были всегда не в пример хуже. Так что пробираться в богатые дома через кухню – милое дело.

Эта кухня мало чем отличалась от тех, в какие Володе доводилось влезать. Разве что с провизией здесь было совсем негусто. Никаких полок, ломящихся от горшков с зерном, никаких гусей, развешанных под потолком. Зато ножей да вилок было богато.

Володя приблизился к магнитной рейке, прикрученной к стене над высокой лавкой. Снял с неё тесак.

«Убийца!»

Нож дрогнул в руке. Приютский стиснул зубы.

Сбоку раздался холодный лязг, и парень дёрнулся, отчего лодыжка снова заныла. Но оказалось, это всего лишь Варвара лазала по кастрюлям в поисках еды. Она шаталась и молчала. Её коса давно растрепалась, и слипшиеся пряди свисали до самого пояса. Потемневшие от грязи, пота и местами от крови.

Приютский отвернулся, избегая смотреть на ту сторону лица, какой она к нему была повёрнута.

Рядом засуетилась Маришка. Она вдруг перестала стоять изваянием и тоже двинулась к лавкам.

«Приходит в себя?»

Все они не разговаривали. Двигались спешно и дёргано.

Володя опробовал тесак на испещрённой трещинами лавке. После чего положил на столешницу и потянулся за следующим ножом. Он вспомнил, как однажды они с Александром точно так же шарились по одной из купеческих кухонь – искали сладости, чтобы подбить на шалости приютскую малышню. Вспомнилось и как он подвёл друга к разложенным на полотнище ножам и велел угадать, какой всех острее. Разумеется, Александр, не обученный цыганским премудростям, тогда облажался – выбрал тот, что имел самое узкое лезвие, и совсем не поглядел на срез.

Сейчас друг не допустил бы такой оплошности.

Приютский полоснул ножом по лавке.

«Проклятье! Проклятье-проклятье!»

Володя обыкновенно не питал праздных надежд. Едва ли у Александра был хотя бы шанс.

Должно быть, он просто не успел того заметить. В подвале, внизу. Среди десятка изрубленных тел.

Ба-бах!

Металлический грохот снова сотряс кухню. Даже пол, казалось, дрогнул под Володиными ногами.

– Да чтоб тебя! – не выдержал он, резко повернувшись.

Тяжёлый звон всё продолжался. Громкий, неуместный в кухонной тишине. Володя открыл было рот, чтобы отчитать чёртову неуклюжую дуру, но… Глаза наконец метнулись к её лицу. И будь Володя девчонкой, его, наверное, тут же бы вывернуло.

«Знатно её разодрали…» – пронеслось в голове.

Но он сосредоточился на выражении Варвариных глаз, и с его губ не сорвалось ни звука.

Варвара пятилась от стеллажа под мерзкое дребезжание катающейся на полу крышки. И её лицо – та часть, что не была багровой и разодранной, на глазах делалась пепельно-серой.

«Да чтоб вас всех…»

Володя дёрнулся к ней, едва не задев по пути встрявшую меж стеллажей Маришку.

На полке подле кастрюли с вероятно их супом покоился мелкий пустой пузырёк. И Варвара таращилась на него так, будто склянка по меньшей мере была преогромной крысой. Подхватив пузырёк – а он не был пустым, – Володя быстро поднёс его ближе к глазам, бегло изучая этикетку.

«Поцелуй Императрицы» – гласила витиеватая надпись.

Что? Милосердное «снотворное» для неизлечимо больных?

Володя покосился на кастрюлю. Маловато было одного пузырька для такого объёма. Идиоты.

Цыган перевёл раздражённый взгляд на Варвару, закрывшую вдруг – и нельзя было сказать, что Володя был сильно против, – ладонями изувеченное лицо.

– Учитель… говорил правду, – выдавила она.

Володя едва не закатил глаза. Проклятье, да кому какая сейчас была разница?

– Они хотели убить нас… Император велел убить нас с-снотворным, – всхлипнула она. – За что же… почему?

– Он полоумный, – выплюнул цыган, совершенно не понимая, зачем всё это ему надо выслушивать. – Во дворе тьма братских могил. Разумеется, они хотели убить нас. Только чего-то этого маловато будет, нет?

– Я-Яков сказал, они ожидали п-поставку, – Варвара разрыдалась, и Володя едва удержался, чтобы ей не залепить по уху. – Р-революционеры напали н-на паромобиль. Они ж-ждали следующей. А утром сегодня узнали, что завтра приедет п-проверка и…

– И проклятые домоприслужники решили уложиться в сроки своими силами, – закончил за неё он. – Мерзкие кровопийцы. Ублюдки, что ж это объясняет хотя бы список.

– К-какой список?

Володя не ответил, судорожно размышляя над новыми поступившими сведениями.

Пузырёк был один. Да не – очевидно – из недоехавшей, отведённой лично для них партии. Значится, остался с прошлого раза. Большинство умерщвлялось милосердным снотворным – Володя почти не сомневался. Это ведь столько работы, перерубить всех самому. Нет, от них избавлялись, как было велено. Лекарством. Вонючий Император, должно быть, гордился собой. Своим изобретательным лечением своих владений.

