Дайна Джеффрис

Ночной поезд на Марракеш

Посвящается Кэролайн Хардман

Dinah Jefferies

NIGHT TRAIN TO MARRAKECH

Copyright © Dinah Jefferies, 2023

This edition is published by arrangement with Hardman and Swainson and The Van Lear Agency LLC

All rights reserved

Перевод с английского Ольги Александровой

Издание подготовлено при участии издательства «Азбука».

© О. Э. Александрова, перевод, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2024 Издательство Иностранка®

Пролог

Ночной поезд с грохотом и лязганьем набирал скорость, и девушка, оказавшаяся на пороге новой жизни, затаила дыхание. Пути назад нет. Стук вагонных колес – тук-тук-таки-так – отдавался в голове, заставляя вибрировать тело.

Она возлагала большие надежды на это путешествие, на свою питавшуюся надеждой мечту, но сейчас все вокруг казалось чужим и инородным. В купе, поначалу пахнувшем корицей и мятой, мало-помалу начало вонять потом, маслом и какой-то тухлятиной. И пока поезд мчался в ночи, громыхание и стук колес становились лишь громче. Зажав уши руками, она желала унять мучительный грохот, однако, по мере того как поезд разгонялся, шум этот становился вездесущим, а когда вагон трясло, подвесная койка опасно кренилась. Девушка отчаянно цеплялась за край, хищный звук паровозного свистка, пронзающий жаркую тьму, нагонял на нее страх.

Раскаленный воздух становился все более соленым.

У нее сжало горло.

И тут же нахлынули воспоминания. Мгновения прошлого безжалостно стучали в мозгу в такт со стуком колес. Девушка пыталась заснуть, чтобы оставшиеся часы пролетели быстрее, однако все тело горело точно в огне. Она прислушалась к дыханию спящих рядом людей, пытаясь успокоить сумятицу мыслей, но, когда ненадолго впадала в забытье, ей снились голодные создания, царапающие прутья своих клеток. А еще все то, что она безуспешно пыталась забыть.

И так час за часом. Ее мозг отупел, в голове стало темно, и тут громкий скрежет тормозов возвестил о том, что в конце туннеля забрезжил свет. Слава богу! Поезд прибыл на центральный железнодорожный вокзал Марракеша, и она, смахнув слезы облегчения, взяла себя в руки. Ведь она получила то, что хотела. Не так ли?

Глава 1

Касба дю Паради, Марокко Июль 1966 года

Клеманс

Время от времени люди бесследно пропадали в горах, так же как некогда исчезали в темницах военачальников, но если здесь и были неупокоенные души, то Клеманс Петье никогда их не видела. В этом царстве бесконечной красоты она наконец обрела спокойствие и мир в душе.

Она посмотрела в окно спальни в надежде поймать игру света. Ежедневные ритуалы помогали сосредоточиться, не сбиваться с курса и жить сегодняшним днем. И пока она любовалась восходом солнца, туман рассеялся, горы окутало сияние, а воздух наполнился тонким ароматом диких трав.

Идеальный день.

Расположенная высоко в Атласских горах, касба в свое время была цитаделью, построенной, чтобы противостоять набегам врагов. Некогда забытая и заброшенная, сейчас она стала символом безопасности. Клеманс любила яркий солнечный свет, темно-синие тени, мерцающие звезды и ослепительно-белые шапки снега зимой.

Она завернулась в бирюзовый халат, затянула завязки и, как всегда по утрам, направилась во флигель. Пересекла террасу, на секунду остановившись, чтобы пробежать пальцами по бархатистым цветкам плетистых роз, отчего растрепанные темно-красные лепестки мгновенно осыпались. Точно кровь, подумала она, задержавшись еще на секунду, затем отперла дверь во флигель, отодвинула задвижки и вошла внутрь.

На первый взгляд внутри царила такая же идиллия, как и на террасе, но что-то явно было не так.

Из открытого окна с видом на выходящий к горам внутренний дворик доносился птичий гомон. Две маленькие медно-красные бабочки порхали в лучах солнца. Но окно не должно было быть открытым. А комната не должна была быть пустой. Оглядевшись кругом, Клеманс заметила поднос с нетронутым завтраком: остывающий французский кофе, два кусочка свежеиспеченного багета, масло, тающее на раннем солнце, – и смятый белый халат на полу.

– Touche du bois, – пробормотала она и, дотронувшись до блестящего деревянного подлокотника кресла, кинулась в ванную. Постучим по дереву.

Из крана текла вода, но в ванной никого не было, и Клеманс, выключив воду, поспешила в гостиную, там тоже никого не оказалось.

– Мадлен! – дрожащим голосом крикнула она, но ответом ей был лишь щебет птиц.

Ну вот. А потом ее охватила паника. Мадлен сбежала.

И сразу забрезжили воспоминания о далеком прошлом, во рту пересохло, сердце, словно крылья одной из тех бабочек, затрепетало от прежних страхов. Клеманс выскочила из дома, чтобы позвать Ахмеда, своего молодого помощника, которому доверяла, как самой себе.

– Помоги мне! – взмолилась она. – Мадлен пропала.

Клеманс протянула к нему руки, и Ахмед сжал их в своих больших ладонях.

– Мадам, она не могла уйти далеко. Я принес ей завтрак тридцать минут назад, и она была там. А она поела? – И когда Клеманс покачала головой, он добавил: – В любом случае она ушла совсем недавно.

– Скажи, это ты открыл окно?

– Простите. Она пожаловалась, что в комнате душно.

У Клеманс упало сердце.

– Мадлен нужно держать взаперти. Она не должна выходить из дому одна. Никогда. Мне казалось, я понятно объяснила.

– Окно плохо открывается. Я думал, у нее не хватит сил распахнуть его настежь.

– Придется установить решетки. Хотя, возможно, не простые, а узорные. Они будут лучше смотреться. Если, конечно, мы найдем Мадлен…

– Непременно найдем.

Клеманс оставалось лишь завидовать его уверенности. Мадлен могла быть очень коварной.

– Ахмед, поищи ее на дороге. Возьми мотоцикл и привези мою внучку. Джип понадобится мне для поисков Мадлен.

Внучка, вероятно, будет недовольна, что придется всю дорогу от вокзала в Марракеше до касбы трястись на мотоцикле, но беспокоиться об этом сейчас было недосуг.

Повернувшись к Ахмеду спиной, Клеманс отправилась обыскивать крепость. Касба, с несколькими оставшимися крепостными стенами, была построена на той высоте, где еще росли деревья, а прямо над ней возвышались лишь каменистые склоны гор.

Хотя если посмотреть вниз, то глаз радовала буйная растительность. Именно там в окружении орешника и соснового леса расположилась небольшая деревушка Имлиль, где благодаря наличию речной воды почва на террасных склонах постоянно культивировалась. Ниже раскинулись сельскохозяйственные земли, на которых деревенские жители выращивали овощи, в том числе картофель и лук, а также люцерну на корм немногочисленным коровам, а еще ниже были разбиты фруктовые сады со сливовыми, фиговыми, абрикосовыми и миндальными деревьями. Однако Мадлен навряд ли могла добраться туда на своих двоих.

С гор спускался чистый, прозрачный воздух, приятно холодивший кожу. Клеманс окинула взглядом горные склоны. И куда она могла подеваться?!

– В ночной рубашке, – пробормотала Клеманс. – Pour l’amour de Dieu![1]

За последние несколько месяцев Мадлен вконец измотала Клеманс. И надо ж было такому случиться прямо перед приездом внучки, который сам по себе не мог не нервировать. Может, не стоило позволять этой девушке, которую Клеманс совсем не знала, приезжать сюда? Впрочем, не то чтобы у нее был выбор.

Клеманс прошла под перголой, увитой бугенвиллеей, заглянула за живую изгородь из розмарина, проверила участок между пальмами и вернулась во внутренний дворик, где на стены душистыми облачками опускались белые цветки жасмина. Ничего. Мадлен словно испарилась. Клеманс подбежала к ведущий вниз крутой тропе, по которой уехал Ахмед. Там, неподалеку от Имлиля, она держала свой джип «Хотчкисс» 1950 года выпуска. Пожалуйста, пожалуйста, пусть она поскорее найдется! Жара может быть убийственной, особенно если ты не знаешь дороги, и чем дольше Мадлен останется на этом пекле одна, тем больше будет риск обезвоживания.

Прошло сорок минут. Мадлен как сквозь землю провалилась. Впрочем, Ахмед по дороге в Марракеш уже наверняка успел предупредить жителей Имлиля, и Клеманс надеялась, что они помогут найти беглянку. Клеманс снова принялась обшаривать все углы и закоулки касбы. До нее донесся пронзительный голос сестры Ахмеда Надии, настойчиво звавшей Мадлен. Клеманс потерла лоб и, пытаясь успокоиться, сделала несколько глубоких вдохов, но страх лишь усилился.

Внезапно она услышала, как кто-то колотит во входную дверь. Клеманс пробежала по коридору и, распахнув дверь, увидела на пороге Мадлен. Она была в испачканной ночной рубашке, седые волосы – серые от грязи, на щеках черные дорожки от слез, на лице слой пыли. Мадлен поддерживал какой-то мужчина. Клеманс, не глядя на него, порывисто прижала мать к груди и дрожащим от облегчения голосом прошептала:

– О, слава богу!

– Бедняжка, – сказал мужчина. – Я нашел ее, когда она ползла на четвереньках вдоль одной из дорог в деревню.

Голос мужчины показался до ужаса знакомым. Клеманс узнала бы его где угодно, но это определенно не мог быть… Страх узлом скрутил внутренности. Не решаясь поверить в невозможное, она заставила себя поднять глаза. Ее будто пронзило ледяным ветром, несмотря на жару, она почувствовала арктический холод. Мужчина был одет в элегантные серые слаксы и отглаженную синюю льняную рубашку. Ничего примечательного. Обычный европеец. Хотя Клеманс знала, что это не так.

– Она такая хрупкая. В чем только душа держится. И совсем ничего не соображает. Я… – Мужчина осекся и уставился на Клеманс; и она, почувствовав, как на виске запульсировала жилка, с трудом поборола желание бежать. – Адель? Адель Гарнье? – не скрывая своего удивления, спросил мужчина. – Неужели это действительно ты?

Более пятидесяти лет она не откликалась на имя Адель. А что, если попробовать все отрицать? Она считала, что уже никогда в жизни не увидит лицо этого человека, по крайней мере очень хотела в это верить, но глаза ее не обманывали. Молча кивнув, она принялась пальцем стирать грязные потеки со щек старой дамы.

– Пойдем. Пойдем умоемся, – тихим голосом ласково сказала Клеманс и, заметив, что мужчина нахмурился, явно ожидая от нее большего, добавила: – Боюсь, мне нужно уйти. Теперь я пользуюсь своим вторым именем. Клеманс. И я мадам Петье. Спасибо, что привели ее назад, месье Калье.

– Патрис, – обиженно произнес он, вытирая рукой лоб. – Могу я попросить стакан чего-нибудь холодненького? Если тебя, конечно, не затруднит.

– Конечно. Надия сейчас принесет.

Надия, стоявшая рядом, молча кивнула. Клеманс поспешно отвела мать во флигель, проверила, заперты ли окна, и трясущимися руками дала ей напиться. Как так получилось, что Патрис Калье до сих пор вгонял ее, Клеманс, в дрожь?

Она закрыла жалюзи, достала чистую ночную рубашку, вымыла матери голову, отвела в туалет и уложила в постель.

Вконец измотанная утренней эскападой, девяностодвухлетняя старуха беззвучно повиновалась.

Клеманс стиснула руки, вонзив ногти в ладони. Откуда здесь взялся Патрис? Ведь она оставила его далеко позади, в прошлой жизни. Оттягивая время возвращения в дом, она сделала несколько глубоких вдохов в слабой надежде, что Патрис ушел. Много лет назад стыд стал ее погибелью, и она надеялась, что навсегда с этим покончила. Впрочем, не важно, ушел Патрис Калье или нет. Сейчас было важно одно: как много он знает?

Глава 2

Центральный железнодорожный вокзал Марракеша

Викки

Оказавшись на привокзальной площади, Викки Боден заслонила рукой глаза от солнца. Повертев головой, она бросила взгляд на царящее здесь светопреставление: на осликов с корзинами на спине, на велосипеды и мотоциклы, на компанию неторопливо покуривающих стариков. И никаких признаков хоть кого-нибудь, похожего на ее бабушку. Дедушка Жак, неразговорчивый пожилой человек, мирно живущий в их французской деревне, неохотно назвал внучке имя и номер почтового ящика этой женщины. Больше он ничего не знал, поскольку не видел ее пятьдесят с лишним лет. И окончательно замкнулся, когда Викки попыталась его разговорить.

Викки посмотрела на часы. Поезд прибыл по расписанию.

– Черт, черт, черт! – пробормотала она. – Ну и что теперь?

И хотя для испепеляющей жары было еще слишком рано, Викки чувствовала, как солнце пощипывает кожу. Все вокруг разительно отличалось от привычных французских пейзажей: воздух был горячее, небо ярче, ландшафт пустыннее. После ослепительных камней Танжера Викки ожидала чего-то более романтичного. А в результате Марракеш выглядел захудалым и убогим. Под ногами валялся мусор, краска на окнах здания вокзала облупилась. Хорошо хоть путешествие на поезде подошло к концу.

Вокруг стоял беспорядочный гул пронзительных голосов – тревожащих голосов, словно все гласные внезапно исчезли. Из непривычного нагромождения согласных она уловила два-три французских слова. Dommage. Jour. Demain[2].

Здесь в основном говорили на марокканском диалекте арабского языка, но, к счастью, кое-кто по-прежнему изъяснялся по-французски. По словам дедушки, в свое время Марокко было протекторатом Франции, а независимость получило всего десять лет назад. А значит, Викки могла худо-бедно общаться с местными жителями и хотя бы иметь возможность купить багет или круассан.

Она огляделась по сторонам, пытаясь переварить увиденное. Ей не верилось, что она наконец-то здесь. Когда дедушка случайно проговорился о существовании марокканской бабушки, для Викки это стало настоящим потрясением. Никто в ее семье ни словом, ни полсловом не обмолвился о том, кем была мать Виктора, покойного отца девушки. И когда Жак упомянул, что таинственная бабушка живет в Марокко, Викки восприняла его слова как знак судьбы. Ведь Марракеш был любимым городом ее кумира – великого дизайнера Ива Сен-Лорана. После тяжелого года, полного боли и невзгод, она вдруг поверила, что путешествие в Марракеш станет решением всех проблем. Она вернет уверенность в себе, исцелит душевные раны после расставания с бессердечным бойфрендом и, возможно, раскроет наконец все семейные тайны.

Несколько женщин в черных одеждах открыто таращились на девушку. Слегка покраснев, она принялась с независимым видом одергивать подол ярко-желтого мини-платья с принтом из розовых маков. Платье почти не скрывало ее аппетитных форм и здесь, в Марракеше, казалось не совсем уместным. В поезде она прикрывалась тонким одеялом, и сейчас ей не терпелось переодеться в брюки и рубашку с длинным рукавом. Она вертела головой в поисках общественного туалета, но, похоже, на вокзале не было подобных удобств. Одна из женщин подошла поближе, зашипела, словно разъяренная кошка, и снова отошла. Викки поспешно отпрянула. Да уж, не самое удачное начало дня.

«Я не боюсь. Я НЕ боюсь», – твердила она себе, пытаясь сдержать навернувшиеся на глаза слезы. Она гордилась своим умением не показывать слабости, невзирая на провокации и бушующие в груди чувства. Она не плакала, когда дети в школе дразнили ее незаконнорожденной. Не расквасилась, когда мать в очередной раз отказалась рассказать об отце. И не проронила ни слезинки, когда Рассел, парень, с которым она встречалась, безжалостно растоптал ее чувства. Ну, может, не совсем так, но прямо сейчас она точно не будет рыдать.

Приободрившись, Викки прошла вперед и нашла стоянку такси, но без единой машины. Как далеко отсюда живет бабушка? И сколько будет стоить такси до касбы? Она достала из кармана почтовую открытку от Клеманс, полученную в ответ на письмо, которое Викки отправила на почтовый ящик. Касба дю Паради, и никакого адреса, только название и несколько слов текста.

С большим трудом обнаружив носильщика, Викки показала ему открытку. Носильщик знаком велел положить чемодан в запряженную осликом тележку. В ответ Викки только покачала головой и, чувствуя себя вконец взмокшей и разгоряченной, села на низкую стенку. Оставалось надеяться, что бабушка скоро появится.

Через какое-то время, показавшееся ей вечностью, к вокзалу с ужасающим грохотом и тарахтением подъехал допотопный мотоцикл. Загорелый молодой мотоциклист с суровым лицом, в синей бандане на голове, поднял табличку с нацарапанной там фамилией Боден. Викки с облегчением выдохнула и бросилась к нему.

– Ахмед Хасан, – сказал парень, протягивая руку. – Прости, что опоздал.

– Ничего страшного. Я ужасно рада, что ты уже здесь.

Привязав чемодан сзади к мотоциклу, Ахмед снял с шеи длинный черно-белый хлопковый шарф.

– Закрой рот и нос. И замотай голову. – Он сел в седло и пригласил Викки присоединиться.

Просияв от удовольствия, она завязала шарф сзади на шее узлом и села на мотоцикл. Приключение началось.

Ахмед запустил двигатель и, сделав круг по площади, помчался по аллее из палисандровых деревьев. Викки внезапно почувствовала необычайную легкость. Она в Марракеше. Она действительно в Марракеше и теперь едет на мотоцикле с совершенно незнакомым парнем. Что бы на это сказала мать? Издав победный возглас, Викки еще крепче уцепилась за Ахмеда.

Глава 3

Викки

Посмотри, – остановив мотоцикл, сказал Ахмед. – Там, внизу, долина Урика.

Окинув взглядом залитую солнцем долину реки, Викки увидела две темно-розовые деревушки в окружении цитрусовых садов.

– Какая красота! – ахнула она, и Ахмед молча кивнул.

Мотоцикл поднимался все выше в гору, и перед ними открылся вид на терракотовые склоны и выбеленные солнцем морщинистые горные складки, издалека казавшиеся пепельными. На крутом повороте по ухабистой горной дороге Ахмед попросил Викки держаться крепче. И действительно, мотоцикл забуксовал в выбоине, поднимая облака песчано-розовой пыли. Викки потерла воспаленные веки – шарф, к сожалению, не закрывал глаза. Вскоре они оказались возле смахивающей на кроличий лабиринт берберской деревушки с узкими, извилистыми, неровными улочками, и им пришлось спешиться. Ахмед, толкавший перед собой мотоцикл, дошел до ближайшей развилки, от которой отходила ухабистая горная тропа в окаймлении полевых цветов, и остановился, чтобы завести мотоцикл в сарайчик.

– Короткий путь. Это дорога прямо до касбы, – сказал он и, забрав у Викки чемодан, заметил: – Ой, да он у тебя совсем легкий!

– Я рассчитывала купить здесь дешевую одежду, – объяснила Викки, возвращая шарф.

Ахмед провел ее вверх по тропе до небольшого плато, на котором примостилось низкое розовое здание.

– Voila! Kasba du Paradis de la montagne[3]. Наши ворота в заснеженные Атласские горы, – показав на горные вершины, торжественно произнес он, и Викки, оглядевшись вокруг, согласилась, что здесь действительно рай. – Если хочешь, я отведу тебя туда, где водятся газели.

– Что? Прямо сейчас?! – взволнованно воскликнула Викки.

– Нет, – рассмеялся Ахмед. – В горы лучше ходить на рассвете. Жаль, для снега еще не сезон.

Викки заметила, что суровое лицо Ахмеда стало мягче, а карие глаза потеплели.

– Ух ты! Как здесь круто! – Викки посмотрела в небо и, расслабившись под теплыми лучами солнца, стала следить за огромной птицей, схватившей добычу.

– Беркут, – улыбнулся Ахмед, и Викки только сейчас заметила, какие у него красивые белые зубы. – Касба была восстановлена в традиционном берберском стиле с глинобитными стенами. Мы называем их pisé.

Викки раскинула руки и закружилась на месте, вдыхая пьянящий горный воздух, напоенный ароматом розмарина и мяты. Касба, состоящая из нескольких взаимосвязанных строений и идеально вписывающаяcя в окружающий ландшафт, казалось, попала сюда из Средних веков. Она раскинулась, словно отдельная жилая застройка или маленькая деревушка, дома в которой соединены галереями или крытыми переходами. И наверняка внутренними коридорами, подумала Викки. Совсем не похоже на французское шато ее отчима, где она жила с семи лет вместе со своей матерью Элизой. И ничего общего с особняком, расположенным по соседству с коттеджем тети Флоранс и дяди Джека в Девоне, где Викки проводила школьные каникулы в играх со своей кузиной Беатрис. Викки выросла во Франции, в департаменте Дордонь, но окончила художественный колледж в Лондоне. И тем не менее ни там ни там она не встречала ничего подобного.

Ахмед провел ее мимо длинной террасы с ярко-оранжевой кушеткой под темно-синим тентом. Смелые цвета, контрастирующие с пыльно-розовой стеной касбы, наэлектризовывали, заряжая энергией. Под точно таким же тентом стоял огромный деревянный обеденный стол с деревянными стульями.

– Мадам любит сидеть здесь, – объяснил Ахмед. – Ей нравится вид.

Он открыл массивную боковую деревянную дверь и провел Викки по длинному прохладному коридору в большую комнату с камином и окнами, выходящими на красные горы. Каменный пол был устлан коврами, повсюду висели картины, бледно-терракотовые стены тускло блестели. Зачарованная этим зрелищем, Викки улыбнулась от удовольствия.

– Таделакт. Глянцевая штукатурка, – нарушив ход ее мыслей, сказал Ахмед. – Я о стенах. Покрыты известковой штукатуркой с добавлением красителя, а затем отполированы черным оливковым мылом. Известь добыта в этих горах. Как видишь, штукатурка водонепроницаемая. Когда-то берберы запечатывали этим сосуды с питьевой водой, но сейчас таделакт используется везде. Правда красиво?

Это действительно было красиво, но Викки внезапно забыла о стенах, так как в комнату вошла высокая пожилая дама и теперь спокойно стояла, переводя дух.

– О-о-о… Ты уже здесь, – оглядев Викки с головы до ног, холодно проронила пожилая дама. – У меня выдалось очень хлопотливое утро, и я не слышала, как ты приехала. Смотрю, Ахмед успел провести тебя по дому.

Строгие черты ее непроницаемого лица немного не сочетались с ровным звучным голосом. Она натянуто улыбалась, словно ей стоило больших трудов держать себя в руках. На миг Викки онемела от неожиданности: эта величественная дама совершенно не соответствовала ее представлениям о том, какой должна быть бабушка. Неужели они действительно родственники? И хотя Викки знала, что у нее самой вполне приятная внешность: пухлые, с поднятыми уголками губы и большие светло-карие глаза, опушенные темными густыми ресницами, – она не находила никакого сходства между собой и этой эффектной, элегантной дамой. Модно подстриженные абсолютно седые короткие волосы пожилой женщины были зачесаны назад, на тронутом легким загаром лице в тонкой сеточке морщин выделялись орехового цвета глаза. Ее высокую фигуру красиво облегал шикарный марокканский кафтан из розового с золотом шелка, переливающегося при каждом движении. Ногти на пальцах босых ног были покрыты розово-золотистым лаком, на лодыжке ножной браслет с настоящим жемчугом.

– Да, – обретя наконец дар речи, ответила Викки. – Ахмед кое-что мне показал.

– Что ж, я очень рада, – произнесла женщина без какого-либо намека на радость в голосе. – Добро пожаловать. Я Клеманс.

Викки была не в силах отвести от бабушки глаз. Прошло всего несколько недель с тех пор, как дедушка рассказал Викки о существовании Клеманс, матери ее отца Виктора, родившегося в Марокко. Раньше об этой женщине вообще никто никогда не упоминал: ни дедушка Жак, ни мать Викки Элиза, ни тетя Элен, ни тетя Флоранс. Викки практически ничего не знала о своем происхождении. Что отнюдь не казалось ей странным. Просто так обстояли дела. Она понятия не имела, чего ждать от встречи с незнакомой бабушкой, и теперь была слегка ошарашена.

– Пойдем. Покажу тебе твою комнату. Сегодня уборщики пришли рано, так что все, должно быть, уже готово. – Клеманс надела босоножки и властно взмахнула рукой.

Викки посмотрела на бабушку в надежде распознать ее истинные чувства или по выражению лица, или по голосу, но безрезультатно. Девушка проследовала за ней в коридор, завернула за угол, прошла мимо внутреннего террасного сада, где из большой глиняной вазы каскадом спускалась удивительная розовая герань. Оказавшись в длинном крыле касбы, они подошли к выкрашенной светлой краской двери. Открыв замок, Клеманс пропустила внучку вперед. В комнате было прохладно. Прикрытые зеленые ставни отбрасывали на пол сизые тени.

– Мне нужно сходить проверить… – Клеманс осеклась, бросив на Ахмеда многозначительный взгляд, Ахмед кивнул, словно в подтверждение ее немого вопроса, и она уже более уверенно продолжила: – Ладно, у меня тут кое-какие дела. А ты пока распакуй вещи. Ахмед принесет тебе чего-нибудь прохладительного. Ванная комната прямо за дверью. У нас собственная мини-гидроэлектростанция, хотя вода, возможно, будет холодной, так как поступает к нам из родника за много метров отсюда. Не стесняйся. Можешь осмотреться вокруг. Увидимся в час дня за ланчем.

– Спасибо.

Викки отнюдь не чувствовала себя здесь желанной гостьей. Голос Клеманс казался холодным и отчужденным. Тогда зачем она согласилась на приезд внучки, если та ей настолько в тягость?

– Кстати, в шкафу висят запасные кафтаны. Бери любой, какой понравится. – Клеманс ткнула пальцем в куцее мини-платье внучки. – В Марокко лучше прикрывать ноги, руки и плечи. Мы должны уважать исламскую культуру. И выбери себе шляпу. Она тебе точно понадобится. Впрочем, в это время года жизнь здесь начинаете очень рано, пока жара не загонит нас в дом.

Викки почувствовала, что Клеманс, несмотря на внешнюю приветливость, явно горела желанием поскорее уйти. И любопытство, слабо тлевшее с тех пор, как Викки узнала о существовании доселе неизвестной бабушки, разгорелось с новой силой. Ей не терпелось как можно больше узнать о Клеманс. Почему та ни разу не навестила во Франции своего родного сына? И почему дедушка Жак даже сейчас так неохотно говорит о бывшей жене?

Глава 4

Приняв ванну, Викки примостилась на краешке кровати и достала единственную имевшуюся у нее фотокарточку отца. Во время войны людям было, наверное, не до фотографий. И Викки берегла этот снимок как зеницу ока. При взгляде на него в горле всякий раз вставал ком. Фотография была старой и зернистой, на ней был запечатлен широкоплечий темноглазый мужчина с горящим взглядом. Интересно, чем в тот день занимался ее отец? О чем думал в тот момент, когда было сделано фото? И кто его снимал? Элиза? Эх, знать бы, о чем тогда говорили ее родители и какими они были! Ни мать, ни дедушка Жак никогда не отвечали на вопросы Викки об отце, а ей не терпелось узнать как можно больше. Они явно гордились Виктором, но, возможно, им было слишком больно о нем говорить.

В дверь постучали. Ахмед принес прохладительный напиток. Когда он ушел, Викки бросила взгляд на кровать под темным шелковым покрывалом. Комната была словно пропитана лесными ароматами, а точнее, запахом лакрицы. Все это как нельзя лучше располагало ко сну, но пора было идти на ланч. И Викки, выбрав наугад фиолетовый кафтан, поспешно переоделась.

Она направилась по коридору в центральную часть дома, миновав комнату, похожую на библиотеку или кабинет, с кожаными креслами, книжными шкафами и кофейным столиком, инкрустированным перламутром и слоновой костью. Бабушку она нашла в гостиной. Клеманс стояла лицом к окну, у ее ног послушно лежали две большие черные с коричневым подпалом собаки.

– Изумительный вид, – проронила Викки, нервно покосившись на собак.

Клеманс улыбнулась чуть более искренне, чем раньше, словно за прошедшие несколько часов сбросила с плеч тяжелый груз.

– Значит, тебе нравится мой дом?

– Дом чудесный! Никогда раньше такого не видела.

– Здесь была разрушенная крепость, построенная еще в четырнадцатом веке. Я купила ее несколько десятилетий назад. Тут не было ни канализации, ни электричества. На реконструкцию у меня ушли многие годы. – (У Викки на языке вертелась тысяча вопросов, но она не знала, с чего начать.) – Органические формы отражают особенности моей любимой традиционной марокканской архитектуры, и я по мере возможности старалась использовать геометрические узоры и цветочные мотивы, характерные для исламского искусства… Ну а теперь познакомься с моими мальчиками, Коко и Вольтером.

– Вольтер? Французский просветитель? – рассмеялась Викки.

– А почему нет? – пожала плечами Клеманс. – Это босероны. Они уже немолодые, но очень сильные. Сказочные охранники, и при этом достаточно чувствительные и умные. – Она с улыбкой погладила собак.

Викки бочком подошла поближе к «мальчикам» и остановилась на безопасном расстоянии.

– А чем тут так дивно пахнет? – спросила она.

– Кедром, эвкалиптом и ладаном. Наверное, так должна пахнуть амброзия, да?

– Амброзия?

– Ну да. Благоухание, достойное небесных чертогов. У меня дома везде так пахнет. Тебе нравится?

– Очень.

– В саду растут бугенвиллея, плетистые розы и, конечно, жасмин. Сад – мое самое любимое место. Я выращиваю лимонный тимьян и розмарин, хотя у меня есть и дикий шалфей, и можжевельник, и много чего другого.

Напоенный дивными ароматами воздух действовал как наркотик, вызывая легкое головокружение. И Викки охватило чувство благоговения перед этой утонченной женщиной. Ее роскошный сад, смотревшийся особенно эффектно на фоне дикой красоты сурового горного ландшафта, не мог не вызывать восхищения.

– Сады учат нас понимать бренность жизни. Я покажу их тебе потом, – продолжила Клеманс. – За ланчем ты сможешь попробовать блюда магрибской кухни и марокканские напитки. Надеюсь, тебе понравится. – (Викки вежливо улыбнулась.) – В течение многих веков страны Северной Африки назывались Магрибом, или Страной заходящего солнца.

В сопровождении собак они прошли в столовую, где стоял пряный запах экзотических специй, от которого буквально текли слюнки. И все же Викки ощутила смутное беспокойство, поскольку еще никогда не пробовала блюда африканской кухни.

Когда они сели за стол, Клеманс как бы невзначай спросила:

– Может, ты все-таки объяснишь, что тебя сюда привело?

На секунду Викки задумалась. В тот день, когда она призналась, что подумывает о поездке в Марракеш, чтобы встретиться с Ивом Сен-Лораном, дедушка Жак, убеленный сединой нелюдимый старик, задал ей тот же самый вопрос. «Я хочу стать его ученицей, – ответила Викки. – Если потребуется, я готова ползать по полу его мастерской, подбирая за ним булавки».

Жака явно встревожило заявление внучки, хотя она так и не поняла почему. Однако он погладил девушку по щеке, назвав mon chou[4], что всегда ее умиляло.

Викки сделала глубокий вдох:

– Я приехала познакомиться с Ивом Сен-Лораном. Ну и конечно, с вами.

Клеманс пристально посмотрела на внучку, словно пытаясь что-то для себя уяснить:

– И это все? Значит, тебя не Жак послал?

Викки озадаченно покачала головой, и на этом вопрос был закрыт. И тем не менее ей казалось непостижимым, что могло связывать ее угрюмого деда с такой утонченной женщиной, как Клеманс. Впрочем, дедушка Жак всегда говорил, что чужая душа – потемки. Интересно, как он там? И какие чувства испытывает сейчас к Клеманс? Он наверняка мечтает о встрече с ней, хотя, возможно, все еще сердится из-за того, что много лет назад она не вернулась с ним во Францию. Кто его знает.

На ланч подали тушеную курицу по-мароккански, приготовленную в тажине, круглом, плоском керамическом сотейнике с конусообразной крышкой, с нежнейшим кускусом, который Викки нашла восхитительным.

– Итак, ты училась в художественном колледже в Лондоне, да? – спросила Клеманс.

– Да. Я получила диплом модельера в колледже искусств и дизайна Святого Мартина. Если точнее, диплом по искусству и дизайну. И место в аспирантуре при L’Ecole de la Chambre Syndicale de la Couture Parisienne[5].

Клеманс, казалось, взвешивала в уме заявление внучки.

– Тогда мне трудно понять, почему ты решила вместо Парижа приехать сюда.

– Нет. Не вместо, – ощетинилась Викки. – В Париже меня ждут только в сентябре. Поэтому я решила для начала расправить крылья и попробовать встретиться с Ивом Сен-Лораном. А здесь у меня больше шансов, чем в Париже. – Увидев, что Клеманс нахмурилась, Викки поспешила добавить в свое оправдание: – Он блестящий дизайнер. В Лондоне Марракеш считается центром креатива и свободы.

Клеманс наклонила голову, но, похоже, осталась при своем мнении, и Викки по-прежнему не могла для себя уяснить, что на самом деле думает бабушка.

Тем временем подали десерт.

– Ух ты! Выглядит потрясающе! – воскликнула Викки.

Клеманс передала внучке ее порцию:

– Это печенье с миндальной змеей, посыпанное сахарной пудрой. Иногда они смазывают печенье теплым медом. – В комнате на мгновение стало тихо, поскольку и хозяйка, и гостья были заняты едой; нарушив молчание, Клеманс поинтересовалась: – Ну как, нравится?

– Объедение! – ответила Викки с набитым ртом.

Она всегда была сладкоежкой и легко набирала вес, из-за чего ее постоянно дразнили.

Посмотрев на внучку немигающим взглядом, отчего та беспокойно заерзала на стуле, Клеманс внезапно спросила:

– А Жак что-нибудь говорил насчет меня?

И хотя подобная прямолинейность несколько ошарашивала, Викки спокойно ответила:

– Да так, ничего особенного. Просто сказал, что вы живете здесь. – (Клеманс медленно кивнула.) – Я совсем недавно узнала о вашем существовании, а поскольку у меня было время до сентября, решила приехать сюда.

Как ни странно, Клеманс не стала расспрашивать о Жаке и ни словом не обмолвилась о своем сыне Викторе. Чтобы перевести разговор в нужное русло, Викки сказала:

– Я не знала своего отца. О чем ужасно жалею. – И, не дождавшись ответа, предприняла еще одну попытку: – Виктор и моя мать участвовали во французском Сопротивлении. Вы в курсе?

Но Клеманс, внезапно окаменев, резко сменила тему:

– Детка, послушай меня, в Марокко ты должна быть предельно осторожной. Здесь все совсем не так, как выглядит с первого взгляда. И люди не совсем такие, как кажется.

– Что?

– Я прожила в Марокко всю свою жизнь. Видишь ли, я происхожу из семьи высокопоставленных государственных служащих и землевладельцев, поэтому знаю, о чем говорю. Здесь очень неспокойно из-за политики местных властей. Надеюсь, все изменится к лучшему, но на данный момент малейшее несогласие подавляется. Любой открытый оппозиционер режиму подвергает себя большой опасности.

Викки едва не рассмеялась:

– Но я-то тут при чем?

Клеманс пропустила слова внучки мимо ушей:

– К тому же здесь существует определенная враждебность по отношению к приезжим из Европы, наводнившим страну. Поэтому тебе лучше вернуться во Францию.

Викки удивленно посмотрела на бабушку:

– Нет! Я не могу отсюда уехать.

– Ты меня не слушаешь.

– Я проделала такой путь, чтобы встретиться с Ивом Сен-Лораном. Я хочу на него работать. – Викки не сказала, что, помимо всего прочего, не уедет отсюда, пока не узнает получше свою новую бабушку.

Голос Клеманс стал ледяным.

– Сомневаюсь, что смогу отвечать за твою безопасность.

– Я аполитична.

– Ты не представляешь, с чем можешь столкнуться. И не поймешь, с кем имеешь дело.

– Вы хотите, чтобы я уехала? – Викки была на грани слез.

– Это было бы желательно.

– Но я ведь только что приехала.

Клеманс, похоже, смягчилась:

– Послушай, моя дорогая, думаю, я сумею помочь тебе встретиться с дизайнером. Он вполне демократичный человек. Никакой шумихи, никаких формальностей. Живет в маленьком доме в старой части города. Его вилла называется Дар-эль-Ханч, или Змеиный дом. Я также слышала, он проводит много времени в студии в Пальмераи. Это в получасе езды на север от площади Джемаа-эль-Фна. Там, среди пальмовых деревьев, расположено несколько роскошных, правда в основном заброшенных, французских вилл.

– Вы действительно сумеете мне помочь?

– Возможно. Хотя и не сразу, так как он здесь наездами.

– Как я уже сказала, в Париже меня ждут только в сентябре.

Клеманс тяжело вздохнула:

– Хорошо. Но если мне удастся познакомить тебя с Ивом Сен-Лораном, обещай, что уедешь домой, как только сделаешь то, зачем приехала в Марокко.

В столовую вошел Ахмед и вручил Клеманс небольшой пакет. В ответ на ее вопросительный взгляд Ахмед объяснил, что пакет принес какой-то молодой марокканец. Покосившись на Викки, Клеманс положила пакет на стол – похоже, не желая открывать его в присутствии внучки. Интересно, что скрывала Клеманс? А она определенно что-то скрывала. Викки это нутром чувствовала. Как-никак ее воспитывала мать, хранившая в секрете свое прошлое и наотрез отказывавшаяся довериться дочери, несмотря на все мольбы и уговоры. И вот теперь по иронии судьбы настал черед Викки хранить секреты как от матери, так и от Клеманс. На самом деле ни мать Викки, ни ее отчим понятия не имели о существовании еще одной бабушки, и Викки не собиралась им об этом рассказывать. По крайней мере, до тех пор, пока не узнает все то, что хотела узнать.

Глава 5

Касба дю Паради, на следующее утро

Клеманс

Кристально прозрачный утренний свет проник в окно, и Клеманс снова извлекла из верхнего ящика туалетного столика тот самый пакет. Открыв его накануне вечером, после того как внучка легла спать, пожилая женщина потеряла покой. В пакете лежал конверт со старыми фотографиями и короткой запиской: «Возможно, Вам захочется это иметь». Почерк был незнакомым, карточка с именем отправителя отсутствовала, и Клеманс терялась в догадках, кто бы это мог быть. Ей хотелось хоть с кем-нибудь поделиться своей тайной, и теперь она упрекала себя за то, что в свое время оттолкнула любовь всей своей жизни, единственного мужчину, которого когда-либо по-настоящему желала. И даже сейчас, спустя столько времени, при мысли о нем у нее сладко обмирало сердце, хотя возврата к прошлому уже не было.

То были черно-белые снимки семьи Клеманс и их дома. Одно фото стояло особняком: кабинет отца на следующий день после пожара. Она прищурилась, пытаясь вспомнить, кто именно сделал ту фотографию. Мог ли их семейный врач, отец Патриса Калье, стоять тогда в разрушенном дверном проеме с камерой в руках? Клеманс вгляделась в фото, заставив себя сохранять спокойствие. До пожара, уничтожившего отцовский кабинет, там всегда пахло жированной кожей и гаванскими сигарами. Она на всю жизнь запомнила этот запах, а еще тошнотворный запах виски, резкого одеколона и перезревших абрикосов в синей керамической миске. Однако человека, стоявшего в дверях, скрывала мгла. Клеманс дрожащими руками спрятала фотографии в ящик.

Неужели фотографии прислал Патрис Калье? Скорее всего. Больше некому. Но зачем? Вероятно, это своего рода послание. Или она слишком подозрительна? Ощущение, что за ней наблюдают, заставило Клеманс оглядеться по сторонам. Впрочем, разве она сама не была тем самым наблюдателем? Всю свою жизнь она недремлющим оком наблюдала за происходящим, ибо страх разоблачения так долго преследовал ее, что стал навязчивой идеей. Хотя, даже если фотографии действительно прислал Патрис, это вовсе не означает, будто ему что-то известно. Клеманс сделала глубокий вдох и, решительно отмахнувшись от неприятных мыслей, отправилась завтракать.

К немалому удивлению Клеманс, Викки, оказавшаяся ранней пташкой, уже ждала бабушку в столовой. Девушка смотрела в окно на водопад, искрящийся в медовом утреннем свете, собаки послушно лежали возле ее ног.

– Доброе утро. – Викки с улыбкой встала, и Клеманс в очередной раз отметила для себя ее удивительную привлекательность. – Надеюсь, вы не обидитесь, что я начала без вас.

– Ничуть. Садись, пожалуйста. Я рада, что ты подружилась с Коко и Вольтером. Я подумала, что мы могли бы пойти прогуляться после завтрака. Возможно, нарвать дикой мяты.

– Это было бы чудесно!

Клеманс внимательно посмотрела на внучку, не в силах заглушить звеневшие в голове вопросы. Похожа ли Викки на Виктора? И чьи у нее глаза? Унаследовали ли они хоть что-то от нее, Клеманс? Она специально запретила Жаку присылать ей фотографии сына, и сейчас непрошеные мысли упорно рвались наружу.

Надия, сестра Ахмеда, принесла свежезаваренный кофе и фрукты. Надия была изящной девушкой с высокими скулами, сияющей кожей и добрыми темно-карими глазами. И она замечательно справлялась с Мадлен. А пока что все обитатели дома усиленно старались держать Мадлен подальше от правнучки. Одному богу известно, что может эта безумная старуха ненароком сказать о Жаке или Викторе.

– Сегодня замечательный день для прогулки, – заметила Викки. – Вам очень повезло жить в таком красивом месте.

– А тебе не кажется, что здесь слишком тихо?

– Я с удовольствием посижу на террасе и порисую.

– Ты хорошо рисуешь. Легко и точно. Я посмотрела твой альбом. Он лежал открытый на столе.

Викки состроила гримасу:

– Я, конечно, не художница, но мне нужно уметь делать наброски моих моделей. И я отнюдь не боюсь тишины. Меня только волнует, как я буду добираться до Марракеша и возвращаться оттуда.

– Мы живем достаточно далеко от города, так что это действительно проблема.

Клеманс, несмотря на опасения по поводу безопасности Викки, явно не горела желанием предлагать ей услуги Ахмеда, прекрасно понимая, что внучка не может надолго задержаться. По крайней мере, не сейчас. Ну почему она, Клеманс, в свое время не проигнорировала письмо от нежданно-негаданно объявившейся внучки? Но тогда Клеманс разобрало любопытство, и она не смогла до конца оценить последствия своего шага. Хотя, положа руку на сердце, это было больше, чем банальное любопытство. Намного больше. Однако прямо сейчас нужно было в первую очередь думать о матери, которую Клеманс приходилось опекать, тем более что присланные фотографии все кардинально меняли. Если кто-то действительно собирается прийти по ее душу, то чем раньше она переселит Викки в Марракеш, тем лучше. Ситуация крайне неприятная, но девушке так или иначе придется уехать.

– Кстати, ночью я слышала странные звуки, – заметила Викки. – Словно кто-то стонал или завывал.

– Какое-то дикое животное? Возможно, шакал. Я тоже слышала. Здесь, в горах, много животных, – с наигранной беззаботностью объяснила Клеманс, у которой на сердце скребли кошки.

Викки собралась с духом:

– Я вот тут подумала: может, вы захотите увидеть фотографию моего отца?

Вытащив из кармана фото, она протянула его бабушке.

Застигнутая врасплох, Клеманс бросила мимолетный взгляд на темноволосого молодого человека на снимке и поспешно отвернулась. Ее захлестнул поток смешанных чувств. Эмоциональное воздействие фото было настолько мощным, что она опасалась упасть в обморок. Она вдруг почувствовала острую боль в груди. Старые раны. Старые травмы. Осколок льда, засевший в душе.

Клеманс отпрянула. Нужно срочно положить этому конец.

– В другой раз, – сказала она, стараясь скрыть предательскую дрожь, отчего голос стал излишне резким.

Она обладала способностью, а точнее, выработала такую способность, несмотря ни на что сохранять самообладание. И сейчас было не время позволить себе сломаться.

Викки растерянно заморгала, словно пытаясь сдержать слезы, и Клеманс почувствовала жалость. И все же ей придется сделать то, что должно.

– В Марракеше тебе будет гораздо веселее, чем здесь. Нужно только соблюдать осторожность. Познакомишься с ровесниками. Тебе ведь не хочется торчать здесь со мной, когда в Марракеше жизнь бьет ключом. Скажи, а в Лондоне у тебя остался бойфренд?

Викки скривилась:

– Рассел. Но он, похоже, меня бросил.

– А-а-а… Ну что ж, на земле нет второго такого места, как Марракеш, способного придать новый импульс.

– Но…

– Я сейчас обсужу это с Ахмедом. – Резко оборвав внучку, Клеманс встала. – Тебе будет гораздо лучше там, где есть развлечения. А здесь ты наверняка заскучаешь. У меня в Марракеше подруга, у которой можно остановиться. Она за тобой присмотрит. Да и вообще, Ив Сен-Лоран живет в Марракеше, а если прямо сейчас его там нет, то рано или поздно он приедет.

С этими словами Клеманс, не обращая внимания на озадаченный взгляд Викки, отправилась искать Ахмеда.

Глава 6

Марракеш

Викки

На следующий день Ахмед с утра пораньше, до наступления жары, повез Викки с Клеманс по ухабистой дороге с вершины к подножию горы и пару часов спустя наконец достиг красных крепостных стен Марракеша. Попетляв по извилистым, узким городским улочкам, он припарковался в максимальной близости от Медины, старой части города.

– Вот это да!

Выйдя из автомобиля, Викки задохнулась от жары, ставшей для нее шоком после прохлады касбы, и Клеманс с улыбкой протянула внучке большую белую шляпу.

Увидев, что Ахмед достает из багажника ее чемодан, Викки сказала:

– Все в порядке. Я могу сама его донести.

Покачав головой, Ахмед сделал шаг назад:

– В такую жару тебе будет тяжело. А я привычный.

Викки кивнула в знак благодарности и, услышав заунывный гипнотический звук, бросила взгляд в сторону высокой красной башни.

– Пять раз в день с минарета мечети Кутубия раздается призыв на молитву, – объяснил Ахмед. – Башня стоит на страже Старого города начиная с двенадцатого века.

Когда они перешли огромную площадь Джемаа-эль-Фна, Викки остановилась, чтобы вдохнуть витавшие в воздухе ароматы мяты, апельсиновых цветков и специй с примесью запахов каких-то животных. Может, верблюдов? У Викки, окунувшейся в этот новый мир, голова шла кругом.

– Невероятно! – без устали твердила она. – Просто невероятно!

Она рассчитывала подольше погостить в касбе и слегка обиделась на бабушку, когда та, даже не поинтересовавшись желанием внучки, без обиняков заявила, что ей необходимо переехать в Марракеш. Неожиданный переезд в большой город не мог не нервировать. Но, оказавшись здесь, Викки с изумлением смотрела на эту жемчужину Марокко. Теперь ей стало понятно, почему Марракеш так притягивал к себе людей. Многочисленные мечети, как образцы исламской архитектуры; группы мужчин в полосатых джеллабах; женщины в фиолетовых, розовых, зеленых кафтанах; заклинатели змей, шепчущие магические слова; продавцы воды в красных халатах, остроконечных шляпах с кисточками и с колокольчиками в руках, а еще журчание воды в невидимых фонтанах – все это поражало воображение. И тем не менее Викки не покидало странное ощущение, что она здесь уже была. Задумавшись, она не сразу заметила, что к ней обращается Клеманс.

– Прошу прощения, что вы сказали? – переспросила Викки.

– Я просто хотела сказать, что в свое время сюда через всю Африку приходили караваны верблюдов с грузом рабов, так как здесь был самый большой в Марокко невольничий рынок.

– Господи, какой ужас! – Викки живо представила, как лучи палящего солнца обжигают мужчин, женщин и детей, часами стоявших в тяжелых цепях на адской жаре.

– И даже сейчас в определенные дни здесь торгуют верблюдами.

Когда они продолжили путь, Викки, привлеченная видом и запахом пылающих углей, замешкалась и посмотрела на бабушку. И та сразу предложила остановиться, чтобы попробовать пончики в сахаре – совершенно восхитительные. Викки, облизывая пальцы, смотрела, как готовят пончики. Она с удовольствием съела бы еще, но уж больно не хотелось выглядеть обжорой в глазах бабушки, скромно удовлетворившейся одним пончиком. Наверное, потому-то у нее и не было ни грамма лишнего жира. Пончики они запили стаканом свежевыжатого апельсинового сока, который продавали с ярко раскрашенного лотка на колесиках.

Ахмед провел их по извилистым арочным проходам Медины, так называемым дербам. Викки услышала барабанную дробь и нежные ритмичные звуки тростниковой флейты. Сердцебиение Марокко. А когда луч света случайно проникал в узкие проемы в розово-красных стенах, окаймлявших переулки, висевшая в воздухе пыль начинала оживать. Викки ужасно хотелось узнать, что находится за этими стенами. Единственным ключиком к разгадке были выцветшие деревянные двери с металлическими шипами. Интересно, а ей самой удастся отсюда выбраться?

– Если боишься, что не найдешь обратной дороги, – сказал Ахмед, – просто спроси, как пройти к большой площади, и местные тебе покажут.

– Ты всегда читаешь чужие мысли? – рассмеялась Викки.

Ахмед улыбнулся, но ничего не ответил.

– Исламская архитектура в Марокко отличается простыми внешними формами, чтобы избежать зависти соседей, – объяснила Клеманс. – Здесь считается неприличным демонстрировать богатство.

Ахмед подошел к массивной двери из кедра и постучал.

– Нам сюда, – сказал он.

Дверь открыла похожая на ястреба крошечная пожилая женщина с оливковой кожей, резкими чертами лица и крашеными темно-каштановыми волосами. В длинном черном платье, с ярко-красной помадой на губах, оранжевым ожерельем на шее и серебряными кольцами на каждом пальце, она была очень экстравагантной, если не сказать больше.

Сказав Ахмеду несколько слов по-арабски и расцеловав Клеманс в обе щеки, хозяйка дома повернулась к Викки.

– Меня зовут Этта, – сказала она с ярко выраженным нью-йоркским акцентом. – А ты, наверное, Викки.

– Моя внучка, – кивнула Клеманс, и Викки с удивлением уловила в ее голосе гордые нотки. – Надеюсь, твоя маленькая квартирка свободна. Викки собирается какое-то время пожить в городе.

– Конечно. Следуйте за мной.

Викки поразила непохожесть этих двух женщин. Если Клеманс была высокой и элегантной, то миниатюрная Этта походила на хищную птицу и одевалась вызывающе театрально.

– На самом деле мое жилище – это большой дом и примыкающий к нему дар, соединенные между собой, – объяснила Этта. – Один позади другого. Риад в переводе с арабского означает сад, а дар – просто дом.

Они прошли под аркой, оказавшись во власти волшебных чар тайного внутреннего сада, где воздух был напоен благоуханием роз, по стенам ползли усыпанные кружевными гроздьями плети бугенвиллеи, а в глиняных горшках рос ярко-красный гибискус. На пальмах щебетали птицы, из фонтана в виде рыбы струилась вода. Лучи солнца преломлялись на синей плитке, которой был вымощен двор, в маленьком бассейне вокруг фонтана отражались дрожащие пальмовые ветви. Сад буквально заворожил Викки.

– В этом саду время замедляет свой ход. Как думаешь? – спросила Клеманс, и Викки заметила, что бабушка как будто внезапно оттаяла.

– Так и было задумано. Однако не стоит особо раскатывать губу, дорогуша. Сад – это лучшая часть моего дома. – Этта провела их наверх по выходящей в сад лестнице и, остановившись перед одинокой дверью, отперла ее со словами: – Это будет твоей личной лестницей, если захочешь остаться. Квартира полностью автономна.

Спокойный интерьер квартиры удивил Викки. Закрыв за ними дверь, Этта остановилась, раскинув руки, словно демонстрируя роскошный дом кинозвезды. Этот театральный жест вполне соответствовал внешнему виду хозяйки. И хотя квартира определенно не выглядела слишком роскошной, она как-никак была двухкомнатной; спальню от крошечной ванной отделяла выцветшая деревянная ширма с тремя створками.

– Это ширма зуак[6], – объяснила Этта. – Нуждается в реставрации. Надеюсь, тебе здесь понравится.

Викки энергично кивнула.

В задней комнате, с выкрашенными синей краской стенами, стояли лишь две односпальные кровати и платяной шкаф. Ахмед положил чемодан на одну из кроватей. В гостиной, совмещенной с маленькой кухонькой, стены были оранжевого цвета, а вся обстановка состояла из дивана, кресла, старого вытертого ковра, медного кофейного столика и кожаного пуфа. Из гостиной можно было попасть на лоджию, как назвал ее Ахмед, или веранду, выходившую на внутренний сад, но со ставнями, которые можно было закрыть.

– Мне нравится, – улыбнулась Викки.

Все ее сомнения улетучились, когда она вслушалась в пение птиц и посмотрела вниз на сочную зелень сада, где карликовые пальмы и горшки с гигантскими лиственными породами казались таинственной экзотикой. Увидев, как на лист опустилась маленькая коричневая птичка, Викки сочла это добрым знаком. Да и вообще, когда приедет ее кузина Беа, здесь не будет так одиноко.

– Спасибо тебе, Этта, – сказала Клеманс.

– Итак, договорились. Я буду счастлива принять твою внучку в своем риаде.

И тут Викки внезапно забеспокоилась, ведь Беа порой ведет себя ужасно легкомысленно и сумасбродно.

– Через пару дней ко мне из Англии приезжает кузина, – повернувшись к Этте, начала Викки. – Вы не против, чтобы она пожила здесь со мной? Она свободно говорит по-французски, так как ее мать, моя тетя Флоранс, наполовину француженка.

– Ах! Значит, она, как и я, метиска. – Увидев, что Викки озадаченно нахмурилась, Этта расхохоталась. – Ой, я знаю, что у меня самый настоящий нью-йоркский акцент, но моя мать была марокканкой. Мое арабское имя Эттра.

– Очень красивое имя. Вы должны им пользоваться.

– Когда я пошла в школу в Нью-Йорке, меня стали звать Эттой, и имя ко мне сразу прилипло.

– Жаль. А вы не смогли бы хоть немного научить меня марокканскому арабскому?

– Конечно. И я с удовольствием приму у себя твою кузину, если она будет хорошо себя вести, – со строгим видом сказала Этта и, заметив вытянутое лицо Викки, снова громко расхохоталась.

– Платить за квартиру буду я, – заявила Клеманс.

– Ой, нет! – возразила Викки. – Все в порядке. Я сама заплачу.

– И тем не менее я настаиваю. Ахмед отвезет тебя на рынок. Там ты сможешь найти недорогие мелочи, чтобы навести уют и чувствовать себя как дома.

Викки хотела обнять Клеманс, но не решилась. Клеманс уже не казалась такой суровой, как при первой встрече, но по-прежнему была сдержанной, а прямо сейчас – немного рассеянной.

– Мы можем поговорить? – спросила Викки. – Прежде, чем вы уйдете?

– Меня сейчас ждут дела, – внезапно заторопившись, ответила Клеманс. – Но мы можем встретиться за ланчем в «Кафе де Франс». Ахмед покажет тебе дорогу. Вот там и поговорим.

Несмотря на волнующую перспективу пожить в квартире в сердце города, Викки не могла скрыть своего разочарования. Ну вот, ей опять не удалось ничего узнать. Она молча кивнула. Ведь у нее накопилось много вопросов.

– Только смотри, чтобы тебя не надули на рынке, – направляясь к двери, добавила Клеманс. – Здесь нужно торговаться. А вообще будь осторожна. Рынок – опасное место. Главное, не забывай, где находишься.

Глава 7

Вцепившись в руку Ахмеда, Викки пробиралась через толпу людей, устремившихся к арочному центральному входу на рынок, где, по словам Ахмеда, торговали уже много веков. Они шли по пыльным лабиринтам проходов, затененных скрещивающимися над головой пальмовыми ветвями, и Викки начало немного угнетать подобное столпотворение.

– Что-то я сомневаюсь насчет рынка, – сказала Викки.

– Все нормально.

Его улыбка должна была успокаивать, и вообще он казался очень расслабленным, но Викки уже была на грани паники. Удушающий зной казался невыносимым, и она вытирала пот со лба, пытаясь сориентироваться в этой сумятице образов, звуков… и запахов! Запахов специй, табака, верблюдов, мулов, человеческих тел, канализации.

– Ты должна попробовать заблудиться. Так будет веселее. – Увидев растерянное лицо Викки, Ахмед рассмеялся. – Да не волнуйся ты! Я с тобой.

Викки категорически не устраивала идея заблудиться. Она пыталась быть по мере сил осторожной, но это суматошное место таило угрозу. А сейчас ей нужны были порядок и предсказуемость. Отнюдь не это.

На рынке можно было найти все, чего душа пожелает, начиная с консервированных лимонов, куркумы, тмина, незнакомых специй, мяса и птицы и кончая одеждой и предметами меблировки. Викки немного расслабилась, ей сразу захотелось все потрогать, за исключением, конечно, выложенных в ряд овечьих голов – от отвратительного запаха у нее скрутило живот. Отпрянув, она увернулась от запряженной осликом повозки и столкнулась с оказавшимся у нее на пути молодым человеком, который под дружный смех толпы повалился навзничь на мешок с зерном.

– Merde! Вот дерьмо! – пробормотала себе под нос Викки.

Крайне недовольная собой, она сердито посмотрела на парня, поставившего ее в неловкое положение на глазах у Ахмеда.

– Привет! – растерянно заморгал парень.

Его приятель оперативно помог ему встать на ноги.

Парень, которого Викки сбила с ног, был примерно одних лет с ней, наверняка англичанин, с копной длинных рыжеватых волос, веснушчатым лицом, в очках в проволочной оправе, закрывавших близорукие ярко-голубые глаза.

– Прошу прощения. – Запоздало вспомнив о хороших манерах, Викки перешла на английский.

– Вот так-то лучше, – с улыбкой сказал парень, отряхиваясь. – Ты всегда такая несдержанная?

– Да, если кто-то будет стоять как пень у меня на дороге, словно он заблудился.

– Я вовсе не заблудился. А ты?

Викки помотала головой:

– Я здесь с Ахмедом. С ним уж точно не заблудишься.

– Ну, тогда ты должна следовать за ним хвостом. – Он обезоруживающе улыбнулся. – Я Джимми. Джимми Петерсен. А это мой друг Том Гудвин.

У Джимми были добрые глаза и интеллигентное лицо, и тем не менее он выглядел как типичный любитель травки в «вареной» футболке. Викки вдоволь насмотрелась на таких в Лондоне. В отличие от него, Том был серьезным молодым англичанином примерно двадцати трех лет со сногсшибательной внешностью: пепельный блондин с глубокими темными глазами на загорелом лице.

– Привет, – кивнула Викки, сразу почувствовав влечение к этому парню.

– Том – политический журналист, – объяснил Джимми.

– Викки, – представилась она, по-прежнему не сводя глаз с Тома. – Викки Боден.

– Француженка? – поинтересовался Том.

– Меня, наверное, выдает мое имя.

– Ну да. А еще легкий акцент. Ты здесь на каникулах?

– Не совсем. Я здесь с особой целью.

Том поднял брови и, на секунду замявшись, сказал:

– Послушай, вечером мы встречаемся с ребятами в местном баре.

– О?..

– Тебе тоже стоит прийти. Познакомишься с нашей компанией. Где ты остановилась? Мы за тобой заедем.

– Я ведь тебя совсем не знаю, – замялась Викки.

Она всегда тяжело сходилась с людьми, но грех было упустить такой шанс.

Уголок рта Тома насмешливо пополз вверх.

– Уверяю тебя, мы не кусаемся.

Викки смущенно потупилась, не зная, что сказать. И тут в разговор вмешался Джимми.

– Ахмед нас знает, – ухмыльнулся он. – Честно говоря, Ахмед знает тут практически всех. И если придешь, ты тоже будешь всех знать.

Ахмед улыбнулся, весьма загадочно. Викки не поняла, это розыгрыш или нет, но дала адрес Этты.

– Мы с Томом снимаем комнаты у Джамала, чуть в стороне от твоего дома, – сказал Джимми. – Всего в нескольких минутах ходьбы. Увидимся позже.

Когда молодые люди затерялись в толпе, Викки с Ахмедом направились вперед. Они прошли мимо плотной завесы из шелковых нитей, свисающих из разноцветных мотков – фиолетовых, оранжевых и желто-зеленых, мимо шелкопрядильщиков и красильщиков шелка и добрались до больших складов, где торговали коврами, совсем тонкими, сотканными вручную, и толстыми, с мягким блестящим ворсом, удивительно приятными на ощупь; ковры или лежали высоко на полках, или были развешены в зависимости от цветовой гаммы.

Несмотря на постоянные отвлекающие моменты, Викки твердо придерживалась первоначального плана покупок и, по совету Ахмеда, отчаянно торговалась. Сбив втрое запрашиваемую цену, она в результате купила синюю шаль с продернутыми сквозь ткань серебряными нитями, две узорчатые подушки – оранжевую и розовую, – латунную лампу под фиолетовым стеклянным абажуром и, наконец, зеркало, без которого тщеславная Беатрис не могла прожить даже дня.

Вспомнив о высокой светловолосой кузине, Викки тут же спросила себя, понравится ли той Марракеш. Стоило приглашать Беа сюда или со стороны Викки это было проявлением эгоизма? Беа, инфантильная и беспомощная, в этом походила на свою мать Флоранс, которая тоже вечно витала в облаках и отличалась удивительной непрактичностью. Тетя Флоранс писала романы, и ее интересовало лишь творчество и выращивание овощей. Тем не менее кузины отлично ладили, и Викки, решив отправиться в Марокко, с удовольствием пригласила Беа, но из-за путаницы с билетами в путешествие они отправились в разное время.

Викки посмотрела на Ахмеда, терпеливо ожидавшего, когда она выйдет из глубокой задумчивости, и в очередной раз удивилась его олимпийскому спокойствию.

– Можно задать вопрос? – спросила она. – Как тебе удается оставаться таким невозмутимым и всегда в хорошем расположении духа?

– Я довольствуюсь тем, что есть, и меня не интересует успех, – с улыбкой ответил Ахмед.

– А почему нет? – растерялась Викки. – Разве мы не должны стремиться к успеху?

– Нашу судьбу определяет Бог. Мы не хозяева своей судьбы. И пока мне хватает денег на жизнь, зачем суетиться? В отличие от вас, мы не ведем борьбу за существование. Ведь все от Бога. И хорошее и плохое.

– И хорошее, и плохое, – эхом повторила за ним Викки, но, увидев торговца одеждой, тут же отвлеклась. – Ой, я хочу посмотреть на кафтаны! У нас еще есть время?

– Если только недолго.

Викки перебрала все кафтаны, в конце концов остановившись на двух из них, и то лишь после того, как Ахмед напомнил, что они опаздывают на ланч с Клеманс.

«Кафе де Франс» находилось в здании в колониальном стиле, выходящем на центральную площадь, запруженную осликами, страусами и верблюдами. С лотков под парусиновыми тентами торговали лимонадом, женщины, сидевшие на корточках перед большими корзинами, продавали засушенные ирисы и розы. Расставшись с Ахмедом у дверей кафе, Викки поднялась на террасу на крыше, где ее уже ждала бабушка.

Террасу окружали низкие терракотовые стены, возле кофейных столиков лежали синие подушки, муслиновые драпировки защищали посетителей от солнца. Клеманс встала и расцеловала внучку в обе щеки:

– Как тебе вид с террасы?

Викки улыбнулась, раскинув руки:

– Просто сказочный!

Клеманс показала внучке дворец паши, Дар-эль-Бача, возвышавшийся на фоне бескрайнего персикового неба, а затем – шикарный отель «Ля Мамуния».