Но лишняя склянка с ядом… Наводила на мысли.

Кажется, Терентий был не просто старым извращенцем, как заявляла Настасья. Кажется, Терентий был чем-то похуже.

Список. Девять имён.

Девять человек – их не убили милостивым «поцелуем». Нет. Володя считал иначе. Володя считал, от них избавились совсем по-другому.

«Проклятье…»

Как всего этого было непосильно много. Даже для такого, как он.

Убийцы. Прикормленные государством убийцы. Домоприслужники, они так… удачно затесались во всё это. Всю эту «реорганизацию сиротских домов».

Чтобы безнаказанно убивать. Чтобы мучить.

Дадо рассказывал ему, что бывали такие… твари на свете. И в отличие от Нечестивых, эти были настоящими.

«А ведь в чём-то Маришка оказалась права», – с неуместным и каким-то горьким весельем подумалось ему.

Краем уха Володя услышал, как где-то позади рыдает Варвара. Монотонный и нервирующий звук. Он немного привёл его в чувство. Наваждение спало. Он моргнул и ощутил вкус желчи на языке.

За спиной слышались всхлипы. Варвара стала плакать почти беззвучно.

Маришка, вновь очнувшаяся, сделала пару неверных шагов к Володе. Он покосился на неё, сжимая и разжимая кулаки. Его пальцы потеряли чувствительность. Ноги были словно из войлока. Приютскому хотелось опуститься на пол.

Хотелось проснуться.

Маришка обогнула Володю и потянулась к стеллажу.

– Нет, – он перехватил руку, заглядывая девчонке в глаза.

В них не было ничего – совершенно стеклянный взгляд. Нет, она не пришла в себя.

Он шумно втянул в себя воздух.

– Настя? – спросила она, смотря сквозь него, так и замерев с вытянутой рукой. Даже не пытаясь вырвать её.

– Настя мертва, – выплюнул Володя, пытаясь пробить брешь в её помутнении. – Вернись уже с облаков, Ковальчик! Успеешь ещё там прогуляться.

Но она упорно не хотела возвращаться.

«Что ж, слабачка, тебя можно понять», – подумал он.

Володя бросил короткий взгляд на вторую девчонку. Варвара стояла, прижавшись спиной к высокой столешнице. Она опиралась на неё руками, и теперь локти торчали из-за спины, как лапки сверчка. Варвара выглядела худо, совсем худо – Володя понял то по её бесцветным губам.

У Варвариных ног стояла пустая корзинка. В ней – всего одна луковица. Видно, до пузырька с тёмно-красной надписью «Поцелуй Императрицы» девчонке удалось облазать ещё кое-какие укромные уголки. Луковица.

Глупость, они здесь больше ничего не найдут!

Володя потянулся за ножом.

– Настя, – опять позвала Маришка. Громко и звучно. Её голос был весел.

Им пора было убираться отсюда как можно быстрее. Володя злобно зыркнул на Ковальчик. Та улыбалась, заправляя за уши сальные пряди.

– Не прячься, – сказала она.

Маришка всё ещё смотрела сквозь него. Он раздражённо прищурился, готовый прошипеть что-нибудь колкое – скорее для себя, чем в попытках привести девчонку в чувство. Хотелось с размаху залепить ей оплеуху. Но вдруг, приглядевшись, он понял, что приютская смотрела вовсе не сквозь.

А мимо.

– Ну же, иди сюда. Давай, я могу познакомить со всеми, – она улыбалась.

«Проклятье, что за дерьмо?!»

Володя резко обернулся, чувствуя, как леденеют пальцы. Как пот щиплет подмышки.

И замер.

В темноте меж стеллажей белело лицо.

– Твою мать!

Позади тихо рассмеялась Маришка.

Там, в темноте мокро блестели глаза. Щёки под ними обвисли двумя толстыми складками, губы сжаты плотно-плотно.

Приютский схватил с полки нож и загородил собою Ковальчик.

В сумраке пряталась вовсе не Настя.

– Выходи оттуда! – рявкнул он, перехватив нож с ручки на лезвие. Он был готов метнуть орудие в любую секунду. – Давай! Я пробью твою башку, даже не сомневайся.

Фигура меж стеллажей стояла, словно изваяние. Только медленно опустились и снова поднялись морщинистые веки.

Володя замахнулся, и только тогда лицо медленно подалось навстречу.

Окно отбросило на него прямоугольник света, и приютским не пришлось долго гадать, кто предстал перед ними.

– Т-тварь, – сдавленно прошипела Варвара, отталкиваясь от столешницы. Та глухо скрипнула от её порыва. – Ты знала! Ты тоже всё знала!

Володя вскинул свободную руку, веля девчонке оставаться на месте.

Кухарка.

Перед ними стояла кухарка.