– Здесь обычно останавливался Уинстон Черчилль, – сказала Клеманс. – Причем, как правило, зимой. Говорят, он любил переходить с балкона на балкон, чтобы ловить подходящее освещение для создания своих акварелей.

– Охотно верю. А что представляет собой дворец паши?

– Тами Эль-Глауи был последним пашой, или губернатором Марракеша, прозванным Повелителем Атласа, и это его дворец. Чуть больше десятилетия назад перед дворцами паши можно было увидеть ряды насаженных на пики отрубленных и засоленных голов. Да и сама центральная площадь имеет древнюю кровавую историю. Джемаа-эль-Фна некогда называли Площадью Мертвых из-за проводившихся здесь смертных казней.

– Боже правый!

– Сам паша был военачальником горных племен, контролировавших торговлю драгоценными металлами, специями и проституцию.

– Значит, он был на стороне колониалистов?

– Естественно. У него была касба в Высоком Атласе. Он сажал в казематы националистов и других врагов, и тем уже было не суждено увидеть свет дня. Касба Телуэт – так она называлась.

Викки, которая совершенно не знала истории Марокко, во все глаза смотрела на бабушку, собираясь расспросить ее подробнее. Однако Клеманс, похоже, закрыла тему.

– А теперь предлагаю спуститься вниз, – сказала она. – Там сейчас попрохладнее. Я уже заказала еду. Овощной салат с кориандром и острыми оливками с тмином. Ну что, тебя устраивает?

Викки все устраивало, и они спустились на первый этаж. Официант провел их к накрытому для ланча низкому столику с узорчатыми желтыми подушками на полу.

– Тебе понравился рынок? – спросила Клеманс.

– Ужасно понравился! Ахмед мне очень помог, – ответила Викки и, взглянув на бабушку, спросила: – А он кто? Я имею в виду Ахмеда.

– Он из берберской деревни. С пятилетнего возраста рос на моих глазах, – спокойно ответила Клеманс. – В детстве он был очень любознательным. Я заботилась о нем, когда умер его отец и семья переживала трудные времена. А теперь он заботится обо мне.

– Вроде телохранителя?

– Ему наверняка понравилась бы такая мысль, – рассмеялась Клеманс.

Ответ был слишком расплывчатым, и Викки, не рассчитывавшая вытянуть из Клеманс что-то еще, решила сменить тему разговора:

– Вы говорили, что постараетесь помочь мне познакомиться с Ивом Сен-Лораном.

– Да, – медленно кивнула Клеманс и, когда официант принес им необычный чайник с водой, объяснила: – Это для ритуала тасс.

– Тасс?

– Мытье рук перед едой. Здесь такая традиция.

Когда им подали еду, за столиком воцарилась тишина: слышалось лишь звяканье ложек о металлические тарелки. Пока Клеманс раскладывала салат, Викки исподтишка изучала ее, пытаясь уловить в бабушкином поведении то, что постоянно ускользало и было недоступно для понимания. В гостях у Этты Клеманс в какой-то момент оттаяла, хотя, возможно, Викки выдавала желаемое за действительное. Возможно, она вовсе не нравилась бабушке, и гордые нотки в ее голосе были всего-навсего игрой воображения.

– Ты можешь рассказать о своей матери? Элиза, если не ошибаюсь? – спросила Клеманс, не дав Викки снова заговорить об Иве Сен-Лоране.

– Конечно. – Викки была немного удивлена; хотя, если она ответит на вопросы Клеманс, та, вероятно, ответит и на вопросы внучки. – Мама в свое время жила вместе с двумя сестрами, в их семье всего трое детей, в департаменте Дордонь во Франции. Но мамины сестры, Элен и Флоранс, уже давно уехали из страны. Мама по-прежнему живет во Франции, хотя и не в нашем старом доме, а в шато моего отчима Анри.

Викки изо всех сил старалась, чтобы при упоминании отчима ее голос звучал все так же жизнерадостно. Она решительно не могла понять, что мать нашла в своем чопорном муже Анри. И считала этот брак предательством. Не то чтобы Анри был нехорошим человеком, нет, конечно, однако он не шел ни в какое сравнение с Виктором, родным отцом Викки. И хотя она не знала своего отца, для нее он был героем Сопротивления, и за последние несколько лет незримая связь с покойным отцом и желание узнать о нем как можно больше лишь усилились. Викки безумно хотелось поговорить с матерью, но сирые и убогие заботили Элизу куда больше, нежели родная дочь.

– Звучит впечатляюще, – заметила Клеманс.

– Полагаю, что да. Во время войны мама была во французском Сопротивлении, но, когда бы я ни спросила об этом, категорически отказывается отвечать. Хотя я понимаю, об этом действительно тяжело говорить. – Викки вспомнила, как прошлой зимой буквально одолевала мать просьбами рассказать чуть больше о Викторе. – В прошлое Рождество я буквально умоляла рассказать мне об отце. И когда она отказалась, наговорила ей… ужасных вещей.

– Мы все иногда говорим то, что не думаем. – (Викки с несчастным видом кивнула.) – А она не возражала против твоего приезда ко мне? – поинтересовалась Клеманс.

Викки не сразу нашлась с ответом. Ей не хотелось признаваться, что Элиза даже не подозревает о существовании Клеманс. Викки подумала о своей матери, такой равнодушной к модным тенденциям и такой несгибаемой, вспомнила их последнюю кошмарную ссору и ее холодные глаза – глаза, которые становились прекрасными, когда она улыбалась. Впрочем, в последнее время она крайне редко улыбалась дочери и постоянно жаловалась, что та слишком много времени проводит со своим дедушкой Жаком. А когда Викки, закончив художественный колледж в Лондоне, сообщила, что, вместо того чтобы провести лето в шато Анри, собирается поехать в Марокко, Элиза взорвалась. Она обвинила дочь в эгоизме, а также в наплевательском отношении к материнским усилиям, затраченным на организацию обедов со старыми школьными друзьями и соседями из Сент-Сесиль и окрестностей. Викки понятия не имела об этой затее матери, да и вообще ни о чем ее не просила, и тем не менее та ужасно обиделась.

– На самом деле мы с ней не слишком близки, – пробормотала Викки.

Удивленно посмотрев на внучку, Клеманс неожиданно мягким тоном сказала:

– Она будет за тебя волноваться. Ведь так?

Викки покачала головой, с трудом сдерживая слезы. Она вдруг вспомнила, как играла с дедушкой Жаком в карты. Дедушка всегда выигрывал, но в качестве утешительного приза обычно угощал внучку восхитительным домашним лимонадом, который они пили за выкрашенным синей краской столом в саду его дома в Сент-Сесиль.

– Значит, дедушка Жак когда-то жил в Марокко. Именно здесь вы и познакомились, да? – Викки посмотрела на бабушку, и та едва заметно кивнула. – А когда вы с ним виделись в последний раз?

– С Жаком? Дай-ка подумать. Это было очень давно.

– Но вы ведь поддерживаете с ним связь?

Клеманс передернула плечами и, положив на тарелки еще салата, перевела разговор на политическую ситуацию в Марракеше, описание которой она закончила словами:

– ЦРУ и французские спецслужбы так и рыщут вокруг.

– Шпионят? А зачем?

– Кто его знает? Наверное, чтобы поддержать режим. Выявить диссидентов. Вот потому-то я и прошу: будь осторожна, от греха подальше.

В разговоре наступила длинная пауза.

Когда они закончили есть, Викки грустно вздохнула.

– Надо же, какой тяжелый вздох, – заметила Клеманс.

Покосившись на нее, Викки осторожно спросила:

– И вы потом так и не вышли замуж? – (Клеманс молча покачала головой.) – Ну, пожалуйста, расскажите, как все было. Почему вы не уехали во Францию вместе с мужем и ребенком? Моим отцом. Почему отправили Жака одного?

Клеманс задумчиво посмотрела на небо и только потом перевела взгляд на внучку:

– Я была очень молода и заключила сделку.

– С кем?

– Со своей матерью.

– Ну и?..

Клеманс промолчала. Ее лицо стало непроницаемым. Она посмотрела на часы и отодвинула подушку. Викки поняла, что разговор окончен.

– Извини, но мне пора уходить. Закажи себе какой-нибудь десерт. Или у вас в Англии это называется пудингом? И пусть запишут на мой счет. Сумеешь найти обратную дорогу до риада? – Не дожидаясь ответа, она решительно встала, и Викки осталась сидеть, растерянно хлопая глазами. – А пока до свидания и береги себя. Желаю хорошо провести время в Марракеше. Ну и конечно, ты в любое время можешь приехать ко мне в касбу. Ахмед регулярно наведывается в Марракеш и всегда заглядывает к Этте. Она будет в курсе и, что самое важное, присмотрит за тобой.

Викки ошарашенно смотрела вслед Клеманс и, чувствуя, как от обиды внутренности завязываются узлом, с силой вдавила кулак в живот. В Марокко у нее еще не было спазмов в животе на нервной почве, и она наивно считала, что справилась с проблемой. После отъезда из дома в Лондон она не раз обращалась к врачам по поводу пониженного настроения, и ей поставили диагноз «депрессия». Она научилась сдерживать свои эмоции, а иначе как объяснить ощущение зияющей пустоты внутри? В детстве она жаждала материнской ласки, на которую Элиза была крайне скупа. Викки знала, что мать ее любит, но при этом категорически не выносит того, что считает эмоциональной индульгенцией, и в результате у Викки в подростковом возрасте усилился синдром недолюбленности. Однако, когда ей было пятнадцать-семнадцать лет, отражение в зеркале никак не выдавало засевшего в груди отчаяния, и мать его тоже не замечала или не хотела замечать. А ее муж Анри, такой обходительный, любящий и, как отчим, никогда не преступающий границы дозволенного, всегда говорил: «Не волнуйся. Это чисто возрастное. Она это перерастет».

Встреча с новоявленной бабушкой должна была помочь Викки заполнить пустоту в душе и компенсировать как отсутствие в ее жизни отца, так и отстраненность матери. Однако сейчас девушка начинала постепенно осознавать, что ей, похоже, не суждено насладиться чувством принадлежности, которого она ждала от знакомства с Клеманс. Глядя на старую площадь перед кафе и думая о бабушке, Викки внезапно поняла, что прошлое ревностно хранит свои секреты и отнюдь не торопится ими делиться.

Глава 8

Клеманс

Трусиха, – пробормотала Клеманс. – Трусиха.

Перед глазами по-прежнему стояло разочарованное лицо внучки. Неужели ей, Клеманс, так трудно было найти для девочки нужные слова? Неужели так трудно было выразить свою радость по поводу счастливой возможности познакомиться с внучкой?! Внезапный прилив зарождающейся нежности стал для Клеманс неожиданностью, но, боясь потревожить лежащие между ней и Викки толстые слои темного прошлого, она просто трусливо сбежала. Правда состояла в том, что Клеманс сообщила Жаку свое новое имя и название касбы. И ничего более. Они не поддерживали отношений.

На секунду она закрыла глаза, молясь, чтобы у Викки хватило здравого смысла соблюдать осторожность. Не стоило, конечно, пугать бедную девочку до полусмерти, тем не менее следовало напомнить ей о необходимости придерживаться правил безопасности. Что для молоденькой девушки будет непросто. В девочке была жажда жизни, и она хотела получить ответы на вопросы, которые даже толком не могла сформулировать. Осторожность явно не входит в число ее приоритетов.

Между тем Клеманс понятия не имела, как приспособиться к столь колоссальным изменениям в жизни. Внучка. Моя плоть и кровь. Учитывая, что Клеманс совсем не знала своего сына Виктора, появление внучки казалось просто невероятным. Клеманс была и не была матерью. И как, собственно, объяснить, какие чувства порождает подобная двойственность?! Но разве в этом причина того, что она разрешила внучке приехать в Марокко?

Клеманс огляделась в поисках Ахмеда и, обнаружив его, поспешно покинула Джемаа-эль-Фна, чтобы наконец обрести покой в стенах родного дома. Она категорически не желала задерживаться в городе и, пока они шли к джипу, лишь коротко кивала при встрече с редкими знакомыми. Эти люди считали ее спокойной, несентиментальной, уравновешенной, но даже по прошествии стольких лет практически ничего о ней не знали. Здесь невозможно было сохранять анонимность, но, по крайней мере, Клеманс могла избегать фамильярности, что она с успехом и делала. В этих краях слухи распространялись быстро, так что нужно было держать ухо востро.

Пока Ахмед вел джип в гору по ухабистой дороге к Имлилю, откуда уже можно было рассмотреть очертания касбы, Клеманс вспоминала их старое фамильное поместье, где в детстве играла с Жаком, дедушкой Викки. Громкий свист или аромат яблок мгновенно возвращали ее к Жаку, с его оттопыренными ушами, озорными карими глазами, тощими мальчишескими ногами и с залихватским свистом, хуже которого она в жизни не слышала. Клеманс любила вспоминать те жаркие волшебные дни, по-прежнему припорошенные звездной пылью даже спустя столько лет.

Ее детская дружба с сыном папиного шофера Жаком, наполовину французом и наполовину марокканцем, хранилась в строжайшем секрете. Клеманс происходила из семьи высокопоставленных правительственных служащих и землевладельцев. И они, и другие французские поселенцы, так же как и их сторонники во Франции, пытались на корню пресечь любые шаги в направлении независимости Марокко и считали марокканцев, цитируя слова отца Клеманс, «грязными невежественными туземцами». Если бы отец обнаружил, что дочь водит дружбу с полукровкой, то немедленно положил бы этому конец и Клеманс снова стала бы такой же одинокой, какой была до знакомства с Жаком. И хотя Викки теперь знала, что Клеманс с Жаком познакомились в Марокко, Жак наверняка не рассказал внучке всю историю целиком.

Когда Клеманс была ребенком, ее воспитанием занималась гувернантка мадемуазель Ламори, довольно ленивая особа, любившая подремать в полуденную жару. И тогда Клеманс выбиралась наружу и, переждав для безопасности какое-то время в розарии, бежала через яблоневые сады, а затем мимо апельсиновых рощ туда, где ее поджидал Жак. Обычно он ждал подругу в небольшой пещере, которую с помощью ветвей мимозы и пальмовых листьев они превратили в тенистое убежище. Клеманс и Жак – им тогда было по восемь-девять лет, оба единственные дети в семье – клялись друг другу в верности и представляли, что они брат и сестра, потому что именно этого хотели больше всего на свете.

– О, Жак, Жак, прости меня! – едва слышно прошептала Клеманс.

Она положила руку на сердце, позволив воспоминаниям о Жаке улечься. Тем не менее совсем другие моменты прошлого продолжали настойчиво всплывать в памяти, да и полученные накануне фотографии не могли не тревожить. Возможно, вам захочется это иметь. Зачем? И что Патрис делал на полпути к горной вершине, где нашел Мадлен? Было ли это простым совпадением? Клеманс сомневалась. Не сумев выкинуть из головы фото сгоревшего кабинета отца, она закрыла глаза, чтобы отключить мысленный образ. Ее секреты умрут вместе с ней.

Вернувшись в касбу, Клеманс в сопровождении собак прошла на кухню, где Надия вручила ей поднос с едой. Оттуда Клеманс направилась во флигель. Поднос пришлось поставить на мозаичный столик у входа, поскольку невозможно было открыть дверь с подносом в руках и при этом проследить за тем, чтобы Мадлен не выскользнула во двор.

Босероны, сопя и фыркая, крутились у Клеманс под ногами. Погладив обоих о голове, она дала им команду сторожить снаружи. Они сели, глядя на хозяйку влюбленными глазами.

– Маман! – позвала она, уповая на то, что ей удастся справиться с матерью так же легко, как и со своими дорогими мальчиками.

Мать не отозвалась.

Поставив поднос, Клеманс прошла в спальню. Мадлен сидела в кресле, перебирая костлявыми пальцами край ночной рубашки. Невозможно было без боли смотреть на эту старую женщину, которая жила, точно призрак, в доме, где всегда чувствовала себя чужой. Клеманс знала, что мать непременно нахмурится, взгляд ее будет метаться по комнате, будто в поисках чего-то знакомого, чего-то такого, что она страстно искала, но не могла найти, и все это под монотонные завывания: «Я хочу домой. Я хочу домой. Я хочу домой». Но, как подозревала Клеманс, дом, куда Мадлен так стремилась попасть, вовсе не был каким-то конкретным местом. Этот дом был ее собственным «я». Той Мадлен, какой она когда-то была. Или личностью, которой она, возможно, когда-то была или могла бы стать, но не судьба. Поди догадайся…

– Я тебя знаю? – спросила Мадлен тонким пронзительным голосом.

Клеманс вздохнула:

– Я твоя дочь. Ты что, забыла?

– Не лги мне. Ты не она. Моя дочь убежала. – Мадлен принялась всхлипывать, раскачиваться туда-сюда, стучать себя по голове и причитать: – Летучие мыши! Летучие мыши!

Клеманс гладила мать по спине, чувствуя под тонкой тканью ночной рубашки костлявый позвоночник и жуткие шрамы. Когда Мадлен, вдоволь наплакавшись, посмотрела на дочь с улыбкой, та промокнула материнские слезы фланелевой тряпочкой и открыла книгу о растениях. Мадлен любила растения. Ей нравилось трогать трясущимися пальцами картинки с розами и дельфиниумами.

Мадлен осторожно прикасалась к страницам книги, словно те были стеклянными. А потом подняла голову и сказала:

– Адель, моя дорогая девочка! Тебе следовало предупредить меня о своем приходе. Я бы приготовила для тебя гостевую спальню.

– Клеманс, маман. Ты разве не помнишь? – Клеманс проглотила ком в горле, стараясь сдержать рыдания; эти короткие моменты узнавания буквально надрывали ей душу, но она улыбнулась матери, незаметно смахнув слезы. – Не волнуйся, маман. Я уже приготовила гостевую комнату.

Глава 9

Викки

В восемь вечера Джимми уже ждал Викки у входной двери ее дома, и они пошли в сторону площади. Викки была слегка разочарована, не увидев его друга Тома, но промолчала. На площади она сразу попала в липкие жаркие объятия марокканского вечера, с его лихорадочной атмосферой. Воздух звенел от отрывистой барабанной дроби, пронзительных звуков цимбал, завывания тростниковых дудочек. Юноши с раскрашенными лицами исполняли откровенные танцы под стук кастаньет.

На площади стоял аромат мяса, корицы и гвоздики. За длинными общими столами, уставленными мисками с бараниной, кускусом и овощами, сидели компании людей. Едва касаясь ногами земли, Викки прошла мимо сказителей в окружении толп зачарованных слушателей, мимо сидевших на корточках торговок плоскими круглыми хлебами, мимо красочно одетых акробатов, строивших невероятные башни из человеческих тел.

Наконец Джимми с Викки прошли по освещенной фонарями атмосферной извилистой улочке и оказались даже не в баре, а в задней комнате чьего-то дома, где собралась группа молодежи. Молодые люди пили пиво и вели жаркие споры. Прислушиваясь к их взволнованным, искренним голосам, Викки внезапно почувствовала себя страшно одинокой. Она явно была здесь лишней.

– А вот и Том. – Джимми подвел Викки к своему приятелю.

– Привет, – улыбнулась Викки; ее почему-то тянуло к этому парню, и она боялась себя выдать.

Но Том лишь ответил ей небрежным кивком и тут же отошел. Викки растерянно смотрела ему вслед. Интересно, почему этот парень, еще утром вполне дружелюбный, вдруг стал таким отчужденным? Поймав на себе пристальный взгляд Джимми, Викки смутилась и покраснела:

– Что?

– Я бы не стал принимать это слишком близко к сердцу, – подмигнул ей Джимми. – На него иногда находит. Он слишком погружен в себя, чтобы веселиться.

– А-а-а… – растерянно протянула Викки.

– Надеюсь, ты не очень разочарована? – поинтересовался Джимми.

– С какой стати? Я вообще не знаю его, – пожала плечами Викки.

– Итак, что привело тебя в Марокко?

– Понимаю, это звучит глупо, но я хочу встретиться с Ивом Сен-Лораном.

Присвистнув от удивления, Джимми шепнул ей на ухо:

– Ну, я не открою особой тайны, если скажу, что мы все, собравшиеся здесь… Ты наверняка назвала бы нас бунтарями.

– Вы что, типа участников французского Сопротивления во время войны?

– Вроде того. И нам приходится скрывать свои взгляды.

– От кого?

– От всех, кому мы не доверяем.

– Тогда зачем ты идешь на такой риск, рассказывая мне об этом? – Викки не могла понять, говорит Джимми серьезно или шутит.

– Я провел собственное расследование. Ахмед – наш друг, а ты внучка Клеманс Петье и находишься под ее защитой.

– Ты ее знаешь?

– Я слышал о ней. А кроме того, ты остановилась у Этты. Она, конечно, богемная дамочка. Правда, слегка старомодная. Короче говоря, творческая личность вроде Вирджинии Вулф и всех этих модернистов из группы «Блумсбери». Но она наполовину марокканка, и, если бы у тебя были связи с правым крылом, ты наверняка не стала бы иметь с ней дело.

– Может быть, я шпионка, – прищурилась Викки.

– Ты что, и правда шпионка?

– Нет. Будь я шпионкой, стала бы я тебе признаваться? Ты определенно не разбираешься в шпионаже.

– Можно подумать, ты в этом хорошо разбираешься! – хмыкнул Джимми.

– Однозначно. Так или иначе, я польщена, что ты наводил обо мне справки.

– Не стоит. Мне пришлось. Прежде чем привести тебя сюда. Честно говоря, мы все боимся. ЦРУ и французские спецслужбы имеют агентов, работающих под прикрытием. Никогда не знаешь, кто порядочный человек, а кто ведет за нами слежку.

– Зачем им это делать? Я имею в виду слежку.

– Так они могут выявить тех, кто сочувствует коммунистам. Ты ведь знаешь, как американцы ненавидят коммунистов. У нас есть друзья, диссиденты, выступавшие против правительства. И все они бесследно исчезли.

– Но ведь их не убили?

– Будем надеяться, что нет, – пожал плечами Джимми.

– А чего хотят диссиденты?

– Так в двух словах и не скажешь. В основном образования для всех. В прошлом году в Касабланке вспыхнули уличные беспорядки. И они перекинулись на другие города. Само собой, приходится выбирать, кому и чему верить.

Викки отнюдь не ожидала услышать ничего подобного. Бабушка просила ее быть осторожной. Неужели она именно это имела в виду?

– Мы с Томом пытаемся нарыть правдивую информацию о том, что случилось с человеком по имени Махди Бен-Барка.

– С кем с кем?

– Он был самым радикально настроенным противником правительства. Но в прошлом году Бен-Барка исчез прямо среди бела дня с одной из парижских улиц. С тех пор его никто не видел, и никто не знает, что с ним случилось.

– Выходит, ты журналист, как и Том?

– Скорее активист.

Викки, потрясенная словами Джимми, смотрела на него во все глаза, но, услышав гул взволнованных голосов, с облегчением закончила разговор. В комнату ленивой походкой вошла эффектная девушка с копной темно-рыжих волос, в прозрачном до неприличия шелковом платье и золотых туфлях на высоком каблуке. Все парни тут же повернулись в ее сторону.

– Ну что, Фрида, решила снизойти до нас, простых смертных? – спросил один из них.

Она послала ему воздушный поцелуй, после чего достала из сумочки мундштук из черного дерева и, повернувшись к Джимми, спросила с тягучим техасским акцентом:

– Дорогой, закурить не найдется? – Взяв у Джимми раскуренную сигарету, Фрида вставила ее в мундштук. – Дорогой, мой друг устраивает вечеринку в Пальмераи. Приходи, я тебя приглашаю. В воскресенье вечером. Вечеринка будет отпадной. Обещаю. Ты уже был там раньше.

– Ладно, может, и приду.

– Хорошо. И возьми с собой свою подругу. Пусть познает dolce far niente, – посмотрев на Викки, рассмеялась Фрида.

– Сладостное безделье, – пробормотал Джимми.

– А ты кто такая? – Фрида обратилась к Викки. – И что делаешь с этим английским растрепой?

– Викки Боден. Я дизайнер одежды. – И хотя это было почти правдой, последняя фраза прозвучала не слишком убедительно.

– Ну тогда, моя дорогая, ты попала в нужное место. – Она окинула Викки оценивающим взглядом. – Жаль только, что ты ростом не вышла.

Викки всегда старалась производить впечатление уверенного в себе человека, по крайней мере внешне. Но безграничная самонадеянность этой женщины заставила ее почувствовать себя ничтожной и жалкой.

– Ты уж прости, что у меня ноги не от шеи растут, – ощетинилась Викки.

– Не обращай внимания, дорогуша. Я ничего такого не имела в виду. Мне нужны модели. Приходи на вечеринку. Надень что-нибудь шикарное, а если у тебя такого нет, загляни в мой магазин. «Дамское платье от Фриды» в Гелизе, в Новом городе. У меня есть роскошные вышитые шелковые платья в фольклорном стиле, которые будут на тебе сказочно смотреться. Новым покупателям пятнадцатипроцентная скидка.

Фрида отвела Викки к чугунной скамье, заваленной пухлыми узорчатыми подушками. При более близком знакомстве она оказалась куда симпатичнее, чем на первый взгляд, что в очередной раз напомнило Викки об ошибочности поспешных суждений. Фрида уже много лет жила в Марокко. Здесь она встретила Юсефа. Он происходил из состоятельной марокканской семьи, связанной родственными узами с султаном, и мог позволить себе жить в свое удовольствие. Юсеф финансировал магазин Фриды, и они жили вместе.

– Ему, конечно, не разрешили на мне жениться, ведь я иностранка. Да к тому же белая. Смешанные браки тут не приветствуются.

– И тебя это не волнует? – Викки подумала об Этте, но та как-никак выросла в Нью-Йорке.

– С какой стати?

Разговор с Фридой помог Викки немного расслабиться.

– Обожаю приключения, – сказала она. – И я решительно настроена посетить самые разные места.

– Ты вроде меня. Одержимая. В отличие от некоторых, у меня нет богатой семьи. – Фрида сделала паузу и добавила: – Послушай, почему бы тебе не показать мне свои работы?

– Ты серьезно? – Викки почувствовала прилив радостного возбуждения, но, вовремя спохватившись, приняла невозмутимый вид.

– Конечно. Приходи завтра. У меня есть потрясающая швея, которая творит чудеса. Возможно, мы сумеем сделать несколько образцов. А там видно будет. Ну ладно… Пожалуй, мне пора бежать. Нужно найти Юсефа. Увидимся завтра. И приходи на вечеринку в воскресенье. Джимми знает адрес.

Фрида исчезла в задней комнате, и Викки больше ее не видела. Когда она спросила о ней у Джимми, тот сказал:

– Не обращай внимания на ее показушные манеры. Она любит выпендриваться. Но она нормальная и в хороших отношениях со всеми замечательными людьми.

– Типа кого?

– Типа Ива, моя девочка. Ива. Фрида может тебя с ним свести.

– Она пригласила меня зайти завтра в ее магазин.

– Тогда почему бы мне тебя не отвезти?

– Ты серьезно?

– Итак, жду тебя на главной дороге в десять. Идет?

Викки, на седьмом небе от счастья, улыбнулась ему.

На следующий день на главной дороге было тихо. Викки ждала Джимми, нервно поглядывая на пару престарелых велосипедистов, оседлавших не менее древние, чем они сами, велосипеды. Затем со стороны Старого города показался грузовик, нагруженный небрежно привязанными веревкой досками. Несмотря на набрякшее свинцовое небо, стояла дикая жара. Похоже, собирался дождь. В половине одиннадцатого, когда Викки уже в сотый раз посмотрела на часы – она всегда была очень пунктуальной, – рядом с ней с протяжным скрипом притормозил раздолбанный желтый «ситроен», за рулем которого сидел Джимми.

– Та-да! – Он помахал Викки из открытого окна, его длинные рыжие волосы развевались на ветру, голубые глаза ярко сияли за стеклами очков. – Добро пожаловать в мой лимузин.

– Ни фига себе! Эта развалюха действительно способна ехать?

– Не нужно оскорблять мою гордость и отраду. Возможно, она знавала и лучшие времена, но у нее тоже есть свои чувства.

– Очень чувствительная машина, – фыркнула Викки, садясь в автомобиль, и «ситроен», дважды заглохнув, покатил в Гелиз.

– Я урвал эту тачку в Париже, – объяснил Джимми. – Пересек на ней всю Испанию, а затем на пароме добрался до Марокко. И теперь мы делим это авто с Томом.

Они подъехали к Новому городу, и Викки окинула взглядом широкие бульвары в окаймлении деревьев, которые соединялись с кольцевыми развязками, совсем как в Париже. Казалось, целый мир отделял этот новый район, с его элегантными многоквартирными домами, обширными парками, прекрасными садами, виллами в стиле ар-деко, современными магазинами, от Старого города с узкими, извилистыми улочками и рынками.

– На самом деле Новый город был построен французами в начале двадцатого века, – объяснил Джимми.

– Значит, он не такой уж новый.

– Выходит, что так.

Викки нервно барабанила пальцами по приборной доске, сгорая от нетерпения показать Фриде свои модные эскизы. Не бог весть что, но это только начало, и Викки даже помыслить не могла о провале. Не зря прошлой ночью Фрида назвала ее одержимой. Викки всегда была такой. Особенно с тех пор, как в школе дети день за днем издевались над ней, обзывая bâtarde[7]. Они смеялись над ее покойным отцом, жестами показывая, как ему выстрелили в голову. «Я вам покажу! – поклялась тогда девочка. – Я вам всем покажу!»

Жестокие слова одноклассников эхом отдавались в ее голове. Впрочем, эту дверь в прошлое она редко оставляла надолго открытой, потому и сейчас, поспешно захлопнув ее, молча уставилась в окно.

Припарковавшись, Джимми показал Викки магазин Фриды.

– Я пока пойду выпью кофе. Встречаемся в машине через полчаса или около того.

Сжимая в руке портфолио, Викки подергала дверь, однако та не открывалась, и внутри вроде бы не было света. Викки оказалась в дурацком положении. Ей не хотелось стоять столбом перед магазином, и она огляделась по сторонам – проверить, не наблюдает ли кто-нибудь за ней. Возможно, она перепутала время, или, быть может, они приехали слишком рано. На улице было тихо, и Викки, прищурившись, прижалась лбом к стеклу витрины. Свет внутри точно не горел. Когда ее глаза адаптировались к полумраку, она увидела пустые стойки для одежды, ворохи каких-то грязных бумаг, горы пустых коробок на полу. Могло ли это быть тем самым местом? Джимми показал именно на него, он здесь уже бывал. Викки пронзило острое чувство разочарования. Но, когда она пригляделась к картине чудовищного беспорядка, в голове вдруг прозвенел тревожный звоночек, а внутренности снова стянуло узлом. Она окинула взглядом весь этот хаос. Полный разгром. Боже мой! Лихорадочный отъезд. Фрида ничего не говорила об отъезде. И даже не намекала на такую возможность.

Викки ждала, полчаса расхаживая туда-сюда перед магазином, так, на всякий случай, и внезапно заметила в оконном стекле отражение какого-то мужчины. Бритая голова, худое лицо с впалыми щеками. Короче, крайне неприятное лицо, и мужчина этот явно смеялся над ней. У Викки мурашки поползли по спине, но, когда она обернулась, незнакомец уже исчез. На улице было адское пекло, солнце палило даже сильнее, чем в Медине. И, учитывая полное отсутствие тени и игру бликов на витринном стекле, Викки решила, что ей примстилось. Тело под просторным хлопковым платьем взмокло от пота. Пора было возвращаться назад, к желтому «ситроену».

Когда она рассказала Джимми о закрытом магазине и привидевшемся ей незнакомце, тот сразу притих и, помрачнев, оглянулся.

– Что ты ищешь? – (Он не ответил.) – Фрида обещала мне, что будет на месте. Но, честно говоря, магазин выглядел разгромленным, опустошенным. Я ничего не понимаю. Фрида пригласила меня сюда вчера вечером. Может, здесь произошло нечто вроде кражи со взломом?

– Не уверен. Садись в машину. Я должен подумать. Нам не следует обсуждать это на улице.

Но и в автомобиле Джимми оставался немногословен.

– Очень странно, да? Столь внезапное исчезновение. Ты ведь сам говорил, что здесь исчезают люди.

– Исчезают. Я не в курсе, была ли Фрида в чем-то замешана, но, похоже, догадываюсь.

На обратном пути они хранили молчание, но через какое-то время Викки обратила внимание, что Джимми, заметно напрягшись, то и дело поглядывает в зеркало заднего вида. С сосущим чувством под ложечкой, она оглянулась и увидела в пятидесяти ярдах за ними зеленый джип.

– Думаю, они нас преследуют, – сказал Джимми.

– Неужели? – Викки снова оглянулась.

Джип был с затонированными стеклами, что казалось странным для такого крутого внедорожника.

– Они сворачивают туда же, куда и я. Мы делим эту машину с Томом. Если за ним следят, может, они думают, что за рулем сейчас он.

– А вдруг они следят за тобой?

Джимми не ответил. И буквально через секунду прорычал:

– Господи Исусе! Я так и знал! Держись крепче!

Внезапно зеленый джип, не снижая скорости, нацелился прямо на них. Викки оцепенела, сердце бешено заколотилось. Джип врезался сзади в «ситроен», и Викки повалилась вперед, от шока голова моталась, как у тряпичной куклы. Затем с оглушительным ревом джип протаранил их во второй раз. Задыхаясь, Викки схватилась за край сиденья, ее снова толкнуло вперед и назад. Джип немного отъехал. Неужели это закончилось? Неужели это все? Однако, прежде чем она успела понять, что происходит, джип с силой врезался в них снова, на сей раз в бок «ситроена». У Викки голова стала легкой, как воздушный шарик, а мышцы превратились в кисель. Последовал чудовищный удар. От тошнотворного хруста сминаемого металла заложило уши. Она словно со стороны услышала чей-то вопль, а потом поняла: то был ее собственный крик. Еще один ужасный удар – и их раздавят в лепешку. Вжатая в дверь грудь окаменела. Викки не могла дышать. Она лишь чувствовала вонь обгоревших шин и острый химический запах искореженного металла. Машина покачнулась. Накренилась. А потом, содрогнувшись, начала падать. Викки снова истошно закричала. «Ситроен» нырнул в ливневую канаву, а джип на большой скорости умчался.

Глава 10

Викки и Джимми выползли из разбитого автомобиля. Согнувшись пополам на обочине дороги, трясущиеся и задыхающиеся, они отчаянно цеплялись друг за друга. Викки не могла говорить, а лишь часто-часто дышала, точно собака, и дрожала, несмотря на жару.

– Я в шоке, – выпрямившись, произнес Джимми и, увидев, что Викки держится за бок, спросил: – Очень больно?

Викки покачала головой:

– Терпимо.

– У тебя кровь на щеке.

– Ерунда. А вот нога немножко болит.

– Покажи. – Джимми осмотрел ее лодыжку и икру. – Скорее всего, ушиб. Ничего, до свадьбы заживет.

– И что, черт возьми, нам теперь делать?! – Викки была слишком напугана, чтобы стесняться слез, непрерывным потоком струившихся по щекам.

В ответ Джимми взял ее за руку:

– Идти сможешь?

Викки кивнула, и он помог ей выбраться на дорогу, после чего встал на обочине, подняв большой палец.

– Мы что, поедем автостопом? А это не опасно?

– У тебя есть идея получше?

Пока они голосовали на обочине, Викки яростно смахивала слезы, но они продолжали течь.

– Не понимаю, почему ты не можешь перестать хныкать. Это меня нервирует.

– А меня нервирует, когда мою машину таранят и сталкивают в кювет.

– Прости.

Десять минут спустя их подобрал водитель грузовика.

Уже в риаде, в Марракеше, Этта, как обычно, с головы до ног в черном, с серебряными кольцами на пальцах, драматически вздыхая, осмотрела обоих.

– Ну ладно, – сказала она. – По крайней мере, все не так страшно: пара порезов и синяков. Вам чертовски повезло, что вы не сломали себе шею. Солнышко, ради всего святого! Что с вами случилось? Кто-то неудачно пошалил, да?

Викки с трудом могла говорить, а потому просто покачала головой, но, по крайней мере, уже не плакала.

– Мне нужно позаботиться об эвакуации машины. – Джимми повернулся к Викки и добавил: – Я, пожалуй, пойду. Хорошо?

Викки растерянно прищурилась:

– Я не понимаю, зачем они это сделали.

– Чтобы нас напугать.

– Ты узнал шофера? – спросила Этта.

– Тонированные стекла, – покачал головой Джимми.

– Но при чем здесь я?! – возмутилась Викки. – Меня ведь могли убить. Нас обоих могли убить.

– Ты – это сопутствующие потери, – объяснил Джимми. – Я…

– Не волнуйся! – перебила его Этта, явно желая заткнуть ему рот. – Я позабочусь о том, чтобы Викки сегодня хорошенько отдохнула. Ведь ей как-никак завтра утром встречать кузину, которая приезжает ночным поездом.

– Викки, мы непременно во всем разберемся. Обещаю! – заверил ее Джимми. – И я постараюсь выяснить, что произошло с магазином Фриды.

С этими словами он удалился, смущенно потрепав Викки по плечу.

Что отнюдь не рассеяло ее тревоги. Она чувствовала себя ужасно. И остаток дня провела в постели, перебирая в памяти события сегодняшнего утра. Ведь ее запросто могли убить. Что совершенно не укладывалось в голове. Ну и как в таком виде она теперь встретит Беа? И нужно ли рассказывать ей об инциденте? Ужасно не хотелось пугать бедняжку рассказами, откуда у Викки синяки на ногах и порез на лице, но и лгать тоже не хотелось. Нет, Беа определенно должна знать о потенциальных опасностях. И не было ли со стороны Викки слишком эгоистично ее приглашать? Хотя, с другой стороны, кузине срочно требовалось отвлечься, а Викки нуждалась в компании. Ведь всего пару недель назад Беа позвонила ей из Лондона и, захлебываясь рыданиями, сообщила, что завалила все экзамены, кроме кулинарии.

– А моя близкая подруга все сдала, – повторяла она. – Причем очень успешно. Лучше бы мне умереть!

После чего Викки и пригласила Беа поехать с ней в Марокко.

На следующее утро в дверь квартиры Викки постучали. Викки открыла и увидела на пороге Ахмеда. Он объяснил, что приехал в Марракеш за покупками для Клеманс и готов отвезти Викки на вокзал, чтобы она могла встретить свою кузину Беатрис. Викки планировала взять такси, и приход Ахмеда был совершенно некстати. Теперь, когда он заметил пластырь у нее на щеке, деваться было некуда: пришлось объяснить, что случилось.

– Твоя бабушка – хорошая женщина, – нахмурился он. – Ты должна ей все рассказать.

Викки, сердито сдвинув брови, смотрела себе под ноги.

– Мне бы не хотелось, – пробормотала она.

– Если не скажешь ей ты, это сделаю я.

Викки подняла на него глаза:

– Этта в любом случае введет ее в курс дела.

Ахмед тяжело вздохнул и неодобрительно посмотрел на Викки:

– Всегда лучше быть честным.

На вокзале Ахмед пошел вперед, Викки последовала за ним, продираясь сквозь шумную бурлящую толпу и кашляя от едкого запаха сигаретного дыма, сдобренного ароматом перезрелых ананасов. Прямо посреди этой толчеи на земле сидел какой-то старик. Он резал фрукты на дольки и продавал в бумажных кулечках. Викки заметила в толпе пару европейцев, кое-где слышался американский акцент.

– Тебя не раздражает, что в твою страну стекается так много иностранцев? – (Ахмед лишь уклончиво пожал плечами.) – Ой, да брось! Мне ты можешь смело сказать.

– Что ж, полагаю, они обеспечивают приток денег. И работу для наших людей.

– А как насчет моей бабушки?

– Она родилась в Марокко и прожила здесь всю свою жизнь. Для нее это не мимолетная прихоть. Пошли. Следуй за мной.

Когда они наконец оказались на платформе, ночной поезд уже прибыл. Но где же Беа? Опасаясь потерять кузину в этом людском море, Викки нетерпеливо озиралась по сторонам. Беатрис легко могла уйти с первым встречным, оказавшим ей знаки внимания. Заметив кузину, волочившую за собой огромный, грозящий вот-вот лопнуть чемодан, Викки бросилась ей навстречу. Высокая и очень стройная, Беа была как две капли воды похожа на модель Патти Бойд: очень хорошенькая, с голубыми глазами, алебастровой кожей и длинными прямыми белокурыми волосами с загнутыми вверх концами. Викки всегда завидовала волосам кузины, а также ее железному здоровью и способности есть абсолютно все, при этом не прибавляя ни фунта, тогда как самой Викки приходилось вести неравную борьбу с полнотой.

Она сжала кузину в нежных объятиях. Беа в платье без рукавов в богемном стиле с принтом контрастных цветов выглядела потрясающе. Ее длинные волосы были красиво уложены, и даже накладные ресницы смотрелись уместно. Так шикарно выглядеть после ночи в поезде – задачка не каждой девушке по плечу. Беа, с распахнутыми от волнения глазами, обмахивалась рукой и говорила задыхающимся голосом:

– Ой… боже… мой! Я уже вся вспотела. Дикая жара, а ведь еще так рано. Что у тебя с лицом?

– Долгая история. Потом расскажу.

Но Беа уже не слушала.

– Скажи, а в Марокко действительно так романтично, как мы себе представляли? Ты уже встретилась с Ивом Сен-Лораном? Я вообще не сомкнула глаз в поезде. Боже мой, поверить не могу, что я здесь! Мне было безумно страшно, особенно в Танжере. А тебе? Ты там не рехнулась?

Беа в свои девятнадцать была на три года моложе кузины, что сразу почувствовалось, когда она обрушила на Викки поток взволнованных слов.

– Беа, не части, – улыбнулась Викки. – Я только недавно приехала. И, нет, я еще не встречалась с Ивом Сен-Лораном. Но зато я нашла нам чудесное жилье, а в воскресенье мы идем на вечеринку.

Беа захлопала в ладоши, совсем как восторженная маленькая девочка:

– Ой, как классно! Скорей бы! А что ты наденешь? Я взяла с собой платье специально для вечеринок. Оранжевое, точнее желто-оранжевое, с голубым. И серебряные босоножки. У них там еще были золотые, они наверняка подошли бы больше, но не нашлось моего размера. Думаю, золотой цвет с оранжевым смотрится лучше. Как по-твоему?

– Беа, ты начинаешь меня утомлять. Передохни.

Но Беатрис, похоже, ничего не слышала.

– Скажи, а здесь действительно все так ужасно богемно? Ну… ты понимаешь… разные там писатели, художники и прочее. Короче, как мы и думали. И что, тут все курят гашиш? Мама, должно быть, рвет на себе волосы. Твоя тоже. Кстати, мне нужно срочно купить шляпу. С широкими полями, чтобы защитить лицо от солнца. А еще шарф. Думаю, шелковый. Хотя, может, хлопковый.

И пока они ехали в машине, Беа продолжала тараторить без умолку. Ахмед постарался подвезти их как можно ближе к риаду, высадив в нескольких сотнях ярдов от дома Этты.

– Я могу понести чемодан, – предложил он.

– Ой, спасибо большое! – Беа захлопала накладными ресницами.

– Не смеши меня. У Ахмеда наверняка еще куча дел, а идти тут совсем недалеко. Спасибо, Ахмед. Увидимся позже. – Викки решительно подняла чемодан Беа.

Ахмед отправился за покупками для Клеманс, а девушки пошли вперед по узкой улочке. И всю дорогу Беа не закрывала рта, продолжая все комментировать. Внезапно Викки услышала крики и звук выстрела.

– Тсc! Ты это слышала?

– Что?

– Я не уверена, но звук явно нехороший.

Они завернули за угол и увидели что-то валявшееся на земле прямо перед домом Этты. При ближайшем рассмотрении Викки поняла, что это веревочная корзина, лежавшая на боку; половина того, что в ней находилось, вывалилась на булыжную мостовую. Часть пакетов порвалась. Их содержимое жадно поедала тощая собака, злобно зарычавшая при появлении девушек.

– Ой, бедняжка! – воскликнула Беа. – Собачка, наверное, голодная. Мы можем…

– Нет. Мы не можем спасать каждое встретившееся тебе бездомное животное, – устало вздохнула Викки.

Она заметила среди кучи рассыпанных и частично съеденных продуктов полдюжины идеальных мелких апельсинов, казавшихся яркими и сочными, но, наверное, недостаточно желанными для того, чтобы их подняли. Или, вероятно, просто у кого-то не было возможности их поднять. Викки уставилась на апельсины. Что здесь произошло?

Глава 11

Касба дю Паради

Клеманс

Клеманс взяла толстый белый конверт, который только что принес Ахмед, и ногтем подцепила клапан. Из конверта выпала обертка одной из гаванских сигар ее отца. С растущим ощущением беспокойства Клеманс снова почувствовала слабый запах дыма, абрикосов и жированной кожи в кабинете отца. Она достала из конверта лист белой бумаги, развернула его, и у нее внезапно перехватило дыхание.

Ты думаешь, что вышла сухой из воды, да?

Еще не была раскрыта мучительная тайна фотографий, а вот теперь и записка. Это уже было чересчур. Интересно, кто хотел таким образом ее, Клеманс, напугать? Кто бы он ни был, ему это удалось. Дрожащими руками скомкав записку, Клеманс бросила ее в корзину для бумаг. Затем снова посмотрела на пачку фотографий. Разложила их на туалетном столике, надеясь найти ключ к разгадке, хоть что-то, способное указать на отправителя фотографий. А самое важное – объяснить почему. Фотографий было восемь. На двух была запечатлена их старая нарядная французская вилла, на одной – сгоревший кабинет отца, на остальных – фруктовые и другие сады, включая тот, где находился колодец. И как Клеманс ни старалась стереть из памяти прошлое, ее разум отказывался это сделать.

И хотя Патрис Калье ни словом, ни жестом не намекнул, будто он что-то знает о пожаре, после его появления в касбе Клеманс потеряла покой. У Патриса, которому перевалило за семьдесят, были все те же бесстыжие глаза – глаза человека, способного при первой возможности переступить черту. До крови прикусив щеку, Клеманс еще раз вгляделась в фотографии и вспомнила, каким он был ребенком. Одиноким. Неприятным. Навязчивым. Клеманс пока не имела ответа, кто мог прислать те фотографии. А вдруг это все-таки он? Что, если он пришел по ее душу? Внезапно ей стало нехорошо.

Она остро нуждалась в близком человеке, в ком-то, кто любил бы ее так, как ей хотелось. В ком-то, кому она могла бы доверить свои ужасные секреты и кто смог бы утешить ее, сказав, что все образуется. Но, когда у Клеманс появился такой шанс, страх помешал ей им воспользоваться. В тот момент она была холодной, одинокой и так отчаянно стремилась скрыть правду, что оттолкнула единственного мужчину, в которого позволила себе влюбиться. Сейчас она жалела, что не может обратить время вспять.

Клеманс выгнула спину и повращала плечами, чтобы снять напряжение от засевшего внутри упорного страха. Чем сильнее она пыталась подавить боль прошлого, тем сильнее та становилась. Боль притаилась в засаде, чудовищная и пугающая. Клеманс отчаянно боролась не только за сохранение здравости рассудка, но и за банальное выживание и теперь боялась потерять контроль, если прошлое ненароком выплывет наружу. Освобождаясь от тягостных воспоминаний, она убрала фотографии в конверт, а конверт спрятала в ящик туалетного столика. Никаких зацепок. Никаких ключей к разгадке, и тем не менее Клеманс была абсолютно уверена, что фотография сгоревшего кабинета отца была неким адресованным ей посланием.

Тем временем из Марракеша вернулся Ахмед. Он отвел Клеманс во внутренний дворик, где резкий аромат цитрусовых деревьев смешивался со сладким запахом роз и жасмина. Отдав пакет с лекарством для Мадлен, за стаканом свежевыжатого апельсинового сока, приготовленного Надией, Ахмед рассказал о дорожной аварии, в которую попала Викки.

– Так ты говоришь, это была просто авария? – уловив нотки сомнения в его голосе, нахмурилась Клеманс.

– Нет, мадам. – Ахмед на секунду замялся. – Похоже, автомобиль специально столкнули с дороги.

– Боже правый! Что мне нужно сделать?

– Викки в порядке. Пара царапин. И все.

Клеманс почувствовала непреодолимое желание съездить к внучке. Но хорошо ли так часто оставлять одну больную мать? Клеманс любила по вечерам сама мыть ее, а потом сидеть рядом, тихонько напевая колыбельную. А что, если все-таки оставить Мадлен? Нет, невозможно чуть что срываться в Марракеш. Викки должна научиться быть независимой, к тому же за ней зорко приглядывает Этта. И все-таки Клеманс терзали сомнения. То, что автомобиль столкнули с дороги, не могло быть простой случайностью. Однако кто мог такое сотворить и зачем?

– Полагаю, мне нужно туда съездить, – вздохнула она.

– Утро вечера мудренее, – ответил Ахмед. – Почему бы вам не отложить все до завтра? Если Викки что-то потребуется, Этта за ней присмотрит.

На следующий день Клеманс буквально не находила себе места. Она кое-как прополола газон и с трудом заставила себя обрезать разросшуюся жимолость, но вскоре сдалась и, налив себе чашку крепкого кофе, села почитать роман Джона Фаулза «Волхв». И хотя триллер о молодом англичанине, принявшем предложение стать учителем на отдаленном греческом острове, был вполне увлекательным, роман не зацепил Клеманс, поскольку в глубине души она не переставала волноваться, действительно ли с внучкой все в порядке.

Она отложила книгу и встала, окинув взглядом полированное золото омытых солнцем стен дворика. Мадлен спала на шезлонге в тени у фонтана. Звуки струящейся воды действовали на нее успокаивающе. И все же Клеманс решила увести мать в дом.

Поручив старушку заботам Надии, Клеманс неторопливо обошла свои владения, любуясь невероятно голубым небом и словно выцветшими на его фоне горами, а когда палящий зной стал совсем нестерпимым, удалилась к себе, так и не восстановив душевного равновесия. Нет, она должна поехать в Марракеш. Другого выхода не было.

Приехав в риад, Клеманс познакомилась с кузиной Викки и тут же поймала себя на том, что не может отвести глаз от этой сногсшибательной девушки.

– Привет! – задыхающимся голосом произнесла Беатрис. – Я так счастлива с вами познакомиться! Какая ужасная история с той самой аварией! Поверить не могу. А вы как думаете? Я говорила Викки, причем неоднократно, что ей следовало…

– Давайте забудем об аварии, – поспешила вклиниться в разговор Викки.

– Как бы там ни было, – вздохнула Клеманс, – действительно ли автомобиль восстановлению не подлежит?

– Точно не знаю, но думаю, Джимми пытается его починить.

– А-а-а… так это желтый «ситроен» Джимми Петерсена. Я видела эту машину в городе.

– Она самая, – кивнула Викки. – А вы знаете Джимми?

– Разве что чисто внешне.

– Ну ладно, хватит о грустном. Мы собираемся отправиться за покупками, пока еще не слишком жарко. Может, составите нам компанию? – Замявшись, Викки смущенно добавила: – Хм… Ужасно глупо, что я не спросила раньше, но как мне вас называть? Grand-mère звучит слишком официально.

– Можно просто Клеманс.

Довольная столь быстрым выздоровлением Викки, Клеманс мысленно сравнила двоюродных сестер, гадая, какие внешние признаки, сходные с теми, что были у Беатрис, Викки унаследовала по материнской линии, а какие – от своего отца Виктора, а значит, и по ее, Клеманс, линии.

Викки вывела бабушку из задумчивости, дотронувшись до ее руки:

– Мы собираемся купить шляпу и шарф, подходящий к оранжевому платью Беа. Вы не могли бы помочь нам с выбором?

Несмотря на переживания по поводу безопасности внучки, Клеманс обнаружила, что в обществе молодежи и сама словно становится моложе. И не то чтобы ей хотелось вернуть прошедшие годы, но насладиться сиянием молодости было очень заманчиво. Беатрис, заражавшая своим детским энтузиазмом, вскоре нашла шляпу, а также «безумно клевый» голубой шарф в цветочек, который, воспользовавшись наличием дефекта – рисунок повторялся не совсем правильно, – купила за полцены, отчего пришла в бурный восторг.

День выдался, как всегда, жарким, и Клеманс заметила, что, по мере того как они переходили от прилавка к прилавку, непрерывный поток слов Беатрис стал потихоньку ослабевать. Уже на обратном пути к центральной площади они увидели Ахмеда. Викки радостно помахала ему, но у кузины не осталось сил даже на это. Она уныло плелась сзади, непрерывно жалуясь на внезапную головную боль.

– И в самом деле, Беа, а можно хоть минуточку помолчать? – раздраженно пробормотала Викки.

– У меня болит голова. Я не привыкла к такой дикой жаре. Ты могла бы проявить больше сочувствия.

– Беатрис, я тебе не нянька. Если ты нуждаешься в сочувствии, надо было оставаться в Девоне с тетей Флоранс и дядей Джеком.

– Надо было. Теперь я жалею, что не осталась, – насупилась Беа.

Клеманс, мысленно улыбнувшись их перепалке, повернулась к девушкам.

– Как насчет того, чтобы выпить по чашечке кофе? – спросила она, а когда Викки сообщила, что у Беа болит голова, сочувственно сказала: – Ах, бедняжка! Тогда Ахмед отведет Беатрис домой и купит по дороге аспирин. Беатрис, тебе следует пить побольше воды. Ну а мы с Викки тогда пойдем в «Кафе де Франс». Ну как, вы согласны?

На площади Клеманс усадила Викки за столик под тентом снаружи кафе, сделала заказ и, когда официант принес на серебряном подносе кофе глясе и миндальные круассаны, стала смотреть, как внучка, поглядывая по сторонам, жадно поглощает миндальное лакомство.

– Вкуснотища! – Викки сделала глоток кофе и добавила: – И кофе тоже.

– И все благодаря местному мороженому, которое они туда кладут.

Какое-то время они сидели молча. Викки, продолжая жевать, разглядывала прохожих. Несмотря на жгучее желание подробно расспросить внучку о ее жизни во Франции, Клеманс чувствовала себя не в своей тарелке. Виктор, о котором она никогда ни с кем не говорила, незримо напоминал о себе, и у нее невольно возникал вопрос: какую часть правды можно открыть без ущерба для себя?

– Насколько я понимаю, тебе не терпится узнать мою историю, – взглянув на внучку, наконец решилась она. – У нас еще будет на это время.

Она не успела продолжить, так как к их столику подошел импозантный седовласый мужчина.

– Прошу прощения за вторжение, – улыбнулся мужчина.

Клеманс вздрогнула. Она надеялась, что та встреча станет последней.

– Значит, ты еще не уехал? – ледяным тоном спросила она.

– Нет, как видишь.

Она судорожно сглотнула, уповая на то, что он не заметит ее нервозности.

– Викки, это Патрис Калье. Он француз, как и мы с тобой.

– Бывший капитан французской армии, – просияв, уточнил он. – Я много лет провел вдали от этих мест, но недавно решил вернуться в Марокко. Утрясти кое-какие дела, так сказать. Викки, весьма рад знакомству. – (Викки слегка наклонила голову.) – А что привело вас в…

Но Клеманс не дала ему договорить.

– Так ты у нас теперь фотограф-любитель? – спросила она, заметив висевшую у него на шее камеру.

Была ли тут связь с теми фотографиями? Неужели была?

– Ах да. Это мое хобби. Но последние несколько лет я был арт-дилером.

Клеманс посмотрела на часы и произнесла, не глядя Патрису в глаза:

– Боже мой! Патрис, прошу меня извинить. – Она поспешно встала и протянула руку Викки, которая, отодвинув стул, тоже поднялась. – Я совершенно забыла, что у нас с Викки срочное дело. Мне очень жаль.

У Патриса на губах застыла улыбка.

– Тогда в другой раз, – с легким поклоном сказал он. – Еще раз прошу прощения, что помешал. Был очень рад еще раз встретиться с тобой, Клеманс, и познакомиться с вами, Викки.

После того как Патрис удалился, Клеманс, у которой вконец расшалились нервы, стремительно зашагала прочь от кафе, не отдавая себе отчета, что идет слишком быстро.

– Помедленнее, пожалуйста! – взмолилась Викки. – Слишком жарко для такой быстрой ходьбы.

Клеманс замедлила шаг и, не удержавшись, окинула взглядом площадь: проверить, ушел ли Патрис.

– У вас все в порядке? – забеспокоилась Викки. – Вы почему-то заторопились.

– Все отлично. Просто сегодня я была не настроена общаться с Патрисом.

– Да? А я думала, он ваш друг.

Клеманс выдавила улыбку и, замявшись, сказала:

– Не совсем.

– Он вам не нравится, да?

Клеманс стало не по себе, но она справилась:

– Ах, да ничего такого особенного. Отнюдь. Все дело во мне.

Викки с прищуром посмотрела на бабушку:

– Вы что, когда-то были с ним… ну… вы понимаете?

Клеманс, пропустив вопрос мимо ушей, повернулась и пошла дальше.

– Пожалуй, нам стоит подняться на крышу риада. Иногда полезно почувствовать, что ты посреди бескрайних просторов, – бросила она через плечо.

Когда они вернулись в риад, Клеманс провела Викки уже по другой, зигзагообразной лестнице, выходящей на крышу дома и в тайный сад Этты. Под сенью сплетенного бамбука Этта создала крошечный розовый рай, где люди и растения могли наслаждаться прохладой раннего утра, хотя сейчас уже стало слишком жарко.

Из сада открывался вид на сотни плоских разноуровневых крыш, выглядевших так, будто они все соединены между собой. Отсюда нельзя было разглядеть улицы внизу, но можно было увидеть глубокие тени и услышать смех и звук голосов. Над риадами возвышались минареты, а внизу носились ласточки, хватавшие добычу прямо в полете. На некоторых крышах женщины развешивали выстиранное белье или сплетничали, и ни одного мужчины в поле зрения. Вдалеке покачивались на ветру пальмы, над изрезанной местностью нависали Атласские горы.

– Вы говорили, что совершили со своей матерью сделку, – внезапно произнесла Викки.

Клеманс сделала глубокий вдох. Викки права. Ничего не поделаешь, нужно отвечать за свои промашки.

– Ах да. После рождения сына я тяжело заболела. Моя мать заплатила Жаку за то, чтобы он увез моего ребенка во Францию. Видишь ли, Жак был наполовину французом, наполовину марокканцем. И так как Марокко тогда находилось под протекторатом Франции, Жак сумел туда переехать. Я была не замужем и не могла оставить ребенка.

– Ой, я понимаю. Но в чем заключалась сделка?

– На самом деле это не было в прямом смысле сделкой. Я не совсем точно выразилась. Мама сказала, что обо всем позаботится, если я не стану поднимать шум.

Викки недоверчиво смотрела на бабушку широко раскрытыми глазами:

– И вы согласились?

– Я ведь уже сказала, что тогда очень тяжело болела. Лежала в бреду. У меня не оставалось выбора, – вздохнула она и едва слышно добавила: – Без меня ему было лучше.

– Что вы сказали? – с подозрением в голосе спросила Викки.

– Ничего. Не имеет значения. Другие времена, другие нравы. – Она сделала паузу. – Хотя, возможно, нет. Даже сейчас иметь внебрачного ребенка неприлично, несмотря на всю так называемую эмансипацию. – Тем временем дверь на крышу открылась, и к ним присоединилась Этта; Клеманс с улыбкой протянула ей руку. – Викки, Этта – моя самая старинная подруга в Марракеше. Много лет назад она поселила меня в той самой квартире, в которой сейчас живешь ты.

– В те дни твоя бабушка была испуганной маленькой девочкой.

И неудивительно, подумала Клеманс. Даже по прошествии стольких лет она отчетливо слышала голос отца: «В следующий раз мы сбросим ее в колодец».

– Этта, я никогда не была маленькой, – возразила она с вымученной улыбкой.

– Возможно, и нет. Но ты до смерти боялась отца.

– В те дни я была психологически сломлена. – Клеманс сжала руку подруги.

Этта была отчасти в курсе истории Клеманс, но держала язык за зубами и никому не обмолвилась о том, что та сменила имя Адель Гарнье на Клеманс Петье. Однако Этта совершенно точно не знала, что на самом деле произошло тогда в Касабланке.

– Викки, – продолжила Клеманс, – ты должна понимать, что мы тогда жили в тяжелые времена. Ведь я родилась в тысяча восемьсот девяносто втором году. Женщины считались собственностью мужчины – главы дома, который полностью контролировал их жизнь. У нас не было права голоса, да и вообще никаких прав, хотя у Этты все сложилось несколько по-другому.

– Как? – удивилась Викки.

– Я была богатой молодой вдовой. И могла делать все, что заблагорассудится, при условии больше не выходить замуж.

– И вы больше не вышли замуж! – ахнула Викки. – Неслабо.

Миниатюрная Этта громко расхохоталась:

– А разве нет? Ну ладно, здесь становится слишком жарко. Давайте спустимся в сад. Там, в тени под деревьями, нас ждет мятный чай.

– У меня такое чувство, будто я уже была в Марокко раньше, – сказала Викки, когда они спустились в прохладный внутренний дворик.

– Может, это из-за твоего родства с Жаком? – предположила Клеманс.

– Но в Дордони Жак казался самым настоящим французом. Он вообще никогда не упоминал Марокко.

– Как я уже говорила, когда французы управляли Марокко, Жак рос во франкоязычной среде. И поскольку он наполовину француз, да к тому же светлокожий, то, должно быть, легко получил французские документы и провел оставшуюся часть жизни, позиционируя себя как стопроцентный француз.

Клеманс видела, что внучка сгорает от любопытства и жаждет узнать подробности, но ей хватило такта оставить дальнейшие расспросы.

– А Клеманс рассказала тебе о Тео Уиттакере? – Этта повернулась к Викки. – В свое время он сделал твоей бабушке предложение.

Викки лишь молча покачала головой.

Клеманс сдержанно улыбнулась и направилась к двери.

Глава 12

Викки

Ранним вечером их маленькую квартирку омыл жидким золотом солнечный свет, быстро превратившийся в густой полумрак, и девушкам пришлось включить лампы. Под проникавшие в окна меланхоличные звуки флейты Викки выбирала себе наряд для долгожданной вечеринки в Пальмераи. В честь этого мероприятия она надела серебряные серьги-кольца и бледно-зеленый кафтан, кислотный цвет которого выгодно подчеркивал ее бездонные карие глаза и каштановые волосы. Беа, колебавшаяся больше часа, в результате остановилась на оранжевом платье, которое изначально и планировала надеть.

– Merde! – убив комара, выругалась Викки. – Ну все, пошли.

Этим блистательным вечером кузины уже издалека услышали доносившуюся с площади настойчивую барабанную дробь и громкое шипение жарившегося на углях мяса. Рука об руку они вышли на площадь, и вскоре Викки увидела Джимми, сидевшего в одиночестве возле какого-то занюханного кафе.

Беа чуть отстала, заглядевшись на акробатов, а Викки поспешно подошла к Джимми.

– Ты сумел выяснить, что произошло с Фридой? – понизив голос, спросила она.

Джимми уныло покачал головой:

– Все как воды в рот набрали. А если что-то такое случилось, это наверняка произошло глубокой ночью. Но она пропала. Испарилась. Юсеф тоже. Вероятно, они кого-то очень сильно расстроили. Их дом в Медине разгромили, как и магазин.

– Какой ужас!

– Угу.

– А что насчет таранившего нас автомобиля?

– Без понятия, – передернул плечами Джимми. – Ну что, возьмем такси? Я ждал Тома. Но он как сквозь землю провалился.

– Быть может, он отправился туда раньше нас.

Оглядевшись по сторонам, Викки позвала Беа. И неожиданно увидела бабушкиного знакомого, того самого седовласого мужчину. Он направлялся к ним, широко улыбаясь.

– Привет! – произнес он.

– Привет! Месье Калье, если не ошибаюсь?

– Зовите меня просто Патрис. Собираетесь в какое-нибудь чудное местечко, а?

– Надеюсь, что так. На вечеринку в Пальмераи. Мы как раз хотели поймать такси.