– Кто ещё здесь? – мальчишка по-прежнему метил ножом в её лицо.

Стряпуха разомкнула губы, и те сухо чмокнули.

– Ну!

– Никого нет, – отвечала она. Голос был скрипучим, вероятно, от долгого безмолвия. – П-простите нас.

– Ты одна здесь, на кухне?! – он начисто проигнорировал её извинения и завёл руку с ножом дальше за голову. – Отвечай!

– Да, – скрипуче протянула она, делая ещё шаг вперёд. – На кухне-то, да. Одна и есть.

Позади Володи что-то брякнуло, и он едва удержался, чтобы не оглянуться. Но то должно быть снова Варвара.

– Оставайся на месте! – бросил он через плечо.

– Я… я придушу её! Утоплю мразь в этой кастрюле… Она хотела убить нас!

– Оставь, – прошипел Володя, не сводя с кухарки глаз.

– Это… это не для вас было, – всхлипнула старуха.

– Чего? – рявкнул Володя.

– С-снотворное, – проскрипела кухарка. – Анфиса велела подлить его в-вашему… Якову. Но я не стала. Я… я ведь давно заметила, что Терентий и… Давно заметила, да всё никак не могла в это поверить.

– Что они делали с ними? – прошипел цыган. – Что они делали с теми, кому не давали яд?

– Я не знаю, право… Я не хотела в это верить. Да Катька как-то видала, а я всё не слушала её, дура… Мы-то ведь не хотели, помилуй, видят Всевышние, мы же люди подневольные… А снотворное…

Ей повезло не закончить мысль. Не произнести вслух это «милосердно», что так и отразилось на её лице.

Нож в Володиных пальцах дрогнул. Гнев ошпарил всё тело. От пота защипало кожу над верхней губой.

Ему хотелось всадить лезвие в её глазницу – по самую рукоять. Но вместо этого он сглотнул, на долю мгновения прикрыл глаза, и спросил:

– Где припасы?

Кухарка смолчала. Она замерла в какой-то паре шагов от него. Серый ночной свет выхватывал жёлтые пятна на старухином переднике.

– Где они? – процедил приютский.

– Помилуйте, какие припасы…

– Что вы ели?! – он резко шагнул к ней, и домоприслужница отшатнулась.

У него за спиной под весом Варвары скрипнули половицы.

– Так ведь… – пробубнила стряпуха.

– Клянусь вашими Всевышними и проклятым Единым Богом, тварь, я сию же секунду всажу этот нож промеж твоих зенок, ежели ты…

– В кладовке, – быстро ответила она, не сводя с его руки круглых водянистых глаз. – Там вот… подле чёрного хода.

– Варвара, – приютский кивнул в сторону. – Глянь-ка. Если ты думаешь водить нас за нос, Навье отродье…

– Нет-нет, милок. Полно тебе. Да только там совсем и немного…

Половицы повизгивали под Варвариными ногами. Она хромала, подволакивала ногу. Володя в очередной раз подумал, что без доктора долго та не протянет. Станет обузой, коли надобно будет быстро бежать.

И надобно было спешно придумать, что со всем этим делать.

Щёлкнул замок, скрипнула дверь. Приютский вслушивался в звуки эти с небывалым усердием. А глаза неотрывно следили за меняющим выражения кухаркиным лицом.

– Я ничего не вижу, здесь пусто… – послышался приглушённый Варварин голос.

Володя быстро встряхнул затёкшую руку и вновь замахнулся, на этот раз полный решимости осуществить бросок.

– Помилуй, девонька! – взвизгнула служанка. – Там за бочонком, гляди туда, там мешок. В самом углу!

Варвара загремела чем-то в кладовой. Послышался протяжный скрежет – видать, двигала бочку, не иначе. Затем звуки затихли.

– Ну, помочь тебе, что ли, детонька?

– Заткнись! – рявкнул Володя. – Варвара, ну? Есть там чего?

– Я не… – она замолкла на миг, а затем воскликнула: – Всевышние!

– Что там?

– Здесь… здесь…

Половицы заскрипели громче и быстрее. Варвара выскочила из кладовой и едва не бегом направилась к приютскому. Краем глаза цыганский мальчишка заметил в руках у неё мелкий мешок.

– Здесь бобы есть и сыра целая голова!

– Отлично, ухо…

– ПРОКЛЯТОЕ ВЫ ОТРОДЬЕ! – хриплый рёв за спиной едва не заставил Володю подпрыгнуть на месте.

«Чёрт!»

А потом… Потом были доли мгновения.

Володины зрачки расширились, заполняя всю радужку. Стук его сердца ещё был размерен. Неспешен. Он ещё толком ничего не понимал. Действовал, ведомый не чем иным, кроме как инстинктами.

Тук. Он отшатывается от кухарки, а та орёт и орёт истошно: «Уходите!»

Тук. Приютский оборачивается и видит в окне силуэт.

Тук. Варвара верещит утробно и дико, заветный мешок летит на пол.