– Я еду туда же. Почему бы мне вас не подбросить? Автомобиль взят напрокат. В общем, ничего шикарного, но все лучше, чем ничего.

– Ой, неужели? Очень любезно с вашей стороны. – Викки сделала паузу, когда к ним неторопливо подошла Беа. – Прошу прощения. Я не представила своего друга Джимми. А это моя кузина Беатрис.

Патрис протянул Джимми руку и, повернувшись к Беа, расцеловал ее в обе щеки:

– Очень приятно познакомиться с вами обоими. Я Патрис Калье.

Беа застенчиво улыбнулась.

Они отправились в путь, и к тому времени, как Патрис доставил молодых людей в Пальмераи, вечеринка была уже в полном разгаре.

– Почему бы вам не пойти с нами? – предложила Викки.

Патрис со смехом отклонил приглашение:

– Боюсь, мои веселые денечки давным-давно прошли. Но вы развлекайтесь и берегите себя.

– Ну ладно. Спасибо, что подвезли.

– До новых встреч. – И с этими словами Патрис уехал.

– А он кажется довольно милым для такого старикана, – заметила Беа. – Откуда ты его знаешь?

– Знакомый моей бабушки. Но она как-то странно себя с ним ведет. По-моему, в свое время у них был роман.

Идея показалась кузинам забавной, и, дружно рассмеявшись, они вместе с Джимми вошли в дом. Пока Джимми разговаривал с хозяином вечеринки, девушки, пройдя через застекленные двустворчатые двери, оказались в благоухающей жасмином волшебной стране. Вокруг фонарей летали десятки мотыльков, в затуманенной шампанским атмосфере ощущался запах гашиша. В первый момент эта картина показалась обеим загадочной, чарующей… и колдовской, если не соблюдать осторожность. Осмотревшись по сторонам, Викки остановила взгляд на расслабленных женщинах в вышитых переливчатых платьях. Женщины курили, слишком громко смеялись, танцевали или, обессилев, лежали на подушках плетеных кресел.

Какой-то мужчина устремил на кузин пристальный взгляд и, улыбнувшись, уверенно направился к ним. Он был высоким, поджарым, с длинными русыми волосами, серыми глазами, на вид лет тридцати с хвостиком.

– Привет! Я Ориель Астор. А кто вы?

Викки поняла, что вопрос адресован кузине, но Беа будто язык проглотила; она нервно крутила на пальцах кольца, бросая до смешного застенчивые взгляды из-под длинных ресниц.

В результате Викки пришлось ответить за них обеих:

– Я Викки Боден, ну а эта безмолвная богиня – моя кузина Беатрис.

– Француженки?

– Я – да, а Беа почти стопроцентная англичанка.

– Но не совсем, – рассмеялся Ориель. – Ну ничего, мы ей это простим. Марокко по-прежнему является местом встречи путешественников со всех концов света.

– Я тут, – подняв голову, сказала Беа.

В отличие от кузины, глаза которой сияли восторгом, Викки отнюдь не впечатлили развязные манеры мужчины. Да и вообще, что за имя такое – Ориель?

– Беа, вы выглядите потрясающе! – произнес Ориель. – Не возражаете, если я вас пофотографирую? Я фотограф.

«Кто бы сомневался?» – подумала Викки, заметив, что Беа прикусила губу. Викки пока оставалось только мечтать о том, чтобы попасть в мир этих блестящих гламурных людей, но, если посмотреть правде в глаза, Беатрис уже была для них своей, причем настолько, что Викки даже не снилось.

– Пойдемте, я познакомлю вас с народом, – сказал Ориель. – Послушайте, к нам уже присоединился Билл Уиллис. Он дизайнер-декоратор, приятель Жана Пола Гетти. Кстати, а вы чем занимаетесь?

– Мы обе в модной индустрии, – ответила Викки, бросив на Беа выразительный взгляд. – Я дизайнер, а Беа – модель.

Что, конечно, лишь наполовину соответствовало истине.

– Ну хорошо, Беа. При удачном раскладе, думаю, вы станете моей следующей марокканской жертвой. – Заметив испуганное лицо девушки, Ориель расхохотался. – Иными словами, моей музой!

Ориель представил кузин своим друзьям, настолько впечатлив тем самым Беа, что бедняжка боялась открыть рот. Викки же пошла дальше – в любом случае никто не проявил к ней особого интереса, – чтобы поближе рассмотреть сказочные струящиеся платья и китайские фонарики, развешенные между деревьями. Запах марихуаны становился все гуще – здесь пахло травкой гораздо сильнее, чем на любой лондонской вечеринке, на которой побывала Викки, – что не могло не нервировать, ну а в остальном все было просто волшебным. Кто-то из гостей раскачивался под звуки «Go Now» в исполнении «The Moody Blues», а кто-то, укрывшись в фиолетовом полумраке, вел заумные и бессмысленные, с точки зрения Викки, разговоры.

А потом, словно почувствовав, где он может быть, Викки увидела его: высокого, красивого, длинноволосого, с пробивающейся бородкой, в белом кафтане. Викки, едва дыша, смотрела на мужчину, одетого еще более элегантно, чем она себе представляла. Ив. Всем остальным было не понять, как она жаждала этой встречи и что значил для нее Ив Сен-Лоран. По мере того как она находила все больше фактов об этом человеке, написание диссертации постепенно стало для нее делом всей жизни. Например, тот факт, что он переехал из Алжира в Париж, где встретил Кристиана Диора и начал работать на него. Или тот факт, что Ив Сен-Лоран сравнительно недавно учредил свою марку одежды. Или тот факт, что в 1962 году[8] его женский смокинг наделал много шума. Викки, конечно, подобные вещи совершенно не подходили, но вот Беа в смокинге наверняка произвела бы фурор. А недавно разнесся слух о том, что, вдохновленный колоритом Марракеша, Ив Сен-Лоран разрабатывает новую линию одежды. Отчасти это и побудило Викки приехать. И вот сейчас у нее появился шанс воплотить в жизнь давнишнюю фантазию: она покажет ему эскизы, а он будет настолько впечатлен, что сразу пригласит перспективного молодого дизайнера в свою студию. А ее бывший Рассел, этот сраный говнюк, пусть удавится!

– Это он? – шепотом спросила присоединившаяся к ней Беа. – Это Ив? А с кем он разговаривает? Она просто невероятная, да?

Викки бросила ревнивый взгляд на женщину с длинными густыми волосами, сильно накрашенными глазами, в блузке с оборками в крестьянском стиле, пышной ярко-красной юбке, с бусами на шее, хипповыми браслетами на запястьях и лентой с серебряными колокольчиками на лбу. Потрясающая женщина, хотя по сравнению с Беа немного неестественная.

– Талита Пол. По-моему, ее зовут именно так, – едва слышно произнесла Викки. – Подружка Жана Пола Гетти. А вот кто другой мужчина, я точно не знаю.

– Как по-твоему, она красивее меня? – прошипела Беа.

– Ой, я тебя умоляю! Красивее тебя никого нет.

– Ты это просто так говоришь. – Беа поцеловала кузину в щеку.

Викки, чувствуя, как пульсирует кровь в висках, отчаянно пыталась набраться храбрости и уже ничего не слышала. В результате она сделала пару шагов вперед, остановившись рядом с Ивом.

– Я восхищаюсь вашей работой… – Волнение мешало ей говорить.

Его красота ошеломляла. Он был похож на сияющее божество в белых одеждах. У Викки в голове вдруг возникла зияющая пустота, тем не менее она умудрилась выдавить:

– Вас вдохновляет Марокко?

– А кого нет? – слегка пожал он плечами.

Онемев от смущения, Викки почесала в затылке. Она судорожно пыталась вспомнить, что собиралась сказать.

Ив Сен-Лоран уставился на девушку, словно не понимая, почему она все еще здесь, но, немного смягчившись, поддержал разговор:

– Меня возбуждает этот невероятный цвет – синий, оранжевый – и сияющий свет. – (Викки кивнула, не в силах преодолеть страх и растерянность.) – Было приятно познакомиться. – С этими словами он повернулся к своим спутникам.

– Хм… Я только что получила в Лондоне диплом модельера, – выпалила Викки. – И надеюсь работать в Париже.

Он оглянулся на девушку со сдержанной полуулыбкой:

– Ах так… Тогда, быть может, мы когда-нибудь встретимся снова.

– Да. Я могла бы показать вам свои эскизы. – Она начала рыться в сумке. – На самом деле у меня есть…

– Прошу прощения, но нам уже пора уходить, – посмотрев на часы, перебил ее великий дизайнер. – Но вы должны как-нибудь встретиться с моей ассистенткой. Она у меня ходячий справочник. С удовольствием расскажет вам, с кем можно связаться, и вообще.

Викки вспыхнула и попятилась, когда он махнул рукой своим друзьям. Они ушли всей компанией, и она проводила их глазами, обреченно глядя на то, как Ива Сен-Лорана проглатывает толпа.

Беа снова присоединилась к Ориелю, и Викки побрела прочь одна, ругая себя на чем свет стоит за то, что не рассказала Сен-Лорану о диссертации, не успела оперативно вытащить эскизы моделей и позволила ему уйти. Она упорно стремилась достичь сияющих вершин, и, если бы Ив Сен-Лоран дал ей точку опоры, это стало бы залогом успеха. В чем Викки не сомневалась. Потому что Рассел не только отверг ее любовь, несмотря на то что они целых восемь месяцев спали вместе, но и, будучи признанным дизайнером, отказался открыть для нее дверь в мир моды.

– Дорогая, – сказал этот ублюдок, – твои модели довольно симпатичные, но ты никогда не станешь звездой. Так, серединка на половинку.

– Я получила диплом с отличием.

– Что в лучшем случае делает тебя компетентной. А в худшем – посредственной. Короче, тебе никогда не стать… – он пожал плечами, – Андре Куррежем или Пьером Карденом.

Она тогда долго плакала, спрятавшись в его ванной, чтобы он не понял, как сильно ее обидел. Значит, ей придется добиться успеха в Париже, причем не только в аспирантуре при школе Синдиката высокой моды, где Ив Сен-Лоран тоже учился, но и во французской индустрии моды. У нее просто не было другого выхода.

И вот сейчас, немного потоптавшись на танцполе, Викки села на скамью отдышаться. Она по-прежнему чувствовала себя подавленной, и теперь вся эта бьющая в глаза роскошь стала казаться мишурным блеском. В глубине сада огней было намного меньше, тем не менее ей удалось идентифицировать по ярко-рыжим волосам своего нового друга Джимми, который направлялся в ее сторону с закусками и парой банок пива.

– Я подумал, что ты, наверное, голодная, – сказал он.

Викки улыбнулась, взяла пиво и немного подвинулась, освободив место для Джимми. Еда всегда помогала ей облегчить боль от ударов судьбы. Они сидели и молча ели оливки, аппетитные круассаны с марокканскими колбасками мергез. Здесь, в Марокко, невозможно было найти угощение, обычное для лондонских вечеринок. Никаких тебе кусочков ананасов, сыра на шпажках, непременного «Матеуш розе» или «Чинзано».

– Кто этот парень с кислой физиономией? – прошептала Викки, кивнув на длинноволосого мужчину, пьяно раскачивавшегося возле дерева в нескольких ярдах от них.

– Это Джорджо. Его только что уволил Ив Сен-Лоран.

– Ни фига себе! А что он натворил?

– Точно не знаю. Наверное, просто слегка зарвался. Тем не менее ему велели забирать из студии свое барахло и выкатываться.

Викки надкусила второй круассан, и в разговоре наступила короткая пауза.

– Я хотела бы выяснить, что случилось с Фридой. Ты уверен, что никто ничего не знает?

– Угу.

– Итак, а что ты реально делаешь в Марокко? – вытерев рот тыльной стороной ладони, поинтересовалась Викки. – Ты вроде говорил, что был активистом.

– Да, – вздохнул Джимми. – У меня есть год, чтобы определиться, то ли начать работать в семейной фирме, то ли попробовать стать известным писателем.

– А что за семейная фирма такая?

Джимми нахмурился и принялся ковырять землю каблуком.

– Все почему-то спрашивают меня о фирме, и никто – о моем писательстве.

– Прости… Послушай, ты, конечно, не видел, куда ушла Беа, а? – спросила Викки.

– Видел. Она ушла с тем американским фотографом. Напыщенная задница.

– Как – ушла?!

Викки не верила своим ушам. По крайней мере, Беа могла бы предупредить, что уходит.

– Красивая девушка, да? – ухмыльнулся Джимми. – Потрясающая! Самая настоящая серна. Ноги от ушей, как у Джин Шримптон.

Викки округлила глаза. Несмотря на беспокойство за кузину, она вдруг почувствовала укол ревности.

– На самом деле Беа ужасно инфантильная. И жутко безалаберная.

И где, спрашивается, была ее голова?! Ведь она абсолютно ничего не знала об Ориеле, не говоря уже о том, можно ли ему доверять. Викки не думала, что он способен обидеть Беа, но он был слишком нахрапистым, а Беа – слишком доверчивой. А тетя Флоранс никогда не простит племяннице, если Беа попадет в беду… Хотя что можно сделать прямо сейчас?

Она вздохнула и встала:

– Если моя кузина действительно ушла, а тебе в любом случае уже не найти Тома, может, проводишь меня домой? Если, конечно, ты не слишком пьяный.

Когда Джимми поднялся со скамейки, то незаметно вытащил из сумки через плечо пистолет и сунул его в карман пиджака.

– Господи, Джимми! Ты что, всегда берешь с собой ствол на вечеринки?

– А ты нет?

Джимми улыбнулся Викки, и она, не удержавшись, улыбнулась в ответ. Нет, но ствол! Интересно, зачем он ему? Ей стало не по себе.

– Моя мама любила говорить, что всегда нужно быть готовым к худшему. – Джимми осторожно пихнул Викки в бок локтем.

Викки покачала головой:

– Когда моя мама так говорила, мне казалось, она имеет в виду чистое нижнее белье.

Джимми отвез Викки домой, на прощание чмокнув в щеку. Викки поднялась в свою квартирку, включила свет и кинула вещи на пол. Проклятье! Проклятье! Проклятье! Общество Джимми помогло ей немного развеяться, однако, оставшись одна, она снова пала духом. «Возможно, мне следовало его поцеловать», – подумала она.

Заунывный призыв муэдзина к молитве только еще больше нагонял тоску. Викки вспомнила свой прежний страх одиночества, страх пустой квартиры в ее бытность в колледже в Лондоне и одиноких субботних вечеров, когда остальные шли в паб, а также ощущение ущербности из-за полного отсутствия друзей во время коротких каникул. При всем при том она хорошо понимала, что сама во всем виновата. Она держалась особняком, отталкивала людей, отклоняла их приглашения, делая вид, будто ей никто не нужен. Считала себя лучше других. И все ради того, чтобы кто-нибудь – упаси господи! – не задел ее чувств. За исключением того случая, когда ее отверг Рассел, она сама всех отвергала и в результате долгие годы жила с подспудным ощущением тщательно сдерживаемого страдания.

Викки посмотрела на открытый альбом и взялась за карандаш, но остановилась, чтобы бросить взгляд на темный внутренний двор и послушать пение птиц на деревьях. После чего попыталась мысленно воспроизвести вышитые геометрические и абстрактные узоры платьев, которые видела на сегодняшней вечеринке. В этих орнаментах, несомненно, чувствовалось сильное влияние арабской культуры. Викки снова принялась за эскизы, однако мысли, словно сорвавшиеся с цепи, безумным вихрем крутились в голове. Несмотря на все усилия делать вид, будто ничего страшного не произошло, с тех пор как она заглянула в окно разгромленного магазина Фриды и увидела в стекле отражение жуткого лысого мужика, ничто в этом мире больше не казалось нормальным.

Глава 13

У тебя все в порядке? – Беа, прищурившись, вгляделась в лицо Викки. – Ты выглядишь слегка…

– У меня все хорошо, – сердито оборвала кузину Викки. – Не суетись. Который час?

– Примерно два часа ночи.

На самом деле Викки спала совсем мало. Ей снились отрубленные засоленные головы на пиках перед дворцом паши. А когда в ночном кошмаре мертвые головы открыли глаза и заговорили, Викки проснулась в холодном поту, насквозь пропитавшем тонкую хлопковую пижаму.

Викки свесила ноги с кровати:

– Боже мой! Я ужасно хочу есть.

– Тебе следовало поехать с нами, – сказала Беа. – Там была шикарная жратва. Ориель взял меня с собой в колониальный дом в окружении пальм, где находится студия Ива Сен-Лорана, хотя сам он живет в Медине Марракеша. В доме есть портик с балконом над ним… ну… ты понимаешь, совсем как у тебя во Франции. Балкон освещался свечами, и окна первого этажа – тоже. Волшебное зрелище. Угадай, кто там был?

– Без понятия… Мик Джаггер?

Подняв брови, Беа бросила на Викки многозначительный взгляд:

– Бери выше.

– Кто?

– Сам Ив Сен-Лоран. С вечеринки он отправился прямо туда.

– Ну почему, почему я такая невезучая?! – простонала Викки.

– Там у одной девицы была целая куча разноцветных браслетов на лодыжке. Мне срочно нужно обзавестись точно такими же. Кстати, я вернулась с подарками. – Бормоча что-то себе под нос, Беа принялась рыться в своей огромной сумке и в результате с веселым хихиканьем вытащила оттуда бутылку. – На, возьми.

Она передала бутылку Викки, которая, посмотрев на этикетку, вытаращила глаза:

– Водка?

– Я ее свистнула.

– Мы вполне можем позволить себе купить на черном рынке бутылку водки.

– Не злись! Получить бутылку задаром куда прикольнее. В любом случае, там их навалом. – Затем Беа протянула кузине что-то, завернутое в тот самый голубой шарф. – А вот еще. Я подумала, тебе понравится.

Положив бутылку, Викки встала, чтобы взять сверток. Она развернула шарф и, нахмурившись, принялась торопливо листать альбом для рисования, оказавшийся внутри. И уже через секунду бросила его на кровать, словно раскаленный уголь.

– Черт побери, Беа! Что ты натворила?!

Хорошенькое личико Беатрис моментально вытянулось.

– Я… это позаимствовала. Кто-то оставил мастерскую открытой. Там были мольберты, чертежные доски и огромный письменный стол. Альбом просто лежал на столе. Вот я и решила взглянуть. Но потом услышала, как кто-то идет по коридору, и запаниковала.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну… я сунула альбом в сумку и спряталась за письменным столом.

– А почему ты не положила альбом на место, когда все ушли?

– Наверное, так и нужно было сделать. Но я просто бросилась бежать.

Викки покачала головой. Это просто невероятно! Ей осточертело быть здравомыслящей и беспроблемной, тогда как Беа была и будет гламурной дурехой.

– Я подумала, что смогу вернуть альбом позже. – Беа умоляюще посмотрела на кузину.

– Беа, взгляни на даты. Показ уж совсем на носу. – Викки опустилась на край кровати и осталась сидеть, раздраженно качая ногой.

– Кто-то говорил, что он курировал работу стажера. Вот я и решила… Да и вообще, я была под градусом, – уныло уставившись в пол, сообщила Беа.

Разочарование, одиночество, зависть, слившись воедино, превратились во взрывоопасную смесь.

– Какой, к черту, стажер! Посмотри на инициалы! – разъярилась Викки, тыча пальцем в буквы. – Разуй глаза! ИСЛ.

– Боже мой! Прости, пожалуйста, – нервно почесываясь, выдавила Беа.

Викки сжала руки в кулаки. Разве после такого кто-нибудь сможет отнестись к ней серьезно?

– Нет, я удивляюсь! Беа, ну как можно быть такой идиоткой?!

– И что мне теперь делать?

– На это большого ума не надо. Если он вычислит, кто украл альбом… – (У Беа вытянулось лицо.) – Ты реально не имеешь ни малейшего понятия… – начала Викки, но тут на нее накатило, комом засевшая в горле обида мешала дышать, выходка Беа наверняка все разрушит и, возможно, навлечет на них большую беду.

– Прости, – повторила Беа и заплакала, выпятив нижнюю губу.

– Merde! – пробормотала Викки. – Дерьмо! Дерьмо! Дерьмо!

Она подобрала с пола подушку и шваркнула ею о стенку, к которой прислонилась Беа. Подушка снова упала на пол.

В комнате повисла напряженная тишина. Слышалось лишь тиканье маленького будильника. Наконец Викки перевела дух и сказала:

– Ты должна отнести альбом назад. Это преступление. Здесь последние эскизы моделей.

– Меня арестуют?

– Возможно.

– И посадят в марокканскую тюрьму? Викки, пожалуйста! – взвыла Беатрис.

Викки стиснула зубы. Ей было бы куда лучше одной. Какого черта она уговорила кузину приехать в Марокко?!

– А мы можем сделать вид, будто нашли альбом?

– Мы… Беатрис? Ты хотела сказать: «Я».

Беа, заливаясь слезами, соскользнула по стене на пол и села, подтянув коленки к подбородку.

– Боже мой! Боже мой! – причитала она.

– Дай мне подумать, – немного оттаяв, сказала Викки.

Она присела на корточки рядом с Беа и, опасаясь вспугнуть зародившуюся идею, начала напряженно соображать.

Глава 14

Вечером после незамысловатого ужина из хлеба и томатов Викки листала старый журнал «Вог», время от времени поднимая голову, чтобы прислушаться к шуму на улице. Ничего. Только вой кошек, смех случайных прохожих да чьи-то крики. Викки, уставшая от нескончаемого потока слез Беа, жаждала снова выбраться из квартиры и свободно вздохнуть, но выходить одной в столь поздний час было опасно. Изначально возникшую идею пришлось отбросить, а ничего более умного в голову не приходило. Разве что спрятать альбом подальше от дома Этты.

Услышав шаги на лестнице, Викки вскочила и подошла к двери.

– Я ненадолго. Вы наверняка проголодались, да? – сказал Джимми, когда Викки открыла ему дверь. – Меня впустила Этта.

– Умираем с голоду, – облегченно вздохнула Викки.

Слава богу, что это всего лишь Джимми, а не человек, разыскивающий пропавший альбом!

– Вот. Я сам приготовил.

– А что это такое? – Викки потянулась к тарелке, которую Джимми держал в руках.

– Мскута – марокканский апельсиновый кекс. Мне одному многовато, а Том как сквозь землю провалился. Мскута идет со сладким вином, но у меня только пиво.

Викки нарезала кекс, положила всем по куску и в наступившей тишине жадно съела свою порцию.

– Очень вкусно, – с набитым ртом сказала она. – А я и не подозревала, что ты умеешь готовить.

– У меня куча талантов. – Джимми достал из висевшей на плече сумки три бутылки. – И я даже захватил открывашку.

– Если хочешь знать, уж открывашка у нас точно нашлась бы.

– Кто бы сомневался. Итак, девушки, кто-нибудь из вас слышал последние новости?

Викки покачала головой, не переставая жевать, и направилась к раковине сполоснуть жирные пальцы.

– Какие новости? – оживилась Беа.

– Ну… – начал Джимми, придвигая стул. – Вы не поверите. Угадайте, что случилось?

– Умер премьер-министр Англии?

– Гарольд Вильсон умер, да? – спросила Викки, слышавшая лишь конец разговора.

Джимми скорчил смешную рожу:

– Нет. Кто-то украл у Ива Сен-Лорана новые эскизы моделей.

Викки, только-только проглотившая оставшиеся крошки кекса, закашлялась. Джимми постучал ей по спине, а Беа, поспешно соскочив с кровати, принесла стакан воды. Викки, согнувшись пополам, отмахнулась от добровольных помощников.

– Я в порядке, – откашлявшись, сказала она. – Простите. Крошка не в то горло попала.

Викки выразительно посмотрела на Беа и округлила глаза, призывая ее держать рот на замке.

– Что-то не так? – спросил Джимми, заметивший странное выражение лица Викки.

– Ну… так получилось… – начала Беа.

– Кому понадобилось делать подобную глупость? – перебила кузину Викки. – Бред какой-то! Ведь их невозможно использовать.

– Это было сделано, чтобы насолить Иву, – заявил Джимми.

– Что?! – в один голос воскликнули Викки с Беа.

– Эскизы украл тот парень, Джорджо. Которого уволил Ив. Похоже, Джорджо взял альбом, чтобы отомстить. А потом исчез из города, даже не заплатив за квартиру. Теперь не видать ему работы в модной индустрии как своих ушей.

Викки медленно кивнула, пытаясь быстро-быстро соображать.

Беа уставилась на кузину:

– Но я должна…

– Думаю, Иву Сен-Лорану придется начать все сначала, – поспешно заткнула ей рот Викки.

Джимми объявил, что ему нужно проверить, не вернулся ли Том, и смущенно добавил:

– А можно мне забрать остатки кекса? – И, получив разрешение, направился к двери.

Когда его шаги стихли внизу, Викки ошеломленно покачала головой:

– Боже мой! Нет, ты можешь в это поверить?!

Она начала истерически хохотать.

Беа, не сходя с места, станцевала джигу и тоже расхохоталась. На Викки нахлынуло такое невероятное облегчение, что она не могла остановиться и смеялась до тех пор, пока у нее не заболели бока.

– Ой-ой-ой! – стонала она, держась за Беа и жадно ловя ртом воздух. – У меня голова идет кругом.

Достав из буфета два стакана и бутылку водки, Беа налила каждой по полстакана:

– Сейчас это будет весьма кстати.

– А у нас есть апельсиновый сок? – поинтересовалась Викки.

– Немножко осталось.

Водка прошла как по маслу, но Викки показалось мало. Зашкаливающие эмоции – стресс из-за украденного кузиной альбома и сумасшедшая радость по поводу счастливого избавления – требовали выхода. Теперь она, слава богу, сможет снова поговорить с Ивом Сен-Лораном.

– Еще! – Викки протянула кузине стакан. – Сейчас!

– Хорошо-хорошо. – Беа плеснула им еще водки и, когда Викки залпом осушила стакан, заметила: – Ты бы сбавила обороты, так недолго и надраться.

Чувствуя, как огненная вода растекается по жилам, Викки хлопнула себя по бедру и захихикала:

– У тебя лицо все красное и блестящее.

Беа опрометью кинулась к зеркалу, а Викки плюхнулась на диван и закрыла глаза.

– А как нам быть с Джорджо? – спросила Беа и, не дождавшись ответа, добавила: – Его ведь обвинили в том, что сделали мы.

– «Мы?» Мы? – возмутилась Викки и, расплескивая водку, подняла свой стакан. – Налей еще!

– Подвинься. – Беа, захватив бутылку, подошла к дивану, чтобы сесть рядом с кузиной.

– Расслабься, – бросила Викки. – А у тебя есть травка?

– Есть немного. Ориель дал. Я решила приберечь ее для особого случая.

– Сегодня у нас особый случай.

Радостно икнув, Викки принялась петь «You Don’t Have To Say You Love Me»[9], ведь этому ублюдку Расселу, в отличие от самой Викки, не было нужды признаваться в любви.

– Обожаю Дасти Спрингфилд, – заявила Беа, скручивая косячок.

Она села на диван, и Викки положила голову, которая все больше кружилась, на плечо кузине. Так они и сидели, по очереди затягиваясь, в уютной тишине, пока Беа не нарушила молчание:

– Однако альбом по-прежнему у нас.

– Угу.

– А еще этот бедняга Джорджо, – не сдавалась Беатрис.

Викки, изогнувшись, посмотрела на кузину и сказала слегка заплетающимся языком:

– Тогда нужно срочно избавиться от альбома. Который час?

– Около полуночи.

Викки вскочила и показала на дверь:

– Самое время отваливать.

Беа удивленно заморгала.

Викки схватила кузину за руку и потянула за собой к двери. Идея родилась у Викки еще предыдущей ночью, но вызывала сомнения. И вот теперь, после четверти бутылки водки, ей было море по колено.

– Мы оставим альбом там, где ты его нашла.

– Прямо в доме? – испуганно выдохнула Беа.

– Нет. В саду. Вперед, compañera![10]

– Не знала, что ты говоришь по-итальянски.

– Это испанский, дурында. Пошли!

Глава 15

Подогретые алкоголем и травкой, кузины выкатились из риада и выбрались на дорогу.

– Вау! Оно вибрирует. Небо вибрирует! – подняв глаза, воскликнула Викки.

Бархатное ночное небо сплошь усыпали звезды, которые казались особенно яркими в темноте. Хихикая и держась друг за друга, девушки проигнорировали сладковатый запах тмина, поднимавшийся от жаровен Медины, и прошли чуть дальше. Несмотря на позднее время, на улице было по-прежнему жарко и пыльно.

Викки, собравшаяся ехать в Пальмераи на такси, вглядывалась в темноту в поисках машины и, споткнувшись о поребрик, громко выругалась.

– Ну как, что-нибудь есть? – спросила Беа.

– Без понятия. Ни хрена не видно, – ответила Викки, вспомнившая язык Кингс-роуд, которому она научилась в свою бытность в Лондоне.

– Вот облом! Включи фонарь!

– Не нужно. Я вижу дальний свет автомобиля.

К ним подъехало такси. И через полчаса девушки уже были в Пальмераи, где принялись бродить в кромешной тьме по пыльным дорогам в окружении пальм, в ветвях которых обитали миллионы и миллионы жужжащих насекомых.

– Nom de Dieu![11] Ну и глухомань! – Викки вздрогнула, когда какая-то летающая тварь врезалась ей в щеку. – Здесь совершенно безлюдно. Вообще никого нет, кроме этих долбаных кровососов!

– И страшно, аж жуть!

Девушки захихикали, хотя посреди ночи зловещие пальмы наводили страх. Единственными источниками света были луна и маломощный фонарик Викки. Они прошли мимо пары призрачных, пустых французских вилл, где в воздухе стоял приторный до тошноты аромат жимолости.

«Я слегка пьяная», – подумала Викки.

– Я вся чешусь, – пожаловалась Беа. – Эти комары меня доконали.

Внезапно у них за спиной раздался громкий треск. Девушки оцепенели. «Тут может водиться что угодно!» – ужаснулась Викки. Она окаменела, по спине побежали мурашки. Скорпионы? Гигантские пауки? Ради бога, только не ядовитые змеи! Почему она раньше не поинтересовалась? Она развернулась и прислушалась. Здесь наверняка обитали самые различные живые существа, но луч фонарика высветил лишь одинокую собаку и тучи больших и маленьких мотыльков.

– Проклятье! – охнула Викки.

Они продолжали искать нужное место, перепрыгивая через стволы поваленных деревьев и натыкаясь на кусты.

– Ой! – взвизгнула Беа. – Ненавижу эти колючки! Они только что на меня напали.

– Опиши еще раз дом, – попросила Викки.

– Вилла во французском колониальном стиле, прекрасно отремонтированная. Вокруг виллы пальмы и кусты, а по соседству расположен особняк на огромном участке. За обедом кто-то сказал мне, что особняк некогда принадлежал Ольге Толстой, невестке Льва Толстого. Впрочем, я без понятия, правда это или нет.

Они продолжили красться в темноте, не встретив ни единой живой души.

– Вон там! – взволнованно воскликнула Беа. – Посвети-ка туда фонариком.

Викки послушно направила в ту сторону луч фонаря, и Беа издала победный возглас:

– Et voila!

Дом украшал изящный портик с балконом. Свет в шести окнах первого этажа не горел.

– Ух ты! – Викки поводила лучом фонаря по высокой стене. – Даже и не мечтай через нее перелезть. Это почти как Форт-Нокс.

– Похоже, там дальше стоит дом побольше. Как я и говорила. – Беа, не сходя с места, исполнила победный танец.

– Пошли, клоунесса. Давай попробуем пробраться туда через соседский сад.

– Забраться туда? Но зачем?

– А ты как думаешь? Ясное дело, чтобы оставить альбом на террасе. Там была терраса?

– Да, но… Викки, ты уверена? Тебе не кажется, что это чуть-чуть сумасбродно?

– Конечно сумасбродно, но зато какой драйв!

То, что еще несколько часов назад казалось чрезвычайно серьезным, теперь выглядело чуть ли не балаганом. Это было то самое бунтарское поведение, которое в один прекрасный день ляжет в основу великолепной истории. Викки представила, как будет рассказывать ее компании гламурных хохочущих друзей на летней веранде одного из шикарных кафе в симпатичном закоулке богемного квартала Марэ в Париже. Или во время церемонии награждения в ресторане «Куполь».

– Посмотри, под деревьями припаркована какая-то машина, – сказала Беа. – А вдруг в ней кто-нибудь сидит?

– Слишком далеко. Но вроде бы там никого нет.

Вскоре они обнаружили деревянный забор, служивший опорой для буйно разросшегося плетистого растения.

– Здесь, наверное, начинается сад дома по соседству с тем, куда нам нужно проникнуть. – Викки осветила забор фонариком. – Непохоже, что он поддерживается в хорошем состоянии. Давай перелезем через забор в этот сад, а потом поищем дорогу к задней части нужного нам дома.

– Ну конечно! Тебя послушать, так все очень просто! – презрительно фыркнула Беа. – А что, если мы не сможем оттуда выбраться?

– Блин! Меня опять кто-то укусил. Я уже сплошь в укусах.

– Я тоже, – почесалась Беа.

Откуда-то с расположенной вдалеке дороги донесся шум проезжающих машин. Девушки застыли на месте, вдыхая пьяные ночные ароматы, запахи диких животных, зарослей, плывущего в воздухе дыма, жасмина и распускающихся только под покровом ночи белых цветов, которые Викки увидела только тогда, когда направила на забор луч фонаря. Она чувствовала дрожь земли, пульсировавшей в такт с ее сердцебиением. Странное чувство, но при этом очень раскрепощающее. Они с Беа были исследователями, искателями приключений, стоявшими на пороге потрясающего открытия, и их удивительной находкой наверняка восхитится весь мир. Кости, старинные монеты, погребальные камеры. Да что угодно. Викки напрягла слух, пытаясь понять, есть ли тут хоть какие-то признаки жизни, однако, кроме воя поднявшегося ветра, ничего не услышала.

Викки начала пробираться вперед, но Беа потянула ее назад:

– Почему бы просто не перебросить альбом через стену в сад?

– Хм… Ну не знаю.

– А какая, собственно, разница, где оставить альбом?

– Он отсыреет в саду на траве. – (Хотя, по здравом размышлении, Беа наверняка права: альбом в любом случае отсыреет, где бы они его ни оставили.) – Так или иначе, положить альбом на террасе будет прикольнее. Только представь себе их лица, когда они утром обнаружат пропажу.

– Мне по барабану! – огрызнулась Беа. – А что, если у них там сторожевые собаки?

– Тсc! Потише, пожалуйста!

– Сама потише!

– Эти лианы кажутся достаточно прочными. Пожалуй, я могу использовать их как точку опоры, – пропустив слова кузины мимо ушей, сказала Викки и тут же пронзительно взвизгнула, ударившись ногой о камень. – Ой! Эх, зря я надела эти дурацкие шлепки!

– Осторожнее. Тут яма.

Увы, слишком поздно. Поскольку Викки смотрела на забор, а не себе под ноги, ее левая нога попала в выбоину. Девушка потеряла равновесие и упала, приземлившись на пятую точку.

– Упс! – Она со смехом откинулась назад и легла на землю, раскинув руки.

– Ты в порядке?

– Вроде ничего не ушибла.

– Это в тебе водка говорит, – сказала Беа. – Погоди, я сейчас дам тебе руку.

Однако с этой наблюдательной позиции Викки смогла заметить нечто такое, чем можно было воспользоваться.

– Беа, посмотри вон туда. Похоже, тут дыра в заборе! Наверное, прорыло какое-нибудь животное.

Викки поползла на четвереньках к дыре. Где-то завыла собака.

– Тут собаки, – прошептала Беа.

– Нет. Они далеко. Лезь за мной!

Беа громко вздохнула:

– Может, не стоит? Ведь мы понятия не имеем, что там по другую сторону забора.

– Я сейчас посмотрю.

Опустив фонарик, Викки проползла через дыру, после чего крикнула Беа:

– Здесь только заросли бамбука. Причем не слишком густые. Давай! Я подсвечу тебе фонариком.

– Мне страшно.

– Давай, Беа!

Викки чувствовала себя непобедимой. Ее забавляла мысль, что в экстремальной ситуации из них двоих именно Беа оказалась трусихой, тогда как сама Викки впервые в жизни от души веселилась.

Оказавшись по ту сторону забора, девушки, замызганные и исцарапанные, пошли в обход по периметру сада, пока не наткнулись на непроходимые заросли ежевики.

– Вот черт! Нам тут ни за что не пробраться.

Они развернулись и направились туда, где смутно вырисовывался силуэт большого особняка.

– Придется пересечь сад вон там. Это единственный способ попасть в соседний дом.

Они подползли поближе, туда, где ровная линия кустов отделяла заросшую лужайку от задней части сада с компостной ямой и кучами скошенной травы. Вопреки ожиданиям, сад отнюдь не походил на благоухающие мавританские или французские сады, а был скорее неприветливым, малоприятным местом, пропахшим пыльной сухой травой и гниющими растениями.

– Фу! – пробормотала Беа. – Какая вонь!

Все звуки здесь казались громче и резали слух. В ветвях деревьев шуршали птицы, в зарослях сновали животные, ветер шелестел листьями. Слишком пьяная, чтобы замечать боль, Викки, чувствуя приятное возбуждение и одновременно страх, схватила Беа за руку и прислушалась. Дом окутывала безмолвная тьма. В саду, напротив, стояла какофония шелестящих и скрежещущих звуков, производимых его обитателями. «Боже мой! В этом подлеске буквально кипит жизнь», – подумала Викки.

– Кто это там?! – ойкнула Беа.

Викки не знала, да и не хотела знать. Они осторожно, на цыпочках, продолжали идти вперед. Тем временем пробившаяся сквозь облака луна, словно по волшебству, преобразила сад, накинув на него сверкающее серебристо-голубое покрывало. Теперь, если бы кто-нибудь выглянул в окно, девушки были бы как на ладони. Но окна, слава богу, оставались темными.

Беа споткнулась о кочку и схватила Викки за локоть, чтобы удержаться на ногах.

Еще пятьдесят ярдов – и они наконец доберутся до сада виллы Сен-Лорана. И тут они услышали пронзительный крик.

– Наверное, снова собака. Или, быть может, шакал? – У Викки тревожно забилось сердце.

Внезапно на первом этаже заброшенного особняка зажегся свет.

– Прячься скорее за кустами! – выключив фонарик, прошипела Викки.

– Кусты слишком низкие. Нас наверняка увидят.

– Никто не будет смотреть в окно. И небо снова затянуто облаками. Пригнись. Нас никто не увидит.

– Так я и знала. Зря мы полезли в этот сад.

Пятно света из окна комнаты упало на широкую крытую террасу, выходящую в сад. Французские окна уже были открыты, но девушки не увидели ни цветов, ни кадок с растениями, ни миниатюрных пальм, ни садовой мебели. Короче, никаких признаков того, что дом обитаем. Тем не менее в просвет в живой изгороди Викки заметила в комнате высокого мужчину, беседовавшего с другим мужчиной.

Увлеченные разговором, мужчины кивали и бурно жестикулировали. Викки сумела разобрать несколько слов, донесшихся через окно, но, когда высокий мужчина исчез в глубине комнаты, скрывшись за шторой, его голос замер. Проклятье! Теперь придется сидеть под кустами, пока в доме снова не станет темно.

– Что там происходит? – спросила Беа.

– Ничего. Какие-то люди разговаривают. Вот и все, – начиная трезветь, ответила Викки.

– У меня ногу свело.

– Потри ее.

Зевнув, Викки продолжила наблюдать.

– Мне скучно, – заныла Беа.

Неожиданно высокий мужчина снова подошел к окну, и Викки сумела хорошо разглядеть его лицо. Она с удивлением узнала Патриса, бабушкиного приятеля. Мужчину, который так любезно отвез их на вечеринку. Неужели особняк принадлежит Патрису? Она увидела серебристую гриву волос, вспомнила его ярко-голубые глаза. Викки в пьяном порыве начала выпрямляться, чтобы помахать Патрису, но Беа потянула ее вниз.

– Не нужно, – прошипела она.

Патрис улыбался и кому-то протягивал руку, словно предлагая свою помощь. Теперь Викки не видела второго мужчину – того, с кем беседовал Патрис, – но слышала, как тот смеялся. Это что, встреча друзей? Вечеринка или типа того? Хотя для вечеринки здесь как-то не слишком оживленно. Викки заметила третьего мужчину, стоявшего спиной к ней. У него были рыжие волосы. Может, Патрис протягивал руку рыжеволосому парню? Тем временем рыжеволосый повернулся вполоборота к окну, и Викки увидела его лицо в профиль. Джимми Петерсен. Как странно. Ведь до той встречи на площади, когда Патрис подвез их на вечеринку, он, кажется, не был знаком с Джимми. Сейчас на щеке у Джимми виднелось нечто вроде длинной черной тени. Нет, это не тень, а синяк. «Только бы не очередная автомобильная авария», – подумала Викки.

– Что происходит? – свистящим шепотом спросила Беа.

– Ничего. Тут, оказывается, еще и Джимми. Он или подрался, или попал в аварию, а может, упал. И Патрис Калье хочет ему помочь, – объяснила Викки.

А потом у нее оборвалось сердце, и мир внезапно застыл – высокая трава, листва на деревьях, вездесущие насекомые. Абсолютно все. Оцепенев от ужаса, заледенев от накатывавших волн холода, Викки зажала рот рукой, чтобы сдержать крик.

Патрис держал в руке пистолет. Викки растерянно заморгала, не веря своим глазам. Ведь Патрис казался таким дружелюбным. Неужели он действительно направил на Джимми пистолет? Не мог же он всерьез угрожать своему другу. Викки вытянула шею, пытаясь снова увидеть лицо Джимми, чтобы хоть как-то успокоить себя, но он уже исчез из виду.

Затем все пришло в движение, сад снова ожил, и Викки снова напрягла слух, чтобы уловить хотя бы обрывок их разговора. Дувший в лицо порывистый ветер разметал по траве сухую листву.

– В чем дело? – высунув голову, спросила Беа.

– Пригнись! – приказала кузине Викки, когда Джимми снова попал в поле зрения и она увидела его искаженное ужасом окровавленное лицо. – Господи! Господи Исусе! Патрис держит Джимми на мушке. Реально держит на мушке.

Патрис переключил внимание на кого-то другого, с кем он, похоже, беседовал, но пистолет в недрогнувшей руке был по-прежнему нацелен на Джимми. Викки прижала ладонь ко рту. Во что впутался Джимми? Ведь Патрис не мог намереваться его убить, просто не мог. Если Джимми и был крайне политизирован, то Патрис наверняка нет. Арт-дилер, сказал он тогда.

Патрис по-прежнему стоял, отвернувшись от Джимми. А потом, словно хорошенько подумав, опустил пистолет. Викки почувствовала такое невероятное облегчение, что едва не лишилась чувств. У нее перехватило дыхание. Все в порядке. С Джимми ничего страшного не случится.

Но Патрис внезапно развернулся и снова прицелился. Звук выстрела сотряс воздух.

Словно при замедленной съемке, Джимми повалился на пол. Викки смотрела в окно расширившимися глазами, у нее так громко стучало в висках, что ей казалось, Патрис непременно услышит.

– Меня сейчас стошнит, – прошептала она.

Сад внезапно накренился, стволы деревьев и ветви затрещали под порывами ветра. Неужели это действительно произошло? Джимми. Джимми.

– Нам нужно срочно выбираться отсюда, – прошипела Беа, в темноте ее лицо казалось белым как мел.

Викки высунула голову из кустов, чтобы оглядеться, и тут громко завыла собака. Патрис повернулся и выглянул в окно. В какой-то ужасный момент вся жизнь промелькнула у Викки перед глазами. Он смотрел прямо на них с Беа. Липкий страх сжал Викки в тошнотворных объятиях.

Онемев от ужаса, девушки застыли на месте. Насколько далеко он может видеть? Действительно ли они находятся вне поля его зрения, чтобы считать себя в безопасности? Трудно сказать. Но Викки буквально слышала тяжелое дыхание Патриса, которое, казалось, обжигало ей кожу.

Спустя несколько минут Патрис отошел от окна. Викки, с трудом подавив всхлип, смотрела, как он волочет тело по комнате. Болтавшаяся голова Джимми с глухим стуком ударялась об пол. Славный, милый Джимми. Хладнокровно убитый. Викки закрыла глаза, прильнула к Беа, чтобы унять дрожь, и, придя в себя через пару секунд, прошептала:

– Пора уходить. Пока он не вернулся.

Беа слабо кивнула. Но, прежде чем они смогли сдвинуться с места, раздался чей-то вопль, а потом еще раз… Пронзительный и пугающий. Свет в комнате моргнул и погас, комната погрузилась в темноту. Викки, затаив дыхание, смотрела, как Патрис выходит через застекленную дверь на террасу.

– Кто там?! – крикнул он.

Глава 16

Касба дю Паради

Клеманс

Ласковое вечернее солнце давно зашло, и, хотя Клеманс рано легла спать и моментально уснула, ее терзали ночные кошмары. Мрачные ночные кошмары. Она снова была в отцовской спальне, свет бил в глаза, несмотря на прикрытые ставни, а мать на цыпочках ходила по комнате, поправляя то одно, то другое, пока у сиделки был перерыв. Клеманс хотелось крикнуть: «Дай ему умереть! Почему просто не дать ему умереть?!»

Она проснулась в холодном поту, вконец обессиленная. Сон казался слишком реальным. Строго говоря, это был не совсем сон, по крайней мере не сон о нереальных вещах. Нет, все это действительно происходило, причем Клеманс и правда желала отцу смерти.

Когда лечащий врач, отец Патриса, сказал, что ее отец на пути к выздоровлению, она пришла в ужас.

– Здоровый как бык. – Врач с довольным видом пригладил усы. – Сильный организм. Крепкий как огурец. Чтобы его прикончить, нужно нечто гораздо большее, нежели простая инфекция.

Когда отец снова начал есть, Клеманс с ужасом поняла, что доктор прав. Она помнит, как со своего сиденья возле окна гневно смотрела на мать, которая пыталась соблазнить мужа разными деликатесами. Это было омерзительно, о чем мать наверняка догадывалась. Она отлично понимала, что означают гневные взгляды дочери.

Клеманс не хотелось ворошить прошлое и предаваться не самым счастливым воспоминаниям, однако сон об отце ее разбудил, и она больше так и не сумела заснуть. Картинки прошлого вспыхивали в мозгу, стоило ей закрыть глаза.

Когда чуть погодя мать ослушалась отца, нарушив какое-то дурацкое правило, отец приказал выпороть ее во дворе под палящим августовским солнцем и заставил дочь смотреть. Экзекуцию проводил отцовский подручный, суровое мускулистое существо, улыбавшееся лишь при виде чужих страданий, – одним словом, самое настоящее животное. Клеманс в ужасе отшатнулась, когда этот бугай заставил мать перегнуться через бортик колодца и, разорвав на ней блузку, принялся стегать хлыстом нагое тело. Клеманс тогда еще не было и четырнадцати. Страх за мать, которая могла запросто упасть в колодец и утонуть, вызвал у нее приступ безумного гнева. И чтобы не закричать, она вонзила ногти в мякоть руки. Однако ей так и не удалось подавить жгучее желание ударить отца. Она не хотела плакать, чтобы не доставлять ему удовольствия, но видеть боль и унижение матери – и злобную радость отца – было выше человеческих сил. И Клеманс разрыдалась.

У нее до сих пор стоит в ушах самодовольный голос отца. Смотри, девочка, что мы делаем с непослушными женщинами.

– В следующий раз мы сбросим ее в колодец, – уже после сказал он со смехом.

Отец вел себя как безжалостный деспот, считая себя выше закона и правил приличия. Он был даже хуже того человека, который в один прекрасный день должен был стать пашой. Когда будущему паше было лет двадцать с небольшим, он приехал вместе со своим гаремом в отцовское поместье, и, как подозревала Клеманс, отец тогда тоже получил свою долю плотских радостей.

– Они слишком много времени проводят вместе. И оказывают друг на друга дурное влияние. Твой отец возомнил себя военачальником, – говорила Мадлен, словно столь нелепое оправдание могло хоть как-то его оправдать.

События прошлого сливались в одно сплошное размытое пятно. Клеманс пыталась вспомнить, гостил ли Патрис в их поместье во время визита будущего паши. Доктор, отец Патриса, определенно присутствовал, однако Клеманс не помнила, это было до или после того, как Патриса отправили в школу во Франции. Может, он к тому времени уже уехал?

Как бы то ни было, именно Патрис положил конец детским забавам Клеманс и Жака, и она этого ему никогда не простила. Патрис был странным, нелюдимым ребенком, и они не приняли его в свою компанию, когда он обнаружил их убежище. Его мать рано умерла, и эта утрата, вероятно, наложила свой отпечаток на характер мальчика. Не исключено. Клеманс хорошо помнила, как Жак, оттолкнув Патриса, посмеялся над ним. Сейчас это кажется жестоким. Но дети жестоки.

– Я вам это припомню! – крикнул тогда Патрис, и лицо его стало красным. – Вот увидите!

На следующий день небо было лазурно-голубым, а солнце приятно пригревало. Клеманс пропалывала клумбы с розами. Вольтер и Коко играли неподалеку, c рычанием отнимая друг у друга найденную палку.

– Эй вы, двое! – прикрикнула на собак Клеманс. – Ради всего святого, найдите еще одну палку! У нас нет дефицита.

Клеманс вздохнула и продолжила прополку, чтобы отвлечься. Вся ее жизнь была пронизана чувством вины, и физический труд успокаивал душу, даже когда разламывалась спина. Клеманс вечно мучилась бессонницей, которая отступила только тогда, когда она встретила Тео, и даже спустя столько лет она все еще тосковала по нему.

Однако с тех пор, как в ее жизни снова появился Патрис Калье, она практически перестала спать. Она вспомнила тот день, когда отец вызвал ее в свой кабинет. Там уже были Мадлен, Патрис и его отец. Лица представителей старшего поколения светились от счастья, когда Патрис опустился перед Клеманс на одно колено и попросил выйти за него замуж. Поначалу Клеманс потрясло их участие в этом фарсе. А потом она громко расхохоталась, предположив, что ее разыгрывают. Но, увидев искаженное мукой красное лицо Патриса, сразу оборвала смех. Он действительно предлагал ей руку и сердце, а она прилюдно унизила его. Зачем он решил сделать это при всех? Неужели рассчитывал тем самым заставить ее согласиться? По словам Мадлен, Патрис им солгал, сообщив, что Клеманс влюблена в него по уши и уже ответила «да». А она отказала Патрису, и тогда гнев отца перелился через край.

Отмахнувшись от воспоминаний, она выпрямилась, потянулась, подставила лицо солнцу и бросила взгляд в сторону леса, где впервые увидела желто-коричневую берберскую макаку с розовой мордой, смотревшую на нее с ветки орехового дерева. Клеманс сделала глубокий вдох, стараясь сохранить в памяти такие моменты, и немного воспрянула духом. Она любила эту плодородную землю и этот воздух с роящимися в нем насекомыми. У нее ушли годы, но со временем она все-таки позволила себе получать удовольствие от красоты своего дома.

Она поднялась по лестнице на крышу, с которой открывался захватывающий вид на долину, бурлящий горный ручей, желто-зеленые склоны гор и берберскую деревню, откуда брала начало чудесная сеть пешеходных троп. Красота природы несла успокоение, давала ощущение перспективы. Посмотрев вниз, Клеманс увидела Ахмеда, выходящего из кухни с фруктовым соком на серебряном подносе.

– Оставь сок на террасе! – крикнула она. – Я уже спускаюсь.

Она направилась во флигель, чтобы помочь Мадлен одеться, по дороге размышляя о внучке. Ее рассказ о размолвке с Элизой задел Клеманс за живое. Ведь, сбежав в Марракеш из Касабланки, она в течение многих лет упорно пыталась забыть свою мать. Но так и не смогла этого сделать. Да и кто смог бы? Подобные вещи оставляют шрамы в душе.

Сегодня у матери был хороший день, и Клеманс решила прогуляться с ней по саду. Она попыталась немного разговорить мать во время прогулки, но та лишь сказала:

– Апельсины. Я люблю апельсины. Да?

– Ты любишь их есть, маман? Ты хочешь съесть апельсин?

– Разве я это говорила?

– Мне показалось, что да.

Мадлен уставилась на Клеманс немигающим взглядом и сварливо спросила:

– Кто ты такая? И где моя дочь?

Клеманс вздохнула. Вечно одна и та же история.

– Я твоя дочь Клеманс, – в сотый раз повторила она.

– Не говори глупостей. Моя дочь – маленькая девочка. Где она? Я хочу ее видеть. Я хочу домой.

И тут же, охваченная нездоровым возбуждением, Мадлен принялась драть волосы на голове. Клеманс с трудом сдерживала раздражение.

– У меня идея, – с наигранной веселостью произнесла она. – Мы будем натирать мебель.

Мадлен обожала натирать любимые предметы мебели натуральным полиролем с ароматом апельсина и лайма.

Клеманс привела мать в буфетную и вручила ей мягкую тряпочку. Моментально успокоившись, Мадлен принялась тереть мраморную столешницу.

– Не здесь, – ласково сказала Клеманс. – Мы идем в столовую. Посмотри, у меня есть полироль с запахом апельсина.

Открыв жестяную крышку, она подняла повыше стеклянную баночку, чтобы мать могла почувствовать запах, после чего уговорила ее намочить тряпку полиролем. То, что Мадлен с упорством пьяного терла одно и то же место, не имело значения. Это помогало ей сосредоточиться.

Мадлен любила свой дом в фамильном поместье и не хотела его продавать даже после того, как ее муж Клод Гарнье умер в день пожара. Он завещал половину поместья Клеманс и половину – ее матери. А когда Клеманс сбежала в Марракеш, подальше от тяжелых воспоминаний, мать осталась в Касабланке, переехав в просторную квартиру с видом на океан. Она написала дочери, что ей нравятся кружевные занавески и ковры в новой квартире, но больше всего ей нравился пес – негодник Симон. Когда Симон умер, для Мадлен это стало ударом.

Внезапно Мадлен положила тряпку и повернулась к Клеманс:

– А разве нам уже не пора идти на ланч?

– Еще нет, маман.

– Почему ты меня так называешь?

– Потому что ты моя мать.

– Разве?

У Клеманс на глаза навернулись слезы. Она протянула матери руку, и на сей раз Мадлен ее взяла.

– Маман, ты ведь знаешь, что не должна ничего говорить о Касабланке. Да? – (Мадлен наградила дочь свирепым взглядом. Интересно, она хоть что-нибудь поняла?) – Ну да ладно. Сегодня у нас на ланч твое любимое блюдо.

Мадлен захлопала в ладоши, словно ребенок.

Ее любимым блюдом был грушевый тарт с кондитерским кремом. Тарт она запивала французским вином, а перед едой баловала себя бокалом испанского хереса. Она любила крепкий кофе, миндальные круассаны и ненавидела овощи.

Тем временем в комнату вошла Надия:

– Простите, что помешала.

– Ничего страшного. Ты отлично управляешься с моей матерью. Посмотри, она тебе улыбается.

– Моя бабушка была такой же. Я привыкла.

– Ты даже не представляешь, как я тебе благодарна.

У Надии в руках был плотный белый конверт, и Клеманс почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Только не очередное анонимное послание! Ради бога, только не это!

– Ты не могла бы присмотреть за Мадлен?

Клеманс передала мать Надии и, покинув комнату, вскрыла конверт по пути в кабинет. Вынула сложенный лист бумаги и, прочитав записку, бессильно опустилась на ближайший стул. У нее внутри все оборвалось.

Ты считаешь, твой секрет никто не узнает? Подумай хорошенько.

Глава 17

Марракеш

Викки

Викки смогла заснуть лишь тогда, когда ее окончательно одолела усталость. А спустя пару часов внезапно проснулась от яркого солнца, села в кровати и сжала руками тяжелую голову. Путь домой был долгим. Кузины, казалось, целую вечность прятались под деревьями, дрожа от страха, что Патрис может в любую минуту их обнаружить.

Он стоял на террасе, напряженно оглядывая сад зоркими глазами. Мимо прижавшихся к земле девушек прокрался вислоухий кот с острой мордой и, фыркнув, выкатился из кустов на заросшую высокой травой лужайку. Должно быть, этот кот и привлек внимание Патриса своими криками.

Викки видела Патриса сквозь просвет в кустах. Он не двинулся с места, а продолжил стоять, всматриваясь в окутанный тьмой сад.

Хотя, конечно, если бы он заметил, что кто-то следит за ним из укрытия, то непременно спустился бы, чтобы обшарить сад. Ведь так? Второй мужчина окликнул его из дома, однако Викки не смогла разобрать, о чем идет речь. Она увидела, что после секундного колебания Патрис шагнул вперед и обвел кусты лучом фонаря, устремив напряженный взгляд в темноту. Но потом его снова позвал второй мужчина, и Патрис поспешно вернулся в дом. В комнате зажегся свет.

А несколько минут спустя девушки увидели, как Патрис с подельником выволакивают тело Джимми из комнаты. Когда послышался рев мотора отъезжающего на большой скорости автомобиля, Викки со стоном согнулась пополам.

– Пошли! – Беа потянула кузину за рукав.

– Погоди! Это, возможно, ловушка.

Девушки выждали какое-то время, после чего на неверных ногах бросились к дыре в заборе и, обдирая в кровь руки и ноги, пролезли через нее. После чего примерно с час, держась друг за друга и обливаясь слезами, шли по дороге, пока уже на рассвете их не подобрал грузовичок с фруктами, направлявшийся в центр Марракеша. Водитель высадил девушек неподалеку от площади, и они бросились домой, благодаря Господа, что все мучения остались позади.

Но мучения не остались позади. Джимми был мертв. Убит.

Передвинувшись на край кровати, Викки перевернулась и спустила ноги на пол. Перед ее мысленным взором снова возникло скрюченное тело Джимми. Викки зажмурилась. Джимми. Мертвый. Но почему? Если бы она не видела все своими глазами, то никогда не поверила бы.

Викки сделала глубокий вдох. И о чем они только думали?! Беа права: залезать в чужой сад оказалось форменным безумием. Нужно было просто перебросить альбом через стену. Викки бросила взгляд на свои сломанные ногти, затем обследовала царапины на запястьях и предплечьях. Эх, перевести бы часы назад! Но об этом можно только мечтать. Единственное, что им остается, – поскорее убраться из Марракеша. Другого выхода нет.

Преодолевая похмельную тошноту, Викки осторожно переступила через груду грязной одежды на полу. Затем потрясла за плечо Беатрис. Та сразу проснулась и уставилась на кузину.

– И что, блин, нам теперь делать?! – прошептала Беа.

У нее размазалась тушь под глазами, и вообще Беа выглядела так, будто всю ночь отрывалась на разгульной вечеринке.

Оцепенев от страха, Викки присела на край кровати кузины:

– Нам придется уехать из Марокко. Если останемся, то будем вечно ходить с оглядкой и переживать за свою безопасность.

В голове то и дело возникала картина убийства: кровь, упавший на пол Джимми, его безжизненное тело, глухое «стук-стук-стук» головы об пол. И кошмарный взгляд Патриса, казалось устремленный прямо ей, Викки, в глаза. Можно ли быть уверенной, что он не видел их с Беа?

– Нужно обратиться к Этте. В аэропорту, возможно, говорят только по-арабски. Пожалуй, спущусь к ней прямо сейчас.

Беа схватила кузину за руку:

– А как насчет поезда? На поезде будет дешевле.

– Я узнаю, – стряхнув руку Беа, сказала Викки. – Запри дверь.

Она сбежала вниз, постучалась к Этте и, когда хозяйка, как всегда в черном, провела ее на кухню, попросила помочь им купить билет на самолет.

– Нам необходимо прямо сейчас улететь в Англию.

Нахмурившись, Этта пристально посмотрела на девушку:

– Где ты умудрилась так расцарапать лицо?

– Упала в кусты ежевики, – солгала Викки. – Слишком много выпила.

Этта продолжала хмуриться:

– Солнышко, почему тебе приспичило уехать прямо сегодня? К чему такая спешка? Мне казалось, тебе здесь нравится.

– Нравится.

– Тогда в чем дело?

– Пожалуйста, Этта. Я не могу объяснить. Не сейчас.

– Хорошо. Выпей-ка на дорожку кофе. Угощайся круассаном.

Этта сняла телефонную трубку и набрала номер. Пока Этта ждала ответа абонента, Викки рассеянно смотрела по сторонам, практически не обращая внимания на мешанину из жизнерадостных картин на покрытых марокканской штукатуркой стенах, разросшиеся пальмы в горшках, плафоны из разноцветного хрусталя. Она была слишком расстроена, чтобы любоваться всей этой красотой.

Этта начала говорить по-арабски. Разговор продолжался несколько минут, и она все больше хмурилась, слушая ответы собеседника.

– Вы уверены? И во Францию тоже? – раздраженно спросила она, переходя на французский. – То есть до тридцатого числа ничего нет? Но это ведь только через три дня.

Послушав секунду-другую, Этта швырнула трубку.

– Что? – заволновалась Викки.

– Англия вчера вышла в полуфинал чемпионата мира по футболу, и поэтому все билеты на самолет из Касабланки или Рабата проданы.

– Но даже до Рабата поезд идет много часов. А здесь разве нет местного аэропорта?

Этта покачала головой:

– Боюсь, здесь у нас только военный аэропорт. Похоже, все от мала до велика, включая и мужское население Марокко, едут на стадион «Уэмбли» или собираются смотреть матч по телевизору в Англии или в Германии.

– Нет! – зажмурившись, застонала Викки.

Нет! Такого не может быть!

– Во Францию тоже ничего не летит. Туда и в лучшие времена очень мало рейсов. Но с этим… – Когда Викки, схватившись за голову, принялась в отчаянии раскачиваться, Этта положила ей руку на плечо. – Да ладно тебе, Викки! Все обойдется.

– Вы не могли бы повторить, что вам ответили?

– Мне сказали, что все рейсы забиты туристами и местными жителями, – пожала плечами Этта. – Кто мог предвидеть, что и хиппи, и приличные люди настолько любят футбол?

Викки тяжело сглотнула, пытаясь обуздать страх.

– А не могли бы вы узнать, как там насчет поездов?

Этта набрала нужный номер и полчаса оставалась на линии, а Викки тем временем нетерпеливо расхаживала туда-сюда по кухне, рассматривая гобелены, кипы журналов и затейливую ширму, отделяющую одну часть помещения от другой.

Наконец Этте ответили. Поговорив несколько секунд, она покачала головой и положила трубку.

– К сожалению, все поезда из Марракеша полностью забиты.

Викки отчаянно заморгала, пытаясь сдержать слезы.

– В чем дело? Викки, ты выглядишь ужасно. Что случилось?

– Я не могу вам рассказать. Честное слово! Но мне нужно срочно увидеть Клеманс. Она подскажет, как нам быть.

Вихрем взлетев по лестнице, Викки выложила кузине нерадостные новости.

– Ой, нет! Что нам теперь делать? – Высокий пронзительный голос Беа буквально звенел от страха.

– Возможно, Патрис нас не видел.

– Возможно?! – взвыла Беа. – Мы не можем сидеть и ждать, когда Патрис постучится к нам в дверь. Викки, мы просто не можем!

Беа была права. Викки задумчиво прищурилась:

– Попробую разыскать Тома. Боже, какая жалость, что здесь не у всех есть телефон! Так или иначе Тома следует поставить в известность о том, что случилось с Джимми. А затем попытаемся как можно быстрее выбраться из Марракеша.

– Интересно как?

– Я попрошу Тома отвезти нас к моей бабушке. Отсидимся там пару дней. У них с Джимми одна машина на двоих. Будем надеяться, что ее уже починили.

– А что, если он откажет нам?

– Тогда не знаю, – вздохнула Викки. – Если в дверь постучат, никому не открывай. Даже Этте. Ставни тоже не открывай. И сиди тихо как мышка.

– Ты надолго? Викки, мне страшно.

– Мне тоже. Но Том живет буквально за углом. Не волнуйся. – Викки понимала, что должна быть сильной, по крайней мере, ради Беа, которую следовало успокоить, хотя сама Викки не чувствовала себя ни сильной, ни спокойной.

– А что, если Тома там нет? – спросила Беа. – Что, если ты его не найдешь? Что, если Патрис заявится сюда, пока тебя не будет? Что, если…

– Беа! – Викки схватила кузину за плечо. – Дыши. Хорошо? – (Беа кивнула.) – Сиди тихо и, главное, никому не открывай. Запри дверь на засов, как только я уйду. Хорошо?

– Хорошо.

Викки вышла из дому и торопливо направилась вперед, то и дело озираясь по сторонам. Не встретив ни единой живой души – было еще слишком рано, – она свернула за угол, в соседний переулок. Там стоял затхлый запах с металлическим привкусом, который она не сразу узнала. Кровь. Неужели тут пахло кровью? Может, дохлая кошка? Боже мой! Дыши, дыши! Появилась какая-то тень. Тень человека?

Чувствуя себя словно выставленной напоказ, Викки боялась сдвинуться с места. Она увидела какого-то мужчину в коричневой джеллабе с накинутым на голову капюшоном. Мужчина бросил взгляд в сторону девушки и, увидев, что она идет ему навстречу, развернулся и пошел назад. Что бы это могло значить? Может, у нее уже паранойя? А может, он просто что-то забыл. Так или иначе, сердце колотилось так сильно, что казалось, вот-вот выскочит из груди.

Всего двадцать ярдов – и Викки дойдет до поворота и увидит дом, в котором снимали квартиру Том с Джимми. Боже мой! Джимми. Перед глазами вновь возник Патрис, волочивший его тело по полу. Бедняга Джимми!

Заставив себя завернуть за угол, Викки увидела, что кто-то скрывается в тени дверного проема дома, соседнего с тем, где жил Том. Она замедлила шаг и наклонилась, якобы застегивая босоножки, а на самом деле дожидаясь, когда незнакомец уйдет. Внезапно она заметила на земле возле стены дома какое-то животное. Итак, запах крови действительно исходил от дохлой кошки.

Когда незнакомец исчез, Викки осмотрела дверной проем, где он только что стоял. Никого. Она не успела придумать, что будет говорить тому, кто откроет ей дверь, и облегченно вздохнула, когда дверь открыл сам Том, помятый, с мутными глазами, сонный. Пепельные волосы торчали вверх слипшимися вихрами. И, несмотря на всю трагичность ситуации, Викки не могла не отметить, что Том по-прежнему такой же красивый.

– Нам нужна твоя помощь. Мне и Беа. Можно войти?

Его темные глаза еще больше потемнели.

– Полагаю, что да.

– Это не светский визит. У меня срочное дело.

Том иронично поднял брови, и его взгляд говорил яснее всяких слов. Глупая, истеричная девчонка. Выразительно вздохнув, Том сказал:

– Ладно. Но предупреждаю, я плохо переношу истерики с утра пораньше.

– Сейчас не так уж и рано.

В ответ Том лишь передернул плечами.

На самом деле Викки трудно было представить, чтобы он хорошо переносил истерики в любое другое время суток.

Том провел ее через внутренний дворик в комнату в задней части дома.

– Кофе? – взяв кофейник, спросил он, когда Викки села на жесткий деревянный стул. – Сейчас подогрею.

Викки покачала головой:

– Давай обойдемся без этого. Я пришла, чтобы…

– Так не пойдет, – перебил он Викки. – Ты как хочешь, а лично мне нужно срочно выпить кофе.

– Том, ради всего святого! Я пришла сообщить тебе, что Джимми мертв. – Она с трудом подавила рыдание; от жалости к Джимми у нее буквально разрывалось сердце.

Том нахмурился, однако на губах его играло некое подобие улыбки.

– Что? Это какая-то шутка?

– Естественно, нет. Если ты наконец сядешь, я тебе объясню.

Викки рассказала ему все. Рассказала, как Беа унесла альбом для эскизов, который они собирались вернуть, пробравшись в студию Сен-Лорана через сад соседнего дома. На какую-то долю секунды к Викки вернулся тот галопирующий страх, вновь ставший реальным. У нее пересохло во рту, и, прежде чем продолжить свое печальное повествование, она заставила себя проглотить ком в горле. После чего, справившись с нахлынувшими эмоциями, рассказала Тому, что, пока они с Беа прятались в саду, Патрис Калье прямо на их глазах хладнокровно застрелил Джимми.

Том в шоке уставился на девушку.

– Господи! Господи! – шептал он.

– Я знаю. – Она увидела, что у него еще больше расширились глаза, а лицо, несмотря на загар, побледнело. – Мне очень жаль.

Том молчал и только качал головой. И в этой тягостной тишине Викки чувствовала себя ужасно.

– Поверить не могу, – наконец проронил Том. – А ты уверена, что это был именно Джимми?

– Абсолютно уверена. Мне очень жаль.

Том был абсолютно убит горем. Он тяжело сглатывал, пытаясь сдержать слезы и взять себя в руки. А Викки не находила нужных слов, чтобы его утешить. Она не знала, как вести себя в подобной ситуации, и, глядя на душевные страдания Тома, тоже заплакала.

– Спасибо, что поставила меня в известность. – Том поднял глаза и печально улыбнулся. – Мне нужно сообщить его семье.

– А у тебя есть какие-нибудь идеи, почему его убили? – спросила Викки.

– Он обнаружил кучу компромата на правительство и спецслужбы Франции и Америки. Если все это станет достоянием гласности, у них будут неслабые проблемы.

– А что за компромат такой?

Том пристально посмотрел на Викки – похоже, прикидывая, стоит ли ей доверять, и в конце концов сказал:

– Он нашел доказательства, что в Париже они похитили и убили активиста Бен-Барку, а также несколько человек, названных поименно, уже здесь, в Марокко. Джимми собирался опубликовать этот разоблачительный материал. Это могло вызвать эпический скандал. – Голос Тома дрогнул, но он справился и продолжил: – И в результате они заставили его навсегда замолчать.

Викки смахнула навернувшиеся на глаза слезы:

– На кого работал Патрис Калье?

– Не знаю. К нам в квартиру вчера кто-то вломился.

– А ты сообщил в полицию?

Том горько рассмеялся:

– Бесполезно. Мы думаем, местную полицию контролируют спецслужбы Франции.

– Грабители что-нибудь у вас взяли?

– Бумаги Джимми.

– Дело в том, что Патрис, возможно, видел нас в том самом саду. Мы точно не знаем. Он вышел на террасу, все указывало на то, что он действительно нас видел, но тут замяукала кошка, и Патрис вместе с подельником покинули дом, забрав с собой тело Джимми.

Том в ужасе уставился на Викки:

– Вам нельзя оставаться в Марракеше.

– Мы пытались попасть на самолет, но из-за чемпионата мира по футболу все билеты распроданы. Поэтому мне нужно срочно добраться до касбы, где живет моя бабушка. Она нам поможет.

– Ну и как ты туда доберешься? – прищурился Том.

– Я думала… ну… может, ты нас туда отвезешь? – промямлила Викки.

Том тяжело вздохнул, понуро опустив плечи. В комнате повисло тяжелое молчание. Ну и как быть, если он откажется? В результате Викки поинтересовалась, на ходу ли «ситроен».

– Двигатель работает, – ответил Том. – Автомобиль более или менее на ходу, но требуются кузовные работы.

– Ну и?..

– Калье определенно следит за моей квартирой. Более того, он наверняка засек твой приход сюда. Мы могли бы встретиться у гаража. Я объясню, как вам туда добраться. Что касается меня, здесь имеется черный ход, и я сумею уйти незаметно.

– Сейчас? Мы можем отправиться в путь прямо сейчас?

– К сожалению, нет. Мы уедем из города завтра с утра пораньше, еще до восхода солнца. А пока, что бы ни случилось, не выходите из дому. Я договорюсь с хозяином гаража. Он наш человек. Он заправит автомобиль и оставит его там, где я смогу его забрать. У меня есть запасные ключи.

– Спасибо, – прошептала Викки.

Том выглядел неестественно возбужденным, хотя и старался этого не демонстрировать. Викки хотелось броситься ему на шею. Какое счастье, что он оказался не тем высокомерным сухарем, каким запомнился ей после второй встречи! На самом деле он был из числа тех людей, чей настоящий характер скрывался под маской сдержанности. Возможно, слишком погруженный в себя. Именно так и сказал тогда Джимми. Ой, Джимми! Мне ужасно жаль, что все так плохо закончилось! Но его верный друг Том наверняка не оставит в беде двух беспомощных девушек. Хотя в глубине души Викки сомневалась, что он или кто-либо другой сможет противостоять такому хладнокровному убийце, как Патрис Калье.

Глава 18

В тот вечер кузины почти ничего не ели, но выпили сладкого мятного чая. Когда пришло время ложиться спать, Викки, неохотно прикрутив масляные лампы, долго лежала в темноте с широко открытыми глазами, не в силах справиться со смятением чувств. Ну а во сне ее воспаленный мозг терзали ночные кошмары, принявшие поистине библейские масштабы: к мрачным небесам взмывали красные и оранжевые языки пламени, улицы заволокло черным дымом. Викки проснулась от собственных криков, действительно ощутив запах дыма, – дымом тянуло откуда-то из города. Беа тоже проснулась, и девушки тихо лежали в постели, прислушиваясь, не идет ли кто по лестнице, и не решаясь разговаривать.

Потом они быстро надели в темноте серые джеллабы – впрочем, у Беа под джеллабой было оранжевое платье и голубой шарф в цветочек – и натянули на голову капюшон. Они захватили с собой паспорта, по паре рогаликов, запасные футболки и фляжки с водой, а Викки сунула в рюкзак еще и альбом для эскизов. Конечно, брать с собой альбом было глупо, но его сейчас, возможно, искало полгорода. Она в очередной раз горько пожалела, что не послушалась кузину и не перебросила альбом через стену. Тогда его дальнейшая судьба никак не отразилась бы на карьере Викки и можно было бы по-прежнему надеяться произвести впечатление на Ива Сен-Лорана.

Завернувшись в тонкие серые шерстяные одеяла, кузины выскользнули из дома и направились, прижимаясь, согласно инструкциям Тома, к стенам домов, к тому месту, где был припаркован «ситроен». Увидев впереди темный силуэт человека, Викки испуганно замерла.

– Все в порядке, это Том, – успокоила ее Беа, и Викки, приглядевшись, поняла, что кузина права.

– Вас кто-нибудь видел? – положив руку Викки на плечо, шепотом спросил Том.

– Нет. А тебя?

– Вокруг нашего дома вечно кто-то ошивается. Вперед. Залезайте в машину.

Они сели в «ситроен». Том повернул ключ зажигания. Тишина.

– Вот дерьмо! Они уверяли, что двигатель в порядке.

Затаив дыхание, Викки смотрела, как Том пытается завести двигатель. Если бы у Клеманс был телефон, они могли бы попросить Ахмеда их забрать, но некоторые районы Марокко, особенно горные, были лишены благ цивилизации. Двигатель издал жуткий скрежещущий звук, способный разбудить даже мертвого, но после нескольких попыток наконец ожил.

– Так можно поднять на ноги половину Марракеша, – заметила Беа. – Вот тебе и вся конспирация!

Они отправились в путь в прохладной темноте. Том ехал через спящий город, девушки невольно вздрагивали от громкого тарахтения двигателя.

– Рулевое управление тоже ни к черту, – сообщил Том, когда машина вильнула влево и он с трудом ее выровнял.

Пока «ситроен» громыхал по притихшим улицам, а затем по пригороду, никто не проронил ни слова. Викки во все глаза смотрела на призрачный туман, окутавший местность. И только когда над горами впереди забрезжил рассвет, двигатель, похоже, пришел в чувство.

– На этом автомобиле все равно далеко не уедешь, – предупредил Том.

Наконец небо стало бледно-голубым с серебристыми прожилками облаков, и они облегченно вздохнули. Том, по возможности державшийся проселочных дорог, через какое-то время был вынужден выехать на так называемую главную дорогу. Кругом уже вовсю кукарекали петухи, а рассвет окрасил ржаво-красным поднимавшиеся из тумана вершины Атласских гор.

– Местные берберы называют Высокий Атлас Идрарен Драрен, – сказал Том.

– А что это значит? – спросила Викки.

– Горы всех гор.

Чуть позже, когда серебристые облака растаяли в небе, Том опустил в машине стекла, и девушки, несмотря на внутреннее напряжение, с упоением вдохнули живительный чистый воздух, пронизанный лучами далекого света. Восходящее солнце преобразило бескрайнюю местность под покровом кобальтовых небес, омыв ее глубоким желтым сиянием. Однако внезапное чувство облегчения длилось недолго. Викки, глядя, как извилистая дорога ползет вверх, а поля пропадают из виду, мысленно вернулась к гибели Джимми. Она хотела вспомнить события той страшной ночи минута за минутой, словно художественный фильм, но воспоминания отказывались выстраиваться в логическую цепочку. Перед глазами возникли кадры убийства – фрагментарные и беспорядочные. Охвативший ее дикий ужас, когда она стала свидетелем немыслимого, начисто стер из памяти часть эпизодов, оставив образы нечеткими и расплывчатыми. Неужели память – это такая ненадежная штука, которая сжимает одни вещи и выпячивает другие?

Викки подумала о Клеманс и о толстых стенах ее касбы. И хотя бабушка по-прежнему оставалась загадкой, Викки инстинктивно чувствовала, что с Клеманс они будут в безопасности.

Том припарковал желтый «ситроен» в маленькой берберской деревушке, подальше от дороги. Викки немного прошлась пешком, чтобы размять ноги. Остановившись под тенистым деревом, она оглянулась на поворот дороги, где они свернули в деревню, и внезапно увидела промчавшийся мимо зеленый джип с тонированными стеклами. Неужели это тот самый джип, что столкнул «ситроен» в кювет, или в Марокко все внедорожники с тонированными стеклами? Хотя нет. В бабушкином джипе стекла самые обычные.

Викки прошла вслед за своими спутниками по узкой утрамбованной тропе к месту, где местная женщина, у которой они купили хлеб и помидоры, угостила их мятным чаем. Беглецы опустили пониже капюшон джеллабы и сели на землю под деревом на деревенской улице, то и дело озираясь по сторонам. Картина была вполне мирной, если бы не нависшая над ними смертельная опасность.

Ведь Патрис мог быть где угодно: на большой дороге или где-нибудь рядом в горах. Хотя, возможно, он, оставшись в Марракеше, занимался своими делами, словно ничего такого и не было. Словно он не убивал Джимми. Викки содрогнулась. И чего, блин, нам теперь ждать дальше? И когда закончится вся эта чертовщина?

Глава 19

Касба дю Паради

Клеманс

Чувствуя себя разбитой после бессонной ночи, Клеманс прошла на террасу и прилегла на огромные синие в белую полоску подушки на низкой кушетке под тентом. Записка, вложенная во второй белый конверт, по тону была идентична первой, и этот текст непрерывно крутился у Клеманс в голове. Ты считаешь, твой секрет никто не узнает? Подумай хорошенько.

Клеманс порвала записку на мелкие кусочки и прокляла отправителя.

А прямо сейчас, в ожидании завтрака, она аккуратно сложила журналы для Мадлен на медной столешнице длинного кофейного столика. Но мать даже не взглянула на журналы. Она или мирно дремала, или щурилась на гору, мурлыча себе под нос старинную мелодию, или жаловалась на то, что умирает с голоду и ее здесь вообще не кормят.

– Потерпи. Скоро будем завтракать, – несколько раз повторила Клеманс.

Мурлыканье матери внезапно вызвало призрак молодой Мадлен, привычка которой постоянно напевать себе под нос в детстве жутко раздражало Клеманс.

Когда Надия принесла кофе и фрукты, Клеманс попыталась приободриться, но мозг упорно продолжали терзать картины прошлого. Прихлебывая кофе, она вспоминала, как Жак застал ее плачущей в саду в тот ужасный день, когда по требованию отца ей пришлось смотреть на экзекуцию матери у колодца.

Внезапно в тишину на террасе вторгся звук мужских голосов.

Наконец-то! К Клеманс, сверкая улыбкой, направлялся строитель в сопровождении помощника. На секунду у нее промелькнула мысль спрятать Мадлен от греха подальше. Хотя, пожалуй, это будет непросто, учитывая присутствие в доме рабочих. Оставалось надеяться, что, если мать и заговорит о прошлом, никто в любом случае не поймет ее бессвязного бормотания. Клеманс никогда раньше не видела помощника строителя, но оба они явились ни свет ни заря, готовые приступить к работе. Красивые узорные решетки были изготовлены по мерке, а на это потребовалось время, что затянуло их установку в комнате Мадлен. У помощника строителя была необычно светлая кожа. И такое же крепкое телосложение, как у…

Воспоминание обрушилось на Клеманс с невероятной силой. Тео Уиттакер, единственный мужчина, которого она любила. Она затаила дыхание, когда перед мысленным взором возник драгоценный образ, причем настолько отчетливый, что ей показалось, будто Тео прямо сейчас стоит перед ней.

Тео был немного моложе ее, светловолосый, с сияющими голубыми глазами, в которых таился весь мир. Он мог быть напористым и даже серьезным, при этом сохраняя способность чуть что загораться, разражаясь неудержимым смехом. Как настоящий американец, Тео был очень забавным и в то же время умным, и это делало его совершенно неотразимым. Интеллект Тео в сочетании с чувством юмора действовал на Клеманс, как самый настоящий афродизиак. Господь свидетель, она желала этого мужчину! Она беззаветно любила его всей душой и всем телом, и тем не менее, когда она отказывалась говорить о своем прошлом, он утверждал, что она прячет от него важную часть своего «я».

– Клем, или все, или ничего, – говорил он, глядя на нее умоляющими глазами.

Она не отважилась рассказать ему хоть что-то о своем прошлом, о своем сыне Викторе, и Тео обвинил ее в скрытности. Он заявил, что она не любит его по-настоящему, если отказывается признаться, кто она такая и откуда родом. Слова Тео ранили Клеманс, больно ранили, но она стойко держалась. А он так никогда и не догадался почему.

«Я бы тоже не отказалась познать самое себя», – чуть было не ответила она, однако то, чего он хотел от нее, было невыполнимо, и она почувствовала, как часть души, жизненно важная часть души, увяла, когда он ушел.

Уже гораздо позже он написал ей, сообщив, что развелся и обосновался в Танжере, где владеет небольшой частной охранной фирмой. Дорогая Клем, пожалуйста, скажи, что хочешь встретиться со мной. Клеманс запомнила каждое слово того письма, и она хотела снова увидеть Тео, очень хотела! Но какой в этом был смысл? Результат оказался бы тем же, а она во второй раз не пережила бы столь сильной душевной боли.

Однако чувственный опыт былой любви навсегда остался при ней, подпитываясь воспоминаниями о музыке, которую играл Тео, о книгах, стоявших в его книжном шкафу, о благовониях, которые он зажигал, о шелке подушек у него дома, о прикосновениях к его коже… о его скользком от пота теле. Ох, и это последнее важнее всего! И после каждого трепетного воспоминания, после каждой истории, которую Клеманс перебирала в памяти, она спрашивала себя: насколько она отклонилась от правды? А что было бы, если бы я призналась? Быть может, стоило ему рассказать? Что, если ее страх делал прошлое мрачнее, чем было на самом деле? Тео всегда нравилось изучать менее очевидные стороны жизни, а также скрытую сущность людей, и Клеманс мучительно боролась с желанием открыть ему свое истинное «я».

Примерно через час, когда Клеманс уже успела позавтракать, жуткий грохот, а затем громкий лай собак оторвал ее от воспоминаний. Появившийся строитель объяснил, что обрушилась часть стены.

– Теперь нам нужно укрепить стену и восстановить ее, – со скорбным выражением лица объяснил он.

– До того, как вы поставите решетки?

– Конечно.

– Сколько времени на это уйдет?

– Еще два-три дня, – нахмурился он.

Мадлен, напевавшая себе под нос, пребывала в счастливом неведении, но Клеманс мучительно размышляла, как мать переживет эту неделю без своих привычных комнат, где она могла бы расслабиться и отдохнуть. Да и для самой Клеманс дни станут длиннее. Быть может, сегодня они смогут навестить мать Ахмеда, чтобы хоть как-то скрасить серые будни? Эта женщина практически не говорила по-французски, а Мадлен не знала арабского, а потому что бы она ни сказала, мать Ахмеда навряд ли поймет.

Клеманс вызвала Ахмеда и объяснила свой план.

– Мне вас проводить?

– Нет. Мать наверняка сможет спуститься в деревню верхом на муле. Здесь ехать совсем недалеко.

Однако Ахмед, судя по выражению его лица, в этом сомневался.

Ни Клеманс, ни тем более Мадлен не спешили с поездкой в деревню, и через какое-то время собаки завыли снова.

Услышав хруст чьих-то шагов по гравийной дорожке, Клеманс встала с места – посмотреть, кто пришел. Боже правый, ну что теперь?! Инстинкт подсказывал, что нужно как можно быстрее вернуться в дом и пожаловаться на головную боль. Однако Мадлен передвигалась недостаточно быстро, да и в любом случае время было упущено. Прищурившись от солнца, Клеманс увидела на тропе, соединявшей касбу с Имлилем, какого-то мужчину и поняла, что предчувствие ее не обмануло.

Патрис Калье. Какого черта он здесь делает?!

– Ах, а вот и старая дама! – Патрис с прищуром посмотрел на Мадлен. – Надеюсь, она больше не бродит одна?

Клеманс покачала головой, пытаясь сохранять внешнее спокойствие. Почему он явился без приглашения?! Ведь это был ее дом, ее святилище. Клеманс вдруг стало страшно. Как много было известно Патрису? Если он действительно что-то знает и хоть словом кому-нибудь обмолвится, очень скоро эта скандальная история сделается достоянием всех жителей Марракеша. Люди станут изображать ужас, притворяясь, будто они в шоке, но их глаза будут гореть нездоровым возбуждением, и на этом спокойная жизнь в касбе для Клеманс навсегда закончится.

– Я приехал с тобой поговорить, – сказал Патрис. – Как старый друг со старым другом. Подумал, тебе будет приятно наверстать упущенное.

– Ты что, здесь живешь? Я имею в виду в Марракеше? – не слишком любезно спросила Клеманс; единственное, чего ей сейчас хотелось, – поскорее избавиться от него.

Он улыбнулся своей характерной холодной улыбкой, и Клеманс стиснула зубы, вспомнив, что он всегда умел задеть ее за живое.

– Временно снимаю жилье в Пальмераи. – Он огляделся по сторонам. – Мы можем присесть?

– Здесь слишком жарко. Я сейчас распоряжусь, чтобы нам принесли чай.

Клеманс махнула рукой в сторону дверей и, забрав с собой мать и собак, ушла в дом, чтобы попросить Ахмеда увести Мадлен подальше от посторонних глаз, пока не уйдет Патрис. После чего, распорядившись подать чай в гостиную, поспешила назад в сопровождении Коко и Вольтера.

Патрис вальяжно расположился в той части гостиной, которую Клеманс выбрала в качестве своего уголка для чтения. Это был отделанный серебристо-голубой плиткой альков со встроенной темно-синей софой и ковром с геометрическим исламским орнаментом в синих и бежевых тонах на полу. Клеманс дала команду собакам сидеть – благодаря им она чувствовала себя более защищенной – и поставила кресло напротив софы, на которой, широко расставив ноги, развалился Патрис.

– Осмелюсь сказать, что сегодня ты кажешься особенно красивой. – Взгляд Патриса задержался на ее теле.

Клеманс опустила глаза, словно желая проверить, что особенного увидел Патрис. На ней был тонкий льняной кафтан, на голове шелковый тюрбан кофейного цвета, на шее длинное ожерелье из золотых и серебряных шариков. Она покрыла ногти золотым лаком и из всей косметики ограничилась бледно-розовой полупрозрачной помадой. Клеманс не ответила на комплимент. Она не могла глотать, а уж тем более говорить.

Патрис улыбнулся, хотя улыбка эта больше напоминала усмешку.

– Ты всегда была привлекательной девушкой, Адель Гарнье.

– Клеманс, – пробормотала она.

– Я полагал, ты замужем. – (Клеманс лишь пожала плечами.) – Почему ты сменила фамилию на Петье? Раз уж ты так и не вышла замуж, Аде… Прости, я хотел сказать Клеманс.

– Ты что, хочешь снова сделать мне предложение? – спросила Клеманс, понимая, что он наверняка навел о ней справки.

– Допустим. Ну и что бы ты мне ответила?

Поерзав в кресле, Клеманс посмотрела Патрису в глаза:

– Ну а если серьезно, зачем ты на самом деле явился по прошествии стольких лет?

– А разве двое старинных друзей не могут просто посидеть за чашечкой чая? – (Клеманс почувствовала, как по спине течет струйка пота.) – Ну тогда я перейду прямо к делу. Хорошо? – (Клеманс не совсем понимала, в какие игры играет Патрис, но, поскольку он явно что-то затеял, у нее не оставалось иного выбора, как набраться терпения и ждать. В любом случае она должна была знать, что его сюда привело.) – Видишь ли, мне придется вскоре покинуть Марокко.

– Неужели?

– Ты, возможно, помнишь моего отца?

– Конечно, – ответила Клеманс.

– Безвременная кончина твоего отца очень расстроила его, ведь они были друзьями. Надеюсь, ты получила удовольствие от воспоминаний, глядя на фотографии?

Значит, это Патрис прислал ей те фотографии. И записки тоже? Пытаясь скрыть волнение, Клеманс пропустила вопрос мимо ушей и ограничилась слабой улыбкой. Но в глубине души она чувствовала себя раздавленной. Не реагируй. Не реагируй. Она посмотрела на отливающие бледным золотом стены гостиной. Ей хотелось, чтобы солнце окрасило их красно-коричневым с медным отливом. Что означало бы наступление вечера, когда Патриса здесь уже точно не будет.

– Я глубоко убежден, что у тебя имеется принадлежащая мне ценная собственность, – заявил Патрис.

Время сразу замедлилось. Что он имел в виду? Клеманс, которая по-прежнему думала о фотографиях и анонимных записках, словно онемела, а потому лишь приподняла брови.

Надия принесла чайник и тарелку с марокканским печеньем. Налила им чая и ушла.

– Твой отец обещал моему одну вещь, – продолжил Патрис, изучая печенье. – У меня есть письмо о намерениях, но, когда огласили завещание, сей документ был проигнорирован. У меня нет объяснений, почему так вышло, но обещанная моему отцу вещь действительно ценная. Мой отец вскоре умер, и теперь это мое наследство. Я пришел потребовать то, что принадлежит мне по праву.

Клеманс продолжала молчать. Она сидела потупившись, мысли разбегались и путались. Что именно ему известно? Что именно ему известно? Неужели это правда? Он явился исключительно ради личной выгоды. Так? Клеманс чувствовала на себе его взгляд, но, предвидя неприятный разговор, не стала поднимать глаза, а только заставила себя дышать глубже. Вдох – выдох. Вдох – выдох.

– Это маленькая прямоугольная золотая шкатулка, украшенная рубинами и изумрудами. Внутри лежит пара покрытых эмалью и серебром ножных браслетов с позолоченными защелками. Браслеты бесценные. Ты помнишь… те самые браслеты?

Желание Клеманс освободиться от страха, пожиравшего ее со дня появления Патриса, стало нестерпимым. Она боялась, что если откроет рот, то, не удержавшись, выложит все прямо сейчас, и слова, точно птицы, разлетятся по комнате, стены которой пропитаны чувством вины.

Не дождавшись ответа, Патрис раздраженно вздохнул и продолжил:

– Это марокканские ножные браслеты восемнадцатого века. Они покрыты филигранной серебряной проволокой со вставками из тончайшей эмали бирюзового, зеленого и желтого цвета, характерной для мастеров города Феса.

Клеманс понятия не имела, что именно и кому обещал отец. Она не помнила даже разговоров на эту тему.

– А у тебя с собой… как ты там говорил? – сквозь стиснутые зубы выдавила она. – Письмо?

Патрис вынул из кармана лист бумаги и вручил Клеманс:

– Это копия. Оригинал хранится в банке.

Она уставилась на Патриса, в голове вихрем пронеслись образы прошлого. Сожженный кабинет ее отца. Отец Патриса, их семейный врач. Неужели, когда он стоял на пороге, разглядывая обугленные руины, у него на шее висела камера? И был ли это действительно он? Впрочем, Клеманс уже была в этом почти уверена.

– У меня нет возможности проверить подлинность письма. – Она посмотрела на пожелтевший лист плотной бумаги с печатью отца внизу. Затем с деланым равнодушием вернула бумагу Патрису. – А если оно подлинное, почему твой отец не оспорил завещание?

– Не хотелось бы порочить память отца, но, по правде говоря, он был слишком слабым. – Патрис сухо улыбнулся. – Навряд ли он мог предвидеть, что это наследство ему очень пригодится.

– Я всегда считала его добрым, участливым человеком.

– Ну, это длинная история.

Клеманс встала с места, чувствуя, что ее буквально не держат ноги. Патрис наверняка заметил, как сильно они дрожат. Сделав порывистый вдох, она ответила:

– Чувствую, у тебя тоже длинная история. А точнее, невероятная. Не может быть, чтобы твой отец в свое время не предъявлял письма.

– Как я уже говорил, он был слабым.

– Я тебе не верю.

Патрис поднялся с софы, надвигаясь на Клеманс. Неужели он собрался ее ударить? Она вздрогнула, вспомнив себя в семнадцать лет. Тогда, вскоре после отказа выйти за него замуж, он прижал ее к стене флигеля и сунул руку ей за корсаж. Это было отвратительно. Он был отвратителен. Она изо всех сил оттолкнула его и для надежности громко позвала маминого песика Симона, чтобы слуги знали, что она там.

– Просто ответь мне! – потребовал Патрис, тыча в Клеманс крючковатым пальцем. – Шкатулка у тебя?

Выждав секунду, Клеманс тихо ответила:

– Понятия не имею, о чем ты. И вообще я ничего не знаю. Шкатулка, так ты сказал?

Патрис злобно прищурился:

– Ты отлично знаешь, что именно я сказал.

Он сжал руки в кулаки, не в силах скрыть своего разочарования. Клеманс хотелось со всех ног бежать прочь, позвать Ахмеда, оказаться как можно дальше от этого человека.

Сжав губы в тонкую ниточку, Патрис спросил:

– Итак, мое наследство у тебя?

Он приблизился к Клеманс еще на шаг и ожег ее злобным взглядом, мускулы вокруг его глаз напряглись, сжатые кулаки находились в опасной близости от нее. Клеманс твердо стояла на своем, хотя и была в полуобморочном состоянии от исходившей от этого человека ненависти.

– У меня ничего нет, – наконец сказала она. – С какой стати?

Патрис подошел к ней вплотную, сеточка сосудов у него на щеках стала багровой, рот кривился. Одному богу известно, на что еще способен этот человек. Клеманс боялась, что Патрис вот-вот набросится на нее, но он уже спокойнее произнес:

– А твоя мать? Старая дама, которую ты здесь прячешь, – это ведь твоя мать, да? – (Клеманс свирепо покачала головой.) – Клеманс, ты мне солгала.

– У меня на то были свои причины.

– У меня тоже есть свои причины требовать то, что было обещано моей семье. Я хочу получить свое наследство. Немедленно! Мой отец умер больным, нищим, в долгах как в шелках, а ты взяла над нами верх и исчезла, прихватив с собой свое наследство, а заодно и мое. Мой отец тогда нуждался в том, что ему было обещано, так же сильно, как я сейчас. – (Клеманс молчала, затаив дыхание.) – Ты убедила всех, что отправилась вслед за сыном шофера в какую-то французскую глухомань. Жак, если не ошибаюсь?

– Да, его звали именно так.

– Я никогда не мог понять, как ты могла предпочесть мне шоферского сына. А когда я тоже уехал во Францию, то навел о тебе справки и не нашел никаких следов. – Патрис слегка наклонил голову, словно раздумывая, следует ли продолжать. – Мне бы очень не хотелось, чтобы с тобой случилось нечто ужасное.

Клеманс выдохнула. Этот голос леденил сердце. Она дрожала как осиновый лист, а руки так сильно тряслись, что ей пришлось с силой сцепить ладони. Он не должен видеть, как ей страшно.

– Или с твоей прелестной внучкой, – сузив глаза, добавил Патрис.

Клеманс оцепенела. Эти глаза наверняка видели много, а возможно, их обладатель и сам был олицетворением жестокости. В комнате повисла тягостная тишина.

Потрясенная его угрозой, Клеманс воинственно выдвинула подбородок и смерила Патриса гневным взглядом:

– Убирайся из моего дома!

– По-твоему, о случившемся в Касабланке никто не знает? Клеманс, мне отлично известно, что ты собой представляешь.

Стыд и чувство вины криком кричали в душе Клеманс, и она, страшась того, что Патрис способен сейчас сказать, а также того, что она сама способна сейчас сказать, выплюнула ему прямо в лицо единственно возможное в данной ситуации:

– Я сказала… убирайся… из моего дома!

Она почувствовала кровь на языке. Кровь из прокушенной щеки, которую она яростно жевала. Клеманс заставила себя выпрямиться, вонзив ноготь в мякоть в ладони, чтобы скрыть приступ паники. Несколько минут она стояла неподвижно. Затем перевела глаза на собак:

– Вольтер, Коко, ко мне!

Клеманс смотрела в окно, провожая Патриса взглядом до тех пор, пока тот не исчез из виду. А когда он действительно исчез, она побежала в спальню, рухнула на кровать и принялась рыдать, пытаясь излить со слезами свою боль и свой страх, рыдая до хрипоты, до радужных кругов в глазах. Собаки пытались успокоить хозяйку. Жалобно поскуливая, они лизали ей лицо и руки. Нет, она не могла все это потерять. Только не то, что она построила. Только не жизнь, которую она создала. Когда-то она уже лишилась всего и теперь не должна позволить, чтобы это стало концом. При мысли о том, что Патрис может навредить Викки, Клеманс охватил ужас, и она принялась нервно мерить шагами комнату. Только не внучка! Нет! Нет! Патрис Калье был готов на все. За ним явно тянулся кровавый след. Клеманс это видела. Она это чувствовала. Его жестокость. Его ярость.

Некоторое время спустя ее внимание привлек шум за окном. Возможно, это Ахмед привел Мадлен, и Клеманс поспешно вытерла кончиками пальцев глаза. На нее вдруг пахнуло ледяным холодом, но вместе с тем страх внезапно уступил место злости. Она скорее умрет, чем позволит этому негодяю обидеть Викки. И если потребуется, уничтожит его.

Глава 20

Викки

Покинув берберскую деревню, Викки, Беа и Том вернулись к машине и снова тронулись в путь.

– Зачем ты сюда приехал? – поинтересовалась Викки у Тома. – Я имею в виду Марокко.

– Я просто занимаюсь политической журналистикой и ищу сенсации.

– А Джимми?

– Джимми? – Голос Тома сломался, и он часто-часто заморгал. – Джимми обычно говорил, что он активист и писатель, однако по сравнению со мной он был больше вовлечен в антиправительственную деятельность. Тут, в Марокко, есть молодые агитаторы, пытающиеся изменить жизнь людей к лучшему.

– Я слышала о повстанцах.

– Да. Но здесь вовсю действует ЦРУ, чтобы выявить смутьянов. Мы думаем, у спецслужб Франции тоже рыльце в пушку, хотя это еще не доказано.

– Значит, ты приехал сюда не для того, чтобы ловить кайф и веселиться? – спросила Викки, пытаясь поднять ему настроение.

Покосившись на Тома, она увидела, что он с презрительной миной покачал головой.

– Здесь происходит слишком много тревожных вещей, – сказал Том. – Но богатые европейцы, накачанные шампанским и обкуренные, смотрят на Марокко как на собственную токсичную игровую площадку.

– Это я уже успела заметить, – с иронией произнесла Викки, вспомнив вечеринку в Пальмераи.

– А вот по поводу прошлогодних волнений эти прекрасные люди не проронили ни слова.

– По-моему, ты немного озлоблен.

– Возможно, так оно и есть.

– А как начались волнения?

– Все началось из-за демонстрации марокканских студентов. Они требовали прав на государственное высшее образование для всех. Ведь мы с тобой считаем образование чем-то гарантированным, да? – (Викки кивнула.) – Демонстрацию жестоко разогнали, и на следующий день протестующие стали громить магазины, поджигать автобусы и машины, швырять камни и скандировать лозунги, направленные против короля.

– Ух ты! Как страшно!

– Ситуация вышла из-под контроля, и армия пустила в ход танки. Говорят, у правительства не было иного выхода.

– А ты как думаешь?

– Меня там не было. Но европейские страны типа Франции, Испании, а также Великобритании веками пытались контролировать Марокко, чтобы иметь плацдарм в Африке, и независимость здесь очень хрупкая и чреватая осложнениями.

– А как насчет твоей семьи? Родственники не против того, что ты здесь?

– Викки, довольно! Ты отвлекаешь меня от дороги.

Викки хотелось спросить, что он думает по поводу убийства Джимми. По поводу того, что его вообще убили. Она отвернулась к окну, чтобы Том не увидел ее слез. Он, казалось, держался, однако Викки не сомневалась, что его раздирают самые противоречивые эмоции. Ведь те же самые чувства терзали и Викки. Ее снедала печаль, ей еще никогда не было так паршиво, но при этом она пылала ненавистью к Патрису из-за того, что он сделал. Она пыталась не думать о Джимми, сосредоточившись на дыхании, и даже сумела успокоиться, что было крайне нелегко, поскольку отдельные эпизоды той роковой ночи вспыхивали в мозгу, возвращая Викки назад.

Она оглянулась через плечо на Беа, сидевшую на заднем сиденье. Кузина, спавшая слегка приоткрыв рот, выглядела совсем юной и невинной. Викки стало дурно при мысли о том, что сказали бы родители Беа – тетя Флоранс и дядя Джек – по поводу этой ситуации. Ведь она, Викки, клятвенно уверяла, что их дочери ничего не угрожает.

– Ты в порядке? – спросила Викки Тома.

– Что ты имеешь в виду?

– Да так, хочу узнать, что ты сейчас чувствуешь?

– Я стараюсь вообще ничего не чувствовать. А всего лишь пытаюсь удержать эту старую колымагу на дороге, пока мы не доедем до той точки, откуда нам придется идти пешком.

Викки уловила нотку раздражения в тоне его голоса. Неужели все мужчины настолько нетерпимы, когда дело касается эмоций? От размышлений ее оторвало появление молодой газели – скорее всего, это была газель, – которая мчалась прямо навстречу машине.

– Том, осторожнее! Осторожнее! – закричала Викки, но все произошло слишком быстро.

Газель врезалась в «ситроен». Автомобиль сильно тряхнуло, закрутило на месте, и он, потеряв управление, ударился о крупный валун. Тома швырнуло вперед, головой в ветровое стекло. Викки отбросило вбок, на дверь автомобиля. Она услышала жуткий грохот и стон искореженного металла. Дверь распахнулась. Викки, наполовину вывалившись из салона, в полубессознательном состоянии повисла в воздухе. Она попыталась выбраться из машины головой вперед и в результате шлепнулась прямо в кучу скопившейся на обочине грязи и пыли. Открыв глаза, Викки увидела всего в футе от себя мертвую газель, услышала отчаянный крик кузины, потом – еще один и еще один. Когда Беа замолчала, наступила жуткая тишина, и Викки тут же вывернуло наизнанку. Вытерев рот, она прислушалась к судорожным всхлипываниям Беа.

– Мне не выбраться, – рыдала Беа. – Мне трудно дышать.

Дрожа как в лихорадке, Викки открыла снаружи дверь со стороны кузины, затем на подгибающихся ногах обошла «ситроен» – проверить, в порядке ли Том, и, увидев его залитые кровью лицо и шею, оцепенела. Голова закружилась, грудь сжало в тисках. Викки попыталась сделать несколько глубоких вдохов через нос и выдохов через рот… Господи Исусе! На ветровом стекле в том месте, куда врезалась голова Тома, красовалась паутина трещин. Стекло не было пробито насквозь, но несколько прядей волос застряло в глубоких радиальных трещинах.

– Он умер, да?! – Высокий голос Беа, которая тоже подошла посмотреть на Тома, стал еще пронзительнее. – Он умер?! Викки, сделай хоть что-нибудь! Сделай хоть что-нибудь!

Но Викки не могла пошевелиться. Том лежал, уткнувшись окровавленным лицом в треснувшее ветровое стекло, а она просто стояла рядом, жадно ловя ртом воздух.

– По-моему, он не дышит, – наконец сказала она.

Беа, трясясь как в приступе падучей, завыла дурным голосом.

Воздух звенел от жужжания насекомых, привлеченных металлическим запахом крови. Викки дотронулась до щеки Тома, затем пощупала его запястье, чтобы проверить пульс.

– Слава богу! Он без сознания, но жив.

– Боже мой! Боже мой! Боже мой! Что нам теперь делать?

– Нам нужно обратиться за помощью.

– К кому, твою мать, здесь можно обратиться?! – Беа дико озиралась кругом.

Заслонив глаза рукой от солнца, Викки обвела взглядом местность:

– Мне кажется, я вижу вдалеке какое-то здание. Возможно, там есть деревня.

– Или это какой-то чертов мираж.

– Тут не пустыня Сахара, а горная дорога.

Викки достала из рюкзака футболку, чтобы прикрыть израненное лицо Тома от мух и палящих лучей солнца.

– Я, пожалуй, срежу путь и схожу туда. Попробую получить помощь. А ты пока присмотри за Томом.

– Нет. Мы должны держаться вместе. Подальше от посторонних глаз.

– Беа, я должна идти. Ждать встречную машину можно целую вечность, а Тому срочно требуется помощь.

– Не оставляй меня! Я не выношу вида крови! Давай я сбегаю. Я крепче тебя. Позволь мне сходить в деревню.

– Хорошо, – вздохнула Викки. – Раз уж ты просишь. Но тогда поспеши.

Вытащив из-под джеллабы голубой цветастый шарф, Беа замотала им голову, схватила рюкзак, повернулась к Викки и спросила дрожащим голосом:

– Как по-арабски попросить о помощи?

– Этта научила меня нескольким арабским словам. Что-то вроде оуни афак.

– Хорошо.

– Только не уходи слишком далеко! – крикнула Викки. – Даю тебе десять минут. Максимум пятнадцать. Если за это время ты не найдешь деревни, сразу же возвращайся. Нам придется на попутке вернуться в Марракеш, чтобы получить помощь.

Викки пыталась сохранять спокойствие, но у нее участилось дыхание, панические атаки сжимали горло, она в любую минуту могла потерять сознание. Она осмотрела себя на предмет ранений. У нее болела нога, ушибленная при падении из автомобиля, саднило плечи и шею, но голова определенно была целой.

Солнце, безжалостное, палящее, уже стояло высоко в небе, и все тело было липким от пота. Еще не оправившись от шока, Викки упорно проигрывала в голове момент аварии. Ужас случившегося накатывал на нее злобными волнами. Она до дрожи в коленках боялась за Тома. Если они оперативно не получат помощи, он может попросту не выжить. Викки беззвучно просила Тома не умирать и молила Бога послать им автомобиль или проходящую мимо женщину, помочь найти деревню. Но Бог, похоже, не слышал ее молитв. Она посмотрела на часы. Беа отсутствовала уже пятнадцать минут.

Викки оглядела близлежащую местность и позвала кузину, вглядываясь в дымку на горизонте. Ничего.

– Вот черт! – Осторожно взяв Тома за запястье, она снова проверила пульс.

Том по-прежнему был без сознания, бледный и липкий от пота.

Примерно через двадцать минут Викки увидела вдалеке нечто похожее на грузовой автомобиль для перевозки фруктов с деревянными бортами открытого кузова. Грузовик направлялся из Марракеша в сторону гор. Увидев на дороге отчаянно размахивающую руками девушку, водитель остановился.

Викки произнесла два слова, которые вроде бы запомнила правильно. Оуни афак. Она показала на Тома. Но водитель, с продубленным ветром и солнцем лицом, уже вылез из кабины и бежал к месту аварии.

Он осторожно отодвинул тело Тома от ветрового стекла, срезал ножом застрявшие в трещинах волосы и приподнял пострадавшего за плечи и верхнюю часть туловища, знаком велев Викки взять его за лодыжки. Общими усилиями им удалось вынести Тома из разбитой машины и перетащить к грузовику. Водитель грузовика положил Тома на землю и, отодвинув задвижки заднего борта, с жутким скрежетом откинул его. После чего, пятясь, залез в грузовик и с помощью Викки затащил туда раненого.

Том застонал, водитель оглянулся на него и покачал головой. Судя по выражению его лица, он считал, что Том уже не жилец. Викки, не раздумывая, забралась в кузов и, скрючившись, склонилась над раненым. Пожалуйста, не умирай! Пожалуйста! Веки Тома затрепетали, и Викки тихо сказала:

– Том, все в порядке. Держись! С тобой все будет в порядке.

Ей ужасно не хотелось оставлять Тома, тем не менее нужно было выбираться из кузова, чтобы дождаться Беа. Викки выпрямилась, приготовившись к прыжку, и внезапно почувствовала резкий толчок. Грузовик тронулся с места. Девушку отбросило вперед. Она приземлилась на четвереньки на дно кузова и закричала, чтобы водитель остановился. А когда она снова попыталась выпрямиться, грузовик дернулся, и она снова упала. Викки принялась орать во все горло, однако водитель так и не остановился. Эх, если бы у нее была возможность докричаться до него… но теперь, когда грузовик трясло и качало, из кузова уже было не выпрыгнуть. Водитель гнал машину по петлявшей дороге, и Викки оставалось только держаться. Ухватившись за борт, она снова заорала. Бесполезно. Грузовик уже набирал скорость. Господи Исусе! Беа!

Глава 21

Касба дю Паради

Клеманс

Ахмед с Мадлен куда-то запропастились. Клеманс, борясь с нарастающим отчаянием, ждала их во дворе на случай, если они решили спуститься в деревню. И хотя в данный момент все мысли Клеманс занимала в основном безопасность внучки, которую следовало предупредить о Патрисе, поехать прямо сейчас в Марракеш она не могла – в любом случае нужно было дождаться Мадлен.

– Поторопись, Ахмед, – снова и снова повторяла Клеманс. – Поторопись!

Она вновь и вновь проигрывала в голове угрозу Патриса, и от этого ожидание становилось еще мучительнее. Она выпила стакан воды и, чувствуя, как бешено колотится сердце, бросилась в спальню за пистолетом, спрятанным в бельевом ящике среди практически неношеных шелковых вещей. Единственной хорошей вещью, которую сделал для нее отец, было то, что он научил дочь стрелять. До этих уроков стрельбы она в жизни не держала в руках заряженного пистолета, а получив необходимые навыки обращения с огнестрельным оружием, стреляла из отцовского пистолета только однажды, да и то очень давно. Ее собственный пистолет модели 1935А был стандартным французским личным оружием, которое широко использовалось во время Второй мировой войны. Клеманс, купившая пистолет на черном рынке, регулярно чистила и смазывала его, поэтому сейчас ей оставалось лишь протереть блестящую поверхность и положить пистолет в сумку.

Трясущимися руками она достала запасную обойму с восемью патронами и тоже положила в сумку вместе с парой-тройкой ночных принадлежностей.

А вскоре после этого вернулся Ахмед. Он помог Мадлен спуститься с ослика и подвел ее к Клеманс.

– Мы не поехали в деревню. Уж больно ухабистая дорога. Поэтому мы просто сидели под деревом и смотрели на птиц.

Поблагодарив Ахмеда, Клеманс сказала:

– Послушай, Ахмед, мне нужно срочно поехать в Марракеш.

– Мадам, я вас отвезу. За старой дамой присмотрит моя сестра.

– Я знаю, что присмотрит. Но я хочу, чтобы ты остался здесь, а сестру отправил домой.

У Ахмеда округлились глаза.

– Хорошо, мадам. У вас проблема?

– Сейчас нет, хотя она может возникнуть. Если вернется тот мужчина, что приходил утром, не впускай его в дом. Его зовут Патрис Калье. Это страшный человек. Пересели мою мать в комнату в башне. Ради ее безопасности. И попроси Надию передать вашему брату, чтобы шел сюда. Он поможет охранять дом. Запри все окна и двери, но строители пусть продолжат работу.

– Не беспокойтесь, мадам.

Клеманс отправилась к матери и, поцеловав ее, прыснула ей на запястья духами «L’Heure Bleue», которые та любила. Поначалу аромат духов напоминал Клеманс о несчастливых временах, хотя постепенно она привыкла к их романтическому, сладкому, пряному запаху, и теперь они скорее ассоциировались со временем до того – тогда ей только исполнилось тринадцать и она все еще была невинна. В то переломное время, пока отца не было дома, они с матерью сидели во дворе в окружении звуков приближающейся ночи под бархатным беззвездным небом.

Всякий раз, как Клеманс вспоминала те дни, ее охватывала меланхолия. Меланхолия, которая приходит вместе с осенью жизни, когда почти все хорошее осталось позади, а надежды и безапелляционность отрочества исчезли без следа, сменившись пониманием того, что будущее так или иначе ничего хорошего не сулит. Хотя это вовсе не было тоской по прошлому. Нет. Это было тоской по тем временам, которым не суждено повториться. Тебе не суждено вновь пережить юношескую любовь, не суждено в первый раз попробовать шампанского, не суждено узнать, что ты сделал что-то в последний раз. По крайней мере, в этой жизни. И не имеет значения, ждешь ты смерти или нет, она всегда приходит неожиданно, словно сон.

Сжав на прощание руки матери, Клеманс покинула террасу, нашла ключи от джипа и еще раз попросила Ахмеда позаботиться о Мадлен. Он поинтересовался, как долго она будет отсутствовать.

– Сколько потребуется, – пожала плечами Клеманс.

Когда она уезжала, поднялся ветер, небо окрасилось желтым предгрозовым цветом. Летом в Марокко дожди шли не часто, сад остро нуждался в воде, хотя после сильных ливней тропы становились скользкими и раскисшими. Однако непогода не остановила Клеманс. Она хотела встретиться с внучкой, причем срочно. Клеманс не знала, действительно ли Патрис собирался навредить Викки, но его угрозу нельзя было игнорировать, а на полицию, коррумпированную или на коротком поводке у ЦРУ и французских спецслужб, рассчитывать не приходилось.

Уж слишком часто Патрис вторгался в ее жизнь. Его нужно остановить, подумала Клеманс. И на сей раз окончательно.

Глава 22

Викки

Пока грузовик катил по ухабам и рытвинам до Марракеша, Викки держала Тома за руку, собственным телом заслоняя его от палящих лучей солнца. Только бы он не умер прямо в пути! Впервые в жизни Викки пожалела, что матери нет рядом. Уж она точно не растерялась бы.

– Том, пожалуйста, не умирай! Пожалуйста, не умирай, – шептала девушка. – Я здесь. Я с тобой.

К счастью, у Тома не было сильного кровотечения, хотя солнце усиливало сладкий запах крови. У него возле левого глаза была огромная рана, и отек выглядел устрашающе. Неужели он ослепнет на этот глаз? Викки хотела стереть кровь, но побоялась, поскольку в порезах могли остаться осколки стекла.

В голове у нее по-прежнему вертелись фрагменты картины аварии. Газель. Резкий поворот в сторону. Столкновение. Звон разбитого ветрового стекла. Едкий запах горящих покрышек. Внезапно ресницы Тома дрогнули, и он едва слышно пробормотал несколько слов, которых не удалось разобрать из-за громыхания грузовика.

А еще Викки ужасно переживала за свою кузину. Почему Беа не вернулась назад, как было условлено? Куда она ушла? Представив, каково сейчас бедняжке Беа, Викки в очередной раз пожалела, что не успела выпрыгнуть из грузовика и ждать на дороге. Оставалось лишь уповать на то, что у Беа хватит здравого смысла поймать попутку до Марракеша.

Том опять что-то пробормотал и открыл глаза. Викки облегченно вздохнула, едва не разрыдавшись от счастья.

– Все хорошо, Том, – торопливо сказала она. – Мы везем тебя в больницу.

– Что случилось? – едва слышно спросил он.

– Авария. Но с тобой все будет хорошо.

Том снова закрыл глаза и остался лежать неподвижно, мышцы лица обмякли. На Викки накатила очередная волна страха. Она пощупала у него пульс. Слава богу, живой!

И вот наконец они приехали в Марракеш. Увидев, что жизнь идет здесь своим чередом, Викки оторопела. Как такое возможно, если вокруг творятся ужасные вещи?! Когда они приехали в больницу, водитель грузовика тут же отправился в травматологическое отделение предупредить врачей. И Викки ничего не оставалось, как разглядывать входящих и выходящих людей: мужчину на костылях, медсестру с сигареткой в зубах, двух сплетничающих женщин, плачущего ребенка, которого успокаивала бабушка.

Несколько секунд спустя к грузовику уже бежали санитары, врачи и медсестры. Увидев Тома, все всполошились и начали выкрикивать указания. Санитары, осторожно положив раненого на носилки, внесли его через вращающуюся дверь в здание больницы. От стоявшего внутри шума и гама сразу заложило уши. Медсестры бегали как ошпаренные, призывая на помощь другой персонал. Отделение было забито людьми, которые ждали своей очереди, плакали, умоляли, чтобы их осмотрели. Викки хотела проследовать за носилками, но медсестра ее остановила. Врач, жилистый мужчина с добрыми глазами, отвел девушку в другое крыло больницы. Он говорил по-французски, у него были приятные манеры, и Викки, запинаясь, со слезами на глазах, объяснила, как Том попал в аварию, и сообщила, что там, на дороге, осталась ее кузина Беа, совершенно одна. Врач обещал передать медсестре, чтобы та позвонила в полицейский участок.

Викки, казалось, целую вечность мерила шагами жуткий оливково-зеленый коридор, прислушиваясь к плачу ребенка и болтовне медсестер в комнате отдыха. Она ненавидела больницы. Цвет стен, запах дезинфекции, крови, пота, застарелого сигаретного дыма, мочи и фекалий – от всего этого, вместе взятого, Викки становилось дурно. Она буквально обоняла страх этих людей, уставившихся перед собой стеклянными глазами или понуро глядевших себе под ноги. Тем временем в коридоре появились двое полицейских, и медсестра показала на Викки. При их приближении она встала с места.

– Мадемуазель, прошу вас пройти с нами, – сказал по-французски полицейский постарше.

Он отвел Викки в душную, но зато отдельную комнату ожидания. Жара была просто убийственной, Викки отчаянно хотелось пить. Полицейский сел и предложил ей стул, тогда как молодой полицейский отправился за стаканом воды. Полицейский постарше, который, похоже, вообще никогда не улыбался, с суровым видом расспросил Викки об аварии и о том, кто еще был в автомобиле.

– Моя кузина, – взволнованно ответила она. – Моя кузина Беатрис Джексон. Кто-нибудь уже отправился на ее поиски? Она там совсем одна.

Полицейские продолжили задавать вопросы. Кто сидел за рулем автомобиля? Принимали ли они наркотики? Куда конкретно они направлялись? Зачем приехали в Марракеш? Кого они здесь знают? В каких отношениях она состоит с Томом? С Клеманс? С Эттой? Напуганная, ужасно одинокая, Викки нервно сплетала и расплетала на коленях руки. Почему они об этом спрашивают? Может, Том умер? Может, они ищут виноватого?

Она ответила на все вопросы, но сделала паузу, вспомнив, что ни в коем случае не должна упоминать убийство Джимми. Категорически не должна этого делать. По крайней мере, до тех пор, пока не поговорит с Клеманс. Том не зря предупреждал о коррумпированности местной полиции. Впрочем, прямо сейчас Викки желала лишь одного: чтобы Беа целой и невредимой вернулась в Марракеш, чтобы дверь распахнулась и кузина вбежала в комнату.

– Всему свое время, – твердили полицейские, а когда Викки попросила их поспешить, они просто-напросто усмехнулись.

Ей хотелось вопить от отчаяния.

– Я вас очень прошу. Можно мне сходить ее поискать? – в очередной раз попросила Викки. – Быть может, она сейчас ждет в другом крыле больницы или где-то там. Да и вообще, мне нужно узнать, как себя чувствует Том.

Пожилой полицейский раскачивался, откинувшись на спинку стула. И Викки хотелось опрокинуть его вместе со стулом. Лампочка под потолком непрерывно мигала, вокруг нее, назойливо жужжа, вились насекомые, отчего у Викки разболелась голова, и она непрерывно терла виски, чтобы унять боль.

Тем временем в комнату вошел тот самый врач. Устало улыбнувшись, он обменялся с полицейскими парой фраз по-арабски. Викки впилась в него глазами, ей не терпелось узнать о состоянии Тома. Ведь доктор наверняка не стал бы улыбаться, если бы новости были плохими.

Он сел напротив Викки и взял ее руки в свои.

– Скажите…

– Нет. Мадемуазель, спешу вас обрадовать. С вашим другом все будет хорошо. – (Викки, по-прежнему занимавшаяся самобичеванием, почувствовала такое облегчение, что ей стало трудно дышать.) – Рана на лице воспалилась и вызвала отек, особенно на лбу и вокруг глаз. У него также сломана челюсть, но перелом чистый, а значит, подбородок заживет без операции. Мы забинтовали ему голову, подвязав подбородок, чтобы больной не слишком широко открывал рот. А еще у него сотрясение мозга.

– Это опасно?

– Ему потребуется время на восстановление. Прямо сейчас мой коллега накладывает швы. Вашему приятелю придется какое-то время полежать здесь под нашим присмотром.

– Я могу его увидеть?

– Не сегодня, – ответил врач. – Возможно, завтра.

Викки разрыдалась, размазывая слезы ладонями. Полицейские смущенно заерзали на стульях. Врач успокаивающе похлопал ее по спине.

Узнав, что Том поправится, полицейские расцвели улыбками. Теперь им не придется выдвигать обвинение в убийстве, или в опасном вождении, или в чем-то там еще, что могла предъявить полиция.

– Я должна срочно выяснить, где моя кузина Беа! – Викки вскочила со стула. – Если вы мне не поможете, тогда я сама начну поиски.

Врач что-то сказал полицейским по-арабски. Один из них повернулся к Викки:

– Скажите, ваша подруга – француженка, как и вы?

– Моя кузина. Я ведь сказала, что она моя кузина. И она англичанка. – Викки не стала объяснять сложную смесь французской и английской крови в их разветвленном семействе.

– Почему вы нам сразу этого не сказали? – Пожилой полицейский встал и направился к двери.

– А какое, собственно, это имеет значение?! – возмутилась Викки, переводя взгляд с полицейского на врача.

Врач молча пожал плечами.

И тут, словно ангел отмщения, в комнату ворвалась Клеманс.

Викки оторопело уставилась на бабушку.

Клеманс раскинула руки, и Викки упала ей на грудь. Продолжая сжимать внучку в объятиях, Клеманс быстро заговорила по-арабски тоном, не терпящим возражений. Полицейские дружно кивнули и, перекинувшись парой слов, вместе с врачом покинули комнату.

– Что происходит? – спросила Викки. – Что они говорят?

– Они объяснили, что Беа здесь нет. Они собираются убедиться, что с ней все в порядке, – ответила Клеманс.

Вырвавшись из бабушкиных объятий, Викки собралась было последовать за полицейскими, но Клеманс ее остановила:

– Не стоит. Ты будешь только мешать. Тебе нужно срочно выпить мятного чая, чтобы прийти в себя. А потом нужно снять окровавленную одежду и принять душ. Мы после поговорим.

– Как вы узнали, что я здесь?

– Я не знала. По дороге в город я увидела разбитый желтый «ситроен». В прошлый раз ты тоже сидела в желтом «ситроене». В том, что столкнули в кювет. Я забеспокоилась и направилась прямо сюда. Одна из медсестер сообщила, что ты действительно была в той машине. И провела меня прямо к тебе.

– За рулем сидел Том. Он вез нас с Беа. Нам нужно было срочно уехать из Марракеша.

– Почему?

– Вот об этом-то я и собиралась вам сообщить, – прошептала Викки. – Мы с Беа стали свидетелями. Свидетелями ужасного преступления.

Увидев, что в комнату вошла уборщица, Клеманс поспешно произнесла:

– Пожалуй, здесь не самое подходящее место для разговоров. Мы возвращаемся к Этте.

– Как хорошо вы знакомы с Патрисом Калье? – спросила Викки.

– Больше ни слова. Все, мы уходим отсюда. А потом ты мне все расскажешь.

Глава 23

Клеманс и Этта удивленно смотрели на ворох грязной одежды, по-прежнему валявшейся на полу квартиры, где жили девушки. Одежду, которая была на них в ту ночь, когда… Викки закрыла глаза. От нахлынувших жутких воспоминаний ей стало нехорошо. Казалось, это было давным-давно, хотя на самом деле совсем недавно. Викки очень хотелось, чтобы это действительно было давным-давно и уже кануло в Лету. Но разве столь ужасные вещи способны исчезнуть без следа? Или теперь они будут вечно разъедать ей душу?

– Викки? – позвала Клеманс, после того как Этта оставила их одних.

Викки часто-часто моргала и не могла говорить. Клеманс стерла с руки внучки кровавый потек и посмотрела ей прямо в глаза:

– Итак, что ты хотела мне сказать?

– Я не уверена, что Том будет в безопасности, если мы оставим его в больнице одного, – переведя дыхание, ответила Викки.

– Почему?

Викки прислушалась к доносившемуся из окна шуму большого города, затем посмотрела на Клеманс. Патрис Калье был ее другом. Поверит ли она внучке? Викки тщательно перебрала в голове то, что собиралась сказать. Все это звучало безумно. Она в очередной раз горько пожалела, что залезла в чужой сад. Убийство Джимми стало самой ужасной, самой душераздирающей вещью, какая когда-либо с ней случалась. И вот теперь она в бегах, а тогда, ради всего святого, зачем было ввязываться в эту историю?!

Она покосилась на Клеманс. Та выжидающе смотрела на нее:

– Викки, я очень устала. Не тяни время. Хотя, если хочешь, можем поесть кускуса на площади, а заодно и поговорить.

Викки закусила губу и неохотно выдавила:

– Мне нельзя покидать квартиру.

– Почему?

– Потому что мы с Беа видели, как Патрис Калье застрелил нашего друга Джимми. Мы боимся, что Патрис нас засек. И понял, что мы все видели.

– Боже правый! – едва слышно ахнула Клеманс.

– Мы не чувствовали себя здесь в безопасности. И решили поехать к вам в касбу. Том вызвался нас отвезти. Мы ему все рассказали. Рассказали, как… – Викки внезапно осеклась и разрыдалась.

Клеманс усадила внучку на диван, села рядом, ласково обняла ее и осталась сидеть в таком положении, пока поток слез не иссяк.

– Вот, возьми. – Клеманс достала из сумки чистый носовой платок. – Я понимаю, почему ты не хочешь оставлять Тома. Ты боишься, что Патрис может причинить зло кому-то еще.

– Да, – прошептала Викки.

И она рассказала Клеманс все, начиная с того момента, как Беа прихватила чужой альбом для эскизов, и кончая сценой убийства, свидетелями которого они стали, когда прятались за кустами в саду, и последующим за этим поспешным бегством из города. Клеманс сидела молча и внимательно слушала.

– Патрис непременно узнает, что Том помогал нам скрыться. Если он той ночью действительно засек нас в саду, то наверняка догадался, что мы рассказали Тому об убийстве.

На секунду задумавшись, Клеманс сказала:

– Если бы он действительно вас увидел, то прочесал бы сад с пистолетом в руках.

– Возможно. Но мы ужасно испугались. И не знали, что делать.

– Альбом с эскизами по-прежнему у тебя?

– Ив Сен-Лоран считает, что альбом украл некий Джорджо, хотя на самом деле это сделала Беа.

– Не волнуйся. Мы все уладим.

– Прямо сейчас?

– Нет. Когда опасность будет позади. А прямо сейчас ты должна принять душ.