Тук. Дверь чёрного хода распахивается.

На пороге неровно стоит смотритель с топором на плече. Его фигура в дверном проёме кажется чёрной, просто силуэт на фоне уличного света. Она покачивается из стороны в сторону. И топор – тот будто ещё одна конечность. Пятилапый паук, загнавший в тупик своих мушек.

Тук-тук. Тук-тук. Ритм в груди ускоряется.

Терентий, шатаясь, надвигается на них. С рёвом снимает с плеча топор.

Тук-тук-тук. Тук-тук-тук.

Смотритель саданул топором по Варвариному боку. Ударил наискось, и та осела, подавившись собственным воплем.

Следующий миг – необдуманный и глупый бросок. Володя швырнул нож, почти не целясь. И промах.

«Промах!» – так всё и кричит внутри. Дадо был бы разочарован.

Нож лишь скользнул по щеке Терентия. И с глухим звоном ударился об пол.

– Ум-мва-а-а!! – яростно промычал смотритель.

Лица его было не разглядеть против окна. Он едва не рухнул на Варвару, с кряхтением извлекая из её бока топор. А в следующий миг пнул скрюченную девочку в живот.

Та захрипела.

Володя зашарил взглядом по кухне. До магнитной реи слишком уж далеко. Поблизости не ножи – лишь ковши да сковородки. Он дёрнулся было, вытянув руки к торчащей из стеллажа кочерге…

И врезался, едва не перелетел через застывшую на пути Маришку.

«Чёрт!»

Володя повернул голову.

– М-м-а-а-в! М-м-м… – утробные звуки вырывались из глотки Терентия, когда он тремя ударами перерубал Варварину шею.

Наконец голова её медленно покатилась по полу.

Терентий зарычал. Его повело в сторону. Он схватился за голову, прислоняясь к кухонной лавке.

Смотритель был плох.

Но был, Нечестивый подери, почему-то ещё жив!

Володя, оттолкнув Маришку, зацепил пальцами кочергу. С громким звоном та упала на пол. Резко нагнувшись, Володя подобрал её.

Позади раздался протяжный кухаркин вой. Он отвлёк его, проклятье-проклятье.

А в следующий миг плечо его пронзила боль.

Тук-тук! Тук-тук!

Он на миг провалился во тьму.

– Вставай! – вдруг раздалось словно сквозь стену из ваты. – Поднимайся же! Ну!

Чьи-то острые и холодные пальцы впились ему в запястье. Володя через силу сморгнул черноту. Скосил глаза и увидел подле себя… Маришку.

Её лицо было ясным, взгляд почти осмысленным – почти как прежде. Она тянула его вверх. Она изо всех сил пыталась поднять его на ноги. Маришка Ковальчик – живее всех живых, ну уж точно целее его самого. В здравом уме. В здравом же?

В глазах опять потемнело, Володя зашипел. Зашарил ладонями по воздуху, пытаясь найти опору.

А боль в плече… она затопила всё тело.

«Нет-нет. Не сейчас! Не нужно!»

И только в тот миг цыганский мальчишка заметил, как тяжело ему дышится. Чёрт подери, да он ведь подыхает…

Кухня кренилась перед глазами. Терентий ползал по полу – как он там оказался? – и пытался нашарить… что-то. Топор?

А Маришка – его милая, храбрая девочка! – ринулась вперёд и изо всех сил оттолкнула смотрителя. С губ её сорвался воинственный клич.

Она… что, правда сделала это?

Проход был открыт.

«Хвала всему на свете…» – И, стиснув зубы, позволив стону удариться о них, но не прорваться наружу, Володя встал.

Коротко обернулся, пытаясь обнаружить Варвару. Но затем вспомнил, что…

Маришка дёрнула его за рукав.

– Спасибо! – крикнула Ковальчик.

Кому, чёрт побери?!

Тук-тук.

Они выскочили в распахнутую дверь чёрного хода, и ледяной ветер ударил сирот в лицо.

К кому она обращалась?

* * *

Она пришла в себя как-то внезапно. Вереница воспоминаний, удавкой стянувшая разум, вдруг распалась. Перед глазами резко и едва ли не болезненно проступили очертания комнаты. Нет, не комнаты. Кухни. Чаны, кастрюли, реи с блестящими в ночном свету ножами.

«Как я?..»

Это было неважно. Не сейчас. Да она ведь и знала – откуда-то из глубины показались причудливые воспоминания, подёрнутые дымкой. Будто она, только проснувшись, пыталась поймать за хвост ускользающий сон.

Дурной сон, вне всякого сомнения. Он, должно быть, не отпустил её целиком. Прямо перед глазами разворачивалась престранная картина. По полу катилась Варварина голова.

Маришка вскинулась и увидала над нею смотрителя. Он вцепился ладонями в собственные волосы. Так и не выпуская… что это? Топор?!

«Всевышние…»

Она едва не завизжала от нахлынувшего осознания. Маришка и сама схватилась за голову, зажмурившись до пляшущих ярких всполохов.

Что-то со звоном упало подле ноги. Маришка разлепила глаза и увидала, как Володя оседает на пол. А в его плече… В его плече…

Терентий вырвал из Володиного плеча лезвие топора. И вновь замахнулся.

– Останови его! – верещит Настя, когда Серый выдирает новенький кошелёчек с табачными листьями из её пальцев.

И прежде чем сама успела это сообразить, Маришка кинулась на домоприслужника. От неожиданности или чего-то ещё смотритель выронил топор.

Где-то рядом на полу шипел проклятья Володя.

А Маришка подхватила нож, и откуда только он взялся здесь, подле её ног? И с силой воткнула его в плотную Терентьеву ногу.

Тот взвыл будто раненый медведь и осел на пол.

– Отлично, тепег'ь уходим! – шепчет Настя, и смеётся. Смеётся! Они только что разворошили Володин тайник во дворе.

«Настя…»

Маришка повернула голову. Володя силился подняться на ноги, но всё тело его кренилось, кренилось, будто от качки.

– Вставай! – Маришка подскочила к приютскому и вцепилась ему в руку. – Поднимайся же! Ну!

И тот поднялся. А Терентий перекатился на четвереньки и слепо зашарил рукой перед собой. Словно пытаясь что-то отыскать на полу.

– Топор, – подсказывает Настя, указывая на кроссворд, пестреющий на разложенной перед Маришкой газетной странице. Да, и то верно. Как сама она не догадалась?

Маришка бросила на её рассеивающую фигуру взгляд через плечо.

– Толкни его, и сможем победить! – подзуживает Настя Варвару, а Маришка только смотрит на них из-за угла и ей хочется плакать. Её никогда не звали играть с ними.

Ковальчик так и поступила – с силой толкнула смотрителя, прямо ногой, освобождая им проход к двери. Схватила Володю за рукав и потянула к чёрному ходу.

Теперь… теперь они могли спастись.

– Спасибо! – Маришка послала Насте благодарную улыбку, прежде чем ледяной ветер опалил её щёки.

Почему-то у подружки опять было шесть чёрных глаз. Как у паучихи. Так странно.

Настя с хохотом бежит по зелёному двору. Она точно всех переиграет.

Они оказались на улице. И снежный вихрь принялся кусать щёки.

Да только разве было это теперь важно?

Они… они здесь. Здесь, снаружи.

Маришке хотелось расхохотаться.

Они на свободе. Спаслись. Удрали!

Сбежали из нечестивого дома. Покинули Паучье княжество…

«Нет, не совсем…»

– Здесь нет пауков, говоришь? – Настя задумчиво разглядывает потолочные своды их общей спальни.

– Разумеется, нам все руки за такую уборку повыдирали бы, – со смехом отвечает ей Маришка.

Она только успела заметить, что у Насти прилично отросли волосы. Теперь она походила немного на заморскую актрису – однажды в «Ирбитском листке» Маришка видала такую литографию. И Ковальчик сделалось завидно.

– Ты не права. Просто они прячутся как следует, – Настя качает головой.

– Да нет же! Их нет здесь, перед Всевышними клянусь.

– Пауки всегда есть. – Настя переворачивается на бок, и светлая волнистая чёлка падает ей на глаза. – Есть и будут. Везде.

Везде, да только не на улице. Нет, у них под ногами снег, а под ним – мёртвая земля. И больше никаких пауков.

Маришка улыбнулась своим мыслям.

И поймала себя на том, что они с Володей бегут вдоль стены из тёмного кирпича. Бегут и бегут. Как давно?

Они огибают дом, огибают его тем же путём, как давеча делали с Настей, спасаясь от смотрителя, размахивающего плетью. Как странно. Забавно.

Маришка обернулась и едва не засмеялась – и правда, Терентий, едва переставляя ноги, снова преследует их. Вот только в руках у него теперь был топор. Надо же…

«Он им зарубил остальных», – пронеслось в голове.

И Маришка запнулась, едва не упав. Улыбка слетела с губ, глаза округлились.

– Нет! НЕТ! – Володя рядом завыл, словно зверь.

Маришка скользнула по нему стекленеющим взглядом. Всё опять стало походить на дурной сон. Всё вокруг размазывалось.

Плясало.

Плыло.

Они были уже с парадной стороны усадьбы. Направлялись, должно быть, к воротам… да, разумеется. Не лезть же через высокий, усеянный пиками забор.

Но Володя отчего-то замедлял бег. И ноги Маришки сами собою следовали его примеру.

Володя таращился перед собой, и она не могла взять в толк, с чего бы.

Она тоже поглядела вперёд. Там, в десятке-другом аршин темнело крыльцо. Туда им было не надобно. Нужно правее взять – прямиком к воротам. И поторопиться бы, а то Настя не сильна в беге.

Володя издал совершенно немыслимый звук, то ли писк, то ли стон. Маришке таких от него слышать раньше не доводилось.