Уже позже Викки лежала, задрав ноги, на диване и пыталась читать, хотя мысли ее продолжали метаться. Газель. Том. Беа. Полиция. Джимми. Элиза. Викки сейчас остро не хватало матери. Доносившийся с улицы шум стал другим, непривычно пугающим: крики, которые раньше были лишь неотъемлемой частью дневной и ночной жизни, вдруг показались угрожающими. Рев мотоцикла испугал Викки до полусмерти. Клеманс тоже встрепенулась и, развернувшись к окну, напряженно прислушалась. И при всей ее внешней невозмутимости, судя по тому, как она беспокойно ерзала на стуле и нервно притопывала ногой, ей было явно не по себе.

– По-моему, Беа должна была к этому времени вернуться, – заметила Викки. – Она наверняка поймала попутку. А может, ее уже нашла полиция.

– Этта отправилась в полицейский участок. Она скоро узнает, как обстоят дела.

– Я должна сама отправиться на поиски Беа.

– Нет. Уже начинает темнеть.

– Боже мой! – Викки внезапно встрепенулась. – С этой аварией я совершенно забыла и вообще…

– Что именно?

– Мы остановились, чтобы сделать привал, и я видела, как мимо проехал джип.

– И?.. – нахмурилась Клеманс.

– Джип был зеленый, с тонированными стеклами. Совсем как тот, что столкнул нас с Джимми с дороги. – Викки в ужасе прикрыла рот ладонью.

Клеманс бросила на внучку озадаченный взгляд:

– Что? В чем дело?

– Боже мой! А вдруг Патрис добрался до Беа? А что, если он уже поджидал нас в своем джипе и не упустил удобного шанса?

– Но ты не можешь уверенно утверждать, что именно Патрис столкнул вас тогда в кювет.

– Да. Хотя исключить этого тоже не могу. Джимми сперва столкнули с дороги, а потом убили.

Клеманс, которая прикидывала в уме, как лучше поступить – успокоить внучку или сообщить ей горькую правду, в результате сказала:

– Патрис – действительно нехороший человек. И я очень надеюсь, что никто больше не пострадает.

– А вы знали, что он убийца?

– Нет. Конечно нет.

Беспокойство, терзавшее Викки, совсем не было похоже на страх провалиться или быть отвергнутой, сопровождавший ее всю жизнь. Нет, тут имел место совсем другой эмоциональный уровень. То был страх за жизнь кузины, да и за свою собственную тоже; страх за свою безопасность и смутная тревога. Почему она тратила столько времени на переживания по поводу сущей ерунды? Почему ее так сильно задевал тот факт, что она кому-то не нравится? Почему так боялась стать белой вороной? Ведь настоящий страх – это разъедающий внутренности, всепоглощающий ужас, чудовищный ком в горле, тяжесть в груди, ощущение, что сердце разучилось нормально биться.

Швырнув книгу на пол, Викки покосилась на бабушку, которая задумчиво хмурилась, словно ей нужно было решить серьезную проблему или принять важное решение. Как бы то ни было, она казалась нервозной до крайности.

– Что случилось? – спросила Викки.

– Да так, пытаюсь сообразить, что к чему. – Похоже приняв какое-то решение, Клеманс прочистила горло и сказала: – Нам нужно подкрепиться. Я, пожалуй, спущусь вниз. Соображу нам чего-нибудь поесть и кое-кому позвоню с телефона Этты.

– Кому?

– Другу. А если Этта уже вернулась, попрошу ее посидеть с Томом, пока мы не организуем охрану получше. Хотя сомневаюсь, что Патрис способен заявиться в больницу и у всех на глазах хладнокровно убить человека.

– Значит, вы все-таки мне поверили.

– Конечно. – Клеманс замялась. – Человек, которому я собираюсь позвонить… это старый… ну… мы были знакомы много лет назад. Учитывая серьезность ситуации, нам может понадобиться его помощь. Полагаю, полиция уже успела связаться с родителями Тома. Они наверняка захотят быть у постели сына.

– Спасибо.

– Не волнуйся, ты теперь не одна. Запри дверь. Я буду внизу. Попрошу Этту что-нибудь нам приготовить, если у нее найдется лишняя еда.

– Я не голодна.

– Это тебе так кажется. Но если мы хотим справиться с теми трудностями, которые в любом случае ждут нас впереди, то нам обеим нужно хорошенько есть и спать.

На следующее утро Викки по-прежнему терзалась неизвестностью. Ночью она практически не сомкнула глаз – переживания за Тома и Беа не давали уснуть.

Ход ее мыслей нарушил стук в дверь. Клеманс, велев внучке не вставать, сказала, что откроет сама.

– Это ваш друг? – спросила Викки.

– Возможно. Дыши глубже и не переживай. Я с этим разберусь.

Клеманс открыла дверь, однако это был вовсе не ее друг, а двое вчерашних полицейских, которые приходили в больницу. Они беседовали с Клеманс по-арабски и при этом уныло качали головой. По их вытянутым лицам Викки поняла, что новости не слишком радостные.

Потеряв терпение, Викки вскочила на ноги:

– В чем дело? Что они говорят?

– Они обнаружили брошенный рюкзак Беа, но ее саму не нашли.

У Викки подкосились ноги, она тяжело осела на диван, но тут же встала и побежала в ванную, где ее вывернуло наизнанку так же неукротимо, как и тогда, на обочине дороги после аварии, когда в ушах стоял стон искореженного металла. Викки сполоснула лицо и, беззвучно рыдая, скрючилась на кафельном полу. Прошло несколько минут. Она с трудом встала, посмотрела на свое отражение в зеркале и ужаснулась, увидев красные воспаленные глаза и землистую кожу.

Вскоре в дверь ванной постучала Клеманс. Она сообщила, что полицейские ушли, а когда внучка вернулась в комнату, протянула ей стакан воды.

– И что теперь? – спросила Викки.

– Будем ждать.

Викки прошла на веранду, чтобы посмотреть на деревья в тихом внутреннем дворике и послушать пение птиц. Она нуждалась в нормальности. В доме. В чем угодно, кроме той ужасной реальности, имевшей место здесь и сейчас.

Вечером Клеманс позвонила знакомому французскому врачу с просьбой осмотреть внучку. Врач пощупал синяки у нее на ногах и прописал успокоительное, объяснив, что ей в первую очередь нужен отдых. Викки не хотела принимать таблетки, но Клеманс настояла, пообещав обо всем позаботиться, пока та спит. Смирившись, Викки съела немного печенья, проглотила таблетки и, несмотря на внутреннее сопротивление, вскоре забылась тяжелым сном без сновидений.

Глава 24

Клеманс

Клеманс заглянула к внучке, которая спала как младенец в соседней комнате. Моя сладкая девочка. После чего легла на диван. В свои семьдесят четыре года Клеманс, еще вполне здоровая и крепкая, иногда чувствовала себя смертельно уставшей, словно все силы ушли на то, чтобы просто продолжать жить. Иногда она даже завидовала матери, которой не так долго осталось на этом свете.

Клеманс закрыла глаза. И хотя она готова была отдать что угодно, лишь бы забыть, ее разум сопротивлялся, и тогда прошедших лет словно и не бывало, и она возвращалась в свое сумбурное детство в поместье под Касабланкой. Еще ребенком Клеманс чувствовала, что они с матерью живут исключительно для удовольствия или неудовольствия отца, причем живут с постоянным страхом наказания за любое нарушение установленных отцом правил. В следующий раз мы сбросим ее в колодец. Проблема состояла в том, что отец отличался непредсказуемостью и постоянно менял свои же правила. У Клеманс с матерью не было собственной жизни. Не было независимости. При всем при том мать потакала мужу вплоть до того ужасного дня, когда отказалась это делать. И сейчас, если Клеманс ненароком упоминала отца, Мадлен или выглядела озадаченной, словно не совсем понимала, о ком речь, или сердито хмурилась, фыркала и плевалась.

Произошедшая с матерью перемена казалась невероятной. Она всегда была очень элегантной и никогда не выходила из дому без шляпки в викторианском стиле и лайковых перчаток в тон, независимо от погоды. Горничная делала ей прическу «помпадур», популярную в начале XX века: волосы взбивались высоко надо лбом, закалывались и укладывались сзади валиком. Клеманс смотрела, как Цирцея, горничная, создавала нужную форму, зачесывая назад и закручивая широким валиком длинные темные волосы Мадлен. Иногда Цирцея использовала накладки из искусственных волос, чтобы подчеркнуть стиль. Мадлен каждый божий день прибегала к помощи личной горничной, но оставалась верна этой старомодной прическе.

В присутствии отца Клеманс, как и ее мать, тщательно следили за выражением лица. Демонстрировать свои чувства перед этим опасным человеком было все равно что совать голову в пасть тигра. Нет, они старались сохранять непроницаемый вид, чтобы он думал, будто слепил из них то, что хотел. Главное – быть в безопасности. Если это означало жизнь во лжи, значит такова цена, которую приходилось платить за собственное выживание. В сущности, не так уж и плохо, и Клеманс создала свой внутренний мир и тот мир, который делила с Жаком до тех пор, пока Патрис все не разрушил. Чего она никогда ему не простила.

Она потрогала лежавший в сумке пистолет. По-прежнему на месте.

На следующее утро не успела она размять затекшие после сна на неудобном диване члены, как в дверь тихонько постучали. На сей раз то была не полиция, а Этта, хозяйка дома.

– Там к тебе пришел некий мужчина, – сказала она.

– Неужели? А кто именно?

– Сама увидишь. Пошли, – улыбнулась Этта.

Вслед за подругой Клеманс спустилась во внутренний дворик, где Этта ее оставила. Ожидавший Клеманс мужчина стоял спиной к ней, а когда он повернулся и заговорил, она едва не потеряла сознание. Их первая встреча после долгих лет разлуки.

– Клем… Клемми…

За прошедшие годы она не раз пыталась вспомнить его голос, но так и не смогла. И когда он со своим мягким американским акцентом произнес два этих слова, то снова стал таким, как прежде. Знакомый голос намекал на бескрайний мир чувств в его душе.

Клеманс прижала руку к сердцу, неистово колотившемуся от волнения и радости. И хотя она сама позвонила старому другу, для нее стало настоящим потрясением увидеть его здесь. Сильный. Надежный. Она не решалась говорить, опасаясь выдать себя.

Они молча смотрели друг на друга. У Клеманс в глазах стояли слезы. Она страшилась этой встречи, страшилась разочарования. Она боялась увидеть пивной живот или фиолетовый нос и красные щеки пьянчуги. Но ничего подобного не увидела.

Его глаза сохранили свою яркую голубизну, хотя теперь он сменил очки, веснушек на лице явно прибавилось, а в светлых волосах серебрилась седина. Клеманс захотелось прикоснуться к этим седым прядям. Прикоснуться к нему.

Возможно, его нос действительно слегка вырос, однако в основном этот мужчина остался прежним, ведь некоторые люди с годами вообще не меняются. Он совсем не сморщился. Если на лице у него и появились морщины, то это лишь придавало ему шарма. Но он отнюдь не сморщился. По крайней мере, внешне. А возможно, стал даже крупнее. Что, вероятно, объяснялось его уверенностью в себе и приобретенной с годами солидностью.

Тео, единственный мужчина, которого она любила. Мужчина, который понимал все без лишних слов, и время было над этим не властно. И вот они стоят друг против друга, неловкие и смущенные, хотя она всегда жила в его сердце, а он – в ее.

Клеманс пригладила волосы и, не выдержав, рассмеялась в ответ на улыбку Тео.

В результате они заговорили одновременно, наперебой. И тогда он сказал:

– Извини.

А она сказала:

– Пойдем. Я познакомлю тебя со своей внучкой Викки.

– С внучкой?

– Это длинная история. – Клеманс не говорила ему, что у нее есть ребенок, и теперь признание звучало слегка запоздало, но деваться было некуда, и она продолжила: – У меня был сын Виктор. Отец Викки. Я родила его много лет назад, задолго до встречи с тобой. Он погиб во время войны.

Тео был явно ошарашен, но, похоже, решил, что сейчас не самое подходящее время для выяснения отношений.

– Мои соболезнования, – произнес он.

– Благодарю. Впрочем, все это осталось в прошлом.

Поднявшись в квартиру, Клеманс посторонилась, пропуская его вперед. Долгих лет разлуки словно и не бывало. После приезда внучки у Клеманс открылось второе дыхание, тем не менее ощущения от встречи с Тео… были другими. Она стала собой. Она наконец стала собой.

– Ты совсем не изменилась, – улыбнулся Тео.

Клеманс тщательно следила за своим внешним видом, что, впрочем, не составляло особых трудов: элегантная стрижка, шелковые кимоно и льняные кафтаны, простые, но утонченные ювелирные украшения, хороший маникюр. А то, что у нее сидело внутри, – совершенно другое дело.

– Цвет волос, конечно, другой, и все-таки ты такая же, как прежде. Разве что стала еще красивее.

Клеманс почувствовала, как к щекам приливает кровь. Она успела забыть, когда краснела в последний раз.

– Я… – начала она и осеклась, у нее не хватило слов.

Тео протянул к ней руки, и она, отчаянно нуждаясь в утешении, прильнула к нему.

Их объятие длилось целую вечность. Только сейчас Клеманс поняла, как скучала по этим сильным рукам. От него пахло так же, как раньше: чем-то пряным с соленой ноткой и с привкусом табака в дыхании. Клеманс прижималась к Тео, вбирая его в себя; она будто вернулась в наполненные смехом сумасшедшие дни и хмельные ночи пьянящего секса. Она вспомнила, как они, сплетаясь в жарких объятиях, планировали общее будущее, его теплая рука гладила потаенные места ее тела – воспоминание было настолько живым, что у Клеманс перехватило дыхание.

– Итак… – Тео отпустил Клеманс, и ей стало неловко за слишком смелую игру воображения; он провел рукой по лбу, откидывая волосы назад, и движение это было настолько знакомым, что Клеманс едва не разрыдалась. – Моя милая, милая Клемми… – Он улыбнулся своей чуть кривоватой улыбкой, улыбкой, наводившей на мысль, что он сам над собой подтрунивал или рассказывал байку, понятную ему одному. – Может, все-таки объяснишь, что стряслось?

Клеманс, выведенная из равновесия присутствием Тео, улыбнулась в ответ. Ей всегда нравилось то, как он называл ее своей милой, чего ни до, ни после Тео никто не делал. Она почувствовала, что с плеч словно свалился тяжелый груз, и вспомнила, как им было хорошо вместе, пока он не захотел узнать о ней больше. И даже не о ее внутреннем «я», а о прошлой жизни в Касабланке – о юной Адель, c которой она навсегда покончила.

Они устроились на диване, и Клеманс подробно рассказала ему все, что знала, о происходящем здесь и сейчас.

– Ты веришь своей внучке? – спросил Тео. – Она действительно стала свидетелем преступления?

– По крайней мере, она убеждена, что видела убийство своими глазами. И ей кажется, убийца знает, что она все видела.

– Она достаточно уравновешенная девушка? – спросил Тео.

– Думаю, да.

– А ее кузина действительно пропала?

– Да. Звучит не слишком обнадеживающе, так? – спросила Клеманс, но Тео лишь молча вздохнул. – Патрис Калье, мужчина, который, по словам Викки, нажал на спусковой крючок, угрожал и мне тоже – и моей внучке, – хотя и по другому поводу.

Тео выразительно покачал головой:

– Господи, Клем, во что ты ввязалась?!

– Так мы можем рассчитывать на твою помощь?

– И ты еще спрашиваешь?! Конечно можете. Для начала я, пожалуй, подергаю кое за какие ниточки, а там посмотрим, что удастся выяснить. Вообще-то, я уже отошел от дел, однако у меня сохранились нужные связи, и здесь есть пара ребят, которые у меня в долгу. Попробую организовать охрану для того парнишки в больнице и еще кого-нибудь приставлю к вам.

– На самом деле, возможно, мы скоро вернемся в касбу. Там живет моя мать, и она нуждается во мне.

Они немного поговорили о жизни. Со времени их романа прошло тридцать лет. Ей тогда было слегка за сорок, ему – на несколько лет меньше. Он еще не развелся, хотя и разъехался с женой. Когда он написал Клеманс, что живет в Танжере, она сохранила письмо.

– Ты мне тогда не ответила, – произнес Тео без упрека в голосе. – Я надеялся, что ты, быть может, приедешь.

На секунду Клеманс снова захотелось плакать.

– Я тоже на это надеялась, – выдавила она.

– Но ты не приехала.

– Нет.

– Я так больше и не женился, – сказал Тео, и в комнате стало тихо.

Глава 25

Викки

Викки проснулась, но не смогла встать с постели, а потому осталась лежать, прислушиваясь к гулу голосов, хотя и не могла разобрать, о чем идет речь. Причем, судя по всему, голоса эти явно не принадлежали полицейским, вернувшимся с новостями о Беа, а это было единственным, что на данный момент интересовало Викки.

Она снова попыталась вылезти из постели, но, чувствуя себя вялой и все еще одурманенной транквилизатором, плюхнулась обратно в кровать и уставилась на свои обгрызенные ногти. Нет ничего хуже ожидания и состояния неизвестности. И этого ужасного страха. Викки принялась ковырять заусеницы, вспомнив постоянные стычки с матерью по поводу манеры грызть ногти. При этом мать вовсе не стремилась сделать из нее образцовую молодую леди. Сама Элиза привыкла расхаживать в старых штанах и белых рубашках Анри. Нет, мать в основном раздражала жизненная позиция дочери и постоянное нытье, которое только ухудшало дело. В детстве Викки обожала своих тетушек, двух сестер Элизы, особенно мать Беа, безалаберную, мечтательную Флоранс, с ее разлетающимися белокурыми волосами и вечно синими от чернил пальцами. Викки обожала стряпню тети Флоранс. Она была потрясающей кулинаркой. И успешной писательницей, даже более успешной, чем тетя Элен, которая стала неплохой художницей.

Услышав, что ее зовет бабушка, Викки отмахнулась от ненужных мыслей и решила больше не тянуть с возвращением в гостиную.

Когда Викки вошла в комнату, какой-то высокий светловолосый, но уже начинающий седеть мужчина, встав с места, протянул ей руку. Он был уже в годах, возможно, чуть моложе Клеманс, хотя для своего возраста вполне привлекательным.

– Тео Уиттакер, – представился мужчина. – А ты, должно быть, Викки. Мои соболезнования по поводу выпавших на твою долю невзгод.

– Вы американец, – пожав мужчине руку, констатировала Викки.

– Да. Старинный друг твоей бабушки.

Викки чувствовала, что атмосфера в комнате изменилась, причем не в худшую сторону, и вполне осязаемо.

– Вы что, очень близко знакомы? – спросила она.

– Мы… – начала Клеманс и осеклась.

Покосившись на нее, мужчина сказал:

– Мы познакомились много лет назад. Твоя бабушка тогда отказалась выйти за меня замуж.

– Я так и думала. По-моему, Этта что-то такое говорила.

Клеманс рассмеялась, и Викки с удивлением отметила, как блестят ореховые глаза бабушки и насколько она стала оживленнее.

– Если мне не изменяет память, ты тогда был женат, – заявила Клеманс.

– Но жил один. Мы с женой разъехались.

Если в свое время между ними что-то было, то, похоже, история эта отнюдь не закончилась. Однако Викки решила не спешить с расспросами, тем более что сейчас ее в первую очередь волновало, нет ли новостей о Беа.

Клеманс покачала головой и нежно сжала руку внучки:

– К сожалению, ничего нового, дорогая. Я собиралась сказать, что, пока ты спала, вернулась Этта…

– Ну а Том? С ним ничего не случилось? – выдохнула Викки.

– Нет-нет! Его отец уже приехал в больницу. Он хочет с тобой поговорить. Вот и все.

– А я должна?

– Думаю, да. Он хочет знать подробности. А Тео собирается позвонить отсюда в Танжер, чтобы организовать тебе охрану.

– Неужели?

– Клемми, и тебе тоже, – заметил Тео.

Викки удивленно подняла брови. Клемми? Она никогда не думала о своей величественной бабушке как о Клемми.

В дверь постучали. Клеманс отправилась открывать ее, а затем вышла на небольшую площадку.

Вернувшись, она сказала:

– Полиция расширила зону поисков. Они нашли в рюкзаке паспорт Беа и уже связались с ее родителями. Надеюсь, они приедут уже завтра или послезавтра.

Викки зажмурилась, съежившись от страха за судьбу кузины. Оставалось утешаться лишь тем, что альбом для эскизов был в ее, Викки, рюкзаке.

– Фотография на паспорте Беатрис слишком старая. Они спрашивают, нет ли у тебя более свежего фото.

Викки прикусила губу.

– Боже мой! У меня ничего нет. Ни у кого из нас не было камеры, поэтому мы не снимали друг друга.

– Очень жаль. В полиции надеются, что родители Беа привезут ее фотографии. Отсутствие фото несколько замедлит поиски. Полицейские пытаются связаться и с твоей матерью тоже.

Надежда в душе Викки боролась со страхом. Но разве такое возможно?

– Зачем? – спросила она.

– Они не объяснили, – пожала плечами Клеманс. – Быть может, чтобы сообщить об аварии. Насколько мне известно, им этого пока не удалось. А вот родители Беа летят из Лондона в Испанию, откуда на пароме приедут в Марокко и там сядут на поезд.

– Вы ведь меня не бросите? – испуганно спросила Викки, чувствуя, что теряет почву под ногами.

– Ну конечно не бросим, – заверил девушку Тео.

– Только сперва нужно поесть, – сказала Клеманс. – Этта приготовила завтрак. Пошли с нами, а потом Тео отвезет тебя в больницу.

Спустившись в квартиру Этты, они пошли на призывный аромат кофе, исходивший из открытой двери комнаты, где их ждала Этта. Сегодня на ней было длинное зеленое платье с черными ювелирными украшениями, и Викки подумала, что эта миниатюрная, похожая на хищную птицу женщина выглядит очень мило и отнюдь не кажется такой решительной.

– Проходите. – Этта провела их на кухню.

Они сели за старинный деревянный стол, вокруг стоял запах специй, въевшийся в стены за многие десятилетия приготовления пищи. На столе лежали свежие французские багеты, посыпанные сахаром магрибские пончики сфенж, марокканское миндальное печенье гхуриба, миска с инжиром, несколько сыров и выпечка c мягкими королевскими финиками, ароматизированными цветками апельсина и смешанными с фисташками.

Впервые за все это время Викки по-настоящему проголодалась и, пока Тео, Клеманс и Этта предавались воспоминаниям, жадно набросилась на еду, не прислушиваясь к разговорам представителей старшего поколения. Если родители Беа уже выехали в Марокко, могло ли это означать, что Элиза, мать Викки, тоже отправилась в путь? В глубине души Викки надеялась, что мать приедет в Марракеш, и даже с удовольствием предвкушала ее приезд. Но что при этом будут чувствовать они трое: Викки, Элиза и Клеманс? Ведь мать даже не подозревала о существовании Клеманс, так как Жак, скорее всего, ничего ей не сказал.

Элиза давным-давно перестала говорить о Викторе, а если о нем заходила речь, решительно меняла тему разговора. Тетки рассказали Викки о душевной опустошенности Элизы после казни Виктора и о том, как после его смерти она поклялась посвятить себя делу спасения мира. При этой мысли Викки тяжело вздохнула. И почему мать не смогла понять такой элементарной вещи, что спасение мира означает в том числе и участие в жизни собственной дочери?

Покончив с завтраком, Клеманс, Тео и Викки вышли из дому, чтобы отправиться в больницу. Но не успела Викки сделать и пару шагов по пыльному переулку, как у нее скрутило живот, начался озноб, и, чтобы не упасть, она оперлась рукой о розовую стену. Улица, завертевшись волчком, внезапно поплыла перед глазами.

– Помогите, – сдавленным голосом прошептала она.

– Что случилось? – встревожилась Клеманс.

У Викки пересохло во рту и перехватило дыхание, кожа стала холодной и липкой. Сердце бешено колотилось, его стук отдавался в висках. К горлу подступила тошнота, голова дико кружилась.

– Помогите! – взмолилась Викки, протягивая руку.

Проходившая мимо женщина обернулась, уставившись на странную девушку. Викки согнулась пополам; она словно издалека слышала, как бабушка что-то говорит. В груди возникла чудовищная тяжесть, дыхание замерло. Она пыталась закричать, но только жадно ловила ртом воздух, дрожа как в лихорадке.

– Викки, ты в безопасности, – услышала она голос Тео. – Мы здесь. Присядь на корточки и зажми голову между коленей. Это все страх. – Тео продолжал говорить спокойным, ровным тоном, и Викки сумела поднять голову. – А теперь посмотри вокруг. Где ты сейчас находишься?

– Я… не… я… не могу.

– Ты можешь. Медленно. Возьми меня за руку.

Чувствуя себя маленькой испуганной девочкой, Викки с трудом выдавила:

– В переулке.

– Хорошо. Сейчас мы немного пройдемся вперед и назад, – сказал Тео, Викки, не выпуская его руки, неуверенно выпрямилась, и они сделали несколько шагов. – Отлично! А теперь ты можешь дышать?

Викки мало-помалу удалось нормализовать дыхание. Вконец измученная, она привалилась к стене.

– Мне казалось, я умираю. Мне стало ужасно жарко.

– Дорогая, что тебя так сильно напугало? – спросила Клеманс.

– Все, – прошептала Викки.

Список был ужасно длинным, всего и не перечислить. Она не переставала думать о Патрисе, о том, как он тогда наставил на Джимми ствол. Патрис мог прямо сейчас, притаившись в тени, целиться в них из пистолета. Мог планировать, как разделаться с Томом. Не исключено, что он уже убил Беа.

– Послушай, – ласково обратился к Викки Тео. – У меня здесь неподалеку автомобиль. Переулок слишком узкий, на машине тут не проехать. Но до нее идти всего две-три минуты. А с остальным… мы постепенно справимся. Я работаю над тем, как нейтрализовать Патриса. Мы должны уведомить полицию, возможно, прямо сегодня, хотя и чуть позже. Сначала мне нужно навести кое-какие справки. Согласна?

– Думаю, да.

– Ну а через минуту мы поедем в больницу. Туда скоро прибудет мой человек, чтобы охранять вашего друга.

Клеманс обняла внучку за плечи, и они медленно направились к машине. И хотя приступ паники миновал, Викки нервничала. Она знала, что Патрис был неподалеку. Где-то там.

Глава 26

Клеманс

Пока они ехали в больницу, Клеманс размышляла о панической атаке внучки. Та сидела и грызла ногти. Неужели признак нервозности? Впрочем, ничего удивительного. Клеманс хотелось поскорее отправить Викки во Францию, однако та, возможно, была главным свидетелем в расследовании убийства и не могла покинуть Марокко.

Клеманс посмотрела на Тео. Из всех ее знакомых он был самым чутким, внимательным, креативным и, похоже, с годами ничуть не изменился: взять хотя бы то, как он оперативно успокоил Викки.

В те счастливые дни, когда они были вместе, он точно так же умел успокоить Клеманс. После побега из Касабланки Клеманс жила в постоянном напряжении, вечно настороже, в ожидании угрозы, но с Тео… С Тео она будто снова стала девчонкой. Они вели бесконечные разговоры о том, куда бы хотели поехать и кем могли бы стать в другой жизни. Они говорили о Раджастхане, Индокитае, Бирме. Он был графом, она – графиней или индийской принцессой верхом на украшенном драгоценными камнями слоне. Они с Тео беседовали об обыкновенных вещах и о необыкновенных вещах, и, когда он говорил, его голос пел внутри Клеманс, словно став частью ее души. Он рассказывал о своем детстве, о гибели своего лучшего друга во время аварии. Когда они встретились, она была ужасно зажатой, все эмоции держала в себе, и он деликатно помогал ей раскрепоститься.

Паническая атака Викки невольно вернула Клеманс в детство, напомнив о ее собственной истерике в тот день, когда ей сказали, что отец хочет поместить ее мать в больницу для людей, у которых «нелады с головой». Клеманс знала, что у матери нелады вовсе не с головой, а с сердцем. Однако к Клеманс никто не пришел на помощь, когда, услышав ужасные новости, она начала задыхаться и ловить ртом воздух. Отец, наоборот, заставил дочь вытянуть вперед руки ладонями вверх и принялся бить ее по ним металлической линейкой, пока ладони не стали кровоточить и она не начала умолять его о пощаде. С тех пор любимой фантазией Клеманс было то, как она жестоко убивает отца, подстроив ему автомобильную аварию. Фантазия эта сделалась своего рода игрой, в которую она играла обычно одна, а иногда и с Жаком.

Тео что-то говорил, и это вырвало Клеманс из власти воспоминаний.

– Прости, – сказала она. – Я задумалась.

– Мы приехали. – Он вышел из автомобиля, открыл Клеманс дверь и посмотрел на небо. – Похоже, собирается дождь.

Обещание дождя обрадовало Клеманс. Дождь мог бы принести облегчение после дикой жары и снять напряжение, в котором они все находились.

Через стеклянную дверь палаты Тома Клеманс увидела коренастого мужчину средних лет с густыми соломенными волосами. Мужчина стоял спиной к ней и смотрел в окно. Клеманс открыла дверь, и мужчина тут же развернулся и, нахмурившись, подбоченился:

– Кто вы такие, черт побери?!

– Клеманс Петье, – протянув ему руку, ответила она. – Я тут со своей внучкой, Викторией Боден. Она была в автомобиле вместе с Томом.

Мужчина сердито зыркнул на Викки, которая смотрела только на Тома. Клеманс проследила направление ее взгляда. Голова Тома была забинтована, над бинтами, словно корона, торчали вихры светлых волос. Кожа вокруг глаз отливала лиловым, один глаз затек так, что практически исчез.

– Ты! – Мужчина ткнул пальцем в Викки. – Кто виноват в аварии, в которую попал мой сын?

Клеманс тут же бросилась на защиту внучки:

– Я очень сочувствую вашему сыну Тому. Это был несчастный случай. В их автомобиль врезалась газель. А теперь скажите нам, как дела у Тома?

– Сами видите, что он спит.

– Значит, он в сознании, не в коме?

Мужчина кивнул.

Клеманс протянула мужчине руку, и тот, ответив на рукопожатие, не слишком приветливо произнес:

– Лайонел Гудвин.

Отвернувшись от Тома, Викки посмотрела на его отца:

– Мне на секунду показалось…

– Нет! – оборвал ее Лайонел.

– Мистер Гудвин, это действительно был несчастный случай, – дрожащим голосом продолжила Викки. – Я сообщила полиции то, что смогла вспомнить, но все произошло слишком быстро. Еще минуту назад мы были в полном порядке, а уже через минуту… через минуту… газель выскочила слишком быстро. Мы столкнулись, и Том врезался головой в ветровое стекло.

– И больше ничего?

Викки с судорожным вздохом на секунду закрыла глаза:

– Мы пытались найти кого-нибудь, кто бы мог нам помочь. Моя кузина Беатрис пошла за помощью, а я осталась с Томом… – Ее голос замер, когда она вспомнила о Беа, которая где-то там совершенно одна.

Клеманс обняла внучку за плечи:

– Видите ли, мистер Гудвин, Беатрис, кузина Викки, пропала. Полиция прочесывает местность, однако пока удалось найти только ее рюкзак.

– Мне очень жаль это слышать.

– А мать Тома приедет?

Мистер Гудвин насупился:

– Мать Тома не видела своего сына вот уже десять лет, так что я в этом сильно сомневаюсь. Виктория, а куда вы все трое направлялись?

Викки не ответила. Она стояла у постели Тома и не сводила с него глаз.

– По-моему, он просыпается, – сказала она.

Том открыл один глаз:

– Я… я…

– Сынок, тебе пока не стоит говорить. Врачи сказали, ты не сможешь широко открывать рот еще как минимум шесть недель. Я здесь, чтобы обеспечить тебе хороший уход.

– Патрис? – пробормотал Том и снова закрыл глаза.

Мистер Гудвин повернулся к Клеманс:

– А кто такой этот Патрис? Он что, тоже был с ними в машине?

– Полагаю, у вашего сына сейчас спутанное сознание, – безапелляционно заявила Клеманс. – Викки утверждает, что в машине их было трое: она, ее кузина Беатрис и Том. У меня нет оснований ей не верить.

Тем временем в палату вошел Тео:

– Я обо всем договорился. Через пару часов здесь будет установлен пост охраны для Тома. И я выяснил, с кем из полиции можно будет поговорить о том, свидетелем чего стала Викки.

Мистер Гудвин шагнул вперед, снова сделавшись агрессивным:

– Что все это значит?

Тео удивленно посмотрел на мистера Гудвина, но оперативно оценил ситуацию и улыбнулся:

– Вы, должно быть, отец Тома. А я Тео Уиттакер. Помогаю своему старинному другу мадам Петье утрясти кое-какие вопросы, не связанные с аварией.

– Вы американец. – Мистер Гудвин явно почувствовал облегчение, встретив еще одного англоязычного человека.

Типичный ксенофоб, подумала Клеманс, а Тео с улыбкой ответил:

– Да, так оно и есть.

– Слава богу! Счастлив познакомиться. – Он протянул Тео руку, и они обменялись рукопожатием. – Итак, вы помогаете вашему старинному другу решить кое-какие вопросы, не связанные с аварией… Я вас правильно понял? – (Тео кивнул.) – Тогда объясните, зачем нужен пост охраны у постели моего сына?

Глава 27

Потрясающий вид! – Тео разглядывал крыши и минареты с верхней террасы «Кафе де Франс». – Особенно сейчас, когда воздух стал свежим. И, силы небесные, сколько здесь птиц! Сколько птиц! Мы ведь уже поднимались сюда раньше, да?

Клеманс стояла несколько поодаль, периодически отводя взгляд, впрочем, как и Тео, который рассматривал продуктовый рынок для торговцев из горных районов. И хотя Тео был не робкого десятка, сейчас он испытывал то же самое, что и Клеманс. Смущение. Неуверенность. Когда их глаза встречались, Клеманс пыталась разобраться в своих чувствах. Тео улыбнулся, и она сразу ощутила себя чуть более раскрепощенной, почти такой, как в прежние времена. Впрочем, буквально через пару секунд тревога вернулась вновь. «Брось, Клеманс, – говорила она себе. – Ты ведь зрелая женщина».

– Клем?.. – Тео осторожно взял ее за руку.

– Я помню, как мы впервые поднялись сюда, – наконец ответила она, не совсем понимая, как радостное возбуждение от встречи с Тео могло уживаться со страхом за Беатрис. О девушке по-прежнему не было никаких новостей, и Клеманс чувствовала, как засевший в груди страх становится сильнее.

– В чем дело? – спросил Тео. – Ты сейчас словно где-то далеко. Хотя ничего удивительного.

– Вовсе нет.

– Я тебя хорошо понимаю. Мало того что у вас творятся ужасные дела, а тут еще мой приезд. Такое кого угодно может выбить из колеи.

– Мне очень стыдно. От Беатрис ни слуху ни духу, и я должна чувствовать лишь жуткое беспокойство. Ее родители наверняка сходят с ума. А еще я опасаюсь за Викки. Боюсь, Патрис Калье может сделать с ней что-то плохое.

Тео молча обнял Клеманс за плечи, и она благодарно прильнула к нему.

Они хотели, чтобы Викки была у них на глазах, однако она настояла на том, чтобы, пока не прибыл охранник, остаться вместе с медсестрой у постели Тома и в случае чего нажать на тревожную кнопку. Отец Тома отправился завтракать вне себя от ярости, что сын его отфутболил и никто больше не пожелал отвечать на его вопросы. Он ушел, но обещал скоро вернуться, а поскольку он выглядел как человек, способный за себя постоять и дать отпор любому, кто встанет у него на пути, Клеманс сдалась.

– Ты помнишь наши прогулки по горам? – улыбнувшись приятным воспоминаниям, спросил Тео.

Клеманс кивнула. В разговоре наступила короткая пауза. Клеманс не знала, о чем сейчас думает Тео, и на всякий случай решила сменить тему:

– Почему бы тебе не рассказать о своем доме?

Лицо Тео моментально просветлело.

– У меня чудесный дом на скале, на склоне Старой горы в Танжере, с изумительным видом на океан и наклонным садом. Потребовалось время, чтобы восстановить дом. Впрочем, оно того стоило. Мне бы хотелось когда-нибудь показать его тебе. Дом теплый, так как в Танжере бывает холодно и дождливо. Снаружи он просто беленый, но внутри весьма комфортабельный.

– Ты по-прежнему любишь читать? – улыбнулась Клеманс.

– А ты можешь представить меня без книжки в руках?

Тео разразился своим характерным раскатистым смехом, который всегда подкупал Клеманс, так же как и свет в его голубых глазах. Он с самого начала хорошо ее понимал. Можно сказать, видел насквозь, хотя и не имел доступа ко всем секретам.

– Клем, тебе не следовало меня бросать, – заслонив глаза рукой от солнца, сказал он.

Удивившись, что он с ходу взял быка за рога, Клеманс изобразила некое подобие улыбки:

– Если мне не изменяет память, это ты меня бросил.

– Самая большая ошибка в моей жизни, – положив руку ей на плечо, произнес он и, когда Клеманс в ответ тяжело вздохнула, добавил: – Что ж, очень выразительно.

– Полагаю, что так.

Не в силах противиться воспоминаниям, Клеманс мысленно вернулась к тем далеким временам, когда Тео провел в касбе несколько сказочных дней. Именно тогда она и влюбилась в него. Она вспомнила начало их романа, продолжавшегося долгих восемнадцать месяцев. Вспомнила, как возбуждал ее запах Тео, а его прикосновения пьянили, точно вино. И буквально через секунду снова перенеслась в прошлое…

Она спала на старом диване в саду касбы и внезапно проснулась, когда ей приснилось, будто она умерла. Проснулась она вовсе не потому, что боялась смерти, а скорее потому, что хотела заново родиться, но уже с другим прошлым. Пока она спала, Тео читал в тени, однако, заметив ее смятение, неторопливо встал с места – было слишком жарко для резких телодвижений – и предложил принести холодного лимонада.

– Спасибо. А то я совсем спеклась на солнце.

– У тебя раскраснелись щеки.

Вернувшись, Тео присел к ней на диван, и она, еще не очнувшись ото сна, положила ноги ему на колено.

– У тебя очень красивые ноги, – заметил Тео, поглаживая ее ступни.

Она судорожно вздохнула, его прикосновения действовали возбуждающе.

– Я за ними тщательно ухаживаю, – ответила она, когда он сомкнул пальцы вокруг ее лодыжки.

Для такого сильного мужчины он был на редкость нежным, что пробуждало в ней ленивую чувственность.

– У моей госпожи эрогенные зоны расположены в области ног, – рассмеялся Тео, и она, покраснев, замахала на него руками. – Как насчет того, чтобы прогуляться? Не хочешь немного размять свои красивые, чувственные ноги?

– Я хочу сходить в горы.

– Неужели мы совершим восхождение на самые высокие вершины?

Несколько месяцев спустя, когда жара немного спала, они оделись потеплее и поднялись в горы, чтобы полюбоваться укрытыми снегом, сверкающими вершинами. И вот, на вершине горы Тео повернулся к Клеманс и, нежно взяв ее руку в перчатке, торжественно предложил выйти за него замуж.

Клеманс умилила его серьезность, и она улыбнулась, отдавая себе отчет, что иногда ее трудно понять.

– Почему бы нам не узнать друг друга поближе? – сказала она. – Я ведь даже не в курсе, чем ты занимаешься в Танжере.

Тео на секунду нахмурился, а затем в его глазах заблестели веселые искорки.

– Я думал, ты никогда не спросишь. Я работаю при американском посольстве.

– И чем ты там занимаешься?

– Мы анализируем политическую и экономическую ситуацию в Марокко, а отчеты передаем в Государственный департамент США. Лично я обучал марокканских полицейских и военных современным мерам безопасности.

– А сейчас?

– В последнее время Франция стала уделять больше внимания своему протекторату и блокирует все, что они считают вмешательством во внутренние дела. Сейчас я играю менее заметную роль. На самом деле довольно скучную.

– Тео, определение «скучный» к тебе абсолютно неприменимо.

Невозможно передать словами, в каком отчаянии она была, когда через восемнадцать месяцев после их первой встречи он навсегда ушел из ее жизни. В тот день она почувствовала себя старше тех самых гор. Старше и печальнее…

– На самом деле мы так и не смогли оставить прошлое позади, – сказал он сейчас, и Клеманс покачала головой.

Они спустились на улицу и, устроившись за столиком с видом на площадь, заказали ароматный марокканский кофе с корицей, кардамоном и имбирем. Сочетание специй, которое всегда действовало на Клеманс благотворно. Напротив них компания мужчин за низким столиком под навесом неспешно играла в какую-то настольную игру.

Клеманс окинула взглядом оживленную площадь. Тощий кот потерся о ее ноги нагретой солнцем спиной, но, когда она увидела старика с обезьянкой на цепочке, настроение у нее сразу испортилось. Она сняла с шеи бусы и принялась перебирать их как четки. Она следила за представлением халка – нечто вроде уличного театра, – что действовало успокаивающе. Толпа людей, окруживших уличного исполнителя акробатических номеров, была довольно редкой, и Клеманс со своего места могла хорошо видеть его выступление, состоявшее из рассказывания историй, мифов и пантомимы.

– Скажи, о чем ты сожалеешь? – тихо спросил Тео, уловивший ностальгическое настроение своей спутницы.

Клеманс ответила не сразу. Она лишь пожала плечами и сразу перешла к волновавшему ее вопросу:

– Когда Викки сможет пообщаться с офицером полиции, о котором ты говорил? С тем, кого ты считаешь надежным. Это очень срочно.

Тео, удивленный столь резкой сменой темы их разговора, сказал:

– Скоро. Офицера Алами сейчас нет в городе. Поэтому нам нужно набраться терпения и подождать его возвращения. Викки ничего не должна сообщать местной полиции. Я ведь уже говорил о коррупции?

– Да.

– Здесь это повсеместное явление. Если кто-нибудь узнает, где сейчас Викки, то может заплатить полиции, чтобы спустить дело на тормозах или замедлить расследование. А сейчас полицейские худо-бедно уже начали поиски Беатрис, причем занимаются этим каждый божий день с утра до вечера. Им незачем знать, почему приходится обыскивать все дороги, ведущие в касбу.

– Но если они не будут знать о Патрисе, то и не станут его искать. И он продолжит кружить где-то рядом.

– Да, это не лишено вероятности. И тем не менее, поскольку убийство было, скорее всего, политическим, Викки опасно давать показания до возвращения Алами.

– Меня волнует и судьба Беатрис. Высокий Атлас за касбой весьма коварен.

– Будем надеяться, что она не ушла слишком далеко в горы и ее скоро найдут.

– Как думаешь, она жива?

– Мы должны думать так. Допивай кофе, и попробуем узнать, когда приезжают родители девушки.

– По-моему, они прилетают в Испанию, в Альхесирасе пересаживаются на паром до Танжера, а оттуда, полагаю, приедут уже на поезде.

– Да уж, путь неблизкий.

Клеманс кивнула:

– И мне действительно нужно вернуться домой. У мамы сумеречное сознание. Иногда она даже меня не узнает.

– Представляю, как вам обеим тяжело.

– Да. Действительно тяжело. Я дала Ахмеду, молодому человеку, который управляет касбой, список тех, кого можно пускать в дом в мое отсутствие. Пожалуй, внесу тебя в список на случай, если ты надумаешь приехать к нам в горы. Правда, тебе придется показать какие-нибудь документы, удостоверяющие личность.

Тео выразительно поднял брови:

– Боже правый! Я рад, что у тебя все так хорошо организовано. А у него есть пушка? – (Клеманс покачала головой.) – Тогда я захвачу свою. – Тео отодвинул стул и встал. – Ты действительно считаешь, что девушка может быть у Патриса?

– Это не лишено вероятности.

На железнодорожном вокзале Клеманс с Тео отошли в сторону, чтобы дать Викки возможность поздороваться с Джексонами. Флоранс, мать Беа, была хорошенькой женщиной с серо-голубыми глазами, бледной кожей, лицом сердечком и слегка тронутыми сединой светлыми вьющимися волосами, небрежно стянутыми на затылке. Однако волнение исказило ее привлекательные черты, а темно-красные круги под глазами говорили о том, что она выплакала целое море слез. Она судорожно цеплялась за руку мужа, словно боялась его отпустить.

Викки, с трудом сдерживая рыдания, бросилась тете на шею.

Клеманс смотрела на Флоранс, чувствуя к ней все более глубокую симпатию. Бедняжка. У нее, должно быть, сейчас настоящий ад в душе.

Джек, отец Беа, подошел к Викки.

– Ты в порядке? – обняв девушку, спросил он.

– Не совсем, – дрожащим голосом ответила Викки.

Бросив на племянницу сочувственный взгляд, Джек сжал ее руку.

– Послушай, – начал он уже более деловым тоном, – может, объяснишь, что, ради всего святого, тут у вас происходит?

– Это длинная история. Началась она с альбома для эскизов.

– Какое отношение к исчезновению моей дочери имеет альбом для эскизов?

Увидев, что внучка вот-вот разрыдается, Клеманс вышла вперед.

– Меня зовут Клеманс Петье, – расправив плечи, сказала она. – Я бабушка Викки. А это мой друг Тео Уиттакер.

– Боже мой! – Флоранс только сейчас заметила спутницу Викки и с любопытством уставилась на нее. – Так вы мать Виктора?

– Да. Я его мать.

Джек поздоровался и пожал руку Тео. Флоранс, которая не сводила глаз с красивой пожилой дамы, открыла рот, чтобы что-то сказать, но, не выдержав, разрыдалась, и муж поспешил обнять ее за плечи.

– Моя дорогая, у нас у всех сейчас нервы на пределе, – сказала Клеманс и после короткой паузы спросила: – А мать Викки… Элиза… приедет?

На ее вопрос поспешил ответить Джек:

– Точно не знаем. Мы ей звонили, однако ее не было дома. Мы передали сообщение для Элизы ее мужу Анри.

Клеманс промолчала. С одной стороны, она мечтала познакомиться с Элизой, женщиной, которая любила Виктора, но с другой – боялась этой встречи, ее мучили стыд и угрызения совести. Что она обо мне подумает? Какая нормальная мать бросит вот так своего младенца и потом даже не попытается его увидеть?

Глава 28

Викки

Бабушка расцеловала внучку в обе щеки, а потом еще раз.

– Викки, мне нужно идти. Ужасно не хочется с тобой расставаться, но моя мать осталась дома совсем одна. Она… – Клеманс смущенно покраснела, словно сказала нечто такое, чего не следовало.

– Ой! – удивилась Викки. – А я и не знала, что она живет с вами в горах.

Клеманс неуверенно улыбнулась:

– Прости. Я пыталась оградить свою мать от… ну… от лишних… – (Конец фразы повис в воздухе, и Викки нахмурилась. Интересно, что имела в виду бабушка?) – В любом случае ей уже девяносто два года, и я должна удостовериться, что с ней все в порядке.

– Ну конечно.

– В следующий раз я непременно познакомлю тебя с Мадлен, – поспешно произнесла Клеманс, которой не терпелось закрыть тему. – Не волнуйся. Я скоро вернусь. А пока с тобой будут Джексоны, ну и Тео, естественно, тоже. Да и Этта всегда к твоим услугам, если тебе вдруг понадобится помощь. Очень скоро к тебе приставят охрану, и тогда сразу станет легче. Но только, ради бога, не вздумай действовать в одиночку!

Викки тяжело сглотнула и печально проводила глазами идущую к своему джипу Клеманс. С ее уходом внезапно исчезло ощущение спокойствия и надежности. Похоже, у бабушки было даже больше секретов, чем поначалу казалось. Впрочем, если Элиза действительно приедет в Марокко, то, возможно, сумеет узнать гораздо больше о бабушкином прошлом, чем удалось ей, Викки.

Но как отреагирует Элиза на все, что случилось? И сможет ли она понять дочь? Викки сейчас остро нуждалась в матери, хотя и не сомневалась, что ее приезд приведет к новым ссорам.

Пока Флоранс с мужем заселялись в отель, один из старейших в Марракеше, Викки с Тео должны были съездить в полицейский участок в Новом городе, где их ждал офицер Алами, знакомый Тео. А после беседы с Алами они планировали встретиться с Джексонами. Полицейские по-прежнему продолжали обшаривать высокогорье, и утром к поисковой партии собирались присоединиться родители Беа, чтобы показать местным жителям привезенные с собой фотографии дочери. Викки уже объяснила, что в тот день было надето на Беа. Терзаемая страхом за кузину, да и за себя тоже, Викки тщетно пыталась унять дрожь в руках. Ну и когда это закончится?! Здесь, в Марокко, все казалось настолько безысходным, что она мечтала поскорее увидеть Лондон и Францию.

Когда они ехали в полицейский участок, на улицах, как всегда, царило оживление: ревели мотоциклы, трезвонили велосипедные звонки, люди покупали и продавали или просто били баклуши. Элиза наверняка назвала бы это дуракавалянием, а Викки – приятным времяпрепровождением, хотя, положа руку на сердце, она больше походила на мать, чем хотелось бы. Элиза относилась к числу тех людей, кто не умел сидеть сложа руки, и Викки была точно такой же. И когда она увидела тетю Флоранс, то почувствовала острую тоску по матери, которая в кризисных ситуациях всегда действовала смело и решительно.

В полицейском участке Викки с Тео провели в унылую комнату с высоким потолком, где, несмотря на лениво вращающийся вентилятор, воздух был жарким и спертым. Сигаретный дым и вонь из сточной канавы под открытым окном отнюдь не улучшали ситуации. Викки вытерла потный лоб ребром ладони и замерла, когда в комнату вошел высокий худой полицейский. Он коротко кивнул Тео, отодвинул свой стул, предложил пришедшим сесть и сел сам, вытянув вперед длинные ноги. Средних лет, суровый на вид, с кустистыми черными бровями, выдающимся носом и практически лысый. Обратившись к Викки на французском языке с мягким марокканским акцентом, он представился как офицер Алами и попросил ее описать все, что она видела в ночь убийства Джимми.

Викки было крайне неловко признаваться в том, что Беа украла альбом для эскизов, и объяснять, почему они глухой ночью оказались в чужом саду. Все это звучало настолько глупо, что она невольно залилась краской стыда. Полицейский слушал внимательно, не перебивая, но, когда ей пришлось рассказать о том, свидетелями чему они стали в саду, у нее перехватило дыхание, а на глаза навернулись слезы.

– В том саду… я… ну… мы с моей кузиной… – Ее голос дрогнул, Викки замолчала, пытаясь сдержать слезы, не в состоянии продолжать.

– Успокойтесь, моя дорогая… – ласково сказал Алами. – Мы никуда не торопимся.

Викки вытерла вспотевшие руки о юбку и, сделав глубокий вдох, начала рассказ с самого начала:

– Мы… На самом деле все видела только я. – (Тео сочувственно положил ей руку на плечо.) – Я увидела, как Патрис поднимает пистолет, а потом увидела, как… – Она тяжело сглотнула, ее голос сорвался. – А потом я увидела, как он застрелил моего друга Джимми.

Она попыталась отогнать от себя эту ужасную картину, ее лицо жалобно сморщилось, безудержные слезы потекли по щекам и лежавшим на коленях рукам.

Алами с Тео молча сидели и ждали, когда Викки придет в себя.

– Я… мы… – Викки снова сглотнула и порывисто вытерла слезы пальцами. – Мы видели, как Патрис волок окровавленное тело Джимми по полу.

Викки словно наяву услышала тихое «стук-стук-стук» головы Джимми об пол и разрыдалась еще сильнее, ее плечи печально поникли под невыносимым грузом воспоминаний о том, как прямо у нее на глазах убили знакомого ей человека.

Тео придвинул стул поближе к Викки, погладил ее по спине и протянул чистый носовой платок. Она несколько раз судорожно вздохнула и, постепенно успокоившись, с бледной улыбкой вытерла мокрые от слез щеки.

После приличной паузы офицер Алами спросил девушку, готова ли она продолжать. Она ответила, что готова.

– Вот и умница. Вы уверены, что можете идентифицировать того человека как Патриса Калье, с которым вас познакомила ваша бабушка?

– Абсолютно уверена. Он подвозил нас на вечеринку.

– Вы полагаете, он мог заметить вас тогда в саду, да?

Викки объяснила, что заставило ее так думать.

– Мне кажется, он видел нас с Беа. Или, по крайней мере, мог нас видеть.

– Значит, по-вашему, этот человек причастен к исчезновению вашей кузины?

Викки кивнула, уже не в состоянии говорить. Подхваченная волной эмоций, она с душевной болью подумала о милой, сентиментальной Беа. О ее слабости к шмоткам. О стремлении любить и быть любимой. Викки вспомнила тот день, когда Беа, пахнувшая сэндвичем с яйцом и кресс-салатом, купленным в поезде, с экземпляром журнала «Хани» под мышкой, вошла в шикарный бутик «Биба». Открыв рот, Беа смотрела на черные с золотом обои в стиле ар-нуво, на огромные пальмы в горшках и яркие боа из перьев.

– Вау! Как здесь клево! – воскликнула Беа привычным задыхающимся голосом. – Просто сказочно!

На вешалках для одежды висели темные, мрачные платья цвета красного винограда, шелковицы, ну и, конечно, фиолетовые, и даже черные, похожие на чернослив. Викки уговорила кузину примерить какое-нибудь платье, и оказалось, что модели, рассчитанные исключительно на худосочных девиц, словно специально созданы для нее.

Викки, безумно тосковавшая по кузине, в очередной раз горько пожалела о своем решении пригласить ее в Марокко, а еще о своей дурацкой затее произвести впечатление на Ива Сен-Лорана.

– Я приму участие в поисках Беатрис, – сказал Алами. – Но в основном постараюсь отследить все передвижения Патриса Калье. Вы, случайно, не знаете, живет ли он там, где произошло убийство?

– Возможно, это знает моя бабушка. У меня сложилось впечатление, что он здесь сравнительно недавно. На самом деле я даже не уверена, что он живет в Марракеше.

– Он что, друг вашей бабушки?

– Они просто знакомы.

– И только?

– Бабушка считает, он мог похитить мою кузину. В тот день я видела на дороге зеленый джип с тонированными стеклами. Точно такой же джип столкнул в кювет «ситроен» Джимми. После этого кто-то разгромил квартиру Джимми, а Патрис его убил. Вам не кажется, что все это может быть связано между собой?

– Мы поговорим с вашей бабушкой.

– Я могу прямо сегодня поехать к ней в касбу, пока вы будете заниматься этими вопросами, – предложил Тео.

Алами кивнул и повернулся к Викки:

– И, мисс Боден, Викки, вы пока не можете покинуть нашу страну. И мы были бы вам чрезвычайно признательны, если бы вы смогли показать нам дом, где произошло убийство. Вы согласны нам помочь?

Викки согласилась в надежде, что Тео ее не оставит, когда придется снова встречаться с родителями Беа. На тетю Флоранс, вконец обезумевшую от горя, особо рассчитывать не приходилось, но вот дядя Джек, о храбрости которого во время войны ходили легенды, наверняка должен знать, что делать. К тому же у него, возможно, есть пистолет, что в их ситуации будет явно нелишним, хотя она точно не знала, можно ли провозить в самолете оружие.

Тео посмотрел на часы:

– Викки, я останусь с тобой. Возможно, мы сумеем где-нибудь перекусить вместе с Джексонами.

Уже в середине дня полицейский автомобиль увозил Викки из города. Дядя Джек и Тео, поехавшие с племянницей для моральной поддержки, сидели рядом с ней на заднем сиденье. Автомобиль направлялся в Пальмераи. Викки должна была показать полицейским дом, где Патрис убил Джимми. Что касается тети Флоранс, то она осталась в отеле лечить головную боль.

Пока полицейский автомобиль полз по Пальмераи, Викки сидела оцепенев. Ей было страшно подумать, что придется снова увидеть это страшное место, причем при свете дня. Поначалу она даже не решалась посмотреть в окно и не могла точно определить, где конкретно они находятся, тем не менее после нескольких минут блуждания по узким улочкам все-таки сумела обнаружить нужный дом.

– Вот, – ткнув пальцем, прошептала она. – Вон там.

Джек взял ее за руку. Викки, сгорая от стыда, снедаемая виной, осторожно покосилась на дядю. Он наверняка считает ее безмозглой идиоткой, втянувшей Беа в эту авантюру. Викки совсем не хотелось сюда возвращаться, но она обещала помочь полиции, так что деваться ей было некуда.

Алами остановил автомобиль и повернулся к Викки:

– Вы можете выйти из машины? Чтобы быть абсолютно уверенной.

– Я сомневаюсь, что ей это под силу, – ответил за нее Тео. – Теперь вы знаете, где находится дом. Она выполнила свою часть договора.

– Да, я абсолютно уверена, – сказала Викки.

Когда они отъехали от дома, где произошло убийство, она выглянула в окно, перед глазами вновь пронеслись события той страшной ночи. Она вспомнила, как они со смехом бродили в темноте по Пальмераи. Как испугались снующих вокруг животных. Как их достали кровососущие насекомые. Она вспомнила дикую жару, несмотря на ночное время. Вспомнила пьяные попытки вернуть альбом, пробравшись в соседский сад. Пистолет в руке Патриса.

И убитого Джимми.

Глава 29

Касба дю Паради

Клеманс

Уже на подходе к касбе Клеманс услышала крики и ускорила шаг. Войдя в дом, она увидела, как Мадлен в истерике отбивается от Ахмеда и царапает себе щеки.

Когда попытки успокоить старую женщину не увенчались успехом, Клеманс схватила мать за руки и ласково сказала:

– Пойдем. Помнишь, как мы с тобой собирали вишню во фруктовом саду в Касабланке? А еще инжир и финики?

Мадлен, успокоившись, наградила дочь сияющей улыбкой:

– А маман уже пришла, да?

Клеманс поняла, что Мадлен сейчас находится в далеком прошлом, а именно в своем детстве.

Задолго до рождения Клеманс и задолго до того, как Мадлен встретила Клода Гарнье, поместье принадлежало ее семье. Но, женившись на Мадлен, он принялся методично прибирать все к рукам, чего никто не ожидал. Он начал исподволь, с долгих месяцев манипуляций, и, прежде чем Мадлен или ее родители успели опомниться, избавился от старых верных слуг, переселил родителей жены в заброшенную виллу на отшибе и установил режим тотального контроля. Мадлен страшно горевала, когда еще в совсем молодом возрасте родители умерли от пневмонии. Клод постоянно обещал избавиться от плесени и сырости в старой вилле, но тем не менее палец о палец не ударил для этого, и Мадлен целиком и полностью возложила на него вину за смерть родителей.

В тот вечер Мадлен наконец уснула, но исключительно под действием сильного снотворного. Клеманс ненавидела давать ей снотворное. Именно по этой причине она забрала мать из дома престарелых в Касабланке. Там Мадлен день и ночь пичкали транквилизаторами, и Клеманс поклялась никогда не прибегать к столь антигуманным методам. И теперь снотворные таблетки были крайней мерой, к которой она прибегала лишь в экстренных случаях. Хотя в свое время сложившаяся ситуация вполне устраивала обеих женщин, Клеманс казнила себя за возникшее между ними отчуждение, и, когда она, решив проведать мать, наконец заехала к ней домой, сосед объяснил, что Мадлен отправили в дом престарелых.

По крайней мере, теперь на окнах флигеля, слава богу, стояли кованые решетки, а пока Клеманс была в Марракеше, Ахмед с братом установили более прочные замки и засовы на всех дверях касбы. Клеманс вручила Ахмеду короткий список допущенных в касбу людей, включая, естественно, Викки, родителей Беа и старого друга Тео Уиттакера. Ахмеду было строго-настрого приказано впускать в дом всех незнакомых людей только после предъявления паспорта или другого удостоверения личности.

Чуть позже Клеманс вернулась в свою комнату, но так и не смогла уснуть, маниакально перебирая в уме все, что уже произошло, и мысленно рисуя себе то, что еще могло произойти. Она уже успела понять, что Патрис гораздо опаснее, чем казалось. Ведь этот человек был не только шантажистом, но и убийцей. В ту ночь она, ложась спать, спрятала под подушку, помимо пистолета, еще и нож – исключительно для собственного спокойствия.

Клеманс хорошо помнила, как в шестнадцать лет впервые попробовала попрактиковаться в стрельбе из отцовского пистолета: у нее тогда участился пульс, вспотели ладони. Однако она упорно продолжала тренироваться, приняв разумное решение научиться метко стрелять, о чем потом ни разу не пожалела. У нее отнюдь не было навязчивого желания убивать, но никогда не знаешь, когда меткий выстрел может сослужить тебе хорошую службу. Воспоминание всплыло в голове и, почти зацепившись, снова исчезло, после чего у Клеманс внезапно возникла твердая уверенность в том, что грядет час расплаты. Причем очень скоро.

Она с трудом заснула, но вскоре очнулась от ночного кошмара. Ей приснилось, будто ее дом, да и вся ее жизнь летят в тартарары. Однако она сумела быстро отогнать страшные видения и с помощью опробованных за много лет практик заставила себя дышать глубже, думая о чем-то хорошем.

Она вспомнила о планах побега, которые они с Жаком разрабатывали в далеком детстве. После нескольких недель обследования границ огромного поместья Жак составил карту окрестностей, а Клеманс тем временем расписала по пунктам, что они возьмут с собой, куда направятся сразу после побега и как доберутся туда, когда придет время. Она потихоньку тянула монетки из материнского кошелька и мало-помалу скопила приличную сумму. Она также таскала продовольствие: печенье, миндальные пирожные и финики, а если кухарка и замечала пропажу кое-каких продуктов, то молчала как рыба. Это наводило на мысль, что кухарка тоже ворует продукты. А если и так, кто ж ее осудит? Отец Клеманс плохо обращался с прислугой: он не только их ни в грош не ставил, но и держал в черном теле.

Как-то раз Клеманс стянула бутылку хереса, они с Жаком развели костер и выпили столько сладкого вина, что их жутко затошнило. Домой она вернулась насквозь пропахшая дымом, алкоголем и розмарином. К счастью, мать не заметила настойчивый запах рвоты. Впрочем, к тому времени мать уже мало чего замечала.

В конце концов Клеманс снова уснула, на сей раз забывшись тяжелым сном без сновидений. И когда ее внезапно разбудил какой-то звук, в комнате было еще совсем темно. Она мгновенно пришла в себя и осталась лежать с широко раскрытыми глазами, сердце лихорадочно билось, нервы были натянуты как струна. Что там такое? Она снова услышал шум и, адаптировавшись к темноте, осторожно вытащила из-под подушки нож. В комнате снова повисла тишина. Может, ей показалось? Приснилось? В лесу за окном закричала кошка, и одна из собак сразу залаяла. Может, ничего страшного, просто звери в лесу. Когда собака перестала лаять, Клеманс прислушалась к звенящей в ушах тишине, после чего снова положила голову на подушку и закрыла глаза.

Уже начав потихоньку засыпать, перед этим твердо решив впредь брать с собой ночью хотя бы одну из собак, Клеманс услышала легкие шаги за дверью спальни. Она затаила дыхание, сжимая в руке нож. В замке по ту сторону двери тихонько повернулся ключ. Клеманс пронзил холодный ужас. Второй ключ был только у Ахмеда – ее ключ для надежности лежал на туалетном столике, поскольку постоянно вываливался из замка, – но Ахмед непременно постучал бы. В любом случае это явно не Ахмед.

Дверь внезапно распахнулась, пахнуло горячим воздухом. Клеманс тихонько встала с постели. У нее екнуло сердце, когда она увидела мужской силуэт. Слава богу, она знала касбу как свои пять пальцев. В отличие от незваного гостя, ей не требовался свет, чтобы найти дорогу, и, пока незнакомец, застыв, стоял в дверях, Клеманс сумела проскользнуть ему за спину и приставить нож к его горлу.

– Только дернешься – и ты покойник, – шипящим шепотом сказала она.

– Господи, Клемми! – зарычал мужчина. – Это же я.

– Тео? – выдохнула она.

– Он самый. А кто ж еще? Ради всего святого, да убери ты этот треклятый нож от моего горла!

Что она моментально и сделала.

– Какого черта ты крадешься в мою комнату?! Я ведь могла тебя убить!

– И в самом деле могла.

У Клеманс перехватило дыхание.

– Прости. Я слегка на взводе.

– Ты меня удивляешь.

– Еще раз прошу прощения.

– Клем, вот уж не думал, что ты способна на убийство! Ты что, действительно могла перерезать мне горло? – (Клеманс, ничего не ответив, повернулась к нему спиной, чтобы включить лампу.) – Клем?..

Она не сумела найти правильный ответ, у нее вообще не имелось ответа. Лгать было не в ее характере, и тем не менее жизнь постоянно заставляла ее лгать.

– Человеку не дано знать, на что он может оказаться способным, – наконец произнесла она, тщательно подбирая слова. – И да, если бы на твоем месте оказался Патрис, я не колеблясь перерезала бы ему горло. – (Тео озадаченно уставился на нее, в его глазах можно было прочесть ужас, шок и… неужели веселье? Трудно сказать.) – Ты не объяснил, что делаешь в моей спальне.

– Нет, – покачал головой Тео.

– Итак?

– Просто решил тебя разбудить. Я выехал еще глубокой ночью. И показал молодому человеку – он вроде бы назвался Ахмедом – свой паспорт, а он дал мне ключ от твоей двери, когда я объяснил ему цель приезда. Он здесь, в коридоре.

Клеманс крикнула Ахмеду, что все в порядке и он может идти, после чего повернулась к Тео:

– Пожалуйста, никогда больше так не делай. А если все-таки решишь выкинуть подобный номер, бери с собой лампу.

– Ты всегда спишь с ножом в руке?

– В последнее время – да.

– Рано утром возобновятся поиски Беатрис. Солнце вот-вот встанет, и я подумал, что ты захочешь поздороваться с Джексонами, когда они приедут. К тому же полицейские хотят спросить у тебя, где живет Патрис. Викки думает, ты можешь знать.

Клеманс провела Тео на террасу. Завернувшись в одеяла, они молча любовались встающим над горами солнцем. Когда небо окрасилось всеми оттенками розово-фиолетового, а затем – желтым и оранжевым, пожилая пара немного расслабилась, воодушевленная непреходящей силой природы.

Чуть позже, когда Клеманс относила Мадлен поднос с завтраком, по тропе загрохотали тяжелые сапоги.

Возле дома появились трое полицейских, за которыми шли родители Беатрис.

– Доброе утро, – поздоровалась Клеманс, пытаясь найти глазами внучку. – А Викки разве не с вами?

– Сегодня приезжает ее мать Элиза, – ответил Джек. – Поэтому Викки осталась в Марракеше. Не волнуйтесь. К ней приставлена вооруженная охрана.

– Ну, тогда все ясно. В таком случае кто-нибудь хочет кофе?

Все с энтузиазмом согласились, хотя Флоранс, казавшаяся вконец измученной и очень бледной, лишь слабо кивнула. Клеманс тут же отправилась на кухню и, вручив Надии поднос с завтраком для Мадлен, через пару минут вынесла на террасу серебряный поднос с огромным кувшином кофе и чашками.

На террасу вышел Тео в чистой белой рубашке и темно-серых брюках, с еще мокрыми после душа волосами. Поздоровавшись с вновь прибывшими, он налил себе кофе.

Полицейский, с которым накануне общались Тео и Викки, отвел Клеманс в сторону.

– Меня зовут Габриэль Алами, – представился он. – Хочу вас кое о чем спросить. Вы, случайно, не в курсе, где может жить Патрис Калье?

– Он говорил, что временно снимает жилье в Пальмераи. Боюсь, это все, что мне известно, – нахмурилась Клеманс.

– А чем он занимается?

– Что вы имеете в виду?

– Его работу. Чем он зарабатывает себе на жизнь.

– Сказал, что он арт-дилер.

Алами впился в Клеманс глазами:

– Однако вы ему не поверили?

– У меня возникли кое-какие подозрения.

– Какие?

– Ну… мне показалось, что он работает на французскую секретную службу. Или является кем-то вроде наемника. Он много лет служил во французских вооруженных силах.

– Все верно. Согласно полученным мной сведениям, уволился из-за подмоченной репутации.

– Я не знала.

– Вы не поверите, сколько обиженных на власть людей занимаются нелегальным промыслом. Некоторые становятся наемными убийцами.

– Значит, он именно поэтому убил Джимми Петерсена?

– Не исключено.

Тем временем к ним присоединился Тео. И Алами, засвидетельствовав ему свое почтение, произнес:

– Что ж, если убийство Джимми Петерсена окажется политическим, для девушек дело может принять опасный оборот. – (Клеманс судорожно вздохнула.) – Насколько мы понимаем, Джимми Петерсен нашел какие-то свидетельства, имеющие отношение к похищению Махди Бен-Барки в прошлом году в Париже.

– А разве марокканская полиция не участвовала в похищении? – спросила Клеманс. – Думаю, Тео именно поэтому велел нам до вашего возвращения никому не говорить об убийстве.

– Возможно. Точно сказать не могу.

Клеманс уставилась себе под ноги. Какой ужас, что девушки оказались втянутыми в эту жуткую историю!

– Я знаю, как здесь опасно быть в оппозиции, – сказала она.

– Совершенно верно. Нам потребовалось несколько веков, чтобы избавиться от иностранного влияния, и нынешний режим правит железной рукой. Вероятно, это как раз то, что нам сейчас нужно, и тем не менее я верю, что наш король может сыграть на Ближнем Востоке роль миротворца, ведь у него там очень много союзников. Хасан Первый умер в тысяча восемьсот девяносто четвертом, однако именно при нем начались внутренние реформы, принесшие стране стабильность. Мы надеемся, что наш король последует его примеру. – (Клеманс закрыла глаза, страстно желая, чтобы весь этот кошмар поскорее закончился.) – Полиция Марракеша обыскала дом, где убили того парня, Джимми. Ничего. И никаких свидетельств того, что Патрис Калье там живет. Мы установили хозяйку дома. Она живет во Франции и уже много месяцев не была здесь.

Клеманс открыла глаза, внимательно посмотрев на Алами:

– Так вы хотите сказать, что все следы были подчищены?

– В доме ни пятнышка, – кивнул Алами.

Она бросила взгляд на приехавших, которые, допив кофе, уже собирались отправиться на поиски Беатрис.

– Ты к ним присоединишься? – спросила она Тео.

– Не сейчас. Джек и Флоранс уже готовы идти. Думаю, здесь от меня будет больше пользы.

Клеманс отвернулась, не в силах скрыть облегчение, и подошла к Флоранс, которая сидела, опустив голову на руки.

– Моя дорогая, вы вполне можете остаться здесь. А поисками пусть займутся мужчины. У вас очень усталый вид.

Флоранс подняла на нее красные глаза:

– Вы очень добры, но я сойду с ума, если не буду что-нибудь делать. По крайней мере, сейчас. Я не в состоянии сидеть сложа руки.

– Но, если передумаете, милости прошу.

Клеманс с Тео проводили глазами поисковую партию. Тео нежно сжал руку Клеманс, что вернуло ее в те далекие времена, много лет назад, когда она впервые его увидела.

Он, словно завороженный, стоял посреди площади, глядя широко раскрытыми глазами на городской пейзаж. Впрочем, расслабленная поза свидетельствовала о том, что он не был обычным туристом. Заметив Клеманс, он широко улыбнулся.

– Только не говорите, что вы живете в этом бедламе, – произнес он, взъерошив свои короткостриженые светлые волосы.

Клеманс понравился его американский акцент.

– Нет, у меня касба в горах. А вы здесь на каникулах или работаете в Марокко?

– Я работаю в Танжере, а сейчас у меня несколько дней отпуска. Я давно не был в ваших краях.

Он закатал рукава измятой льняной рубашки, осторожно коснулся руки Клеманс и, не сводя с нее пронзительных глаз, пригласил выпить с ним чашечку кофе. Клеманс сразу почувствовала возникшую между ними незримую связь, а потому не стала ломаться и согласилась.

Они поднялись на крышу «Кафе де Франс» и говорили, говорили, потеряв счет времени. Сейчас она даже толком не помнит, о чем именно, но в результате они расстались уже затемно, и она пригласила его приехать на следующий день к ней в касбу.

– Приезжайте на ланч, – сказала она.

И он приехал.

Глава 30

Викки

Возле знаменитого отеля «Ла Мамуния», где в воздухе кружились сонные бабочки и жужжали какие-то мелкие насекомые, Викки замедлила шаг. Новость о приезде Элизы вызвала в душе девушки двойственное чувство: с одной стороны, она отчаянно скучала по матери и хотела, чтобы та хоть раз в жизни ее утешила, но с другой – Викки знала, что ей не миновать сурового допроса. Войдя в отель, она раздраженно покачала головой, толком не понимая, на кого сердится: на себя или на мать.

Портье объяснил, что Элиза уже приехала и ждет дочь в жасминовом саду, и Викки, неторопливо пробираясь между цитрусовыми деревьями и высокими кустами роз, наконец увидела туннель упоительно пахнувшего жасмина. Викки сняла босоножки и пошла босиком по сухой траве, разглядывая преградившую ей путь колонию муравьев.

Завернув за угол, она увидела Элизу, которая сидела в тенистом уголке на кованой скамье с газетой в руках. Издалека Викки не смогла разобрать выражение лица матери. Она сердилась? Или просто устала? Пытаясь оттянуть встречу, Викки осторожно попятилась.

Однако Элиза, очевидно услышав шаги, подняла глаза и встала.

– Я приехала отвезти тебя домой, – ледяным тоном сказала она.

– Прости, я не сразу заметила тебя на скамейке, – увильнула от ответа Викки.

– Что здесь происходит?

Викки тяжело сглотнула. Только бы не заплакать! Только бы не заплакать! Она открыла рот, собираясь что-то сказать, но слова застряли в горле. Элиза стояла, застыв точно мраморное изваяние. Мать и дочь смотрели друг на друга, в воздухе искрило от зашкаливающих эмоций, напряжение между ними стало настолько сильным, что казалось почти осязаемым. Викки напряглась, мышцы окаменели, во рту пересохло, в висках стучало.

– Я не могу вернуться домой, – прошептала она.

– Конечно можешь. Я уже купила билеты на паром, – нахмурилась Элиза.

– Я не могу вернуться домой, – повторила Викки, глотая слезы. – По крайней мере, без Беа. Да и в любом случае меня не отпустят.

– Кто тебя не отпустит?

– Полиция, – прошептала Викки. – Меня не отпустит полиция.

Внезапно Элиза, раскинув руки, быстрым шагом направилась к дочери. Викки упала в материнские объятия, снова став пятилетним ребенком. Она разрыдалась, ее решительность растаяла как дым, все скрытые страхи и волнения вырвались наружу.

Когда она наконец успокоилась, Элиза усадила ее на скамью и протянула бумажный носовой платок.

– Мне сказали, что вы с Беатрис попали в беду. Я получила путаное сообщение от Джека, но не смогла связаться с Флоранс. Я ужасно волновалась, chérie.

– Маман, мы в опасности. В ужасной опасности, – дрожащим голосом пролепетала Викки.

– Да ладно тебе! У страха глаза велики. Наверняка какие-нибудь глупости.

– Нет. Все плохо. Реально плохо. И я действительно не могу уехать. Полиция меня не отпустит. И вообще, мой друг Том в больнице, а Беа пропала. Я не могу уехать, пока ее не найдут.

Встав со скамьи, Элиза протянула дочери руку:

– Давай. Думаю, нам лучше пройти ко мне в номер. – Она бросила взгляд через плечо, лицо ее сразу стало сердитым.

– В чем дело? – удивилась Викки.

– Тот человек постоянно смотрит на нас. Ты его знаешь?

Викки смущенно улыбнулась:

– Маман, познакомься с моим телохранителем.

– Mon Dieu! – покачав головой, ахнула Элиза.

– Он нас проводит и останется стоять у тебя под дверью.

Пока они разговаривали, внезапно стало темно, небо сделалось красным. К женщинам подбежал телохранитель.

– Песчаная буря, – сказал он. – Вам нужно срочно спрятаться под крышей.

Они вернулись в отель и по извилистым коридорам, напоминавшим улочки Медины, направились к номеру Элизы на первом этаже. Горничная поспешно закрыла стеклянные двустворчатые двери на балкон и с поклоном покинула номер. Викки подошла к окну – снаружи все поглотило бешено вертевшееся красное облако. Отойдя от окна, она увидела, что мать с измученным видом присела на краешек кровати.

– Очень милый номер. – Элиза подняла на дочь глаза. – Это Анри его забронировал. Анри такой добрый.

Викки не ответила. Когда ей было тринадцать, она подслушала, как Анри, что-то делавший на кухне, говорил Элизе:

– Знаешь, что самое плохое? Ты и твоя дочь – два сапога пара. Вы обе чертовски нетерпимые!

– Но ты ведь все равно меня любишь? – рассмеялась Элиза.

– В наказание за мои грехи.

Мать с отчимом не подозревали, что Викки слышала их разговор, о чем, впрочем, было нетрудно догадаться, поскольку Викки пулей вылетела из дому и, укрывшись у Жака, не вернулась домой ужинать.

Викки оглядела вьющиеся исламские узоры на терракотовой, охряной и зеленой плитке, выложенной до середины стены, решетчатые деревянные жалюзи и роскошную марокканскую штукатурку цвета янтаря, похожую на ту, какой были отделаны стены в бабушкиной касбе. Номер был обставлен французской мебелью в стиле ар-деко, включая двуспальную кровать, застеленную хрустящими белыми простынями под бордовым шелковым покрывалом, окна украшали шоколадного цвета бархатные портьеры. Несмотря на форменное безумие вышедших из-под контроля событий, Викки невольно залюбовалась всем этим великолепием.

– Если тебе хочется спать, мы можем поговорить позже, – предложила она матери.

– Нет. Лучше расскажи, что происходит. В полиции мне ничего толком не объяснили. Я не смогу спокойно уснуть, пока всего не узнаю. Ну давай присаживайся.

Сев возле матери на обитый желто-коричневым льном диван с большими плоскими бордовыми подушками того же цвета, что и покрывало, Викки выложила абсолютно все: начиная с предательства Рассела, своих планов встретиться с Ивом Сен-Лораном, истории с альбомом для эскизов, жуткого убийства Джимми и кончая аварией, в которой пострадал Том, и исчезновением Беа.

Элиза была не в состоянии скрыть своего ужаса. В отчаянной попытке переварить информацию она засыпала дочь вопросами, уточняя неясные моменты.

– Итак, – глотая слезы, сказала она, – полиция приставила к тебе охрану?

– Нет. Это сделал Тео. Он друг… ну… он друг моей бабушки.

– А какая она? – Элизу, похоже, не слишком удивила новость, что в Марокко у ее дочери вдруг объявилась бабушка.

На секунду Викки потеряла дар речи.

– Ты что, знала о Клеманс? – спросила она.

– Не совсем. Жак никогда не говорил о том, что она существует. Я была в шоке, когда он мне все рассказал.

– Значит, он тебе рассказал! Я умоляла его этого не делать.

– Боюсь, я на него здорово надавила, когда ты отправилась сюда. Мы очень за тебя беспокоились, и Флоранс, получив письмо от Беа, тоже заволновалась. Хотя это было еще до того, как вы попали в эту историю.

– Мы?

– Да, мы с Анри.

– Но почему? Почему вы вдруг начали беспокоиться?

– У Анри есть кое-какие связи с Марокко, и он в курсе здешней политической обстановки. Анри сказал, что тут крайне небезопасно. Он очень переживает за тебя, chérie.

– Знаю. – Викки прикусила губу.

– Итак?..

– Клеманс постоянно меня предупреждала, что здесь может быть опасно, но ей, естественно, даже в голову не могло прийти, что у Беа хватит глупости стащить тот злополучный альбом для эскизов. Если бы не эта идиотская выходка, мы не стали бы свидетелями убийства Джимми и нам не пришлось бы уносить ноги из Марракеша.

Впрочем, Джимми в любом случае был бы мертв. И тут не было ее вины.

– А почему вы сразу не вернулись домой?

– Мы хотели, но все билеты на самолет были проданы из-за финала чемпионата мира по футболу. И билеты на поезд тоже. Я рада, что ты сумела приехать, маман.

– Действительно?

Викки порывисто обняла мать:

– Ты даже не представляешь как!

Элиза нервно сглотнула. Несколько минут они молча сидели, взявшись за руки. Мир был наконец восстановлен, пусть негласно, но какое это имело значение! Мать и дочь проделали долгий путь к примирению и теперь глубоко это прочувствовали. Викки покосилась на Элизу. Взгляд материнских глаз стал теплым и задумчивым.

Песчаная буря улеглась, и Викки вышла на огромный балкон, огороженный низкой терракотовой стеной с зелеными перилами. На балконе стояли два красных ротанговых кресла и медный столик. Пробежав пальцами по пыльной столешнице, Викки бросила взгляд на открывавшийся с балкона вид: красноватая дымка окутывала зеленые сады, пальмы, крепостные валы Марракеша, казалось окружавшие сад отеля, а также величественные Атласские горы вдалеке. Даже после песчаной бури вид был божественным. Однако Викки хорошо понимала, что не сможет вздохнуть полной грудью до тех пор, пока они не найдут Беа и не вернутся домой целыми и невредимыми.

Глава 31

Касба дю Паради

Клеманс

Участники поисков вернулись уставшими, грязными и в подавленном настроении. Клеманс, пытавшаяся отогнать от себя мрачные мысли о судьбе Беа, отвлеклась на брюзжание Мадлен, которая, раскапризничавшись, жаловалась, что родители ее совсем забросили.

– Я хочу домой! – причитала старая женщина; ее волосы растрепались, одежда была в жутком беспорядке. – Меня здесь держат в тюрьме.

Полицейские уже ушли, но Джек с Флоранс были неподалеку. Впрочем, они деликатно отворачивались, старясь не смотреть на эту дикую сцену.

– Прошу прощения, – извинилась Клеманс. – Моя мать… ну… вы все сами видите.

Джек и Флоранс смущенно посмотрели на хозяйку дома, стараясь, как истинные англичане, продемонстрировать ей, что это дело житейское. Клеманс тем временем продолжала незаметно подталкивать мать в сторону флигеля. Прятать Мадлен не имело смысла, тем более что та уже потеряла остатки рассудка и навряд ли могла произнести хоть что-нибудь вразумительное. Поэтому поводов для волнений вроде бы не было.

Однако сегодня Мадлен не на шутку разошлась. У нее появились новые навязчивые идеи, и она принялась кружиться, размахивая руками, точно дервиш. Ахмед пришел на помощь хозяйке, однако Мадлен отпихнула и его тоже. Для такой престарелой дамы она была на удивление сильной, особенно когда находилась на взводе, и Ахмед с Клеманс боялись ее травмировать. И вот теперь, не сумев увести старушку, они растерялись.

– Ахмед, проводи, пожалуйста, гостей в их комнату. Ту самую, где раньше ночевала Викки, – сказала Клеманс и добавила: – О Мадлен я позабочусь сама.

Но когда она спросила мать, что у нее болит, та, взмахнув скрученным в трубочку журналом, ударила дочь по щеке.

– У меня все болит, – прошептала Мадлен и заплакала. – Я хочу к маме!

Клеманс потерла горевшее лицо. Она никогда не пыталась быть доброй. Для нее это слово было банальным, ничего не значащим эпитетом, употребляемым в том случае, если вы толком не знаете того, о ком говорите, и сами хотите казаться добрым. Впрочем, сегодня маразматические выходки матери стали для Клеманс проверкой на наличие эмпатии. Она заставила себя не реагировать.

– Пойдем, маман, поищем пирожное, – ласково сказала она, на что мать ответила ей хитрой улыбкой.

Клеманс поцеловала ее в щеку и взяла за руку, хорошо понимая, что номер с пирожным вряд ли будет работать вечно.

Покинув спустя какое-то время флигель, Клеманс сразу заметила через просветы в шпалере Тео. Он сидел на скамейке в ее личном дворике за красивой машрабией, изящной резной деревянной ширмой. Спальня Клеманс в задней части касбы выходила в поистине райский уголок, где аромат вьющихся по стенам роз и душистого жасмина смешивался с резким запахом цитрусовых. Во дворике также рос дикий гибискус, привлекая колибри и бабочек. В этом восхитительном месте, где ее никто не видел, Клеманс чувствовала себя в безопасности. Ахмед уже зажег свечу, пахнувшую медом, пчелиным воском и цветками апельсина с кедровыми нотками. Мать Ахмеда собственноручно делала все свечи для касбы с использованием растений, которые они с Клеманс сами выращивали, а также масел, купленных в Марракеше.

– Похоже, сейчас мою мать расстраивает абсолютно все, – проронила Клеманс. – Вечный бой.

Тео поднял на нее глаза, откашлялся и смущенно сказал:

– Может, мне уже пора сваливать отсюда?

– А тебе действительно нужно?

Он вгляделся в лицо Клеманс:

– Или ты хочешь, чтобы я остался? Я собирался найти для тебя телохранителя. Правда, я вполне могу его заменить. Как насчет моральной поддержки?

Клеманс потупилась, не в силах справиться с бурей нахлынувших на нее эмоций. Тут было беспокойство за Беатрис. Волнение за Викки. Тоска по Тео. Сопереживание Флоранс и Джеку. Не говоря уже о чувстве вины и раскаяния в том, что она в свое время пренебрегала матерью. Впрочем, чувство это постоянно витало в воздухе, которым дышала Клеманс.

– Клем?..

Она посмотрела на лицо Тео, некогда такое гладкое, а теперь словно покрытое тонкой сеточкой морщин, с глубокими мимическими морщинами вокруг глаз и межбровными складками. Даже по прошествии стольких лет его лицо было по-прежнему прекрасно. А возможно, стало еще прекраснее.

– Да. Останься, пожалуйста. Мне очень хотелось бы.

– Я рад, что мы договорились.

Когда Флоранс с Джеком смыли с себя горную пыль и переоделись, все четверо сели обедать при мягком свете ажурных фонарей. Вечернюю тишину нарушало жужжание бьющихся о стекло насекомых, в саду копошились какие-то существа, под столом, как всегда, сопели в ожидании подачек босероны. На лицах родителей Беа читалось явное напряжение, говорил в основном Джек. Он рассказывал Клеманс с Тео, как они ходили по старинным тропам между отдаленными деревушками с каменными домами, прилепившимися к горным склонам.

Флоранс сидела, не поднимая глаз, и неохотно размазывала еду по тарелке. Джек ласково погладил жену по спине, уговаривая хоть немного поесть, но она лишь молча покачала головой.

Джек продолжил рассказ. Он сообщил, что в каждой деревушке марокканские полицейские спрашивали у местных жителей, не видели ли те девушку, похожую на ту, что была на фотографиях, которые привезли родители Беатрис.

– Некоторые деревенские жители, едва взглянув на фото, продолжали заниматься своими делами, но другие предлагали нам мятного чая, расспрашивали о случившемся и обещали смотреть в оба, – произнес Джек и добавил, чтобы поддержать разговор: – Похоже, эти люди миллионы лет назад научились выживать здесь, и с тех пор их жизнь не слишком сильно изменилась.

– Они вполне самодостаточны. – Клеманс внимательно слушала Джека, пытавшегося за разговорами спрятать свой страх за дочь, и при этом наблюдала за Флоранс, которая сидела, понуро опустив голову. – Размер деревни напрямую зависит от размера соседнего источника воды. Если количество воды ограниченно, значит и площадь обрабатываемых земель тоже будет ограниченна, что ограничивает количество ртов, которые могут…

– Ради всего святого! – перебила ее Флоранс. – Наша дочь пропала! Мы можем наконец перестать говорить о треклятых деревнях!

Она практически не притронулась к еде и даже перестала гонять ее по тарелке, а просто сидела, нервно стискивая трясущиеся руки.

– Извини, – смутился Джек.

– Я не знаю, как мне жить дальше. – В дрожащем голосе Флоранс сквозило неприкрытое отчаяние. – Я не могу спать, не могу есть. И постоянно представляю себе ужасные, ужасные вещи. Она, должно быть, смертельно напугана. Что, если она получила травму и теперь лежит где-то совершенно одна?

– Дорогая, вам нужно отдохнуть, – ласково сказала Клеманс. – Это наверняка поможет. У меня есть снотворное, которое я иногда даю своей матери. Оно вам сейчас явно не помешает. – Клеманс вспомнила, что, когда Жак сообщил в письме о смерти Виктора, ей тоже понадобилось снотворное.

– А как я потом встану? Я не буду чувствовать себя одурманенной?

– Нет, если пропустите десерт и ляжете пораньше. У нас отличный кофе, который сон как рукой снимает. Ну и конечно, завтра вы сможете остаться здесь, если совсем обессилеете.

Из глаз Флоранс брызнули слезы, Джек ласково обнял ее за плечи и так бережно убрал упавшую ей на глаза прядь волос, что у Клеманс защемило сердце.

– Любимая, по-моему, снотворное – это то, что доктор прописал.

– Ты так считаешь?

Клеманс принесла таблетки, и Джек с Флоранс, поддерживая друг друга, устало побрели в отведенную им комнату.

Когда они ушли, Тео поинтересовался, не хочет ли Клеманс еще немного побыть с ним на свежем воздухе.

Они стояли, любуясь миллионом звезд, украсивших нежную сине-черную ночь. Клеманс смотрела на небо, невольно вспоминая другие, не менее прекрасные ночи.

Тео осторожно обнял Клеманс и, будто прочитав ее мысли, спросил:

– Ты помнишь, как мы останавливались на ночевку в пустыне?

Клеманс благодарно прильнула к нему:

– Как я могу такое забыть?! Сколько лет нам тогда было?

– Мы были молоды.

– Не так уж и молоды. Мне стукнуло сорок четыре.

– Да, но все в жизни относительно. Мы действительно были молоды, хотя тогда нам этого не казалось.

Клеманс снова подняла глаза к небу и сразу перенеслась в 1936 год. В то время они понятия не имели, что ждет их в будущем. И несмотря на события в Германии, у них не возникло предчувствия неминуемой катастрофы. В составе группы туристов они путешествовали по пустыне на верблюдах с ехавшим сзади джипом сопровождения. Тео посоветовал Клеманс взять с собой теплый свитер, поскольку ночи в пустыне холодные, а днем надевать хлопковые рубашки с длинным рукавом и брюки. Она также взяла с собой шарф, чтобы защищать голову от палящего солнца и вездесущего песка. А еще надела толстые носки и ботинки для хайкинга, которые, к сожалению, не успела разносить. В результате к концу первого дня на ноге образовался огромный волдырь, причинявший адские муки, однако врожденное упрямство гнало Клеманс вперед.

В первый вечер Тео расстелил на земле одеяло, чтобы они могли посидеть и расслабиться в вечерней прохладе. Клеманс сняла ботинки и носок, чтобы показать Тео мозоль, и он достал из рюкзака походную аптечку.

– Ты не сможешь идти с таким волдырем. Придется его проткнуть. Если этого не сделать, он лопнет при ходьбе и туда может попасть инфекция. Я проткну его прямо сейчас, и тебе сразу станет легче.

Он зажег спичку, чтобы простерилизовать иглу, проткнул волдырь и осторожно выдавил скопившуюся жидкость.

– Спасибо, – произнесла Клеманс.

– Лучше пока оставить рану открытой, чтобы она подсохла на воздухе. Когда будешь ложиться спать, надень чистые хлопковые носки, а утром я перевяжу тебе ногу.

– Смотрю, ты оказался во всеоружии.

– Мне уже приходилось бывать в пустыне.

Он взял Клеманс за руку и не отпускал, пока они любовались закатом. Небо медленно потемнело и, внезапно ожив, зажглось миллионами и миллионами звезд.

– Невозможно поверить, что наши далекие предки по ночам смотрели на это же звездное небо, – сказала Клеманс.

– Тут самое подходящее место подумать о том, откуда мы родом.

В воздухе пахло дымом и горячим песком с примесью запаха корицы и имбиря. Ей вдруг привиделись ароматы специй, запахи дубильных чанов и городских животных. Внезапно сообразив, что они сидят с подветренной стороны от верблюда, она поспешно вскочила на ноги.

– Фу, какая вонь!

– Ладно тебе! Давай сядем подальше, – рассмеялся Тео.

Уже позже, когда все остальные легли спать, Тео с Клеманс остались лежать под звездным небом, разговаривая шепотом.

– Расскажи о своем детстве, – попросил Тео.

Клеманс напряглась, с трудом подыскивая нужные слова.

Именно детство сделало ее такой, какой ей меньше всего хотелось быть. Ну как она могла рассказать о своем детстве этому прекрасному мужчине, мужчине, в которого влюбилась? Поэтому она рассказала ему о фруктовых садах и убежище, которое устроила со своим другом Жаком.

– Судя по всему, он был хорошим другом. Вы поддерживаете отношения?

Ну вот и все. О чем бы она ни говорила, все возвращалось на круги своя.

– Вообще-то, нет, – покачала Клеманс головой.

Она прижалась к Тео и погладила его по колючей щеке с отросшей щетиной. Он сжал ее ладонь, они поцеловались. Учитывая, что соседние палатки были совсем близко, заняться любовью им не светило, только не в пустыне. Делить палатку на двоих тоже не разрешалось.

И все же…

– Завтра ночью мы установим наши палатки подальше от остальных, – сказал Тео, взяв масляную лампу, и Клеманс улыбнулась.

Первая ночевка в палаточном лагере в окружении высоких песчаных дюн, с бескрайним небом над головой, была незабываемой, особенно когда Тео незаметно присоединился к ней.

– Ты не против? – спросил он.

– Вовсе нет. Я только за.

– Тогда я вернусь в свою палатку чуть позже.

Проснувшись, она увидела, что он смотрит на нее, и в его взгляде было море любви и желания. Она поцеловала Тео, вдохнув пряный аромат его кожи. От Тео пахло то ли семенами кориандра, то ли кардамоном, то ли тмином, а именно чем-то терпким, чувственным, манящим. Его волосы пропитались дымом костра, и ей хотелось вдыхать этот запах вечно, хотелось просыпаться каждое утро и видеть лицо Тео. Клеманс поцеловала его еще раз, долгим, медленным поцелуем, и они, несмотря ни на что, занялись захватывающим, исступленным сексом, после чего он тихонько проскользнул в свою палатку.

«Мы все таим в себе целое собрание историй, – уже после думала Клеманс. – Хороших и не очень. Вопрос лишь в том, готовы ли мы впустить в свою душу новую историю, если одна из твоих прежних занимает слишком много места?»

В то время у нее еще не имелось ответа. Впрочем, это случилось давным-давно, еще до начала Второй мировой.

И вот сейчас, по прошествии стольких лет, Тео вернулся к ней, в его глазах застыл немой вопрос, и Клеманс уже знала ответ.

– Пойдем ко мне в комнату, – прошептала она, стараясь не думать о том, какими глазами он посмотрит на ее постаревшее тело.

– Ты уверена?

– Я не хочу быть одна в такой момент.

– И это единственная причина?

Она выдержала его взгляд:

– Ты ведь знаешь, что нет.

Когда они вернулись в дом, несмотря на сексуальный голод, который испытывала Клеманс, происходившие вокруг страшные события не могли не омрачать настроение. Патрис угрожал ей и, возможно, ее внучке, а Беа до сих пор не нашли.

И тем не менее чуть позже, когда они с Тео занялись любовью, Клеманс вдруг почувствовала, как просыпается каждая клеточка ее тела, кровь быстрее бежит по венам, а кожа становится горячей. Но, видит Бог, она в этом нуждалась. Перед лицом реальной угрозы, которую представлял собой Патрис, она нуждалась в пробуждении жизненной силы. Нуждалась в радости жизни. В ощущении полета и возможности оставить все страхи позади. В чувстве свободы и легкости бытия. Но больше всего она нуждалась в крепких узах. С любимым мужчиной, с природой, со своим естеством, с его естеством и со всем остальным, что их окружало. Теперь, когда рядом был Тео, она словно скинула с плеч десятки лет и совершенно забыла, что уже немолода. Ни ее, ни его возраст вообще ничего не значил. Любовь не имеет возраста, она вечна.

– Клеманс, ты стала еще прекраснее. Как тебе удалось? – спросил Тео; его голова покоилась на подушке рядом с головой Клеманс.

– Ты всегда умел найти нужные слова.

– Вовсе нет. По крайней мере, раньше у меня это не получалось. Но сейчас… – Он сделал паузу. – Клеманс, я просто хочу быть с тобой. Что было, то было. Для меня прошлое не имеет значения.

Ночью Клеманс разбудил чей-то плач. Флоранс. Какое ужасное испытание для матери – не знать, что случилось с ее ребенком! И Клеманс, естественно, сразу подумала о Викторе. Жак лаконично сообщил, что Виктор погиб во время войны. И долгое время этого было достаточно. Или, по крайней мере, она так себе говорила.

Клеманс решила набраться храбрости и, воспользовавшись случаем, узнать у Элизы, каким человеком был Виктор. Клеманс наконец узнает, что с ним случилось и как он умер. Ее сын.

Глава 32

Викки

А-а-а… Виктория, рад тебя видеть, – хмуро улыбнулся отец Тома, когда Викки с матерью вошли в больничную палату. – Мне нужно ненадолго вернуться в отель. Надеюсь, ты сможешь меня сменить?

– Конечно. Моя мама тоже останется, – показав на Элизу, сказала Викки.

Отец Тома небрежно кивнул:

– Врачи сказали, что все травмы Тома – результат аварии. Но никто не удосужился объяснить, зачем у дверей палаты охранник.

– Викки, почему бы тебе не посидеть с Томом, а я пока пообщаюсь с его отцом? – перехватила инициативу Элиза.

– Я могу говорить. Более-менее. – Голос Тома звучал глухо, поскольку челюсть была забинтована, но теперь он, по крайней мере, полусидел, откинувшись на подушки.

Викки придвинула к кровати стул, села и дотронулась до руки Тома:

– Очень сильно болит?

Он кивнул.

Тем временем Элиза решила закрепить знакомство, официально представившись мистеру Гудвину.

– Элиза Боден-Дюма. Очень рада знакомству, – протянув руку, произнесла она на почти безупречном английском.

Однако Викки сейчас видела лишь Тома, лишь его одного, и, не желая отвлекаться, полностью отключилась от разговора мистера Гудвина с матерью, которая излагала с самого начала произошедшие события. Викки хотела взять Тома за руку, но побоялась слишком форсировать события. И тут Том сам протянул руку и слегка коснулся ее ладони:

– За мной впервые в жизни ухаживает ангельское создание.

– Ну вот. Теперь ты надо мной смеешься.

– Ты… – простонал он.

– Не нужно разговаривать. Конечно, тебе уже гораздо лучше, но…

– Ты не только очень красивая, но еще и добрая, – перебил ее Том.

– Ты отлично знаешь, что это не так. Я самая настоящая корова. – (В разговоре возникла пауза, и Том хмыкнул, издав низкий горловой звук.) – Джимми сказал, что у тебя нет… ну… у тебя совсем нет времени для… Он сказал, ты слишком занят и…

Не дав ей договорить, Том сделал попытку засмеяться, но даже столь незначительное усилие его сразу утомило, и Викки почувствовала укол вины.

– Довольно. Тебе больше нельзя разговаривать.

Мистер Гудвин размашисто шагнул к кровати:

– Охранник – это, конечно, хорошо, но не хотелось бы оставлять Тома одного. Впрочем, сейчас ему ничего не угрожает, а мне бы не помешали хорошая ванна и чистая одежда.

– Мы с маман посидим с Томом до вашего возвращения. Я даже взяла с собой книгу почитать ему вслух, – заверила мистера Гудвина Викки.

– Вот и отлично. Раз такое дело, я могу спокойно уйти, – сказал мистер Гудвин.

Викки повернулась к Тому и увидела, что он уснул. Чтобы доставить матери удовольствие, она спросила, как поживает Анри, хотя в данный момент ее интересовало лишь то, когда найдут Беа.

На лицо Элизы набежала тень.

– Что ж, я тебя отлично понимаю. Я безумно хочу увидеть Флоранс. Моя бедная сестра, вероятно, вне себя от горя.

– Конечно, – кивнула Викки. – И дядя Джек тоже.

– Перед отъездом из Франции я позвонила Элен на Мальту, – добавила Элиза.

– Тете Элен?

– Да. Она всегда блестяще справлялась в кризисных ситуациях. Они с Этьеном собираются принять участие в поисках Беа.

Поняв, что более удобной возможности удовлетворить свое любопытство не представится, после секундного колебания Викки спросила:

– А что на самом деле произошло между тетей Элен и тетей Флоранс? – Викки встретила смущенный взгляд матери. Когда Викки в последний раз задавала этот вопрос, та уклонилась от прямого ответа. Но сейчас… сейчас ситуация могла измениться. – Это всегда читалось между строк, но ты ничего толком не объясняла. Я с детских лет помню, что вы всегда говорили об этом шепотом и, стоило мне войти в комнату, моментально замолкали. А если я тебя спрашивала, ты сразу меняла тему разговора.

Элиза тяжело вздохнула:

– В свое время мы единодушно решили не говорить об этом. Но, думаю, большого вреда не будет, если я тебе расскажу. Они обе были влюблены в одного и того же мужчину.

– Надеюсь, не в дядю Джека? – нахмурилась Викки.

– Боюсь, что да.

– Боже мой! – Викки потрясла мысль о том, что дядя Джек, весь из себя правильный и положительный, стал причиной возникновения любовного треугольника и раскола в семье.

– Но вся беда была в том, что Элен первой влюбилась в него и поэтому не смогла простить Флоранс.

– А дядя Джек любил Элен?

Элиза растерянно ущипнула себя за переносицу:

– Видишь ли, Элен не верила, что он ее не любит, и это было самым ужасным. Хотя я все знала с самого начала, да и Флоранс говорила, что он искренне восхищался Элен, но никогда ее не любил.

– Очень запутанная история.

– И крайне огорчительная. Но это произошло двадцать лет назад, когда война сломала нам жизнь, да и вообще время было очень тяжелым. Элен, задетая в лучших чувствах, даже не приехала на свадьбу Джека и Флоранс.

– Но в конце концов они помирились, да?

– Думаю, когда Элен встретила Этьена, то поняла, что слишком долго цеплялась за иллюзию. Ведь их отношения с Джеком всегда были исключительно дружескими, по крайней мере с его стороны, как бы ей ни хотелось чего-то другого.

Викки вздернула подбородок и, придвинувшись поближе к матери, решила взять быка за рога.

– Мы никогда не говорили о том, что произошло во время войны, – сказала Викки и, когда Элиза поспешно отвела глаза, добавила: – Ты никогда не рассказывала, каково тебе тогда было.

– Разве?

– Маман… – произнесла Викки, выразительно глядя на мать. – Тебе отлично известно, что я права.

– У нас разве нет более важных тем для разговора?

– Прямо сейчас нет.

Элиза посмотрела на дочь и снова отвернулась:

– Ты действительно хочешь это услышать?

– Ну да. Я…

Однако Элиза не дала дочери договорить:

– Мои воспоминания вряд ли можно назвать приятными. Мне было трудно любить нашу мать Клодетту, и я с детства привыкла быть настороже. Полагаю, это вошло у меня в плоть и кровь, и я не утратила этой привычки, даже став взрослой.

– Но мой отец. Виктор. Как насчет него?

– Что ты имеешь в виду? – нахмурилась Элиза.

– Ответь, ты любила его?

– Очень любила.

– Расскажи о нем, пожалуйста. Я только знаю, что он был героем Сопротивления и… – Викки запнулась. – И как он погиб. Дедушка Жак рассказал мне, когда я выросла, хотя ему было тяжело об этом говорить. Тебе, наверное, тоже тяжело? – Викки посмотрела на мать, которая сразу печально поникла. – Прости, маман. Забудь. Мы можем поговорить об этом в другой раз.

В душе Элизы явно шла напряженная борьба, но она все-таки сумела взять себя в руки.

– Я готова тебе все рассказать. Виктор был храбрым. Очень храбрым. И очень привлекательным. Коротко подстриженные каштановые волосы, глаза горели фанатичным огнем преданности идеалам. Мощный, но очень ладный. Думаю, это была любовь с первого взгляда, хотя он всегда это отрицал. – (Викки сидела не шелохнувшись. Мать, похоже, вернулась в прошлое, и девушке не хотелось ей мешать.) – Как бы там ни было, я держала маленькое кафе, где люди оставляли сообщения для местного Сопротивления. Мы называли это почтовым ящиком. Вот так мы с ним и познакомились. Уже потом, когда мы начали работать вместе, наши отношения стали… более пылкими. Он был очень пылким. – Элиза тяжело сглотнула и задумчиво улыбнулась. – Он любил говорить, что от меня пахнет карболовым мылом.

– О, маман!

Элиза покачала головой:

– А знаешь, ты истинная дочь своего отца.

– Разве? – нахмурилась Викки.

– И дело не только в том, что ты на него похожа, как, впрочем, и на меня. Но могу дать голову на отсечение, что ты первой вступила бы в ряды борцов Сопротивления. А вот мне понадобилось какое-то время.

– Я не интересуюсь политикой.

– Ой, я тебя умоляю! Ты только притворяешься аполитичной, но уж я-то знаю, какой ты бываешь, когда закусишь удила. В любом случае речь шла не о политике, а о существовании. Твой отец это понимал и стал одной из ключевых фигур местного Сопротивления. Но выбора у нас не было: или они, или мы.

– Как ужасно!

– Да. – Элиза поднялась и добавила: – В следующий раз расскажу больше. Обещаю. Ты вправе узнать историю своего отца. А прямо сейчас мне нужно срочно найти туалет, а затем раздобыть нам по сэндвичу или типа того. Ну как, согласна немного посидеть одна? Охранник – прямо за дверью.

Элиза стремительно вышла из палаты, и Викки снова села у кровати Тома, наблюдая за его трепещущими во сне ресницами и подрагивающими веками. Она не знала, действительно ли мать собиралась рассказать больше и действительно ли ей нужно было в туалет, но так или иначе она сломала печать молчания. Викки вздохнула. Ей ужасно хотелось представить отца как живого, возродив его перед своим мысленным взором. За окном стало темно, она потеряла счет времени. За дверью раздавались обычные больничные звуки, и можно было слегка расслабиться. Здесь она была в безопасности. Разве нет?

Глава 33

Касба дю Паради

Клеманс

Она не могла представить себе Жака стариком, дедушкой Викки. Когда они виделись в последний раз, ему было лишь двадцать лет. Больше всего Клеманс любила вспоминать их детские игры. Для каждой игры они придумывали дурацкие стишки, над которыми смелись до колик в боку. Она принялась тихонько напевать:

Сожги ведьму,Cожги колдуна, Сожги злобного упыря, Сожги колдуна, Сожги безмозглого дурака.

Она лежала, наслаждаясь ранним утренним светом и мерным дыханием Тео, не в силах поверить, что он здесь. Как-никак, тот ужасный период остался в прошлом, и на сей раз, быть может, у них с Тео реально появится шанс. Она услышала, что в доме началось движение, но не смогла заставить себя встать с постели. Ей нужно было много над чем поразмыслить до начала нового дня.

До недавнего времени она приучила себя не вспоминать о Жаке и той услуге, которую они у него попросили, однако всякий раз, как она думала о встрече с Элизой, в голове тут же возникал Жак с его оттопыренными ушами; безбожно фальшивя, он, как обычно, что-то насвистывал. Элиза не только знала, каким Жак стал сейчас, но и наверняка разделила с ним его горе после казни Виктора.

В детстве они с Жаком иногда представляли, будто отправляются в путешествие в Индию, или в Америку, или во Францию, тогда еще не ведая о том, что Жак действительно уедет во Францию с младенцем Клеманс на руках. Долгие годы Клеманс заставляла себя не думать о сыне. Не думать ни о его жизни, ни о его смерти. Поначалу это было непросто: в памяти постоянно всплывали его милое личико и темные глаза, которые, казалось, всегда улыбались. Но у нее не было выбора – ей пришлось отправить ребенка с Жаком.

Тео беспокойно заворочался рядом с Клеманс. Он зевнул, перевернулся, нежно взглянул на нее.

– Привет! – улыбнулся он.

– Привет!

– Ты давно проснулась?

– Достаточно давно, чтобы успеть найти новый повод для волнений.

– А ты совсем не изменилась.

Клеманс рассмеялась и начала сползать к краю постели. Тео поймал ее за запястье:

– Останься.

– Не могу. Мне нужно проведать гостей, и в первую очередь Флоранс.

– Ну конечно. Какой же я эгоист!

– Вовсе нет. Нам предстоит многое наверстать.

Не успела она накинуть шелковый халат, как дверь в спальню внезапно распахнулась. Присутствие Тео подействовало на Клеманс расслабляюще, она забыла запереть дверь, и вот теперь Мадлен ворвалась в комнату в одной ночной рубашке, седые лохмы стояли дыбом, за ней по пятам следовал Ахмед.

– Простите, мадам, – сказал он Клеманс. – Я открыл дверь во флигель, чтобы принести ей кофе, а она от меня убежала.

Мадлен проковыляла к кровати и, уставившись на Тео, потянулась к его лицу, а затем удивленно прищурилась:

– Ты прячешь мою дочь!

– Да вот же она.

– Я не знаю ее. Я хочу домой. Ты отвезешь меня домой?

Тео удивленно посмотрел на Клеманс.

– Пойдем, маман, тебе нужно одеться, – сказала Клеманс, протягивая руку к Мадлен.

Ударив дочь по руке, Мадлен прошипела:

– Отстань от меня!

Кивком показав Клеманс, что он все уладит, Тео приподнялся на локте и повернулся к Мадлен:

– Почему бы нам не помочь вам надеть халат и не пойти позавтракать?

После чего Мадлен вроде бы сменила гнев на милость.

Клеманс подняла брови, бросив на Тео выразительный взгляд, ведь он лежал в кровати совершенно голый.

– Тео, почему бы нам сперва не поискать тебе халат?

– Ой!.. – смущенно пробормотал Тео.

Не без труда вырвавшись из цепких рук Мадлен, он прикрыл наготу и отвел старушку во флигель. Клеманс облегченно вздохнула. Прямо сейчас ее меньше всего волновало, что мать может сболтнуть лишнего.

Завтрак проходил в мрачной атмосфере. Яйца никто не попробовал, и они остались лежать, остывшие и неаппетитные, к тостам тоже практически не притронулись, нарезанные яблоки обветрились и потемнели. Флоранс сказала, что все еще слегка одурманена после снотворного, но спала хорошо и теперь чувствует себя немного лучше, хотя ее осунувшееся лицо и поникшие плечи свидетельствовали об обратном. Она выпила апельсинового сока и взяла круассан, но лишь надкусила его.

– Ночью я один раз проснулась, – сказала она, – и не могла справиться с рыданиями, а потом, должно быть, уснула. Надеюсь, я никого не потревожила своими слезами.

– Ну что вы! Вовсе нет. – Клеманс налила себе и Тео кофе; Джек и Флоранс пили исключительно чай.

В повисшей за столом неловкой тишине Клеманс судорожно подыскивала нужные выражения, чтобы успокоить Флоранс, но без банальностей и избитых фраз. Клеманс встретилась глазами с Тео, однако тот ограничился сочувственным взглядом. В результате она лишь спросила:

– Флоранс, вы сегодня примете участие в поисках?

Флоранс тяжело вздохнула, словно не в силах подобрать нужные слова:

– Я должна. Не могу сидеть сложа руки.

– Ты уверена? – Джек заботливо обнял жену за плечи, и та опустила голову.

Клеманс заметила, что Флоранс вот-вот расплачется, да и у нее у самой внезапно сжало горло, ведь утрата есть утрата. Очень тяжело потерять младенца, хотя в данном случае тут скорее боль от понимания того, чему уже не суждено случиться. Но потерять девятнадцатилетнюю дочь еще страшнее. Потерять девушку, которую вы воспитывали и любили, оберегали, холили и лелеяли, начиная с первых неуверенных шагов и потом на протяжении всей ее жизни. И при этом знать, что больше не будет ничего: ни торта на день рождения, ни выволочек, о которых вы теперь сожалеете, ни единой пролитой слезинки, ни общей радости, ни общей печали. Все безвозвратно ушло. Однако самое ужасное – оставаться в неведении. Не знать, жива ваша дочь или нет. Крестная мука. Поэтому стоит ли удивляться, что Флоранс на грани нервного срыва? Сделав глубокий вдох, Клеманс медленно выдохнула.

Никто за столом не упоминал о Беа в суеверной надежде, что, если не озвучивать страхи и худшие опасения, это поможет ей остаться в живых, хотя Клеманс слишком хорошо знала местные горы. И чем больше времени проходило с момента пропажи Беа, тем меньше оставалось шансов на успех поисков. Поэтому Клеманс в каком-то смысле даже предпочла бы, чтобы Патрис взял Беа в заложницы, планируя использовать ее для обмена, если его поймают.

Джек порывисто поднялся:

– Мы встречаемся с полицией в деревне. – Он подал руку жене. – Флоранс, ты идешь?

Она резко отодвинула стул и встала. Тео предложил свою помощь с поисками, однако Джек отказался, напомнив, что в свете текущих событий кто-то должен остаться в касбе.

Все утро Мадлен не отходила от Тео. Если он садился, Мадлен садилась рядом, она даже попыталась следовать за ним, когда он обходил границы поместья, но быстро выдохлась. Перед ланчем Тео спросил Клеманс, могут ли они поговорить.

– Маман любит вздремнуть после ланча, – ответила Клеманс. – Тогда у нас будет возможность поговорить.

Мадлен пока не сказала ничего лишнего о прошлом в присутствии Тео. И тем не менее Клеманс, памятуя о летучих мышах на чердаке их старого дома в Касабланке, где Мадлен обычно пряталась от мужа, и летучих мышах, поселившихся в голове у матери прямо сейчас, не исключала, что та может проболтаться. И вот, когда подали пудинг, ее внезапно прорвало.

– Абрикосы. Гнилые абрикосы… Он сделал тебе больно, да? Твой отец. – Мадлен сплюнула на землю и принялась раскачиваться. – Сделал больно. Сделал больно. Сделал больно.

Клеманс судорожно сглотнула, но слова застряли в горле, и она уставилась в пустую тарелку, вспомнив ненавистную миску с абрикосами на его письменном столе, которая всегда стояла у Клеманс перед глазами. Этот гнилостный запах, его запах, и отвратная вонь окурков его сигар в пепельнице из оникса. Закрытая дверь, щелканье замка. Подняв глаза, Клеманс поймала озадаченный взгляд Тео. Она покачала головой, и он понял, что не стоит задавать вопросы в присутствии Мадлен.

Но, когда Надия собралась подать Клеманс фруктовый салат, она резко отодвинула тарелку и выскочила из-за стола.

Глава 34

Клеманс кинулась к себе, душевная боль захлестнула ее мощной волной. Открыв правую дверцу гардероба, она достала с верхней полки золотую шкатулку, украшенную рубинами и изумрудами. Шкатулку, которую требовал от нее Патрис. Клеманс положила шкатулку на кровать, открыла крышку. Инкрустированных эмалью ножных браслетов с золотыми защелками, на которые претендовал Патрис, в шкатулке давным-давно не было – скорее всего, их продала мать сразу после смерти отца. У Клеманс сохранилось множество писем, в которых она изливала свои чувства к Тео и которые так и не отправила. Она вынула письма и перечла одно из самых ранних, после чего разорвала послание на мелкие кусочки, разлетевшиеся по воздуху маленькими белыми мотыльками.

Она сидела неподвижно, по-прежнему сжимая в руке пачку писем. С самого начала Тео понравился ей тем, что был другим: он смеялся над предрассудками Клеманс и действительно хотел знать ее мнение о самых разных вещах. Он всегда тщательно обдумывал ее ответы на свои вопросы, словно ему была очень важна другая точка зрения. Секс с ним тоже был особенным, потому что они не просто занимались любовью, а еще и разговаривали. Ни один мужчина ни до, ни после него не спрашивал, что она чувствует во время полового акта. Всех остальных заботила лишь их эрекция, и им было глубоко наплевать на чувства партнерши. Но куда это заведет их с Тео прямо сейчас? Они с Тео впервые занимались любовью после многолетнего перерыва, открывая для себя интимную близость, от которой она бежала. И Тео захочет знать, что имела в виду Мадлен, говоря, что отец сделал Клеманс больно. Тео наверняка об этом спросит.

Взяв очередное письмо дрожащими руками, Клеманс прочла его. Она не забыла. Одна секунда. Ровно столько ушло у нее, чтобы принять решение. Так же, как и на принятие решения много лет назад не отправлять Тео эти письма. И хотя она буквально умирала от желания исповедоваться, излить душу, он никогда не увидит этих писем. Ни одного.

Времени порвать все письма уже не осталось. Поэтому Клеманс опрометью бросилась в гостиную и, поспешно чиркнув спичкой, разожгла огонь в камине, где стараниями Ахмеда всегда лежала растопка на случай прохладных вечеров. Растопка моментально занялась, и, когда поленья начали потрескивать, Клеманс принялась бросать письма в огонь один за другим.

Внезапно скрипнула дверь, в гостиную вошел Тео. Он направился к Клеманс, но не стал подходить слишком близко.

– Клем, я тебя искал.

Запаниковав, она швырнула в огонь всю пачку писем, однако письма рассыпались, одно-два из них подхватил легкий ветерок, дующий из открытого окна. У Клеманс упало сердце, когда они приземлились у ног Тео. Нагнувшись, он поднял листок бумаги.

– Будь любезен, отдай это мне.

Мельком взглянув на листок, Тео собрался было вернуть его Клеманс, однако внезапно остановился, должно быть заметив свое имя.

– Письмо адресовано мне. Ведь так? Могу я прочесть его?

Клеманс словно онемела.

Он заглянул ей в глаза, после чего перевел взгляд на письмо. Он читал, с виду оставаясь бесстрастным, но, закончив, не смог скрыть своего потрясения, по щеке покатилась скупая слеза, которую он поспешно смахнул. После долгой паузы он наконец с трудом выдавил:

– Мне очень жаль. Мне очень, очень жаль.

– Есть некоторые вещи… – Клеманс замолчала и, переведя дух, продолжила: – Некоторые вещи, которые я…

– Я понимаю. Мне не следовало тебя подталкивать.

Она покачала головой. Нет смысла продолжать, лишь продлевать агонию.

– Это не имеет значения.

Тео не сдвинулся с места. Клеманс еще никогда не видела его таким потерянным.

Она выпрямилась и спокойно произнесла:

– Тео, прошлая ночь стала ошибкой. Нам не следовало этого делать. – Тео шагнул к Клеманс, и она остановила его взмахом руки. – Тео, я приняла решение. Не приближайся ко мне, пожалуйста. Я хочу, чтобы ты покинул касбу.

– Я думал…

– Я тоже. Прости.

Их глаза встретились.

– О, Клемми! Почему ты не позволяешь мне помочь тебе? – Черты его лица мучительно исказились.

Совсем как предложить глоток воды умирающему от жажды в тот самый момент, когда надежда напиться исчезла без следа. Накануне, в их последний день вместе, Тео, взяв Клеманс за руку, нежно провел пальцем по линиям на ее ладони: «Эта линия – про то, что было раньше, а эта – только для меня». Он улыбнулся, его голубые глаза загорелись, словно он точно знал о ее будущем нечто такое, о чем она пока даже не подозревала.

– Клем, позволь мне помочь тебе, – настойчиво повторил он.

У Клеманс была с Тео духовная и физическая связь, которую они подтверждали словами и действиями, не слишком полагаясь на каждую из этих составляющих в отдельности. Однако их отношения оказались гораздо сложнее – в них имелось и третье измерение.

– Нет, – упрямо покачала головой Клеманс. – Тут уже ничего не поделать. Ущерб был причинен на мой четырнадцатый день рождения, много-много лет назад. Очень скоро тебе будет противно на меня смотреть. Бывают дни, когда я чувствую себя настолько раздавленной прошлым, что мне самой становится противно на себя смотреть.

– В том, что он сделал, нет твоей вины.

Клеманс пожала плечами. Ей было невыносимо больно его отпускать. Это казалось неестественным и неправильным… Но она должна была это сделать.

– Позволь мне сказать. То, что случилось тогда, никак не влияет на мои чувства к тебе.

– Извини. – Она снова покачала головой.

– А как насчет Патриса Калье? Ты уверена, что тебе ничего не грозит?

– У меня есть пистолет, и я умею с ним обращаться. Кроме того, Ахмед всегда рядом. Патрис просто хочет раскопать прошлое. С этим я как-нибудь справлюсь. Тео, пожалуйста! Я настроена очень серьезно.

Несмотря на отчаяние в его глазах, Клеманс снова присела на корточки перед огнем и оставалась в таком положении до тех пор, пока шаги Тео не стихли. Она не хотела, чтобы он видел слезы, катившиеся у нее по щекам и падавшие на колени. Она оплакивала расставание с любимым человеком, а еще то свое прошлое, о котором не могла ему рассказать…

Ведь если бы Тео наконец узнал абсолютно все, это окончательно лишило бы их шансов на счастье. Нет, лучше расстаться прямо сейчас и не ворошить прошлое. Положа руку на сердце, Клеманс была сломлена, окончательно сломлена, и Тео не следовало знать страшной правды.

Глава 35

Погруженная в свою печаль, Клеманс шла чисто автоматически, глядя вперед невидящими глазами, обхватив себя руками под грудью, словно в попытке заткнуть зияющую дыру, оставленную когтистыми лапами скорби. Но при всем при том прямо сейчас Клеманс следовало в первую очередь уделить внимание измученным поисками родителям Беа. А поскольку вот-вот должна была приехать сестра Флоранс Элен со своим партнером, зацикливаться на собственных проблемах было некогда.

Ближе к вечеру клонящееся к закату солнце окрасило склоны гор бледным золотом с фиолетовыми вкраплениями, а в самых глубоких складках и трещинах – темно-синими. Это время дня всегда дарило Клеманс утешение, ласковый вечерний свет стал бальзамом для ее израненной души. Для нее это было часом релаксации, мирной паузой до наступления темноты, пока остальной безумный мир устало катился вперед. Час тишины и покоя.

Клеманс подошла к Флоранс, которая сидела под тентом перед домом, нервно листая журнал, и протянула ей стакан сладкого кофе со льдом и ванилью.

– Как вы себя чувствуете? – спросила Клеманс.

Флоранс взяла стакан и, сделав глоток, вздохнула:

– Ну… вы сами знаете.

– Мне так жаль, – произнесла Клеманс и, не получив ответа, продолжила: – Может, вы расскажете мне о вашей жизни с сестрами в ранней молодости?

– Вы имеете в виду в Дордони, во Франции, да?

– Да. – Клеманс не стала уточнять, что ей очень хотелось узнать побольше о том месте, где рос ее сын.

– Видите ли, когда маман вернулась в Англию, мы стали жить там втроем. Элен работала медсестрой у местного врача. Элиза держала маленькое кафе, а я занималась домом: животными и садом. Я обожала готовить. И по-прежнему очень люблю.

– К сожалению, стряпня не входит в число моих достоинств, – заметила Клеманс, вызвав тень улыбки на бледных губах Флоранс.

– Не сомневаюсь, что у вас есть много других талантов. Так или иначе это было поистине волшебным временем, и мы были очень счастливы, пока не началась война.

– И что потом?

Флоранс с тяжелым вздохом покачала головой:

– Потом все стало отнюдь не так волшебно.

– Я представляю. Ну а ваш дом? Каким был ваш дом?

Глаза Флоранс мечтательно затуманились, и Клеманс поняла, что попала прямо в точку.

– У нас был прелестный старый дом на окраине деревни.

– Похоже на сельскую идиллию.

– Все верно. Итак, я хозяйничала на кухне. Там был слегка щербатый каменный пол, и я сушила травы, подвешивая их к балкам под потолком.

– Обожаю запах сушеных трав, особенно лаванды.

Флоранс улыбнулась:

– Мы любили голышом плавать в реке, а потом обсыхать на солнце. До деревни можно было добраться по широкой дороге или напрямки через маленькое поле.

– Деревня была большой?

– Не слишком. Всего несколько лавок, а площадь была… была… – Флоранс сбилась и осеклась.

– Продолжайте, пожалуйста.

– Вы уверены? – (Клеманс кивнула.) – Мне так жаль. Но, видите ли, площадь… – (В разговоре наступила мучительная пауза. Клеманс боролась с подступившими к глазам горячими слезами.) – Именно на этой площади и казнили Виктора.

Клеманс вдруг захотелось заткнуть уши и бежать, бежать от этого разговора, но ноги внезапно налились свинцовой тяжестью. Ну а кроме того, нельзя было оставлять Флоранс в одиночестве. Взяв себя в руки, Клеманс спросила:

– Как по-вашему, Элиза захочет рассказать мне о том, что случилось с Виктором?

– Не знаю. Она никогда об этом не говорит. Никогда. Для нее это стало ужасной утратой, которая разбила ей сердце, и со временем она наглухо заколотила дверь в прошлое.

– Понимаю.

– Несколько лет спустя она вышла замуж за Анри. Для нас это было неожиданностью. Впрочем, его первую жену Сюзанну убили во время освобождения, то есть они оба потеряли дорогих им людей при ужасных обстоятельствах. А так им стало легче.

– Да.

– Сюзанна не поддерживала нацистов. И даже наоборот. Этого не должно было случиться. Но так или иначе Элиза теперь живет в шато Анри, а не в нашем старом доме.

– Звучит впечатляюще.

– Полагаю, что так. Но… ну… я не знаю… но, думаю, Викки не любит Анри и обижается на мать за то, что та вышла за него замуж.

– Как нехорошо.

– Да. Если бы моя сестра поговорила с дочерью о Викторе, той наверняка стало бы легче. Но Элиза просто не смогла.

– Я понимаю ее. – Клеманс на секунду замолчала, раздумывая, как заставить Флоранс продолжать говорить. Что угодно, лишь бы хоть на несколько секунд облегчить душевную боль, терзавшую эту несчастную женщину. И Клеманс спросила: – А как насчет вас с Джеком? Где вы живете?

Флоранс ответила легкой печальной улыбкой:

– В прелестном коттедже с соломенной крышей под названием Мидоубрук в Девоне. Мне очень повезло.

– А Элен?

– Она живет на Мальте, в старом дворце, который мы трое унаследовали от маминой сестры Розали… Вы не поверите. Неплохой рывок для медсестры из маленькой французской деревушки.

Услышав шаги, они дружно повернулись в сторону извилистой ухабистой тропы, идущей к касбе от деревни.

– Это она? Ваша сестра? – спросила Клеманс, увидев высокую женщину, поднимавшуюся по тропе в сопровождении темноволосого мужчины.

Флоранс не ответила. Она бросилась бежать, семеня и спотыкаясь, вниз по тропе и упала прямо в раскинутые руки сестры. Они обнялись так крепко, что Клеманс удивилась, как им хватило дыхания. Разжав объятия, сестры чуть-чуть отступили и с улыбкой посмотрели друг другу в глаза.

– Итак?.. – спросила Элен.

Флоранс кивнула, несомненно понимая, что имела в виду сестра. Клеманс всегда мечтала иметь сестру и сейчас невольно почувствовала укол зависти: такая невероятная нежность исходила от этой высокой, атлетически сложенной женщины. На долю сестер выпало много испытаний, через которые им пришлось вместе пройти, и эта встреча свидетельствовала о прочности связывающих их уз.

– Пойдем, я познакомлю тебя с мадам Петье, бабушкой Викки. – Флоранс крепко вцепилась в руку сестры, словно боялась ее отпустить. – Раньше никто из нас даже не подозревал о ее существовании. А она, оказывается, живет здесь. И вы, Этьен, тоже проходите. Простите, я не сразу вас заметила. Спасибо, что приехали.

Сопровождавший Элен жилистый мужчина расцеловал Флоранс в обе щеки и заговорил с сильным французским акцентом:

– Мы здесь, чтобы сделать для вас все, что в наших силах.

Флоранс подвела сестру и ее спутника к Клеманс, которая поднялась поприветствовать вновь прибывших.