Нет-нет, приютский смотрел не на крыльцо. На кучу тряпья, лежащую от него неподалеку. Откуда бы ему здесь было взяться – прямо на узкой гравийной дорожке, огибающей дом? Маришке подумалось, что кто-то выбросил его из окна. Взгляд сам собою скользнул наверх – на верхнем этаже распахнуты были оконные створки.

Куча тряпья. Немного было похоже, будто это не просто что-то бесформенное… Будто-то кто-то завернулся в одеяло и валялся так на снегу.

Зачем?

«Кто-то из воспитанников безобразничает, определённо».

Маришка была в том уверена, ведь то был флигель с их спальнями.

Куча походила на выпачканное постельное бельё. Белый, будто снег, пододеяльник – его и не заметить, ежели б не тёмные пятна на ткани. Да и торчит из неё что-то…

«Что ж, понятно, почему выкинули, а то могло б и влететь».

– Мúро пшал… – прошипел вдруг Володя, а затем вцепился ей в руку.

Больно.

– Пошли! – рявкнул он.

Маришка собиралась было прикрикнуть на него за грубость. Но он был так бледен, а глаза… глаза блестели, как если бы он…

– Плакал? Володя? – Маришка смеётся, пихая Настю в плечо. – Нет уж, я такого никогда не видывала.

– Даже… – Настя переходит на шёпот, – на пог'ке?

Маришка мотает головой, закатывая глаза. Они тут все не слюнтяи какие-нибудь.

Приютский снова перешёл на бег, и девчонка едва не пропахала снег носом, не поспевая за ним. Он всё ещё крепко держал её руку.

«Так… приятно», – и отчего же в голову ей лезла одна ерунда?

Они быстро преодолели оставшееся до высоких чугунных ворот расстояние.

«Вот и всё! Всё!» – так и пело внутри.

Они её послушали. Они выбрались из Паучьего княжества. Оно их упустило.

Приютская затрепетала. Её распирало от гордости. От радости.

Всевышние простили её.

Володя не отпускал её руки.

«Как волнительно…» – подумалось ей.

Он налетел на створку ворот прямо с разбегу. И та тяжело отворилась.

Прыжок – и всё. Теперь впереди только пустошь.

Маришка на бегу обернулась, желая послать усадьбе последний, полный самодовольства взгляд. Они победили!

Но улыбка так и не коснулась Маришкиных губ. Потому что глаза наткнулись на тёмную фигуру с топором всего в десятке аршин от них.

«Отчего здесь смотритель? Как он узнал про побег? На что ему топор?»

– Беги! – подгоняет её Настя, опять с лишними двумя парами глаз. Они чёрные-чёрные, эти глаза. И блестят, будто леденчики. А сама Настя несётся рядом. И трава щекочет их босые ноги.

– Бегу… – выдохнула Маришка в ответ.

И они действительно бежали. Все они. Всем приютом. Она могла видеть их нечёткие силуэты краешком глаз.

И Алиса, и Серый, и Варвара. И Терёша, и Настя, конечно. Её странная подружка с паучьими глазами. А ещё Александр. И вся мелюзга. Даже Таня. Ох, Танюша всё же нашлась…

Тёмные коричневые девичьи платья. Такие же мальчишеские рубашки и брюки. Их фигуры мелькали то тут, то там.

И Маришка почти кожей ощущала… исходящее от них счастье. Свободу.

«Спасибо», – хотелось закричать ей.

Но надобно было беречь дыхание.

Они её послушали. Наконец ей поверили. И Маришка чувствовала нутром эту… лёгкость. Прощение. Оттого, что больше не нужно держать на них зла. Зачем? Ведь они… они заблуждались.

Но разве сама она не ошибалась никогда?

Маришка простила их. Всех разом. Вот так. И Варвару даже. И даже… Володю.

Раны от утренней трёпки больше не беспокоили.

Под ногами поскрипывал снег. Было холодно. Пустошь впереди казалась бескрайней.

Но она не была ни страшной, ни тёмной. Всё это приютские оставили позади.

Серое небо отражалось в белеющей под туфлями пороше. Было даже как-то светло здесь, вокруг. Только стыло.

Ветхая приютская обувка быстро вымокла. Пальцам на ногах сделалось больно. От ударов об промёрзшую землю, от покрывающихся коркой чулок.

Она не ведала, сколько же они пробежали прежде, чем на кромке горизонта показались деревья. Воздух обжигал лёгкие, под рёбрами ныло. Темнело в глазах.

А Ковальчик всё равно почему-то казалось, будто ещё чуть-чуть и она сможет… летать!

Голоса вокруг шептали: «Беги же! Беги!» – и Маришка послушно бежала. Мчалась на всей скорости, которую способны были выдать собственные ноги.

И была такой… свободной.

Наконец они замедлились. Но лишь тогда, когда Володя обернулся – и Маришка следом за ним, – а за спиной не видать было уже тёмного силуэта усадьбы. Позади была только пустошь и ничего больше. Не было даже рвано двигающейся фигуры Терентия.

И всё же она оказалась не такой уж огромной – по эту сторону от усадьбы. Эта пустошь. Должно быть, их привезли сюда какой-то другой дорогой.

– Ты погляди, здесь ни одного деревца на столько-то аршин вокруг. – Настя прижимается носом к стеклу омнибуса.

– А вот и неправда, – засмеялась Маришка. – Это-то тогда что?

Они оказались в небольшом перелеске. Деревья стояли здесь редкими и невысокими. Совсем голыми – так ведь близилась зима.

Володя опустился на землю у самых корней. Сипло дыша, отчего-то улёгся прямо на живот. Маришка опустилась рядом, недовольно подметив, что земля совсем ледяная. Они, должно быть, простудятся после такого долгого бега.

Девчонка надеялась, что им не придётся долго рассиживать. Впереди ждали столичные ярмарки, расписные ирии, глиняные свистульки, будущее, спокойная сытая жизнь вдали от казённых домов.

Но Володя, казалось, окаменел.

Маришка глядела на тёмные разводы на рукаве его коричневой рубахи. И хмуро думала: «Учитель переусердствовал с розгами».

Ей хотелось дотронуться до его руки. Быть может, погладить даже, но то было совсем неприемлемо. Верно же? Вдруг он подумает, будто она в него влюбилась?

– И что с того? – фыркает Настя.

Маришка смущённо улыбнулась.

А затем рука потянулась к нему сама собою.

Но так и повисла в воздухе.

Только теперь приютская заметила, как громко и надсадно было Володино дыхание. Оно тревожило тишину, казалось, вся округа могла его слышать.

Маришка сдвинула брови. Это было нехорошо. Верно, надобно им передохнуть. Придётся устроить привал подольше.

Вот только холодно было до невозможности, и от мороза клонит в сон.

«Нельзя спать, ты же замёрзнешь», – одёрнула себя приютская.

Она посмотрела в бледное Володино лицо. Скользнула взглядом по тёмным бровям, закрытым глазам и длинным ресницам. По мелкому шраму на губе.

Он выглядел совсем измученным. Ему… ему надобно дать время, чтобы передохнуть. Да-да. Так будет лучше.

Ветер захрустел мёртвыми голыми ветками. Перелесок зашевелился, растревоженный ледяным дыханием подступающей зимы.

Маришка задумчиво похлопала себя по карманам.

«Ага, не забыла!»

В кармане подола, разумеется, лежал её дневник, заложенный карандашом. Ведь Маришка всегда и везде носила его с собою, старалась, по крайней мере, после того самого случая, когда Володя…

Она тяжело вздохнула.

«Нет, Володя достаточно уже настрадался…»

Маришка заправила за уши волосы и раскрыла тетрадку. В тусклом ночном свете и без того видно было из ряда вон плохо, а ещё эта тень от деревьев.

Приютская покосилась на цыганского мальчишку. Нет, она его не оставит.

Маришка придвинулась ближе, чтобы бедром касаться Володиного плеча. Пускай лишь немного, но всё же она его согреет.

Сощурив глаза, она принялась строчить, едва различая на бумаге собственные слова.

Пальцы немели от холода. Карандаш громко корябал тетрадный листок.

«Ничего. Ничего, только не спать».

Ветер баюкал голые ветки над её головой.

Время от времени приютская дышала на руки – старалась хоть немного их отогреть. И всё же, в конце концов, писать сделалось невозможно. Слишком зябко. Слишком тёмная от дерева тень.

Дневник пришлось отложить. Он аккуратно погрузился в чистую снежную гладь, словно в тайник. Маришка и не заметила, как уголки дневниковых страниц мигом потемнели от влаги.

«Как же спать охота…» – она зевнула. Широко и некрасиво.

Настя рядом закатила глаза. Ох, все шесть… Ну и странно:

– Тут же Володя, ну что ты, Маришка…

Ничего же с ней не станется, ежели она полежит всего минутку?

От бега у неё ныло всё тело.

Маришка обняла себя руками, откидываясь на припорошённую снегом землю. Перед глазами застыл купол прекрасного тёмного неба.

Серые снежные хлопья опускались на Маришкино лицо. Обжигали лоб и щёки. Почему снег может быть таким горячим?

Плечо приютской прижималось к Володиному плечу. То было едва тёплым и твёрдым.

«Ещё минутку – и точно пойдём», – пообещала себе Маришка, бросив взгляд на приютского.

И снова глаза её вернулись к небу. Ночное, оно было особенно красивым. Маришка любила ночь. Время, когда с ней не происходило ничего плохого.

Когда она делала, что желала.

Думала, о чём желала.

Предавалась мечтам, и некому было её за это корить.

– Ночь грядёт, глаза смыка-а-я, – нараспев прошелестела Маришка, снова скосив глаза на Володю. Ему понравится, как она поёт?

Потрескавшиеся, онемевшие от холода губы едва шевелились. Но она того не замечала:

– «Засыпай скорей», велит.