Она протянула руку Элен, и та, обменявшись с хозяйкой дома рукопожатием, посмотрела ей прямо в глаза. Элен была выше Клеманс, скорее интересная, нежели хорошенькая, очень мускулистая. Ее крепкое рукопожатие и уверенные манеры сразу сказали Клеманс, что в это кошмарное время Элен станет для всех голосом разума и необходимой опорой.

– Добро пожаловать в касбу. Вас наверняка мучает жажда, – улыбнулась Клеманс. – Что я могу вам предложить?

– Лично мне просто холодной воды, – ответил Этьен и, повернувшись к Элен, спросил: – А тебе?

– То же самое, пожалуйста.

Клеманс поспешила на кухню узнать у Надии насчет комнат для гостей, после чего попросила приготовить поднос с напитками. Пока Надия готовила напитки, Клеманс размышляла о том, насколько интересно наблюдать за Флоранс и Элен, такими похожими и одновременно такими разными. Однако прямо сейчас Клеманс не терпелось увидеть третью сестру, Элизу, маму Викки, женщину, которую любил Виктор. Женщину, которая его хорошо знала.

Флоранс с сестрой и Этьен, сидя голова к голове в тени тента, о чем-то тихо беседовали, но при виде Клеманс тут же подняли на нее глаза. Клеманс, в душе которой по-прежнему творился настоящий ад, внезапно почувствовала себя голой. Поэтому она, поставив поднос на медный столик, поспешно ушла, чтобы разобраться со своими мятущимися чувствами.

При каждом повороте, после каждого шага, за каждым углом Клеманс мерещилась тень Тео, и это буквально выносило мозг. Его тень, казалось, нависала над ней, и она то и дело поворачивалась, чтобы заговорить с ним, дать ему знак, взять за руку. Но он, конечно, уже уехал. Она заставила его уехать. Прогнала, совсем как прежде. Хотя на самом деле не совсем так. Я скорее вырву себе сердце, чем соглашусь снова пережить столь тяжкую утрату. Пытаясь справиться с непослушным сердцем, бьющимся где-то в горле, Клеманс хотела найти утешение в тишине своей спальни, где в воздухе стоял аромат цветков апельсина, который всегда действовал успокаивающе. Клеманс ускорила шаг, практически преодолев бегом последние несколько ярдов, распахнула дверь и тоскливо посмотрела на смятую постель, где еще недавно спала с Тео. Она до сих пор чувствовала его ласковые прикосновения, боль утраты оказалась настолько невыносимой, что у нее не осталось иного выхода, как сдаться. Она кинулась к кровати, в открытую дверь тут же проскользнули, поджав хвосты, жалобно скулившие босероны. Разрешив им лечь рядом с собой на покрывало, она взбила подушку, положила ее себе на голову, обняла Коко за шею и наконец разрыдалась. И рыдала до тех пор, пока не выплакала все слезы.

Уже позже, в ванной комнате, Клеманс пробежалась рукой по плитке зеллидж в сине-зеленых тонах: цвета морской воды, бирюзовой, нефритовой. Этот яркий блеск всегда поднимал настроение, но не сегодня. Клеманс сполоснула лицо холодной водой и, открыв одну из баночек с ароматическими маслами, втерла несколько пахнущих мускусом капель в запястье. Что подумают люди, увидев ее в таком раздрае? Она посмотрела на свое отражение в зеркале. Глупая. Глупая старуха. Почему она ведет себя так, будто ей столько же лет, сколько Викки, а не семьдесят четыре года? Нет, это просто смехотворно. Она смехотворна.

Уже потом, после обеда, когда Клеманс стояла, вдыхая сладкий запах ванили, смешанный с древесными запахами земли, она увидела Флоранс, бродившую в темноте в тонком хлопковом халате, накинутом на ночную рубашку. После секундного колебания Клеманс подошла к гостье:

– Я могу вам помочь?

Флоранс повернула к хозяйке дома осунувшееся лицо:

– Джек задремал, Элен и Этьен, устав с дороги, рано легли спать. А я вышла в сад посмотреть на звезды.

– Я тоже иногда так делаю. Прихожу сюда, чтобы поразмыслить о звездах, о жизни, обо всем. – Клеманс не стала упоминать, как еще совсем маленьким ребенком сбегала в сад, где, омытая светом звезд, чувствовала себя свободной от ночных страхов.

– Я молюсь Господу и уповаю на то, что Беа сейчас тоже смотрит на звезды, – опустив голову, проронила Флоранс.

В разговоре возникла неловкая пауза. Собственно, что могла ответить на это Клеманс? В результате она просто сказала:

– Наблюдение за звездами всегда напоминает мне о том, как мало мы, в сущности, знаем.

– Да. Величайшая тайна. Жизнь. Почему все в этой жизни имеет для нас столь огромное значение, если мы представляем собой лишь бесконечно малые точки Вселенной?

– Мне нравится думать, что каждый из нас является частью волшебства, частью величия. – Клеманс показалось, что ее слова нашли отзвук в душе собеседницы, и она продолжила: – Это отнюдь не означает, что мы не можем порой впадать в отчаяние. Сходить с ума от горя или чего-то бояться. Как-никак мы всего лишь люди, и ничто человеческое нам не чуждо.

– Я тоже ужасно боюсь, – слабым голосом проронила Флоранс. – Я об этом практически никому не рассказывала. Но сейчас бессмысленно что-либо скрывать. Меня изнасиловали бандиты… зверски изнасиловали. Мне тогда было девятнадцать. Все случилось во Франции, во время войны. Казалось, что ничего страшнее со мной уже не случится. Я ошибалась… То, что сейчас, еще страшнее.

Клеманс застыла, пораженная ужасом. У нее вдруг участилось сердцебиение. Ведь она, как никто другой, понимала, каково это – быть постоянно настороже. Она обняла Флоранс за плечи и молча прижала к себе, поскольку точно знала, чего именно боится эта женщина.

– Видите ли, в свое время мы с Элен поссорились. Из-за Джека. Сейчас это кажется глупым. Хотя тогда я чувствовала себя ужасно.

– Но вы ведь уже помирились, да?

– О да. Я очень долго казнила себя, но со временем она меня простила. Элен и Этьен – прекрасная пара. Он скрытный и молчаливый, но весьма наблюдательный и своего не упустит. Они с Элен художники и вместе занимаются скалолазанием. Завтра они собираются подняться в горы и поискать Беа.

– Что ж, будем надеяться, что завтрашний день принесет нам хорошие новости.

– По-вашему, такое возможно?

– В мире нет ничего невозможного, – ответила Клеманс, хотя прямо сейчас, темной ночью, поглотившей все вокруг, кроме мерцающих звезд на небе, с трудом верила своим собственным словам.

Глава 36

Больница Марракеша

Викки

В воздухе стоял гутой запах антисептика и грязных бинтов. Викки закрыла глаза. За окном пронзительно выла сирена «скорой», и вой этот отдавался звоном в ушах. Викки услышала громкие взволнованные голоса и тут же вспомнила, как их с Томом привез сюда грузовик. Том тогда был в таком тяжелом состоянии, что она сомневалась, выживет ли он. Но он, слава богу, выжил и теперь быстро шел на поправку.

Ближе к вечеру в палате Тома появилась Этта, в темно-зеленом кафтане с алыми бусами, с бумажным пакетом в руках. Лишь наполовину марокканка, она свободно владела марокканским диалектом, и ей не составило труда пройти в больницу. Впрочем, Этта знала здесь буквально каждого.

– Я принесла вам еды, – сообщила она. – На больничной кормежке недолго и ноги протянуть.

– Том может есть исключительно жидкую пищу, – вздохнула Викки.

Этта сморщила нос:

– Очень жаль. Но тебе тоже нужно есть. Спорим, у тебя с утра маковой росинки не было во рту.

Викки не стала ломаться и откусила кусочек:

– Мм… такое лимонное и мягкое. Обожаю марокканское печенье!

– Не слишком сладкое?

– В самый раз. А можно еще?

Этта со смехом протянула Викки пакет и подошла взглянуть на Тома.

– Вид неважнецкий, да?

– Гораздо лучше, чем было. Врачи говорят, он скоро будет в полном порядке. Только не будите его. Ему нужно поспать. – Заметив, что Этта выразительно подняла брови, Викки, внезапно вставшая на стражу покоя Тома, покраснела как рак и поспешно добавила: – Мы просто друзья.

Этта бросила на девушку проницательный взгляд.

– Как тебе будет угодно, – улыбнулась она и, направившись к двери, помахала рукой. – Увидимся вечером.

– Спасибо за угощение, – сказала Викки, запихивая в рот очередное печенье.

Когда Этта ушла, Викки села на стул возле кровати Тома и взяла его за руку. Глядя, как мерно вздымается и опускается его грудь, она думала о том, что хотела бы узнать Тома поближе. Он казался полной противоположностью Расселу: был гораздо спокойнее, вдумчивее и, возможно, добрее.

Викки тяжело вздохнула, пытаясь разобраться в зашкаливающих эмоциях. Ее грызло чувство вины, стыда и вдобавок ко всему тревога за Тома. Можно ли быть уверенной, что он выкарабкается? Какое счастье, что ей удалось остаться с ним наедине! Хотя времени у нее не так-то много. Элиза и отец Тома пошли перекусить и должны скоро вернуться. Да уж, более неподходящих друг другу людей, пожалуй, трудно было найти.

Том проснулся и прохрипел, едва шевеля губами:

– Ты в порядке?

Викки погладила его по руке:

– Тсс! Тебе нельзя говорить.

– Расскажи… о себе.

– Что?

– Правду. Зачем ты сюда приехала?

«А что я, собственно говоря, теряю?» – подумала она.

– Ну… наверное, чтобы прийти в себя после неудачного любовного романа.

Она рассказала о Расселе. Он был очень жестоким. Викки почти сразу это поняла. Расселу всегда удавалось найти способ унизить ее, заставив почувствовать свое ничтожество. Он мог, например, возвращаясь ночью домой, бросить свою спутницу одну в темноте и уйти далеко вперед. Он мог без спроса расстегнуть ее лифчик. Мог залезть своими длинными опытными пальцами ей между ног и, почти доведя до оргазма, насмешливо сказать, что он не в настроении. Мог с мерзкой ухмылкой издеваться над ее работами. Дорогая, ты наверняка способна на большее. В свое время это казалось Викки нормальным, но сейчас она поняла, что ему просто нравилось мучить ее. Слава богу, что при расставании она не стала устраивать сцен, унижаться и валяться у него в ногах! Нет, но какой нужно было быть идиоткой, чтобы влюбиться в такую сволочь. Сейчас Викки было неприятно вспоминать свои страдания и адские душевные муки. Зато теперь Рассел вообще ничего для нее не значил. Меньше, чем ничего. Она даже перестала думать о мести. Да, она по-прежнему хотела добиться успеха, но отнюдь не для того, чтобы что-то доказать Расселу.

Том снова задремал. Викки закрыла глаза и вскоре тоже уснула. Ее разбудил офицер Алами, человек Тео в полиции.

– Простите, что разбудил. – Сняв фуражку, он почтительно отодвинулся.

– Я… я вовсе не спала, – ответила Викки, чувствуя себя вялой и сонной; сейчас ей меньше всего хотелось разговаривать с полицейским. – Хотя… возможно, я действительно задремала.

– Здесь такая жарища, – улыбнулся Алами. – Любого может разморить.

Викки поспешно выпила стакан воды и немного пришла в себя:

– Ненавижу спать днем. Слушаю вас?

– Мы можем поговорить? Вот только не разбудить бы молодого человека.

Викки без особого желания встала и прошла в коридор вслед за Алами, который огляделся по сторонам и заговорил тихим голосом, словно опасаясь, что их могут подслушать:

– Я подумал, вам будет интересно узнать последние новости.

Но хотела ли она что-то знать? Викки глубоко вдохнула. Ей не терпелось, чтобы он поскорее ушел, оставив ее в том маленьком коконе, который она свила лишь для них с Томом и куда не допускала посторонних.

Мимо них прошла медсестра в зеленой форме и исчезла за дверью палаты Тома.

– Итак?.. – произнесла Викки.

– Итак… – эхом отозвался Алами. – Похоже, Патрис Калье растворился в воздухе. Бесследно исчез.

– Но ведь так не бывает. Должны же быть хоть какие-то следы. А вы выяснили, кто похитил Беа? Это он или нет?

– Пока нам остается только гадать, – покачал головой Алами.

Викки с большим трудом сдерживала слезы, опасаясь разреветься у него на глазах.

– Мы понятия не имеем, где сейчас Беа, а полиция до сих пор не арестовала Патриса Калье за убийство Джимми.

– Ввиду отсутствия тела… – Алами поднял руку и пожал плечами. – Что весьма прискорбно, я понимаю.

– Но полиция ведь продолжит поиски Патриса, да?

– Да, – ответил Алами. – У них есть ваше заявление. И на этом все. Больше никаких вещественных доказательств и никого, кто мог бы предоставить информацию об убийстве. Поэтому для нас крайне важно найти тело Джимми.

– Но я видела убийство своими глазами. Разве этого недостаточно?

Коридор внезапно поплыл у Викки перед глазами, и она сделала несколько глубоких вдохов, но легче ей не стало.

Алами деликатно отвернулся, пока Викки, глотая слезы, собиралась с силами, чтобы продолжать разговор. Наконец она взяла себя в руки.

– А как насчет Беа? Она тоже видела, если не всю сцену убийства, то по крайней мере финал.

– Пока мы не найдем вашу кузину, – передернул плечами Алами, – вы остаетесь единственным свидетелем. Полиция продолжает вести поиски, хотя я не знаю, как долго они продлятся.

Повисло тягостное молчание.

– Они думают, ее уже нет в живых, – похолодев от ужаса, произнесла Викки глухим голосом. – Ведь так?

Глава 37

Касба дю Паради

Клеманс

По встревоженному лицу Элен, возвратившейся после целого дня поисков в горах, Клеманс сразу поняла, что случилось неладное. Она провела Элен с Этьеном в свой личный дворик и пошла за напитками и холодной водой.

Пока Элен с Этьеном вели поиски высоко в горах, Джек вместе с полицией обшаривали подножие гор там, где потерпел аварию автомобиль Тома и исчезла Беа. Полиция уже обшарила этот район, но Джек настоял на повторном обследовании. Прямо сейчас Джек принимал душ, а Флоранс прилегла отдохнуть.

Вернувшись во дворик, Клеманс застала Элен с Этьеном за беседой вполголоса.

– Нам необходимо поговорить с сестрой и ее мужем. – Несмотря на усталость и тревогу, Элен выглядела спокойной и собранной.

– Вы что-то нашли, да?

– Этьен нашел.

– Но не саму Беатрис? – (Элен покачала головой.) – Я сейчас приведу Флоранс и Джека, – сказала Клеманс.

С тяжелым сердцем она отправилась будить родителей Беа. У дверей их комнаты она в нерешительности остановилась, пытаясь понять, что именно мог найти Этьен, поскольку искренне волновалась за здравость рассудка Флоранс, которая была на грани нервного срыва.

Клеманс тихонько постучалась к ним в комнату. Дверь открыл Джек. Он растерянно приглаживал пятерней взъерошенные волосы. При виде Клеманс его зеленые глаза тревожно расширились. Флоранс стояла рядом с мужем.

– Они что, нашли нашу дочь? – спросил Джек.

Пытаясь скрыть волнение, Клеманс покачала головой, но, судя по отчаянию в глазах Джека, безуспешно.

Когда они втроем появились во дворике, Флоранс тут же бросилась к сестре:

– Что? Ради всего святого, вы что-то нашли?

Элен вынула из кармана голубой цветастый шарф. У Клеманс перехватило дыхание. Она хорошо помнила тот день, когда Беа купила его на рынке.

– Вам знаком этот шарф? – спросила Элен.

– Я не уверена, – замялась Клеманс. – Возможно, у меня просто неадекватная реакция. Здесь продается много подобных шарфов, но у Беатрис действительно было нечто похожее. Точно не знаю. Где вы его нашли?

– Шарф лежал в какой-то расщелине, вроде неглубокой пещеры.

– А можно посмотреть поближе? Тот шарф имел небольшой дефект, поэтому Беа купила его со скидкой, – сказала Клеманс и, когда Элен протянула ей шарф, сразу нашла, приглядевшись получше, то самое место, где рисунок не совсем совпадал. – Если отбросить вероятность того, что вся партия шарфов оказалась бракованной, то, боюсь, это шарф Беа.

Флоранс с поникшей головой съежилась на стуле. Элен опустилась перед сестрой на колени.

– Это невыносимо! – прошептала Флоранс. – Скажи, разве человек способен вынести такую крестную муку?!

– Флоранс, послушай меня! – вмешался в разговор Джек. – Возможно, это не такой уж плохой знак.

– Почему? – Флоранс вскочила с места, затем попятилась и наткнулась на стул. – Почему? Ради всего святого, может, вы прекратите твердить, что все будет в порядке?!

– Я не говорю…

– Нет! – перебила она мужа. – Нет! Перестань успокаивать меня. Перестань хвататься за соломинку.

– Я…

– Просто прекрати, Джек! – взвизгнула Флоранс. – Я больше не могу! Наша дочь лежит мертвая где-то там, в этой Богом забытой стране, а ты говоришь, что шарф – это хороший знак. Попробуй хоть раз в жизни посмотреть фактам в лицо. Джек, Беатрис умерла. Умерла, черт возьми!

Джек потянулся к руке жены:

– Успокойся, Флоранс!

– Не прикасайся ко мне! – Флоранс отшатнулась от мужа, ее голос дрожал. – Убирайся! Вы все убирайтесь! И к черту ваши банальные утешения! Разве вы не видите, что я уже реально схожу с ума!

– Джек, возможно, прав, – попыталась вмешаться Элен.

Однако Флоранс не желала ничего слушать. Ее лицо покраснело и исказилось от ярости, в глазах пылал безумный огонь.

– Вы понятия не имеете, каково это! Постоянно думать… думать, что кто-то причинил ей боль… Нашей прекрасной дочери… Джек, не исключено, что ее изнасиловал какой-нибудь вонючий отморозок! – Она всхлипнула, склонила голову и принялась причитать, раскачиваясь взад-вперед и завывая, как раненое животное.

Все на секунду притихли.

– Быть может… ее вообще никто не тронул, – произнес Джек, когда к нему вернулся дар речи.

– Прекрати! – Слезы градом катились по лицу Флоранс. – Сейчас же прекрати!

– Но почему это должно непременно означать, что она умерла? – Он попытался прижать жену к себе, но она вырвалась и, повернувшись, бросилась бежать.

– Джек, оставь ее, – ровным голосом сказала Элен. – Пусть придет в себя и немного успокоится без посторонней помощи.

Он растерянно заморгал, молча покачав головой, в его глазах блеснули слезы.

Клеманс ушла в дом и вскоре вернулась с бокалами и бутылкой бренди:

– По-моему, сейчас нам это явно не помешает.

Она налила каждому по полному бокалу и собралась уйти, чтобы оставить их в узком семейном кругу.

– Нет. Останьтесь, пожалуйста, – удержал ее Джек.

– Шарф вполне может быть знáком, что мы на правильном пути, – заметил Этьен. – Она была там. И возможно, до сих пор где-то неподалеку. Завтра мы вернемся туда и обшарим всю местность вокруг. Возможно, мы скоро ее найдем. Джек, главное – не терять надежду.

– Спасибо, Этьен, – охрипшим голосом отозвался Джек.

Элен дотронулась до руки зятя:

– Поверь мне. Я костьми лягу, но найду свою племянницу.

Когда стемнело, Ахмед объявил, что обед готов, но Флоранс так и не появилась. Джек отправился на поиски жены и, вернувшись ни с чем, растерянно пробормотал:

– Флоранс в комнате нет.

– У меня есть идея, где она может быть, – поспешила успокоить его Клеманс.

– Я схожу за ней, – сказал Джек.

– Нет. Возможно, будет лучше, если это сделает посторонний человек.

Джек повернулся и, прихватив с собой бутылку бренди, направился в свою комнату.

Клеманс, как и ожидала, нашла Флоранс в укромном уголке сада, где та смотрела на звезды. Женщины долго стояли в полной тишине.

– Прошу меня извинить, – в конце концов проронила Флоранс.

– Вам нет нужды извиняться. В вашем положении лично я стала бы рвать волосы на голове. Кричите, сколько душе угодно, – сказала Клеманс.

– Я так боюсь за дочь, – призналась Флоранс.

– Вы сейчас думаете о том, что случилось с вами во Франции. Я имею в виду изнасилование.

– Да.

Клеманс проглотила ком в горле.

– Я вас хорошо понимаю. Я никому не рассказывала, но это случилось и со мной тоже, – сказала она и, когда Флоранс удивленно вскинула на нее глаза, уточнила: – Меня изнасиловал отец. Когда мне было четырнадцать.

– Боже мой!

– Подобные раны не заживают. Да? Раны от унижающих вас страшных деяний.

Они снова замолчали и просто стояли, глядя на небо. Сестры по несчастью, пострадавшие от жестокости мужчин, хотя Клеманс и не осмелилась рассказать Флоранс все до конца. А та, терзаемая страхом за дочь, до смерти боялась повторения своей печальной истории.

– Ну давайте, – сказала Клеманс. – Вы готовы вернуться в дом? Быть может, вам удастся хотя бы чуть-чуть поесть.

Флоранс погладила ее по щеке и кивнула.

За ужином к ним снова присоединился Джек. Флоранс казалась спокойнее, чем раньше. Возможно, признание Клеманс дало ей столь необходимую моральную поддержку. Возможно, она почувствовала себя не такой одинокой, поскольку рядом был человек, способный по-настоящему понять ее страхи. Так или иначе она, по крайней мере, немного поела, что явно пошло ей на пользу.

После ужина Клеманс открыла дверь флигеля и, увидев, что мать лежит без движения на диване, опрометью бросилась к ней. Только не сейчас! Только не сейчас! Пожалуйста, только не сейчас! Она коснулась щеки Мадлен.

– Я не умерла, – открыв глаза, пробормотала старая женщина. – А вот он – да.

– Ты о ком, маман?

Мать протянула к Клеманс костлявые руки:

– Он! Твой отец. И это была не ты. Это была я.

– Ты о чем?

– Ой, только не нужно морочить мне голову, девочка! – фыркнула Мадлен, моментально потеряв терпение. – Ты прекрасно знаешь, о чем я.

– Ты имеешь в виду пожар?

– Я говорила не о пожаре. Ты думаешь, это была ты. Но это была я.

– Очень хорошо. Как скажешь.

– А ты кто такая? Новая служанка? Пожалуйста, приведи мою дочь. Она в саду. Играет с сыном шофера. Она должна вернуться и вымыть руки. – Мадлен хихикнула и подмигнула. – Она думает, я не знаю.

Клеманс закрыла глаза и покачала головой.

Уже позже она сидела в саду одна. Ночь выдалась удивительно нежной, в воздухе стоял дивный аромат, будивший тайные желания. Она скорбно обняла себя за плечи. Не было минуты, чтобы она не думала о Тео. Почему она так опрометчиво прогнала его? Часы в холле пробили десять. Несмотря на смертельную усталость, она знала, что не сможет уснуть. После ухода Тео она мучилась от бессонницы. Боль утраты, наложившаяся на страх за Беатрис, казалась невыносимой, и Клеманс сейчас очень нужен был близкий друг. Позарез нужен. Какой же она оказалась трусихой!

Она сидела притихшая и одинокая, когда внезапно услышала обрывки разговора Джека со свояченицей, которые были в той части сада, что освещалась фонарями.

– Как приятно снова видеть тебя, – неразборчиво произнес Джек, обращаясь к Элен.

– Мне тоже.

– Когда найдут Беа, вы с Этьеном должны непременно приехать к нам в гости. Вы у нас ни разу не были.

– Так уж получилось.

– Надеюсь, это никак не связано с прошлым?

– Вовсе нет, – хихикнула Элен. – Мы с удовольствием приедем к вам погостить.

– Если все… – Он запнулся. – Если все будет плохо, ты будешь нужна Флоранс.

– Ты уверен?

– Я…

Джек с Элен пошли дальше, их голоса смолкли.

«Любовь вьет из нас, женщин, веревки», – подумала Клеманс. Любовь к мужчине, к ребенку, к жизни. Даже ее любовь к матери была многослойной, полной глубоких противоречий, временами проверявшей на прочность и периодически выворачивавшей наизнанку. Ведь Мадлен была из числа тех матерей, кто не пришел на помощь дочери, когда та оказалась в беде. Когда взывала к матери. Умоляла ее.

Глава 38

Марракеш

Викки

Уже целую вечность Викки стояла у окна, глядя, как павлин важно вышагивает по саду отеля. Утро выдалось пасмурным, что полностью соответствовало ее настроению. Она переселилась в номер, смежный с номером матери, впервые получив возможность насладиться подобной роскошью. Завтрак в постель на серебряном подносе, расстеленная на ночь постель, бельгийский шоколад в золотой фольге на маленьком блюдечке. И хотя шато Анри было весьма величественным, они вели довольно скромную жизнь, поскольку Элиза во всем предпочитала аскетичность, или простоту, как она это называла.

Отвернувшись от окна, Викки легла на неубранную постель и уставилась в расписной потолок. Каждые несколько минут она мысленно возвращалась к своей высокой белокурой кузине даже тогда, когда старалась не думать о ней. Викки готова была отдать что угодно, лишь бы Беа нашли живой и здоровой, но в голове постоянно мелькали оставшиеся без ответа вопросы, и это было мучительно. Почему застрелили Джимми? Где сейчас Беа? Где она?

«Думай о чем-нибудь другом, – приказала себе Викки. – О чем угодно. Например, о фильме. Думай о фильме».

Викки вспомнила, что Альфред Хичкок снимал первую часть своей ленты «Человек, который слишком много знал» в этом самом отеле, но когда она смотрела фильм в Лондоне, то даже представить себе не могла, что в один прекрасный день будет лежать на кровати в одном из здешних номеров. И вот теперь сюжет фильма оказался не настолько далек от печальной реальности: сейчас точно так же имели место убийство и похищение…

В фильме играли Джеймс Стюарт, которого Викки обожала, и Дорис Дэй, которую находила терпимой. Напряженный триллер гораздо лучше смотрелся на широком экране, нежели в реальной жизни. В реальной жизни от подобного напряжения Викки уже становилось дурно.

Внезапно она вспомнила годы раннего детства, годы еще до переезда в шато Анри, когда они с матерью и тетя Элен жили в своем безалаберном каменном доме в Дордони. Его стены были сложены из известняка, на окнах – деревянные ставни. Викки помогала красить их в пыльно-голубой цвет, оставляя больше краски на одежде, чем на самих ставнях. Начиная с семилетнего возраста Викки уже гуляла одна. Она выходила из калитки и бежала в сторону маленького поля, окаймленного дикими маками, где ковыляли смешные гуси. Она была счастлива, но в том же году Элиза вышла замуж за Анри, а Элен уехала к Этьену в Париж, и их старый дом выставили на продажу. А когда их двоюродная бабушка Розали умерла еще совсем молодой, то завещала свой мальтийский дворец Элен, Элизе и Флоранс. В результате Элен с Этьеном переселились на Мальту, и на этом все кардинальные перемены закончились.

Викки услышала стук в дверь между комнатами.

– Входите! – крикнула она и, когда в номер вошла ее мать, поспешно села на кровати. – Маман, почему о Беа по-прежнему ничего не слышно?

– Как только хоть что-то сдвинется с места, мы сразу об этом узнаем.

– А мы можем прямо сейчас поехать в касбу? – умоляющим голосом спросила Викки.

Она не могла понять, почему они до сих пор не уехали, хотя в глубине души подозревала, что Элиза просто оттягивает встречу с Клеманс.

– Этта говорит, шофер твоей бабушки… Ахмед… да?

– Да.

– Так вот, она говорит, что он приедет за нами в Марракеш, как только появятся какие-нибудь новости. И мы поедем с Ахмедом в касбу. Послушай, я отлично понимаю, что ты сейчас чувствуешь. Я решительно настроена встретиться с сестрой, как только смогу. А пока мы должны уладить здесь кое-какие дела. Альбом у тебя? – (Викки едва заметно кивнула.) – Давай, chérie, хоп-хоп! – Элиза коротко улыбнулась и стащила дочь с кровати.

– Ой, ты чего?! – рассердилась Викки.

Ну почему, почему, как только рядом оказывалась мать, она, Викки, начинала вести себя как капризный ребенок?

В сопровождении телохранителя, который по настоянию Тео следовал за ними как тень, они отправились в Медину, где в поисках дома Ива Сен-Лорана принялись блуждать по лабиринту пыльных мощеных улочек, по обе стороны которых выстроились квадратные розовые риады. К сожалению, от телохранителя было мало проку, так как он приехал из Касабланки и совершенно не знал города.

– Мы должны снова спросить у кого-нибудь дорогу, – сказала Элиза.

Администратор отеля в общих чертах объяснил, куда им идти, но они сразу заблудились, поскольку все вокруг выглядело совершенно одинаковым. Когда Викки с Элизой свернули с грязного участка голой земли на тупиковую улочку, они уже были мокрыми от пота. Повернув назад и снова миновав незастроенный участок, они пошли по другой улочке, которая уперлась в мечеть.

– Давай просто забудем. – Викки прижала пальцы к вискам. – Жара адская, и у меня уже раскалывается голова.

Элиза дотронулась до руки дочери:

– Пошли, трусишка!

Викки мгновенно ощетинилась, что стало обычной реакцией на властные замашки матери. Вернувшись назад, они увидели на улице компанию мужчин, и Элиза по-французски спросила дорогу у самого старого из них, но тот лишь покачал головой, показав, что не понимает. Телохранитель тем временем расспрашивал стоявшего рядом мужчину. У Викки тревожно забилось сердце, когда мужчина показал на незастроенный участок земли:

– Это лимонный сад. А Дар-эль-Ханч, Змеиный дом, находится вон там.

Викки не ожидала, что дверь им откроет сам Ив Сен-Лоран, однако это был именно он. Загорелый, длинноволосый, в стильных очках в массивной черной оправе, в белом кафтане и белых брюках.

Элиза выступила вперед и сказала по-французски:

– Прошу прощения за беспокойство, но моя дочь уверяет, что нашла ваш альбом для эскизов.

– Неужели? – Он продолжал стоять в дверях, заслоняя обзор комнаты у него за спиной.

– Вы позволите нам войти? Мы потратили уйму времени, прежде чем нашли ваш дом. – (Он посторонился, пропуская женщин вперед, и покосился на их телохранителя.) – Ничего страшного, он подождет нас снаружи. Наш разговор не займет много времени.

Дизайнер провел их в просто обставленную комнату, где на одной из стен была нарисована очень красивая змея, в расцветке которой присутствовали синий, зеленый, охристый и красно-коричневый цвета, переливавшиеся при солнечном свете.

Жестом предложив гостьям сесть на диван, Ив Сен-Лоран сел напротив в старое деревянное кресло и обвел глазами комнату:

– Мы живем здесь совсем просто. Вся мебель с местного рынка.

У Викки вспотели ладони, во рту пересохло, язык словно прилип к гортани.

На помощь дочери пришла Элиза. Откашлявшись, она сказала:

– Меня зовут Элиза Боден-Дюма, а это моя дочь Виктория Боден. – Она махнула Викки рукой. – Ты не хочешь все объяснить?

Викки, ни слова не говоря, открыла сумку, достала оттуда альбом и положила на стол.

Ив Сен-Лоран сделал большие глаза и пролистал альбом, явно не зная, то ли благодарить странную посетительницу, то ли устроить ей разнос.

– Я его… я его не брала, – запинаясь, пролепетала Викки. – Я имею в виду, что не крала альбом.

– Вы хотите сказать, что просто взяли его взаймы?

– Да. Конечно нет. Это сделала не я.

Викки бросила взгляд на змею на стене, которая, казалось, пульсировала, после чего сделала глубокий вдох, чтобы прийти в себя, а затем медленно выдохнула.

– Полагаю, вам известно, кто это сделал? – резко спросил Ив Сен-Лоран, продолжая перелистывать альбом.

– Моя кузина. Мы пытались вернуть вам альбом, а точнее, подкинуть его в вашу студию в Пальмераи, но ситуация приняла опасный оборот, и теперь мы под охраной. Нам пришлось в спешке покинуть Марракеш. Человек, которого вы видели, – мой телохранитель.

Ив Сен-Лоран удивленно вскинул брови:

– Телохранитель?

– К сожалению, я не могу рассказать вам эту часть нашей истории, но кузина пропала, а мне угрожают.

Инициативу перехватила Элиза:

– Полагаю, моя дочь пытается сказать вам, что, как только поняла, в какую авантюру втянула ее кузина, она тотчас же принялась искать способ вернуть вам альбом так, чтобы у той не было неприятностей.

Дизайнер фыркнул и, поднявшись с кресла, пошел за стоявшей на кофейном столике чашкой.

– И по-вашему, я способен поверить в такую безумную историю?

– Это чистая правда, – сказала Викки. – Моя кузина Беатрис совсем молодая и наивная. Она не имела в виду ничего плохого.

Ив Сен-Лоран бросил на Викки нетерпеливый взгляд и тяжело вздохнул.

Видя его неприкрытое раздражение, Викки порывисто вскочила с дивана:

– Ну пожалуйста! Я пока не могу рассказать вам всей истории. Мне запретили. Моя мать приехала сюда из Франции, чтобы мне помочь. У меня в Марокко живет бабушка. Ее зовут Клеманс Петье.

– А ваша бабушка сможет поручиться за вашу честность?

– Положа руку на сердце, она пока еще мало знает меня, – вздохнула Викки.

В разговор вмешалась Элиза:

– Моя дочь – главный свидетель в уголовном расследовании. Клянусь, она говорит вам правду! Простите, что мы не можем ввести вас в курс дела.

Он с озадаченным видом покачал головой:

– Но зачем ваша кузина украла альбом?

– Она просто рассматривала его, но услышала, что кто-то идет, и запаниковала. Она не знала, что это ваш альбом. Я понятия не имею, зачем ей вообще понадобилось его брать.

В разговоре возникла томительная пауза. Викки не осмеливалась поднять на своего кумира глаза. Она не представляла себе, чем все может закончиться.

– Назовите хотя бы одну причину, почему я не должен давать этому делу ход, – произнес он.

Викки услышала в голове голос бабушки – смелее, малышка! – и сделала глубокий вдох, уже ни на что не надеясь:

– Я только что получила диплом дизайнера одежды в Лондоне, и меня приняли в школу Синдиката высокой моды в Париже.

– Очень престижно! – присвистнул Ив Сен-Лоран.

– А в Марракеш я приехала исключительно ради встречи с вами. Я восхищаюсь вашими работами. Вы вдохновили меня учиться на дизайнера одежды и определили мой выбор карьеры, которую я надеюсь сделать. – (Он задумчиво почесал в голове, на его лице вспыхнула осторожная полуулыбка.) – Моя кузина Беа поступила безумно глупо, но теперь она пропала. И мы боимся, что ее похитили и убили. Полиция организовала поисковую партию. В ту ночь, когда мы пытались вернуть вам альбом, произошла ужасная вещь.

– Хорошо. – Ив Сен-Лоран хмуро расхаживал взад-вперед по комнате, сунув руки в карманы кафтана.

Викки не смела надеяться. Молчание, казалось, длилось целую вечность. Не зная, что сказать или что сделать, она посмотрела на мать, но та сидела потупившись. Викки страшно боялась совершить какую-нибудь глупость. Или сморозить какую-нибудь глупость.

Наконец великий человек пристально посмотрел на нее и хитро прищурился:

– Похоже, у вас и без обвинения в воровстве проблем выше крыши. Вы смелая девушка. Молодец, что не побоялись прийти сюда. Обещайте, когда сможете, рассказать мне всю историю! – (Она кивнула.) – А теперь выметайтесь отсюда!

Викки почувствовала такое облегчение, что едва не разрыдалась.

На обратном пути в риад мать и дочь живо обсуждали свой визит в Змеиный дом, но, увидев бледное и мрачное лицо Этты, открывшей им дверь, Викки сразу поняла, что случилось нечто ужасное.

– Это Элиза, моя мать. Что?.. – начала Викки, однако Этта, остановив ее взмахом руки, провела женщин на кухню, где предложила им сесть.

И если Викки с замиранием сердца ждала, когда Этта объяснит, что случилось, Элиза разглядывала картины на оштукатуренных стенах, лампы под яркими хрустальными плафонами, китайские фонарики и резную деревянную ширму, отделявшую часть помещения.

– Какая прелесть! – выдохнула она. – Совсем как кружево.

– Это ширма зуак, – автоматически объяснила Викки, по-прежнему не сводя глаз с Этты.

Однако та сразу отвела глаза и принялась хлопотать по хозяйству. Она молча вскипятила чайник и приготовила мятный чай, положив туда, как заметила Викки, гораздо больше сахара, чем обычно.

– Пейте, пожалуйста. – Придвинув поближе к ним чайные стаканы с янтарной жидкостью, Этта поставила на стол тарелку с миндальным печеньем.

– Спасибо, – сказала Викки, у которой напрочь пропал аппетит.

Сюда, в глубину дома, практически не проникали звуки внешнего мира, и Викки слышала лишь пение птиц во внутреннем дворике. И у нее внезапно возникло предчувствие, что вот-вот наступит момент, которого она боялась, момент, после которого мир вдруг перестанет вертеться и ее жизнь навсегда изменится.

– Викки, даже не знаю, как тебе это сказать, – наконец произнесла Этта. – Сегодня ко мне приходила полиция. Они хотели с тобой поговорить, так как не застали тебя в отеле.

– И?.. – дрожащим голосом спросила Викки, хотя глубоко внутри уже знала ответ.

Она заглянула в мрачное лицо Этты, глаза защипало от горячих слез. Пожалуйста, только не Беа! Только не Беа! Викки захотелось зажать уши руками, совсем как в детстве, когда Элиза отчитывала ее за какой-нибудь мелкий проступок.

– Боюсь, они нашли тело молодой женщины, – продолжила Этта тихим, унылым голосом. – Белой женщины… Мне очень жаль.

Викки смотрела на нее расширившимися глазами, ужас сжал горло, лишив возможности говорить. Застонав, она уронила голову на стол, плечи судорожно вздымались. Она смутно осознавала, что Элиза гладит ее по спине. Мама. Викки, вновь ставшая маленькой девочкой, сейчас больше всего нуждалась в матери. Она повернулась и, упав в объятия Элизы, завыла в голос.

Полный тоски и печали звук заполнил кухню.

В эти ужасные минуты скорби никто не произнес ни слова. Более страшных новостей трудно было представить. Новостей, которые никто не желал услышать.

– Тело до сих пор не опознано, – добавила Этта, когда мучительные завывания Викки перешли в редкие всхлипывания. – Но они думают, что это, должно быть, Беатрис.

На кухне снова повисла тяжелая тишина, после чего Элиза неразборчиво спросила что-то насчет местонахождения. Викки толком не расслышала.

Элиза разжала руки и, хватая ртом воздух, произнесла задыхающимся голосом уже более громко:

– Где? Где они ее нашли?

– Они не сообщили никаких подробностей. Сказали только, что собираются посетить касбу и поговорить с ее родителями.

– Мне нужно срочно увидеть сестру. Я должна быть рядом с Флоранс, – заявила Элиза.

Этта, одобрительно кивнув, сказала:

– Я отправила с полицейскими сообщение для Клеманс. Ахмед наверняка скоро будет здесь. Он отвезет вас обеих в касбу.

Элиза, бледная как полотно, достала из сумочки пару бумажных носовых платков и протянула дочери. Викки пыталась вытереть глаза, но слезы нескончаемым потоком текли по щекам, капая на стол.

– Беа не могла умереть! – простонала она. – Беа не могла умереть!

Пока они ждали Ахмеда, Викки буквально сходила с ума. У нее болело все тело, ломало мышцы, на грудь давила свинцовая тяжесть. Она, как загнанный зверь, металась по кухне, яростно грызя ногти и игнорируя все предложения выпить чего-нибудь прохладительного. Почему не едет Ахмед? Почему не едет Ахмед?

Викки не находила себе места, ожидание превратилось в агонию, но часы тянулись мучительно медленно.

– Прошу прощения. – Ахмед появился с большим опозданием и выглядел непривычно взволнованным. – Я проколол покрышку. Я…

– Ой, Ахмед! – вскричала Викки. – Какое счастье, что ты уже здесь!

Элиза перебила дочь, поинтересовавшись, где нашли тело девушки, но Ахмед лишь покачал головой:

– Совершенно точно не в окрестностях касбы, но больше я ничего не знаю. Полиция ничего не говорит. Ни Клеманс, ни мне.

– Хорошо. – Взяв жакет и сумку, Викки сказала сдавленным голосом: – Все, поехали.

Ахмед снова покачал головой:

– Слишком темно и слишком сильный ветер в горах. Мы выедем на рассвете.

Этта предложила устроить его у себя на ночь, но он отказался:

– У меня тут двоюродные братья. Я переночую у них. Не волнуйтесь. Я буду здесь еще до рассвета.

Викки рухнула на стул, чувствуя себя абсолютно убитой. Как выдержать столь долгое ожидание?

Глава 39

Касба дю Паради

Клеманс

Ближе к вечеру Клеманс увидела, как Джек, неестественно выпрямившись, направляется вслед за полицейским в сторону крутой горной тропы. Они собирались в Марракеш на опознание тела молодой женщины, белой женщины. Клеманс чувствовала, что вот-вот разрыдается. Более душераздирающего зрелища невозможно было себе представить. У нее перехватило дыхание, и она поспешно отвернулась.

Услышав новости, Флоранс застонала. Сбылись все ее потаенные страхи. Она протянула вперед руки, словно пытаясь схватить Беа и каким-то чудом вернуть пропавшую дочь. Но, осознав, что хватает лишь воздух, побрела на подкашивающихся ногах в ванную, где ее вырвало. Но она не плакала. Пока не плакала.

Клеманс попросила Ахмеда съездить в Марракеш за Викки и ее матерью. Элен с Этьеном все еще оставались в Высоком Атласе. Они собирались заночевать в отдаленной хижине в горах, и связаться с ними было невозможно.

Клеманс закрыла за собой дверь флигеля. Надия согласилась присмотреть за Мадлен, которая энергично отбрыкивалась от них обеих, не на шутку разбушевавшись. Периоды спокойствия все чаще сменялись подобными вспышками исступления. Фрустрация, думала Клеманс; недовольство своим состоянием, недовольство жизнью, недовольство женщиной, которая то являлась ее дочерью, то не являлась таковой. Настроение Мадлен могло меняться в мгновение ока. Клеманс не хотелось надолго оставлять мать с Надией, но прямо сейчас на первом месте стояла Флоранс.

Немного побродив по саду, Клеманс снова вернулась в дом. Флоранс она нашла в гостиной. Убитая горем мать сидела у окна с чашкой кофе в руках и смотрела в окно.

– Значит, вы решили не ехать с Джеком в Марракеш? – осторожно спросила Клеманс.

Флоранс посмотрела на нее пустыми глазами:

– Я не смогла.

– Могу ли я вам чего-нибудь предложить? Бренди? Как насчет того, чтобы добавить чуть-чуть бренди в кофе?

Флоранс едва заметно кивнула.

Клеманс достала из шкафчика с напитками бутылку, щедрой рукой плеснула в кофе бренди и, вручив чашку Клеманс, сказала:

– Может, присядете? Так вам будет удобнее.

– Я хочу посмотреть на ветер.

– Тогда я поставлю перед окном пару стульев, и мы с вами посмотрим вместе. Ветер дует с юга Марокко, хотя летом он редко бывает таким сильным, как сейчас.

В наступившей тишине было слышно, как Клеманс придвигает к окну два стула, а затем маленький приставной столик из кованой меди.

Когда женщины устроились у окна, Флоранс, быстро осушив свою чашку, задумчиво произнесла:

– Иногда мне кажется, будто со мной постоянно что-то происходит помимо моей воли. Всю мою жизнь. Происходит нечто такое, чего я вовсе не провоцировала. У вас никогда не возникало ощущения, будто вы вообще не в состоянии что-то контролировать?

– Постоянно.

– Джек твердит мне, что я должна принимать жизнь такой, какая она есть. Но если ты мать, это весьма непросто. Ведь всегда хочется сделать так, чтобы ничто не могло навредить твоему ребенку. Хочется опекать его. Защищать от страданий. Даже если логика подсказывает тебе, что это невозможно. – Немного помолчав, Флоранс продолжила: – Я больше не способна что-либо чувствовать. Я оцепенела. Заледенела. Жду, когда придет ярость, когда придет боль, но ничего не происходит.

Клеманс слушала и не находила подходящих слов, чтобы помочь несчастной матери. Да и что тут можно сказать?

– У меня внутри все как будто наполовину умерло. Умерло. Почему?

– Думаю… это шок, – ответила Клеманс.

Бросив на нее отчаянный взгляд, Флоранс прижала ладонь к сердцу:

– Я должна хоть что-то чувствовать. Мне необходимо хоть что-то чувствовать.

– Это просто защитный механизм. Когда мы будем знать наверняка…

Флоранс рассмеялась отрывистым горьким смехом, ее лицо стало жестким.

– Вы что, действительно верите, что есть хоть какая-то надежда?

– Не знаю. Не знаю, могу ли я вас утешить.

– Нет. – Она помолчала. – Нет никакой надежды. Вы знаете, я балансирую на грани безумия. – Флоранс прищурила глаза и, озадаченно покачав головой, добавила: – Еще немного, и я действительно сойду с ума. – (Клеманс осторожно дотронулась до плеча Флоранс, но, увидев, что та не реагирует, убрала руку.) – Жизнь слишком невозможная вещь. То, как мы любим наших детей! И даже готовы за них умереть. Но, несмотря ни на что, мы можем их потерять на раз-два-три. – Она щелкнула пальцами.

– Да, – прошептала Клеманс, которая, как никто, понимала, о чем идет речь.

Флоранс подняла на нее глаза и тут же перевела взгляд на взъерошенные ветром кусты.

– В мгновение ока. Тем не менее мы живем так, словно с нами ничего страшного не произойдет. Словно все плохое происходит только с другими людьми. – (Клеманс не ответила, хотя знала, что Флоранс абсолютно права.) – После всего пережитого во Франции, после ужасов войны, после казни Виктора прямо на наших глазах уж кто-кто, а я должна была понимать, что это не так. Ужасные вещи могут случиться с каждым из нас. В любое время.

– Ну и какой выход? – Упоминание имени Виктора стало для Клеманс словно ударом под дых. Ее лишили возможности любить сына, когда он родился, но ощущение пустоты осталось с ней навсегда. – Вообще никого не любить и постоянно жить в страхе?

– Когда мы сошлись с Джеком, он был ужасно замкнутым. Видите ли, он потерял маленького сына во время войны.

– Какой кошмар! – Клеманс подумала о мужчине, идущем вниз по тропе.

Наверняка он сейчас с ужасом представляет, что, возможно, потерял и второго ребенка.

Флоранс покачала головой:

– Скажите на милость, как нам теперь все это пережить? У меня даже нет сил дышать.

– Да, это понятно. Но вы справитесь.

Флоранс обратила на Клеманс умоляющий взгляд своих огромных серо-голубых глаз:

– Но как? Каким образом?

– Когда мы будем уверены… в том или ином исходе… вы будете пробовать жить дальше, шаг за… – Клеманс осеклась, хорошо понимая: что бы она сейчас ни сказала, это будет неуместно.

Однако Флоранс, похоже, ждала ответа. На ее лице было написано неприкрытое отчаяние. Ни один родитель не ждет, что столкнется лицом к лицу со смертью своего ребенка. Ни один родитель не должен сталкиваться с подобным. И тем не менее это происходит. Причем постоянно.

– Я так устала от неизвестности. Иногда мне даже начинает казаться, что ее смерть станет для меня облегчением. – Флоранс покачала головой. – И какая нормальная мать на такое способна?

Клеманс осторожно взяла ее за руку, пытаясь успокоить, хорошо понимая, что не может найти подходящих слов утешения.

– Мать, которая безумно любит свою дочь, – наконец сказала Клеманс, но Флоранс, похоже, не слышала.

– Я ненавидела себя, когда это случилось со мной во Франции, – сказала она. – Клеймила себя за то, что сделали те отморозки. Обвиняла себя. Уверена, вы меня поймете.

– О да.

– Я и сейчас чувствую себя виноватой.

– Нет, моя дорогая. Вам не за что себя винить.

– Но я не уберегла свою дочь, – прошептала Флоранс и разрыдалась.

Клеманс принялась бормотать что-то успокаивающее, и в этот самый момент в комнату ворвалась Мадлен.

– Летучие мыши! Летучие мыши! – пронзительно верещала старая дама, тряся седыми космами.

Вслед за Мадлен в гостиную вошла расстроенная Надия:

– Мадам, извините, пожалуйста, за вторжение.

Клеманс со вздохом поднялась и, жестом велев Надии остаться с убитой горем Флоранс, поспешно вывела Мадлен из комнаты.

В ту ночь завывание ветра не давало Клеманс уснуть. Она долго лежала без сна, пока ее не сморила усталость. А когда она очнулась от осторожного стука в дверь спальни, за окном еще было темно, но ветер стих. В ожидании плохих новостей Клеманс взяла лампу, отперла дверь и не поверила своим глазам – на пороге стоял Тео. Вид у него был усталый, голубая рубашка помята, светлые льняные брюки в пыли. Судя по всему, он не знал, какой прием его здесь ждет.

– Прости, – сказал он. – Я все же приехал. Не мог не приехать, когда узнал, что нашли тело женщины. Это…

– Нам не стоит разговаривать в коридоре. – Приложив палец к губам, Клеманс увлекла Тео за собой в спальню.

Они стояли практически лицом к лицу. Тео встревоженно вглядывался в лицо Клеманс, которая едва сдерживала слезы облегчения.

– У нас пока нет других новостей. – Она не знала, что говорить.

Нет, она знала, что хочет сказать, но, не осмеливаясь вымолвить сакраментальные слова, слегка попятилась. Почему он здесь? Неужели он к ней вернулся? Или?

– Я… – Невысказанные вопросы повисли в воздухе.

И тишина.

Но затем Тео взял лицо Клеманс в свои ладони – в свое время он всегда так делал – и поцеловал в губы.

– Тео… – произнесла она, когда он разомкнул объятия.

Он покачал головой:

– Нет.

– Что?

– Не нужно слов. Клем, я тебя не оставлю. Я не оставлю тебя снова. И можешь говорить что угодно. Итак? – спросил Тео и, так как Клеманс не сразу поняла, о чем речь, уточнил: – Я о той женщине, тело которой нашла полиция. Я уже собирался в Танжер, когда услышал о ней по радио, но не смог связаться с офицером Алами, чтобы выяснить подробности. И поэтому приехал сюда предложить вам свою помощь.

– Мы пока ничего не знаем. Джека увезли в полицейский участок в Марракеше. Но они явно не смогли вернуться на ночь глядя при таком жутком ветре.

– Наверняка.

– Но ты ведь смог.

– Это был кошмарный ужас. Мне пришлось остановиться на полдороге и немного поспать в машине, пока ветер не стихнет.

– Тео, я… – Клеманс осеклась и выдавила слабую улыбку. Неожиданный приезд Тео немного поднял ей настроение. – Хорошо, что ты вернулся. Мне не следовало тебя прогонять. Я была не права.

Она подумала о том, сколько раз они лежали рядом, прижавшись друг к другу. Тео, обнаженный по пояс, хохочущий. Тогда они были еще молодыми. Да, сейчас он стал старше. Мудрее. Но он по-прежнему страстно желал ее, Клеманс, впрочем, как и она Тео, а возможно, даже больше, чем раньше. Она поняла, что им представился последний шанс. Другого не будет.

Тео посмотрел на нее с шутливым удивлением:

– Боже правый! Клеманс Петье признала, что она не права! А можно получить это в письменном виде?

Она протянула к нему руки, они обнялись. Она чувствовала тепло его тела, стук его сердца, бившегося в унисон с ее. Они найдут выход. На сей раз непременно найдут. Ее губы беззвучно шевелились. Душа пела. Едва тлевшие угольки в сердце ярко пылали.

Когда они вновь разомкнули объятия, Клеманс повела его к кровати.

– Я ужасно грязный.

– Простыни можно постирать. Сними одежду. Я, пожалуй, запру дверь, чтобы моя безумная мать не прыгнула к тебе в постель.

Клеманс с тайным возбуждением смотрела, как Тео раздевается при свете лампы, и, когда он снял рубашку и брюки, в очередной раз залюбовалась его мускулистым торсом и худощавыми конечностями. Боже, как она его любила!

А потом они лежали рядом под одеялом и, несмотря на то что Клеманс испытывала прилив ленивого вожделения, не занимались любовью. Положив голову ему на грудь, она рассказала ему о своих чувствах.

– Все эти годы я жила просто для того, чтобы защищать себя, – прошептала она. – И только с тобой ко мне вернулась былая непосредственность.

– От чего тебе приходилось защищать себя? – спросил Тео.

– От вещей, о которых мне тяжело думать и невозможно говорить.

– Мне ужасно жаль.

– Не нужно меня жалеть. Как ни странно, мне хочется рассказать тебе все. Возможно, не прямо сейчас. Но я обязательно тебе расскажу.

– Моя дорогая, будь ты даже убийцей с топором, мне наплевать.

– Советую осторожнее выбирать слова.

Тео поднял голову, вглядываясь в лицо Клеманс при тусклом свете лампы.

– Ты что, действительно убийца с топором? – Он улыбнулся, увидев выражение ее лица. – Мой любимый персонаж.

Хм… Поживем – увидим. Она знала, что скорее умрет, чем откроет ему правду прямо сейчас. Всю правду. Ну а дальше решать ему.

Она подумала о Флоранс, которая с благодарностью приняла еще одну таблетку снотворного и тем не менее, вероятно, лежит сейчас без сна в их с Джеком комнате.

Ну ладно. Довольно о грустном. Нужно встать, умыться, одеться и быть готовой ко всем сюрпризам, которые преподнесет ей сегодняшний день. Быть может, она еще услышит пение птиц на заре и шуршание просыпающихся животных.

Тео положил руку Клеманс на грудь. Она вздохнула, но не стала его отталкивать.

– Потом, – сказала она. – Ты поспи. А мне пора вставать.

– Тебе хорошо говорить «поспи»! Посмотри, что ты со мной сделала! – Он положил ее руку себе на низ живота.

– Потом! – рассмеялась она.

И к тому времени, как она умылась и оделась, Тео уже мирно похрапывал. Она устремила взгляд на его лицо и почувствовала, что дрожит от ожидания чуда. Ее в очередной раз захлестнуло волной облегчения. Впрочем, тут было нечто большее. Тео выпустил на свободу то, что было спрятано глубоко внутри. Он освободил ее способность любить. И она отказалась от своей привычной осмотрительности. И, как змея, скинула кожу. Это было новым началом. Возвращением надежды. У Клеманс не нашлось подходящих слов, чтобы описать свои чувства, тем не менее тело, казалось, стало гораздо легче и гораздо свободнее. Ничто не могло сравниться с той тихой радостью, которую она испытывала даже в эти страшные дни. Появление Тео позволило на время отогнать подспудное чувство страха, но прямо сейчас она должна смело встретить то, что приготовил ей этот день. Клеманс сделала глубокий вдох и, ласково коснувшись лица Тео, вышла из спальни.

Глава 40

Викки

Когда они направились к припаркованному автомобилю, солнце еще не взошло, однако на улице было уже достаточно светло. Викки устроилась на заднем сиденье. Лицо сидевшей рядом с ней Элизы, в накинутом на голову шарфе, было, как всегда, бесстрастным. Викки практически ничего не знала о деятельности матери во время Сопротивления, хотя Жак рассказал, что на долю Элизы выпало немало испытаний. Дедушка, будучи крайне сдержанным человеком, отказывался говорить об ужасах войны, лишившей его сына, но Викки хорошо видела молчаливые страдания Жака. Более того, дедушка дал внучке понять, что Элизе пришлось познакомиться и со смертью, и с глубокой скорбью, поэтому прямо сейчас материнский стоицизм перед лицом страшного несчастья странным образом успокаивал. Она подумала о родителях Беа и о том, как на них скажется потеря дочери. Способен ли хоть кто-нибудь в этом мире оправиться после столь невосполнимой утраты?

Ветер уже улегся, наступило утро, прозрачно-голубое и солнечное. Викки смотрела на ясное марокканское небо, чувствуя невероятное облегчение оттого, что наконец покидает город. Она старалась держать себя в руках, так как уже выплакала все слезы, хотя глаза все еще были красными и опухшими. Мысли о Беа постоянно крутились в голове, стремительные, разящие; при всем старании их невозможно было остановить. В мозгу, словно кадры старого кино, мелькали сцены далекого прошлого. Полузабытый детский смех. Викки снова вспомнила тот день, когда они зашли в бутик «Биба» на Абингдон-роуд в Лондоне, сияющие восторгом голубые глаза кузины, ее длинные белокурые волосы с завитыми вверх кончиками. Она была такой, такой прелестной. Викки всегда завидовала ее красоте, но, когда Беатрис провалила экзамены и горько плакала из-за этого, искренне жалела кузину. У каждого человека есть свои уязвимые места, иногда спрятанные настолько глубоко, что их невозможно найти. Викки почувствовала укол вины, и у нее больно сжало грудь. Ох, не стоило тогда соблазнять Беа поездкой в Марокко!

Живописная извилистая дорога поднималась все выше в гору, вдали уже показалась берберская деревня. Машину нещадно трясло на крутых поворотах, и Викки с Элизой, периодически начинавшие дремать, мгновенно просыпались. За окном автомобиля мелькали горы, окутанные синей дымкой, и долины с идиллическими фруктовыми садами, однако сейчас Викки было не до местных красот. Она смотрела равнодушными глазами на осликов, коз, копавшихся в грязи цыплят, на людей, занимавшихся своими утренними делами. Элиза, которая впервые приехала в Марокко, комментировала увиденное, однако Викки не слушала и не отвечала ей – она думала о ссорах с матерью дома, во Франции. В те времена Викки частенько убегала к дедушке Жаку, который вечно ворчал:

– Вы постоянно гладите друг друга против шерсти.

– Я в этом не виновата, – возражала Викки, на что дедушка обычно нечленораздельно хмыкал.

Когда Ахмед припарковался в деревушке Имлиль, там уже вовсю кипела жизнь. Викки с матерью вылезли из машины и пошли вверх по тропе, чувствуя себя уставшими и вспотевшими от жары. Наверху они обнаружили Клеманс, которая нетерпеливо расхаживала взад и вперед.

– Я высматриваю Джека, – объяснила она.

Вглядевшись в непроницаемое лицо Клеманс, Викки спросила:

– Ну как, есть что-нибудь новое?

Клеманс покачала головой:

– Мы с минуты на минуту ждем новостей. Я страшно рада, что ветер улегся, и счастлива видеть вас живыми и невредимыми.

– Это моя мать Элиза, – сказала Викки. – А это моя бабушка Клеманс.

Элиза сделала шаг вперед, женщины смущенно посмотрели друг на друга.

У Клеманс, должно быть, столько вопросов, подумала Викки. И у Элизы тоже.

Клеманс первая пришла в себя и протянула руку Элизе:

– Вы с дочерью очень похожи, и это меня поразило.

– Да, некоторые именно так говорят. Хотя другие утверждают, что она похожа на отца.

Поведение Элизы нельзя было назвать грубым. Она, скорее, походила на автомат и даже не улыбалась. Викки стало обидно за Клеманс. Та была хорошо воспитана и сейчас, в этой неловкой ситуации, держалась весьма достойно.

– Ваша комната скоро будет готова, – сказала Клеманс. – Надеюсь, вы не возражаете против того, чтобы пожить в одной комнате с Викки?

– Вовсе нет, – холодно ответила Элиза.

– У нас еще будет время поговорить. Кстати, хочу сообщить, что Элен и Этьен еще не вернулись.

– Надеюсь, это не опасно? Ночевать прямо в горах? – нахмурилась Элиза.

– Там есть старая хижина для путников. Как только они туда доберутся, все будет отлично. В хижине лишь самые необходимые удобства, но, по крайней мере, там можно было укрыться от такого невероятного ветра, как вчера. А теперь я, пожалуй, позову Флоранс, а потом покажу вам вашу комнату.

Несколько минут спустя из дома выбежала Флоранс, и сестры, со слезами на глазах, бросились друг к другу в объятия.

После того как Элиза с Викки оставили вещи в отведенной им комнате, все четверо, взволнованные и притихшие, в ожидании Джека устроились под тентом на террасе. Внезапно Викки, пронзительно завизжав, замахала руками в сторону темного угла террасы. Клеманс, Элиза и Флоранс, не сговариваясь, повернули головы в ту сторону.

– Ух ты! Вот это паук! – воскликнула Элиза, словно истошный крик дочери внезапно вернул ее к действительности.

Луч солнца, проникший в темный угол, осветил бледного паука длиной шесть дюймов. Он прятался от жары, рассчитывая, что его никто не потревожит.

– А он ядовитый? – испуганно спросила Викки.

– Нет. Но его укус может оказаться болезненным, – ответила Клеманс.

Викки вжалась в спинку кресла:

– А что это за чертов паук такой?

– Верблюжий паук. Обычно водится в пустыне. – (Пока они наблюдали за пауком, тот быстро убежал.) – Бедняжка, – сказала Клеманс. – Он, должно быть, заблудился. Его наверняка занесло сюда вчерашним ветром.

Тео на кухне готовил кофе, и Викки не могла решить, то ли взбодриться кофеином, то ли пару часов поспать. Неожиданно она услышала шаги и, повернувшись, увидела появившегося на тропе полицейского. Однако по его внешнему виду невозможно было угадать хоть что-нибудь. Элиза и Флоранс тут же вскочили с места. Викки заметила, что лицо тети исказилось от мучительной внутренней борьбы. Она отчаянно хотела узнать правду и так же отчаянно боялась ее узнать. Элиза встала за спиной сестры и положила руки ей на плечи, чтобы оградить от нервного потрясения. Оглянувшись на сестру, Флоранс сжала ее запястье.

Тем временем на тропе появился Джек. Увидев, как тетя Флоранс взмахнула рукой, словно пытаясь отогнать дурные вести, Викки почувствовала, как страх тугим кольцом сжал горло.

Джек подбежал к жене и крепко обнял ее.

– Это не Беа! Это не Беа! – твердил он дрожащим голосом.

Викки рухнула в кресло, испытывая целую гамму противоречивых чувств. Неужели Беа жива? Неужели такое возможно? Элиза села рядом с дочерью. Они переглянулись, и Викки поняла, что мать терзают такие же сомнения. Конечно, хорошо, что обнаруженное тело принадлежало не Беа, а другой женщине, но кто была та мертвая женщина? И где сейчас Беа?

К ним подошел полицейский и, откашлявшись, произнес по-французски:

– Женщина, которую мы нашли, была американкой. Фрида Коллинз, хозяйка магазина одежды.

Громко ахнув, Викки поспешно зажала рот рукой.

– Вы были знакомы? – повернулся к ней полицейский.

– Лишь шапочно. Встречались однажды.

– Я сразу все понял, – взяв жену за руки, произнес Джек. – Тело не могло принадлежать Беатрис. У той женщины были темно-рыжие волосы, то, что от них осталось, а наша Беатрис – блондинка. Мне очень хотелось поскорее тебе об этом сообщить, но пришлось ждать, пока полицейский автомобиль отвезет меня обратно. Прошлой ночью все отказывались ехать сюда на машине.

Полицейский поманил к себе Джека и о чем-то тихо переговорил с ним, после чего, так и не сказав, как умерла Фрида, попрощался и уехал.

Викки расплакалась. Отчасти от облегчения, отчасти от страха перед тем, что ждет их впереди, отчасти из жалости к бедняжке Фриде. Викки вспомнила, как Фрида появилась тогда в баре: гламурная женщина с копной темно-рыжих волос в откровенном шелковом платье и золотых туфлях на высоком каблуке. Викки вспомнила разгромленный магазин «Дамское платье от Фриды». Пустые вешалки для одежды, неряшливые кучи бумаг, горы пустых коробок на полу. Отражение мерзкого лысого мужика в витринном стекле. Что случилось с Фридой? И чем она заслужила столь ужасную смерть? Был ли это несчастный случай? Сомнительно. Тогда кто мог ее убить?