Настя прислушивается к её пению, а затем вдруг говорит:

– Ты сама её придумала? Звучит хорошо. Не думала о том, чтобы стать поэтессой?

Маришка вспыхивает:

– Ох, нет. Это… это мамина. Она мне её пела, когда… когда мы встречались в городе.

– Правда? Милая, но разве у тебя есть мама?

Маришка придвинулась ближе к приютскому, желая хоть немного согреться. Его тело было таким неподвижным.

– Мягкими руками… – она запнулась. Уставилась в небо, борясь с наливающимися тяжестью веками.

Оно ободряюще подмигивало ей звёздами. Холодный и далёкий блеск. Как круглые камушки краденных у Нежаны бусиков.

Уголки губ слабо дёрнулись. И она велела себе продолжить:

Мягкими руками мамы,

Кудри твои перебирая,

О странах добрых говорит.

Маришка перевернулась набок. Съехала чуть ниже, прямо по снегу. И прижалась лбом к задубевшей от крови и мороза Володиной сорочке.

«Всевышние, подумать только…» – сердце слабо затрепетало в груди.

Окончательно осмелев, она обвила рукой его плечи. И вдруг на душе её сделалось совсем хорошо.

Маришка улыбнулась. Широко-широко:

Ты с ней летишь в края далёки,

На спинах белых журавлей…

Приютская почти совсем перестала чувствовать пальцы. Она медленно сгибала и разгибала их, но едва ощущала.

– А мама гладит твои ноги, – голос становился всё тише и тише, а веки – всё тяжелее и тяжелее.

Воздух вокруг густел. Делался грузным.

И подушки кособоки,

Пахнут свежестью… полей.

Маришка закрыла глаза, и ресницы отбросили густые тени на побелевшие щёки.

Из записей Маришки Ковальчик

«Ночь с 15 на 16 октября

Мы сбежали. Смогли. Я и описать не могу здесь, как рада. Меня все послушали, все поверили мне. Даже Танюша нашлась! Сейчас сидим под деревьями – мы смогли пересечь пустошь. И не такая уж она и большая, по правде говоря. У нас привал – Володя устал. От бега у него сильно кровоточат рубцы на руке. Это всё Яков. Как всегда переусердствовал с наказанием. Володя теперь точно примкнёт к революционерам. Ну и пускай. Надеюсь только, что не попадётся. Если честно… да, признаюсь. Он… он вообще-то мне нравится. И я забыла написать, но… Мы… мы целовались. В кладовке, когда прятались от служанки. Вот так.

Не знаю, куда именно мы бежим, но там точно будет лучше, чем в приюте. Сегодня я всерьёз задумалась о своём будущем. Теперь оно прямо тут – у меня в руках. Только в моих. Никаких учителей и служанок. Это, по правде говоря, пугает и будоражит одновременно. Я подумала, что неплохо, наверное, пойти в гувернантки или, может быть, просто учительницы. Я не хочу быть прислугой. Этаж у них… Жуткий.

Мне надобно много учиться и даже поступить в какой-нибудь институт для гувернанток. Но я… я правда хочу обучать чему-нибудь детей. Хочу стать как Анна Леопольдовна. Я буду доброй и хорошей учительницей. И никогда не буду бить своих учеников. И в будущем хочу, если честно, свою семью. Чтобы дети там и муж. Вдруг им станет Володя? Всевышние, надеюсь, он никогда не прочтёт этого!

Здесь холодно, и у меня замерзают пальцы. Ещё очень хочется спать, но я знаю, что нельзя. Можно замёрзнуть и умереть. Будет глупо умереть так после того, как мы наконец стали свободными. Я чуток посижу и толкну Володю. Страшно, что смотритель всё ещё бежит за нами. Хотя его не видать нигде.

Я рада, что Настя мне поверила. И все остальные. Теперь мы наконец свободны и можем делать что захотим. Хочу, чтобы с Настей мы жили в одном доме. Может, получится и её уговорить стать учительницей? Обучали бы детей в одной школе. Вместе! Вместе навсегда. Надо бы рассказать ей о моих чувствах к Володе. И почему я, дура, так долго его терпеть не могла? Ладно, это уже всё пустое. Впереди ещё столько всего.

Слава Всевышним, что они наконец благоволят нам».

Примечания

1

В дореволюционной России ублюдками называли незаконнорождённых детей.

2

Пожалуйста (альтернативный романи).

3

Ты меня слышишь? (альтернативный романи).

4

Сынок (альтернативный романи).

5

Да (альтернативный романи).

6

Курица (альтернативный романи).

7

Брат мой (альтернативный романи).

Content

Мария Понизовская
Паучье княжество

Загадка вместо пролога

Дом

Из записей Маришки Ковальчик

Крысы

Лгунья

Слухи

Пустошь

Ту́ки-та́

Грязь

Благонравие

Везение

Наказание

Первая ласточка

Вести

Слепота

Молитва

Убийца

Паутина

Из записей Маришки Ковальчик

Примечания