И смогут ли они когда-нибудь узнать правду?

Но одно Викки знала наверняка: в любом случае кошмар еще не закончился.

Глава 41

Касба дю Паради

Клеманс

Тео вернулся на террасу с кофейником и, увидев, как Джек уводит плачущую жену в дом, сразу помрачнел.

– Это отнюдь не то, что ты подумал. – Поставив на стол кофейник, Клеманс отвела Тео в сторону. – Все в порядке. Это слезы облегчения.

– Значит, они нашли не Беатрис, а кого-то другого?

– Выходит, что так.

– Слава богу! – облегченно выдохнул Тео.

– Ну да, конечно. Но…

– Получается, у нас по-прежнему нет новостей.

Клеманс вздохнула:

– Очевидно, они нашли тело Фриды Коллинз, молодой американки, пропавшей несколько дней назад. На такой жаре тело быстро разложилось. Вот потому-то они и приняли ее за Беатрис. Но у покойницы был другой цвет волос.

– Итак, они нашли останки молодой белой женщины и сделали слишком поспешные выводы. Как она умерла?

– Мы не знаем. В полиции лишь сказали, что ее опознали.

– И тем не менее это какая-никакая, а зацепка. Если смерть той девушки считается подозрительной и произошла не в результате несчастного случая, она вполне могла быть замешана в чем-то, что здесь происходит. Возможно, она даже шпионила для американцев за здешними секретными службами. А местные недолюбливают американцев.

– Викки немного знала Фриду. А вдруг полиция захочет с ней поговорить?

– Не исключено. Посоветуй ей никому ничего не рассказывать, кроме офицера Алами.

Тео собрался было что-то добавить, но тут к ним подошел Ахмед в сопровождении Мадлен и двух босеронов.

– Она постоянно требует вас, мадам. Мне не удалось ее отвлечь.

– Все нормально, Ахмед. Спасибо.

Мадлен тут же прилипла к Тео. Она принялась гладить его по руке, улыбаться и рассказывать о летучих мышах у нее в голове, а собаки, повиляв хвостом и обнюхав все вокруг, убежали к накрытому для завтрака столу.

– Мы с Мадлен, пожалуй, пройдемся по саду, – объявил Тео.

Клеманс кивнула. Мать бросила на нее торжествующий взгляд. Тео с лукавой ухмылкой взял Мадлен под руку:

– У нас все будет отлично, да?

Оставалось лишь удивляться, как легко Тео нашел общий язык с безумной старухой, которая льнула к нему, смеялась и хихикала совсем как юная девушка.

Надия принесла завтрак, состоявший из круассанов, тостов и йогурта.

– Спасибо, – сказала Клеманс. – К сожалению, кофе уже чуть теплый. Приготовь нам свежего, если тебя не затруднит. А когда освободишься, отнеси, пожалуйста, поднос с завтраком Джеку и Флоранс в их комнату.

Викки с Элизой ушли в дом, но наверняка потом не откажутся перекусить. Как бы там ни было, Клеманс была даже рада остаться одной, чтобы до конца переварить тот факт, что Тео вернулся. Прежняя жизнь оказалась полностью перевернутой вверх дном, и Клеманс хотелось хотя бы пару минут побыть в одиночестве. Она сидела под тентом, слушая крики птиц и гадая, как выложить Тео всю правду. Ведь есть такие вещи, которые очень трудно сказать. Может, стоит подойти к этому исподволь, чтобы немного ослабить эффект? Клеманс не знала, как отреагирует Тео, тем не менее она в любом случае это сделает. Устроившись поудобнее, она принялась перелистывать французское издание журнала «Элль», которое купила специально для Мадлен. На обложке была помещена фотография модели Николь де Ламарже, сделанная английским фотографом Брайаном Даффи. Весь выпуск был посвящен «голубой теме» и получил название «Голубая волна».

Несколько минут спустя к ней присоединились Викки с Элизой. Клеманс ждала удобной возможности поговорить с Элизой наедине, но та вела себя не слишком дружелюбно, и ее пока было трудно раскусить. Да и вообще, уместно ли было расспрашивать Элизу о Викторе?

– Ой! – Викки склонилась над бабушкой. – Этого номера я еще не видела.

– На, возьми. – Клеманс протянула внучке журнал.

– Вы уверены?

– Я не читала, а просто убивала время.

– Спасибо большое. А можно взять журнал к себе в комнату?

– Ты что, не будешь завтракать? – нахмурилась Клеманс.

– Мне что-то не хочется.

– Хорошо. Тогда я попрошу Надию принести тебе апельсинового сока. Кстати, Тео просил передать, чтобы ты никому не говорила о Фриде. Только офицеру Алами.

Пообещав молчать, Викки сразу ушла к себе в комнату.

Клеманс пригласила Элизу за стол. Надия налила им горячего кофе и принесла еще круассанов. За столом воцарилась неуютная тишина. Поскольку никто из женщин не проронил ни слова, воздух, казалось, потрескивал от электрического напряжения. Мимо прошли Тео с Мадлен. Заметив застывшее лицо Клеманс, Тео сказал:

– Мы с Мадлен позавтракаем во флигеле. – И с этими словами поспешно увел Мадлен прочь.

Клеманс явно чувствовала себя не в своей тарелке. Она больше не могла сидеть в тягостном молчании, но встать и вежливо уйти тоже не могла. В результате она набралась мужества и негромко произнесла:

– Полагаю, у вас есть ко мне вопросы.

Элиза наверняка должна была осуждать ее за то, что она позволила увезти своего ребенка. Викки была очень похожа на мать, и Клеманс, зачарованная этим сходством, залюбовалась густыми, темными, волнистыми волосами Элизы, седины в которых было гораздо меньше, чем у ее младшей сестры Флоранс, и огромными выразительными глазами коньячного цвета.

– Да.

– Я сейчас не могу ответить на те вопросы, которые вас наверняка интересуют. Но, возможно, вы согласитесь рассказать мне о Викторе?

Опустив глаза, Элиза произнесла ледяным тоном:

– Значит, вы не хотите ответить на вопрос, почему ни разу не приехали навестить своего сына?

Клеманс тяжело сглотнула:

– Это было не так-то просто сделать.

Элиза покачала головой и отвернулась. Клеманс поняла, что со столь колючей женщиной нужно вести себя крайне осторожно и тщательно выбирать слова.

– Скажите, а каким он был человеком?

Элиза резко вскинула голову и прищурилась, не скрывая своей враждебности:

– Вы хотите сказать, будто вас это хоть как-то интересует?

– Пожалуйста, Элиза.

– Я просто не могу понять, как вы могли бросить своего сына.

– У меня были связаны руки, – вздохнула Клеманс.

– Ну а потом? А когда вы стали зрелым человеком и получили возможность распоряжаться всем этим, – Элиза раздраженно ткнула пальцем в стену дома у них за спиной, – у вас по-прежнему были связаны руки?

Язвительный тон собеседницы неприятно поразил Клеманс, однако она сумела сказать:

– В некотором роде да.

– Очень хорошо. Я расскажу, каким он был человеком, – кивнула Элиза, явно давая понять, что не рассчитывает получить более убедительного объяснения. – Он был смелым, отчаянным, добрым. И я любила его. И до сих пор люблю. Даже спустя столько лет эта рана по-прежнему болит. День, когда его убили нацисты, был худшим днем моей жизни. Я думала, что умру. Я хотела. Меня целиком поглотили скорбь и ярость. Я не могла дышать. Не могла есть. И жаждала только мести.

– Вы способны рассказать мне, как это произошло?

– А почему это вас так волнует?

– Потому, что я не переставала думать о том, что произошло. Не переставала думать о нем. Потому, что когда-то я была матерью. И потому, что я должна знать. – (Элиза недоверчиво прищурилась.) – Элиза, у меня были свои причины. Ужасные причины. Честное слово! Обещаю вам все рассказать, как только смогу.

За столом стало тихо, лишь слышно было, как где-то в саду лаяли собаки.

– Эта казнь, вместо того чтобы нас напугать, сделала Сопротивление еще сильнее.

Клеманс нервно сплела пальцы на коленях, пытаясь представить себе, как все было.

– Скажите, а Жак при этом присутствовал?

– Нет. Он не мог на это смотреть. Смерть Виктора разбила ему сердце. Он никогда не был женат и растил сына один. Они всегда жили вдвоем. У Жака не самый легкий характер, но в свое время он очень помог Сопротивлению, а кроме того, Викки обожает деда. Она вернула его к жизни.

– Бедный Жак, – вздохнула Клеманс, и ее глаза наполнились слезами.

– Я помню, что мне стало дурно, реально дурно, когда заключенных выстроили и привязали к специально установленным шестам, – продолжила Элиза.

– Сколько человек?

– Четверо. Их было четверо. И пока мы ждали казни, мир, казалось, остановился. – Элиза говорила так тихо, что Клеманс пришлось к ней наклониться. – Расстрельная команда прицелилась. Для меня это длилось целую вечность, хотя на самом деле заняло всего пару секунд. Один за другим трое из них обмякли, головы поникли, тела заскользили вниз по столбу. Безжизненные. Я…

– Все нормально. Не спешите, – прошептала Клеманс.

– Еще минуту назад все они были живыми людьми, у которых были семьи и те, кто их любил. Все в толпе рыдали. Остался… остался один Виктор.

– А имелся ли хоть какой-то шанс его освободить?

Элиза покачала головой:

– Расстрельная команда снова прицелилась. Я хотела закричать, но у меня сжало горло, из груди вырвался стон. А потом, перед тем как упасть, Виктор запел, громко и ясно.

– Он запел? – представив последние минуты жизни своего сына, удивилась Клеманс.

– «Le Chant Des Partisans», – сказала Элиза. – Неофициальный гимн Сопротивления. Он сумел спеть одну строчку, прежде чем его… – (У Клеманс внезапно защипало глаза.) – Он умер, продолжая петь под аккомпанемент прогремевших на площади выстрелов. И мы все как один начали подпевать вполголоса, пока расстрельная команда не развернулась, наставив на нас ружья. Всего одно биение сердца – и его жизнь оборвалась, а моя изменилась навсегда.

– Насколько я понимаю, вам лишь однажды довелось так сильно любить, – выговорила Клеманс, утирая слезы.

– Он был любовью всей моей жизни.

– О, моя дорогая!

– Я счастлива с Анри, конечно счастлива, но это совсем другая любовь. Мы с ним… мы хорошие друзья, и мы оба потеряли свою вторую половинку. – Элиза задумчиво провела рукой по волосам и заморгала. – Мне очень жаль, что вам не довелось узнать своего сына. Он был чудесным человеком. Вы могли бы им гордиться.

Элиза перевела дух, пытаясь взять себя в руки, у нее на глаза навернулись слезы.

Клеманс вдруг почувствовала такое неизбывное одиночество, что ее зазнобило. Но тут Элиза протянула ей руку, и две женщины, каждая из которых по-своему любила Виктора, остались сидеть, взявшись за руки.

Глава 42

На фоне перенасыщенных эмоциями предыдущих дней следующий день казался пустым и бесцельным. Джек с Флоранс в сопровождении полиции вернулись в Марракеш, чтобы участвовать в брифинге для прессы. Викки с Элизой остались в касбе ждать возвращения Элен и Этьена. Помимо всего прочего, Клеманс, преисполненная печали, по-прежнему чувствовала себя не в своей тарелке: детали гибели Виктора то и дело возникали в голове, в сердце, в душе. Клеманс пришлось дважды смириться с потерей сына: когда его в младенческом возрасте отняли у нее и потом, во время войны, когда он уже стал взрослым мужчиной. И вот теперь она должна была научиться жить дальше, зная гораздо больше о своей потере, а именно о том, каким замечательным человеком стал ее сын. Теперь она жалела, что так и не съездила в Дордонь повидаться с ним, хотя на то была своя причина. И причина эта никуда не делась.

Чувствуя себя отяжелевшей и вялой, она вышла в сад, чтобы немного развеяться, и сразу остановилась как вкопанная. Дикие кабаны, свободно разгуливавшие по окрестностям, сломали ограду и в поисках пропитания пропахали длинными мордами и мощными телами пропеченную солнцем почву, оставив после себя большие участки затоптанной и взрыхленной земли.

– Проклятье! – пробормотала Клеманс, воздев руки к небу, после чего взяла вилы и принялась по мере сил устранять ущерб.

Приятное утреннее тепло, яркий солнечный свет, ароматы чеснока и мяты, плывущие в прозрачном воздухе, – все это немного развеяло мрачные мысли. Время от времени Клеманс, опершись на черенок вил, устремляла завороженный взгляд на каменистые склоны гор, пытаясь критически оценить, как много значит для нее здешняя жизнь. Она вложила сюда всю боль утраты. И с течением времени боль трансформировалась в любовь к своей земле. К своему дому. К спокойному течению дней. И тогда ей всего этого было достаточно. Но сейчас? Похоже, что нет.

Вскоре к Клеманс присоединилась Викки, которая, увидев из окна бабушку, решила ей помочь. Они работали практически в полном молчании. Судя по осунувшемуся лицу Викки, она не меньше Клеманс нуждалась в физической нагрузке, отвлекавшей от грустных мыслей. Присутствие внучки сразу подняло Клеманс настроение, став драгоценным подарком, привилегией, которую она явно не заслужила. Если бы тогда, много лет назад, все сложилось иначе, она сейчас не мучилась бы чувством вины и сердце не было бы отравлено страхом разоблачения. Ах, если бы мать не настояла тогда на столь разрушительном для души соглашении! Но разве у них имелся какой-то другой выход? И все же, подумала Клеманс, моя жизнь могла быть совершенно другой…

Они мирно работали примерно час, однако солнце уже стояло в зените, и зной стал таким нестерпимым, что им пришлось положить инструменты и, облегченно вздохнув, направиться обратно к дому.

– Вы это видели? – спросила Викки, когда они подошли к террасе.

– Что именно?

– Вон там. Я точно не знаю. Мне показалось, я видела что-то там, между деревьями.

– Надеюсь, это не кабаны. – Клеманс ладонью заслонила глаза от солнца. – Я ничего не вижу. Быть может, просто какая-то тень. Когда солнце так высоко, как сейчас, все вокруг начинает отсвечивать. И можно вообразить себе что угодно.

– Очень может быть, – нервно заметила Викки.

Сидевшие за накрытым для ланча столом, над которым лениво жужжали сонные от жары насекомые, не разговаривали. Викки казалась взвинченной, напряженной, она барабанила пальцами по столу, постоянно озираясь по сторонам, Элиза была погружена в глубокую задумчивость, и даже Тео выглядел непривычно притихшим. Тео с Элизой провели утро в деревушке Имлиль, опрашивая местных жителей. Однако ничего нового не выяснили, за исключением одной маленькой детали. В тот день, когда пропала Беатрис, какой-то мужчина на мотоцикле с коляской промчался по деревне на бешеной скорости и, спускаясь с горы, задавил трех цыплят. Деревенские сказали, что он мчался так, будто за ним гнались черти.

– Надеюсь, вам понравится, – сказала Клеманс, когда Надия поставила на стол блюдо, распространявшее аромат имбиря и корицы.

– Пахнет обалденно! – Викки подтолкнула мать локтем. – Да, маман?

Элиза неуверенно заморгала.

– Это марокканский пирог с курицей, – объяснила Клеманс. – Обычно его готовят с голубями. Мы же готовим его со специями в оболочке из тонкого хрустящего теста варка, со слоями из этого же теста и начинкой из омлета с травами.

– А что там такое сверху? – поинтересовалась Викки, когда Клеманс принялась раскладывать пирог по тарелкам.

– Смесь молотого миндаля, сахара, апельсиновой воды и масла.

– По-моему, я чувствую запах апельсинов, – наконец нарушила молчание Элиза, правда голос ее звучал безжизненно.

И Клеманс, у которой невольно возник вопрос, не продолжает ли Элиза вспоминать их разговор о Викторе, захотелось ее успокоить, хотя, конечно, не в присутствии остальных.

– Надеюсь, Элен с Этьеном скоро вернутся, – в результате сказала Клеманс.

– Когда, по-вашему, мы сможем узнать, помог ли нам брифинг для прессы? – посмотрев на Тео, спросила Элиза.

Тео задумчиво почесал в затылке:

– Возможно, через несколько дней или даже недель.

– Ожидание – это так мучительно, – дрогнувшим голосом произнесла Викки и, положив вилку, добавила: – Простите. Но я не голодна.

– Ты сегодня вообще ничего не ела. Тебе нужно немного поесть. – Элиза вгляделась в лицо дочери. – Чтобы хоть как-то поддержать силы. Надеюсь, ты не сидишь опять на какой-нибудь идиотской диете?

– Ой, я тебя умоляю! – наградив мать испепеляющим взглядом, пробормотала Викки.

– Chérie, я не хотела…

– Нет! – Викки сердито перебила мать. – Какая, на фиг, разница, сижу я на диете или нет, если Беа, возможно, прямо сейчас лежит мертвая где-нибудь в канаве?!

– Дорогая! – Элиза дотронулась до руки дочери.

– Я этого не вынесу! Все, я больше так не могу!

Викки отодвинула стул и встала, ее глаза внезапно наполнились слезами. Она резко повернулась и убежала в дом, оставив мать сидеть с расстроенным видом.

– Может, я пойду ее успокою? – предложила Клеманс. – Она сегодня с самого утра как натянутая струна.

– Нет, если не хотите, чтобы она откусила вам голову. В таком состоянии Викки лучше не трогать. Она выдает такие пенки лишь тогда, когда очень расстроена. Сложившаяся ситуация, похоже, ее вконец доконала.

За столом стало тихо.

– Вам что-нибудь дала та история с мужчиной на мотоцикле? – решила сменить тему Клеманс.

– Сама толком не знаю, – пожала плечами Элиза.

Тем временем Ахмед привел Мадлен, чтобы та могла съесть десерт за общим столом. Он попытался усадить ее напротив Тео на стул, на котором только что сидела Викки, однако старушка покачала головой и ткнула дочь в спину.

– Ни единого слова. Ни единого слова о пожаре, – пробормотала Мадлен и захихикала, словно отмочив забавную шутку.

Клеманс оцепенела. Мать, конечно же, не станет выкладывать правду. Только не сейчас. Не в присутствии остальных.

Тео озадаченно посмотрел на Клеманс, и она поняла, что, в отличие от Элизы, он обратил внимание на слова Мадлен.

– Вставай! Вставай! Вставай! – твердила та, тыча дочь в спину.

Клеманс с вымученной улыбкой пересела на другой стул.

Мадлен, кинув на дочь ехидный взгляд, села на ее место и потянулась к Тео. И тот, по-прежнему не сводя с Клеманс внимательных глаз, ласково похлопал старушку по руке.

На десерт подали пахлаву из хрустящего слоеного теста с орехово-коричной начинкой в медово-лимонной глазури. Мадлен жадно съела свою порцию и тут же попросила добавки.

Когда все встали из-за стола и Надия пошла укладывать Мадлен, Клеманс отвела в сторону Элизу:

– Если хотите отдохнуть в гостиной, не стесняйтесь, чувствуйте себя как дома.

– Спасибо. С удовольствием. Нужно дать Викки возможность побыть в одиночестве.

– Вы наверняка очень тревожитесь. И из-за Флоранс тоже.

Элиза прикусила дрожащую нижнюю губу. И через секунду сказала:

– Вы правы. Во Франции на долю моей сестры и так выпало слишком много испытаний. Это просто несправедливо.

– Она рассказала мне о том, что случилось с ней во Франции. – При воспоминании о признании Флоранс холодок пробежал по спине Клеманс, которая отлично понимала, что и ее собственное признание уже не удастся отсрочить.

– Неужели? Она никогда об этом не говорит, даже с нами.

– Иногда гораздо легче открыть душу постороннему человеку.

В тот вечер Клеманс с Тео направились в ее спальню, где благодаря работающему вентилятору было намного прохладнее. Комнату окутывала темно-синяя дымка с вкраплением золотых прожилок от горевших во дворике фонарей. Клеманс лежала на кровати, застеленной хрустящим постельным бельем, в тонкой, как паутинка, ночной рубашке, наслаждаясь ощущением свежести и чистоты. Прищурившись в полумраке, она посмотрела на Тео. «Как обидно, что мы потеряли столько времени, которое могли бы провести вместе! Столько дней, месяцев, лет!» – подумала она. Сколько счастливых мгновений у них могло быть, наберись она тогда смелости выложить ему все о своем прошлом! Клеманс тут же перенеслась в настоящее. Можно ли рассказать Тео правду прямо сейчас? При одной мысли об этом она сразу почувствовала себя беззащитной и с трудом проглотила страх. Она слишком долго не решалась сделать мучительный выбор. Настало время положить конец сомнениям.

Она собралась с духом, приготовившись говорить. Возможно, в полумраке это будет чуть легче. Но тут Тео сказал:

– На тебя, моя дорогая, приятно смотреть.

Клеманс улыбнулась.

Приподняв край ночной рубашки, он пробежался рукой по обнаженному бедру Клеманс, заставив ее задрожать.

– Ты запер дверь? – спросила она.

– А-а-а… Сейчас закрою.

Он соскочил с постели, запер дверь, закрыл ставни и выключил наружный свет, отчего комната погрузилась в темноту, и присоединился к Клеманс. Он был сильным, мускулистым и при этом очень нежным. И когда он положил руку ей между бедер, она сразу расслабилась, почувствовав себя готовой. Она улыбнулась, и он, поцеловав ее в губы, сказал:

– Я так скучал по тебе. Все эти годы.

Клеманс обняла его за шею, притянув поближе к себе. Он не поддался, его пальцы медленно продвигались все выше по ее бедру. Она судорожно вздохнула, почувствовав себя ужасно беззащитной, но сдалась под его напором. От Тео терпко пахло сандалом, перцем с легкой примесью пота и ее любимого масла цветков апельсина. Это было последней мыслью Клеманс. Больше не в силах сдерживаться, она изогнулась дугой, забыв обо всем.

Когда все закончилось, Клеманс выдохнула и радостно засмеялась.

– В чем дело? – приподнявшись на локте, спросил Тео.

– Я так счастлива!

– Мне очень приятно. Даже в самые мрачные времена человеку дозволено любить.

– Давай чуть-чуть остынем. – Клеманс встала, включив прикроватную лампу и второй вентилятор.

– Господи, как шумно!

– Вентилятор дряхлый и слегка разболтанный. – Она с улыбкой посмотрела на Тео. – Совсем как мы.

– Говори за себя, – рассмеялся Тео.

Выключив вентилятор, Клеманс снова легла в постель, на сей раз под одеяло.

– Клем… – Тео наклонился к Клеманс и вгляделся в ее лицо, слегка приподняв ей голову. – У меня такое чувство, будто за ланчем что-то такое было. Ты знаешь, о чем я. Мадлен твердила о каком-то пожаре.

Клеманс тяжело вздохнула:

– Об этом нелегко говорить.

– Если хочешь, можешь мне ничего не рассказывать. Я серьезно.

Клеманс колебалась. Впрочем, рано или поздно ей придется открыться.

– Нет, я должна тебе сказать, вот только пока не знаю, с чего начать. – Клеманс отлично понимала, что ее признание может все разрушить. Тео просто встанет и уйдет, на сей раз навсегда.

– Не торопись, за нами никто не гонится, – ласково произнес он.

Она посмотрела ему в глаза – в эти нежные, теплые глаза, – и ей стало не по себе. Почти всю свою жизнь она хранила страшную тайну и теперь не решалась озвучить то, что произошло много лет назад. Ей хотелось заплакать, убежать прочь – все что угодно, лишь бы унять застрявшую в горле тревогу. Но она собралась с духом и едва слышно произнесла:

– Я убила своего отца.

– Боже мой, Клемми! – отшатнулся Тео.

– Я не сомневалась, что, узнав правду, ты сразу посмотришь на меня другими глазами.

– Но что ты пытаешься мне сказать? Это ведь был несчастный случай, да? Тот… пожар?

Клеманс крепко зажмурилась, не в силах посмотреть ему в лицо.

На следующий день после своего четырнадцатого дня рождения она впервые нашла в словаре это слово.

Отцеубийство.

Убийство собственного отца.

Она прочла множество мифов и рассказов о сыновьях, убивших своих отцов, а вот о дочерях было написано мало. Представлять себе самые жестокие способы умерщвления отца стало ее любимой фантазией. Игрой, в которую она играла. Пока через восемь лет после ее четырнадцатого дня рождения это не перестало быть игрой.

Она открыла глаза и покачала головой:

– Я хладнокровно застрелила отца. Прямо в упор.

Глава 43

Викки

Викки пыталась сосредоточиться на скрипах и шорохах в доме, но ей мешал пронзительный шум в голове: назойливый пронзительный писк, гораздо хуже, чем писк комара, жужжавшего над ухом. Хотя, возможно, это и впрямь был писк насекомого. Викки ворочалась в постели с боку на бок, чувствуя себя разгоряченной и липкой; простыни с каждой минутой становились все более влажными.

Если бы Викки не пришлось спать в одной комнате с матерью, она бы включила свет и открыла книгу или встала с постели, чтобы немного порисовать. Песня, которую бесконечно передавали по радио в Лондоне, настойчиво крутилась в голове, дополняя жужжание насекомого. В песне «I’ll Follow The Sun» группы «Битлз» была строчка о потере друга, и Викки не хотела, чтобы это постоянно звучало в мозгу, однако продолжала мурлыкать привязчивую мелодию.

И как она ни старалась, чем дольше она лежала без сна, тем сильнее становилось желание встать с постели. У нее внутри все кипело, она испытывала непреодолимый позыв что-то делать. Когда терпеть этот зуд беспокойства уже не оставалось сил, а Элиза что-то пробормотала во сне, Викки взяла фонарь и на цыпочках выскользнула из комнаты, бесшумно закрыв за собой дверь.

Освещая себе путь лучом фонаря, Викки подергала одну за другой наружные двери. Заперто. В доме стояла ужасная духота. Викки сильно вспотела и, почувствовав себя в ловушке, внезапно запаниковала. Плотный ночной воздух давил на нее сильнее, чем палящий дневной зной, переносить который было намного легче благодаря лучам яркого солнца и легкому ветерку. По крайней мере, здесь, в горах. Духота эта вызывала клаустрофобию и становилась невыносимой. Викки, отчаянно нуждавшаяся в глотке свежего воздуха, начала задыхаться. Она остановилась и прислушалась. Все крепко спали. Она прошла на кухню, где обнаружила оставленный в дверях ключ. Поспешно повернув ключ в замке, Викки отодвинула верхний и нижний засовы. Если она ненадолго выйдет на свежий воздух, ничего страшного не случится.

Она вдохнула полной грудью и осторожно переступила порог, сразу почувствовав облегчение. В саду стояла такая же жара, ни дуновения ветерка, но здесь хотя бы не было такой жуткой духоты. Шум в голове улегся. Викки сделала очередной медленный вдох, отошла на пару шагов от открытой кухонной двери, а затем посмотрела на небо. Луна, еще не полная, но уже достаточно яркая, окутала сад призрачным серебристо-синим сиянием, что придавало пейзажу слегка жутковатый вид, хотя здесь было не так страшно, как в садах вокруг заброшенных вилл в Пальмераи в ту ужасную ночь. Под ногами у Викки тихонько шуршали листья. Внезапно она услышала за спиной громкий треск. Неужели здесь кто-то есть? На сад вновь опустилась тишина, если не считать копошащихся в кустах мелких животных; девушка, казалось, видела их блестящие глаза. Когда по ее голой ноге пробежала крыса, Викки отпрянула и пришла в себя. Пожалуй, не стоило выходить в сад босиком. Ей вообще не стоило выходить в сад! Ведь здесь вполне могли водиться скорпионы. Или мог вернуться дикий кабан.

Викки повернулась, чтобы возвратиться на кухню, и в этот самый момент явственно услышала какое-то движение у себя за спиной. Причем на сей раз там было нечто гораздо более крупное, нежели обычная крыса. Викки собралась было крикнуть, но внезапно сильная мужская рука зажала ей рот, а другая рука обхватила сзади за талию.

– Только пикнешь – и я перережу тебе горло!

Викки узнала этот голос.

Несмотря на то что мужчина сжимал ее как в тисках, она попыталась кричать, но не смогла выдавить ни звука – от ужаса пересохло во рту. Ну вот и все. Патрис Калье в конце концов до нее добрался. Как она и боялась.

Он заткнул ей рот носовым платком или, возможно, тряпкой, а сверху затянул чем-то вроде шарфа. Почувствовав на шее холодное острие ножа, Викки представила, как он перережет ей горло. Увидела свою кровь, хлещущую на стену алой струей. Почувствовала, как без чувств падает на землю. Она не хотела умирать. Она совсем, совсем не хотела умирать.

Ей послышался какой-то шум внутри. А может, снаружи. Трудно сказать. Стук в висках искажал все звуки. Патрис начал торопливо пробираться по дому, толкая перед собой Викки, и остановился в главном коридоре.

– Мы немного подождем здесь, – прошипел он.

Викки жалобно заскулила, теряя сознание, и внезапно все кругом перестало казаться реальным. В голове, в глазах, в мозгу, во рту извивались змеи – змеи с раздвоенным красным жалом. Неужели Патрис именно это сделал с Беа? Пригрозил ей ножом. Свел ее с ума. А потом убил.

Викки задыхалась, ее прошиб холодный пот, она затряслась. Маман, спаси меня, ради бога! Пожалуйста, положи конец этому ужасу! Я сделаю для тебя что угодно. Я больше никогда не стану с тобой ссориться. Я перестану быть такой эгоисткой. И никогда не буду завидовать или вредничать.

– Ни звука! – нарушив ход ее мыслей, скомандовал Патрис, после чего, убедившись, что в доме тихо и больше никто не проснулся, приказал отвести его к спальне Клеманс. – И даже не вздумай обмануть меня!

Слишком напуганная, чтобы ослушаться, Викки сделала все, как он велел.

Возле двери спальни Клеманс он приказал повернуть дверную ручку. Дверь оказалась запертой.

– Постучи. Скажи, что это ты. – Патрис слегка ослабил шарф, придерживавший кляп у нее во рту.

– Это я, Викки, – промямлила она, и Патрис снова затянул шарф.

Услышав звук поворачиваемого в замке ключа, Викки с шумом распахнула босой ногой дверь в надежде хоть как-то предупредить бабушку.

Клеманс стояла в дверном проеме бледная как полотно, в одной белой ночной рубашке, с фонарем в руке. Викки стало еще страшнее. Где Тео? Неужели его здесь нет?

– Нам нужно поговорить! – прорычал Патрис, втолкнув Викки в комнату.

Когда они оказались в комнате, Викки обнаружила, что Тео действительно там нет. Что заставило его встать с кровати? А может, он просто спит в другом месте?

– Что ж, весьма неожиданно. – Голос Клеманс казался холодным и внешне спокойным.

– Ты думаешь, я не знаю, что произошло в Касабланке? – произнес Патрис. – Думаешь, я не в курсе, что ты сделала?

– Когда меня будят посреди ночи, я вообще ни о чем не думаю.

– Тогда сейчас, пожалуй, самое время.

– Патрис, что тебе от меня нужно? – Клеманс по-прежнему демонстрировала потрясающее самообладание, если, конечно, это не было мастерской игрой.

– Я уже говорил тебе. Я хочу получить то, что принадлежит мне по праву. – Патрис сделал театральную паузу. – Прямо сейчас, если ты, конечно, не возражаешь!

Клеманс смерила его холодным взглядом:

– Допустим, я дам тебе то, что ты хочешь, но тогда я, естественно, рассчитываю получить кое-что взамен.

– И?..

– Ты должен сказать нам, где сейчас Беатрис.

– Откуда мне знать?

Он хороший актер, подумала Викки, удивленная тем, что еще способна думать, несмотря на приставленный к горлу нож. Патрис говорил так, будто был искренне удивлен.

– Ой, да брось, Патрис! – воскликнула Клеманс.

– Давай вернемся к нашему делу. Мне нужна золотая шкатулка и ее содержимое. Прямо сейчас.

– Но зачем? Зачем она тебе вдруг понадобилась?

– Я покидаю Марокко. И продажа шкатулки позволит получить неплохой капитал.

– Неужели опять впутался в неприглядную историю? – Клеманс повернулась к прикроватной тумбочке, поставила на нее фонарь и, сев на кровать, выдвинула верхний ящик. – Очень хорошо, я тебя услышала.

Комната внезапно поплыла у Викки перед глазами, она жалобно всхлипнула, преодолевая тошноту и полуобморочное состояние. Все вокруг кренилось, ломалось, распадалось на куски, безумный страх сгибал и корежил все тело. Если Патрис получит желаемое, уйдет ли он по-хорошему? Или он все-таки убьет их с Клеманс?

Но тут Клеманс резко повернулась. События начали разворачиваться с невероятной быстротой. Викки увидела у бабушки пистолет. И уже через секунду та подняла руку. Прозвучал выстрел, настолько громкий, что Викки не сразу поняла, в чем дело. Патрис с криком рухнул на пол, невольно отпустив заложницу. Еще не отдавая себе отчета, что стала свободной, она безучастно смотрела, как он корчится на полу. Но, увидев выпавший из его руки нож, кинулась к двери.

Клеманс застыла над Патрисом, по-прежнему с пистолетом в руке.

– Если у тебя такая отличная память на дела давно минувших дней, то мог бы вспомнить, что я прекрасно стреляю.

Патрис лежал на полу, громко стонал от боли и при этом пытался отыскать глазами нож.

– Даже и не думай! – Она ногой отшвырнула нож в сторону. – Только шевельнись – и я прострелю тебе второе колено.

Похоже, Клеманс получала настоящее удовольствие от происходящего, и Викки поняла, что при желании бабушка могла спокойно застрелить Патриса.

Дверь распахнулась, и, чуть не сбив Викки с ног, в комнату сломя голову вбежал Тео.

– Что, черт возьми, у вас происходит?! – Он посмотрел на корчившегося на полу Патриса. – Клем?..

– Я не собиралась его убивать, – невозмутимо сказала Клеманс. – Всего лишь прострелила ему ногу. Ты не мог бы вынуть у Викки кляп изо рта? А еще убери, пожалуйста, нож и попроси у Ахмеда веревку – связать этого ублюдка.

Освободившись от кляпа, Викки упала на колени, и ее вырвало. Клеманс помогла внучке подняться и направила в ванную комнату. Там Викки снова вырвало, после чего она сполоснула лицо и посмотрела на свое отражение в зеркале. Лицо ее было белым как мел. Вернувшись в спальню, она увидела, что Тео вместе с Ахмедом связывают запястья и щиколотки Патриса. Тот был смертельно бледным и весь в крови. Когда-нибудь я расскажу об этом своим внукам. Я расскажу им, как моя бабушка остановила преступника, собиравшегося меня убить.

Разорвав пополам наволочку, Клеманс наложила жгут над коленом кричавшего от боли Патриса. Затем принесла из ванной аптечку и перевязала рану.

– В больницу! – стонал Патрис. – Мне нужно в больницу.

– Только после того, как ты скажешь, что сделал с Беатрис! – отрезала Клеманс.

– Я ее в глаза не видел.

Клеманс тяжело вздохнула:

– Что ж, будь по-твоему. Тео, ты как хочешь, а нам с Викки не помешало бы выпить кофе. Может, пройдем на кухню? – Она двинулась к двери.

– Клянусь! – скривившись от боли, воскликнул Патрис. – Клянусь, я не видел ее!

– Викки, пойдем выпьем кофе. Тебе сразу станет легче. Тео, проводи нас.

– Клянусь жизнью своего отца! – умолял Патрис.

Уже возле самой двери Клеманс, обернувшись к Патрису, невозмутимо произнесла:

– Патрис, твой отец давно умер.

– Ты разве не видишь, что я истекаю кровью?

– Артерия не задета.

– Клеманс!

– Скажи нам, где девушка. Ради ее родителей. И я тебе помогу.

– Я действительно не знаю. Пожалуйста, я тебя умоляю!

– Джимми вас тоже умолял, – проронила стоявшая у двери Викки.

Когда они покинули комнату и остановились в коридоре, Патрис начал отчаянно звать на помощь.

– Тео, а ты как думаешь? – тихо спросила Клеманс.

Тео, явно потрясенный завидным хладнокровием Клеманс, лишь покачал головой:

– Трудно сказать. Может, он действительно не знает, где Беатрис.

– Полагаю, нам все же придется отвезти его в больницу.

– Да. Мы с Ахмедом можем спустить его с горы на муле, а там перенести в джип. Это самое большее, что мы можем для него сделать. Полиция будет спрашивать, что случилось. Они наверняка допросят вас обеих, – заявил Тео.

Клеманс вздохнула, начиная терять выдержку:

– Только сперва дай ему немного бренди.

Викки с Клеманс прошли на кухню за кофе, и уже несколько минут спустя, когда заря еще только начала заниматься, они сидели на кушетке на террасе и смотрели, как мужчины несли безбожно чертыхавшегося Патриса. При виде этого жестокого убийцы, связанного по рукам и ногам, которого, точно куль с мукой, взвалили на спину мула, Викки почувствовала, что у нее задергался мускул на подбородке. И когда мужчины начали спуск по тропе, они услышали, как Патрис выкрикивает угрозы в адрес Клеманс:

– Ты за это поплатишься, сука! Я до тебя доберусь!

– Заткни свой поганый рот, Патрис! – велел ему Тео. – А не то мы сбросим тебя со склона горы. Здесь водятся чудесные хищные птицы. Соколы, орлы, ястребы, грифы. И все они большие любители полакомиться глазными яблоками.

Патрис, лежавший на животе, свесив голову на корпус мула, выглядел настолько нелепо, что Викки не выдержала и хихикнула, а потом громко расхохоталась. Ее рассмешили эти бессильные угрозы отомстить.

Оправившись от страха и шока, Викки была настолько счастлива своей вновь обретенной свободой, что на нее вдруг накатило сумасшедшее веселье. Судорожно вздохнув, она, к немалому удивлению Клеманс, начала неудержимо смеяться – хохотать до слез, согнувшись пополам и держась за бока, не в силах остановиться. Но, когда на террасе появилась Элиза с исказившимся от ужаса лицом, истерический смех тут же перешел в неукротимые рыдания, и Викки, спотыкаясь и падая, кинулась к матери.

– Я слышала выстрел, – дрожащим голосом сказала Элиза. – Я не знала, где вас искать, пока Ахмед не объяснил, что случилось. Он велел мне оставаться на месте, пока все не закончится.

С этими словами она протянула к дочери руки.

– Простите, – всхлипнула Викки. – Простите, что навлекла на вас всех столько неприятностей.

Глава 44

Клеманс

Клеманс с Тео так и не успели толком поговорить о ее ужасном признании. И вот теперь, когда он уехал, она не знала, вернется он или нет. Она то и дело вспоминала его потрясенное лицо, и всякий раз кровь застывала у нее в жилах. Она закрыла глаза, мысленно вернувшись в тот ужасный момент, когда произнесла сакраментальное: «Я хладнокровно застрелила отца. Прямо в упор».

Тео закрыл ладонью рот, изумленно моргая, и Клеманс увидела ужас в его глазах.

– Ты убила своего отца?

– Тебя это шокировало.

– Боже правый! Я сам толком не понимаю, что сейчас чувствую.

– Тебя это шокировало, – повторила она, глотая слезы. – Естественно, шокировало. От такого любой был бы в шоке.

Он застонал и сел на кровати, схватившись за голову.

– Скажи что-нибудь. Умоляю, скажи что-нибудь! – Она видела, что он пытается найти нужные слова и не может найти.

Он сделал глубокий вдох и сказал, обращаясь скорее к себе, нежели к ней:

– Я потрясен. Я просто не знаю, что тут можно сказать.

Она смахнула слезы.

Он отвернулся от нее, но через пару минут посмотрел ей в глаза, и на его лице было столько муки, что у Клеманс защемило сердце.

– Я лягу спать на диване, – сказал он.

– Тео…

Он предупреждающе поднял руку:

– Я должен побыть в одиночестве, чтобы переварить то, что ты мне сказала.

Он встал с постели, включил свет и, в мертвой тишине взяв свою одежду, вышел из спальни.

Тео был хорошим человеком. Она это знала. Но появится ли у нее хоть когда-нибудь возможность объяснить ему, почему она это сделала?

Поздно утром к Клеманс приехали двое незнакомых полицейских. Когда она предложила провести их в кабинет, где они могли бы спокойно сесть и выпить кофе, тот из них, что был повнушительнее, бросил на нее суровый взгляд.

– Если не возражаете, мы постоим здесь, – сказал он без тени улыбки.

– А как насчет кофе?

Полицейский, явно старший по званию, молча покачал головой.

У второго полицейского были светлые прозрачные глаза, которые, казалось, смотрели сквозь Клеманс. Он-то и попросил объяснить как можно точнее, что конкретно здесь произошло, что она и сделала.

– Значит, стреляли именно вы?

– Я вам только что это сказала.

– А как насчет вашей внучки? Той самой, которую, как вы утверждаете, Калье взял в заложницы, – уточнил другой полицейский.

– Я ничего не утверждаю. А просто рассказываю, что конкретно у нас произошло, – ощетинилась Клеманс.

Пропустив ее замечание мимо ушей, полицейский спросил:

– Она еще здесь?

– Конечно. Патрис Калье заткнул ей рот кляпом и приставил к горлу нож. Она испытала ужасный шок.

– Мы хотели бы с ней поговорить. Чтобы подтвердить ваш рассказ.

– Она сейчас спит. А нельзя ли просто поверить мне на слово? И, кроме того, тут есть и другие свидетели.

Полицейский упрямо покачал головой:

– Позовите, пожалуйста, девушку.

Клеманс, раздосадованная, развернулась и через пару минут привела заспанную Викки, в банном халате поверх ночной рубашки.

Полицейский попросил Викки рассказать все с самого начала. Когда она, закончив, снова замолчала, он спросил:

– И вам больше нечего добавить? – (Викки покачала головой.) – А с какой целью Петье заявился сюда?

– Он считает, у меня есть нечто, что было завещано ему, – ответила Клеманс.

– А вы?

– Ну конечно нет. Он сумасшедший, причем чрезвычайно опасный.

Слава богу, что Викки не упомянула об убийстве Джимми!

– Пропавшая Беатрис Джексон – кузина Виктории, – сказала Клеманс. – Вы, случайно, не в курсе, есть ли хоть какие-нибудь подвижки после недавнего брифинга для прессы?

Полицейский покачал головой и, уже не скрывая своего желания поскорее со всем этим покончить, попятился к тропе:

– Благодарю вас. Пожалуй, на этом все.

– Но что случилось с Калье?

– Он в больнице, но под арестом. Мы сейчас допрашиваем двоих мужчин, которые привезли его в Марракеш.

С этими словами полицейский в сопровождении напарника размашисто зашагал прочь.

Викки бессильно опустилась на стул:

– Скажите, у Ахмеда и Тео не будет неприятностей?

– Уверена, что не будет. Почему бы тебе не вернуться в постель? – предложила внучке Клеманс, мысленно задавая себе вопрос: как Ахмед с Тео справятся с допросом?

– Сейчас лягу. Мне кажется, будто меня переехал грузовик.

– Тебе непременно нужно отдохнуть. Не стоит недооценивать воздействие экстремальной ситуации на организм. Я принесу тебе чего-нибудь прохладительного.

Викки поднялась и сделала пару шагов к двери, но затем повернулась и порывисто бросилась Клеманс на шею, почувствовав, в каком напряжении находится бабушка.

Викки спала как убитая. Тео так и не вернулся. Ни Клеманс, ни Элизе не хотелось есть. Слишком жарко для ланча. Клеманс предложила гостье мятного чая, и женщины, уставшие от разговоров о Патрисе и спекуляций на тему, где сейчас могут быть Элен с Этьеном, попытались расслабиться в гостиной. Несмотря на закрытые ставни, в комнате было так душно, что казалось, будто жара высасывает все жизненные соки. Клеманс обмахивалась рукой, подумывая о холодной ванне и мысленно постоянно возвращаясь к Тео. Она по-прежнему не знала, вернется он или нет, однако, пока они ждали новостей о Беа, у нее были связаны руки. У Клеманс сейчас очень много чего лежало на душе, но, по крайней мере, она знала, с чего начать разговор с Элизой, и, собравшись с духом, сбивчиво сказала:

– Когда вы рассказали, как погиб Виктор, я будто… будто узнала, что какая-то часть меня тоже умерла. Хотя я, конечно, не имею права на подобные чувства.

– Если речь идет о людях, которых мы любим, не существует «правых» и «виноватых». Случись что-то плохое с Викки, я чувствовала бы себя точно так же. С тех пор как я узнала, что она дала показания по поводу убийства друга, я постоянно боюсь за ее жизнь, – проговорила Элиза.

– Понимаю. Я тоже. Патрис оказался даже страшнее, чем я считала.

– Вы что, знали его раньше?

– Да.

– Вы обещали рассказать о том, что с вами случилось, – напомнила Элиза. – Патрис имел к этому отношение?

– В общем-то нет. Вы, наверное, хотите спросить, почему я не уехала с Жаком и Виктором?

– Да.

– Я действительно обещала вам объяснить. Начнем с того, что мы жили во времена колониального правления Франции. Тогда для французов существовали привилегии и все было совсем не так, как сейчас.

У Элизы округлились глаза.

– Продолжайте.

– Ну… – Клеманс запнулась.

Дверь отворилась, и Надия внесла в гостиную поднос с серебряным кувшином мятного чая, сахарницей и двумя красивыми чайными стаканами в филигранных серебряных подстаканниках. Осторожно поставив все это на маленький боковой столик, Надия улыбнулась и покинула комнату.

– Очень хорошая девушка, – заметила Клеманс, наливая чай. – Сахар добавьте сами, по своему вкусу. – Элиза положила одну чайную ложку, и Клеманс, посмотрев на гостью, сказала: – Даже не представляю, что бы я делала без Надии и ее брата Ахмеда. Они для меня совсем как семья… Итак, на чем я остановилась?

– На привилегиях для французов.

– Вы могли бы сказать, что я живу здесь благодаря этой привилегии. – Клеманс криво улыбнулась. – Я родилась в тысяча восемьсот девяносто втором году и росла в феодальном мире, где мой отец был, откровенно говоря, деспотом. А мы, я и моя мать, были всего-навсего движимым имуществом. Но, когда он умер, мне достались его деньги.

Склонив голову набок, Элиза смотрела на Клеманс и внимательно слушала.

На секунду Клеманс задумалась, вспоминая отца. Это был человек, искренне считавший, что он вправе делать что угодно и с кем угодно. Человек, высокомерие которого равнялось его огромному состоянию. Человек, бывший доверенным советником султана Марокко. Человек, ради забавы постепенно разрушивший ее, Клеманс, уверенность в себе. И пока она все это вспоминала, порывистый ветер вдруг потревожил незаживающие раны.

– Он и другие французские поселенцы наряду с их сторонниками во Франции пытались помешать независимости Марокко и всегда смотрели на марокканцев сверху вниз. Поэтому мне приходилось скрывать свою дружбу с полукровкой Жаком, сыном отцовского шофера.

В ответ Элиза не произнесла ни слова.

Клеманс посмотрела на Элизу. Интересно, это игра воображения или Элиза снова ее осуждает? Через секунду Клеманс закрыла глаза и продолжила говорить, скорее себе самой:

– Отец полностью уничтожил мою мать как личность. Нет ничего удивительного в том, что со временем она потеряла рассудок. Он был жестоким, ненавидел женщин. Ума не приложу, почему ему так нравилось контролировать жену, унижая ее.

– Но он наверняка не мог ненавидеть вас, свою дочь, – заметила Элиза.

Клеманс горько рассмеялась:

– О да, он меня ненавидел.

– А у вас были братья или сестры?

– Нет. Не говоря уже о том, что мать специально скатывалась вниз по нашей огромной мраморной лестнице, она делала все возможное, чтобы избежать новых беременностей.

– Она отказывалась рожать детей, чтобы они потом не страдали, так же как вы. Я права?

– Абсолютно.

– Тогда в чем же дело? Почему вы не уехали во Францию с Виктором и Жаком? С вашим ребенком и его отцом?

– Жаку ради собственной безопасности следовало побыстрее увезти Виктора, а я была… я была… Полагаю, после родов я была, как вы выразились бы, недееспособной. И не забудьте, шел тысяча девятьсот четырнадцатый год, началась Первая мировая война. А что в таких обстоятельствах могла сделать двадцатидвухлетняя незамужняя женщина без средств к существованию? Если бы я сумела найти способ последовать за Жаком, отец наверняка захотел бы меня вернуть и послал бы за мной своих людей. Он хотел видеть меня дома. В любом случае я не желала подвергать Виктора опасности. И сделала это ради его же блага. Мы с матерью заключили соглашение, и я должна была соблюдать свою часть договора.

– Ничего не понимаю.

– Это все сложно. Дело в том, что… – Клеманс не успела закончить фразу, так как дверь гостиной внезапно распахнулась.

– Элен?! – Увидев сестру, Элиза вскочила.

– Беа! Мы нашли Беа! – срывающимся голосом произнесла Элен. – Мы нашли ее!

Элиза, судорожно хватая ртом воздух, спросила:

– Она?..

– Она жива. Жива!

Элиза уставилась на сестру, затем громко всхлипнула, и по ее щекам покатились крупные слезы облегчения.

Сестры обнялись.

– Боже мой! Поверить не могу! – твердила Элиза, смахивая слезы. – Поверить не могу! Она не ранена?

– Перелом лодыжки. Именно поэтому она не смогла выбраться из того места, куда свалилась. Хотя не исключено, что у нее есть какие-то внутренние повреждения.

Сестры разомкнули объятия и остались стоять, улыбаясь друг другу сквозь слезы.

– А Джек и Флоранс знают? – спохватилась Элиза.

– Мы об этом уже позаботились.

– Где вы ее нашли?

– Первую ночь мы провели в старой хижине, трещавшей под порывами этого сумасшедшего ветра, а ближе к вечеру следующего дня местный пастух, искавший в горах пропавшую овцу, нашел Беа, а потом – и нас. Он привел нас туда, куда, должно быть, упала Беатрис. Даже страшно представить, что ей пришлось пережить, но, к счастью, там было темно и сыро. Что спасло бедняжку от жары и ветра. Рядом протекал узенький ручеек, и это, вероятно, спасло Беа жизнь.

– Боже мой! Боже мой! – запричитала Элиза.

– Пастух привел из деревни людей, и они, соорудив самодельные носилки, вытащили Беатрис, отнесли ее в хижину. И уже там я разорвала свою рубашку и перевязала Беа сломанную лодыжку.

– Поверить не могу!

– Было слишком темно, чтобы идти назад, поэтому мы остались в хижине на ночь.

– А Беатрис в сознании?

– Более-менее. Она была не в состоянии есть, но, когда приходила в себя, могла выпить немного воды. А еще я дала ей болеутоляющие таблетки, которые всегда ношу с собой в горы. Утром мы отнесли ее в деревню неподалеку отсюда. Один местный парень, немного говоривший по-французски, отправился на мотоцикле в Марракеш, чтобы предупредить полицию, вызвать «скорую помощь» и известить Джека с Флоранс. Потом Беа посадили в грузовик, и уже другой парень повез ее навстречу «скорой».

– Слава богу!

– Еще немного – и она уже будет на пути в больницу. Ее сопровождает Этьен, а он хорошо знает, что делать. Мне, конечно, следовало поехать с ними, но уж очень хотелось первой сообщить вам радостные новости.

– Так что с ней все же случилось?

Элен покачала головой:

– Парень, говоривший по-французски, что-то бормотал насчет развалин старого донжона.

– Вы хотите сказать, что пастух нашел ее в развалинах? – шагнув вперед, с удивлением спросила Клеманс.

– Полагаю, что да.

– Судя по всему, это руины касбы Телуэт, некогда принадлежавшей последнему паше, местному военачальнику. Но что там делала Беа?

– Никто не знает.

– Может, я пока пойду разбужу Викки? – спросила Клеманс. – Она наверняка в числе первых захочет навестить Беа.

– Спасибо, – сказала Элиза, но тут же поспешила к двери. – Думаю, мне лучше сделать это самой.

– Оставайтесь с сестрой. Я приведу Викки.

Глава 45

Викки

Викки, продолжавшая крепко спать, услышала голос бабушки, звавшей ее по имени, однако не могла вырваться из цепких объятий сна. Викки снилось, что за ней гонятся волки. Снилось, что она находится очень высоко в заснеженных горах и пытается убежать от волков, которые преградили ей путь, но падает и скользит по обледенелым камням, проваливаясь в глубокий снег.

– А-а-а… – удивленно протянула Викки. – Это вы.

– Викки, я должна кое-что тебе сказать. – Клеманс стиснула руку внучки, всмотревшись в ее лицо ясными ореховыми глазами. – Нашли Беа. Она жива.

Викки села на кровати, сон как рукой сняло.

– Боже мой! Где ее нашли?

– Элен нашла ее выше в горах. Сейчас ее уже везут в больницу. Она была в полубессознательном состоянии, но сумела выпить немного воды. К сожалению, больше нам ничего не известно.

– Это дело рук Патриса?

– Пока непонятно.

– А где моя мама?

– В гостиной вместе с твоей тетей Элен.

Викки встала. От невероятного облегчения у нее кружилась голова. Она надела халат, и, взглянув в зеркало, увидела свои глаза – огромные и воспаленные, особенно на фоне бескровного лица.

– Маман! Разве это не чудесно?! – подбежав к матери и схватив ее за руки, воскликнула Викки. – Нам нужно прямо сейчас поехать в Марракеш навестить Беа.

Элиза открыла было рот, однако ее опередила Элен:

– Твоя кузина сильно обезвожена, и мы пока не знаем степень остальных повреждений. Прямо сейчас к ней вряд ли пустят кого-нибудь, кроме ближайших родственников.

– Но мне необходимо поехать! – нахмурилась Викки. – Вы должны это понять. У меня особый случай. Как-никак она пострадала по моей вине. Мне не стоило приглашать ее в Марокко. И я… я…

– Давай подождем денек-другой, – не обращая внимания на протесты племянницы, безапелляционно заявила Элен.

Викки упрямо покачала головой:

– Но я должна знать, что с ней все в порядке. Это я подвергла ее опасности. Я! – В голосе Викки слышались истеричные нотки.

– Никто из нас еще не знает, в каком она состоянии, – сказала Элен и в своей раздражающей спокойной манере добавила: – Мы должны подождать, пока врачи не сделают свое заключение.

– Но вы ведь медсестра! – выпалила Вика. – Разве вы не можете это определить?

– Я сделала, что могла, но у нее могут быть внутренние повреждения, а гипотермию или обезвоживание организма очень трудно определить.

Викки собралась было снова возразить, однако в их диалог вмешалась Элиза:

– По-моему, так будет лучше, chérie. Мы обязаны в первую очередь думать о Флоранс с Джеком. Нужно дать им время прийти в себя.

– Элен, вы наверняка чувствуете себя ужасно измученной. – Клеманс решила сменить тему.

Элен с улыбкой оглядела свои заляпанные грязью брюки и пыльные башмаки:

– И жутко грязной.

– Честно говоря, вид у тебя дерьмовый, – заметила Элиза, и сестры дружно рассмеялись, слегка опьяневшие от радостных новостей. – Когда ты примешь душ…

– А еще высплюсь!

– Нам нужно будет многое наверстать, – продолжила Элиза. – Что всем пойдет только на пользу. Да, Викки?

Викки хотелось орать, и она сердито стиснула зубы. Никто не хотел ее слушать. Она сделала несколько глубоких вдохов в напрасной попытке успокоиться. Но, увидев ласковую улыбку Клеманс, почувствовала, как вся злость моментально испарилась. В горле тут же возник предательский ком, а на глаза навернулись слезы.

– Мне не следовало отпускать Беа, – тяжело сглотнув, сказала Викки. – Нам нужно было держаться вместе.

– Дорогая, – Элиза обняла дочь за плечи, – ты не могла этого знать.

– Задним умом все крепки, – сухо заметила Элен. – Ты поступила так, как в тот момент считала оптимальным.

– Выше голову! – добавила Клеманс. – Если Ахмед с Тео вскоре вернутся на джипе, мы сможем поехать туда завтра.

– А если нет?

– Тогда через день. Ну а теперь нам всем нужно выпить кофе и хорошенько поесть.

Поняв, что бессмысленно зацикливаться на встрече с Беа и что бабушка предложила оптимальный вариант, Викки тяжело вздохнула.

– Как выразительно! – Клеманс протянула внучке руку.

Викки с благодарностью взяла предложенную ей руку, вспоминая, как по приезде в Марракеш пыталась убедить себя в своей неуязвимости и как гордилась тем, что никогда не была плаксой. И вот пожалуйста! Нервная и тревожная. Постоянно на грани слез. Ну ладно! Просто нужно дождаться завтрашнего дня, а до завтра ничего страшного уж точно не произойдет.

Глава 46

Клеманс

Когда Тео вернулся, у Клеманс словно камень с души свалился. Она бросилась ему навстречу, чтобы крепко обнять. Тео неуверенно улыбнулся, и это подарило ей слабый лучик надежды. Тео, Ахмед и Этьен встречались с Джеком, и тот сообщил, что Беа еще не полностью пришла в сознание. Временами она понимала, что находится в больнице, а временами начинала бредить, бормоча что-то о мужчине на мотоцикле. Однако полиция, повинуясь врачебному запрету, ее еще не допрашивала.

В тот вечер сразу после ужина, когда остальные собрались в гостиной, Клеманс отвела Тео в сторону для решительного разговора, что потребовало от нее определенного мужества. Но если они не поговорят прямо сейчас, то, скорее всего, уже никогда этого не сделают. Викки весь день казалась неестественно притихшей, покрасневшие глаза были печальны, она находилась в диком напряжении. Клеманс переживала из-за этого, но, поскольку ее собственная роль в драматических событиях с Беа уже была почти сыграна, она понимала, что пришло время поведать Тео конец своей печальной истории.

– А как насчет Мадлен? – проследовав за Клеманс к двери, спросил Тео.

– Она не ляжет спать, пока я не приду, хотя прямо сейчас Надия о ней позаботится.

Клеманс провела Тео в кабинет:

– У меня здесь есть бренди. Точнее, арманьяк.

Они устроились друг против друга в мягких кожаных креслах, между которыми стоял кофейный столик, инкрустированный перламутром и слоновой костью. Несмотря на внутреннюю дрожь, Клеманс понимала, что умрет, если не найдет способа открыться Тео. Как ни страшилась она демонов прошлого, как ни стремилась от них убежать, они в конце концов явились за ней.

– Бренди в нижнем ящике письменного стола. Угощайся. – (Тео открыл ящик и, увидев бутылку, удивленно поднял брови.) – Мой лучший арманьяк «Де Монталь».

Он налил себе бренди и сел на место.

Клеманс сделала глубокий вдох и внимательно посмотрела на Тео, однако так и не смогла разгадать его мысли. Ей хотелось сказать: «Это по-прежнему я. Я по-прежнему твоя Клеманс». Хотя, возможно, теперь он смотрит на нее другими глазами. Он казался настороженным, неуравновешенным. Непохожим на себя. Клеманс тошнило, тошнило от себя самой и от того, что она совершила.

– Я хочу рассказать тебе… действительно хочу. – Она на секунду остановилась и закрыла глаза, чтобы унять разгулявшиеся нервы. – Но не знаю, с чего начать.

Лицо Тео было мрачным, встревоженным.

– Нет никакой спешки.

В кабинете повисла тяжелая тишина. Клеманс мысленно представила шум ветра, представила себя бегущей, раскинув руки, в сторону горы. Навстречу свободе.

Посмотрев на свои руки, она принялась ковырять заусеницу. Она никогда не будет свободной, сейчас хотя бы может сделать первый шаг, рассказав Тео всю правду, а там будь что будет.

– Что ж… Полагаю, лучший способ начать – признаться, что Жак не является отцом моего сына Виктора.

Тео явно удивился и, чтобы дать Клеманс передышку, сделал глоток бренди.

Она посмотрела в темноту за окном, потерла напряженные плечи. Никто и не обещал, что будет легко, однако все оказалось даже сложнее, чем она думала. В глубине души ей хотелось бежать.

– Пожалуйста, не суди меня строго, – сказала она.

– Попробую, – слабо улыбнулся он.

Несколько секунд Клеманс не могла говорить, на нее обрушился такой шквал эмоций, что казалось, она вот-вот потеряет сознание.

– На, глотни, – увидев ее смятение, предложил Тео.

Она послушалась Тео и вернула ему стакан. В голове невольно всплыло воспоминание о том темном мире, откуда она пыталась сбежать, и о чудовищном зле, которое причинил ей отец. И у нее вдруг вырвались злобные слова, которые она столько лет сдерживала:

– Ты прочитал мое письмо и теперь знаешь, что случилось на мое четырнадцатилетие. Но тот день не был последним, когда отец посещал мою спальню. – Тео побледнел и в ужасе закрыл рот рукой, а Клеманс, преодолевая болезненные спазмы в животе, продолжила: – Это продолжалось целых семь лет. Иногда в моей спальне. Иногда в его кабинете. – Ее звенящий голос, натянутый как струна, казался чужим. – Он снял засовы с дверей моей комнаты, так что я не могла запереться, и, как я узнала позже, он кормил мою мать снотворным, тем не менее она слышала мои крики. Все происходило в те дни, когда у слуг был выходной. Конечно, не каждую неделю, хотя они в любом случае не стали бы вмешиваться. Он их до смерти запугал.

Тео сидел, прижав сжатые кулаки к глазам.

– Через какое-то время я научилась с этим жить или, точнее, отстраняться от действительности, когда все это происходило. Отделяться от своего тела. Ставить барьер. Все шло своим чередом, по крайней мере до определенного момента. Но потом… потом я забеременела.

Тео открыл глаза и уставился на Клеманс, постепенно осознавая услышанное.

– Боже правый!

– Да, – тихо произнесла Клеманс. – Виктор – ребенок моего отца.

Клеманс раскачивалась взад-вперед в кресле, обхватив руками поникшую голову. Что скажет Тео? Что тут вообще можно сказать? Воздух, казалось, застыл в мучительной тишине комнаты. Клеманс предвидела, что, как только это озвучит, прошлое станет реальным. Осязаемым. Материальным. От жгучего стыда горели щеки. От отвращения. От страха. От беспомощности. Она так долго ненавидела себя. Ненавидела отца всеми фибрами души. Буквально после каждого его визита ее выворачивало, снова и снова, пока внутри не оставалось ничего, кроме дикого отвращения к себе. Острая боль внезапно пронзила тело, когда все то, что Клеманс пыталась скрыть, воскреснув, возникло перед глазами. Все то, что она столько лет подавляла в себе, с новой силой обрушилось на нее, и теперь ей хотелось дать выход накопившемуся гневу и былым страхам.

Тео продолжал молчать.

Клеманс зажмурилась, перевела дух и снова подняла глаза:

– Он был мерзавцем, но, несмотря ни на что, я любила свое дитя. – Тео собрался было возразить, но Клеманс остановила его взмахом руки. – Виктор тут ни при чем, – продолжила она дрогнувшим голосом. – Ведь он был всего-навсего невинным младенцем.

Тео вскочил с места и принялся мерить шагами комнату, снова и снова ударяя кулаком в раскрытую ладонь, его красивое лицо окаменело от гнева.

– Ублюдок! Поганый ублюдок!

Дождавшись, когда Тео успокоится, Клеманс сказала:

– Я не хотела, чтобы Виктор когда-нибудь обнаружил, что его дед одновременно является и его отцом, что он родился в результате инцеста… и изнасилования.

Клеманс закрыла глаза и невольно перенеслась в прошлое, что, собственно, было неизбежно. Она снова оказалась в своей девичьей спальне с розовыми занавесками в цветочек – крупными пионами и мелкими белыми розочками с зелеными листочками – и со стенами, обклеенными обоями с желтыми и белыми маргаритками. Единственное окно было, конечно, закрыто. И она, одинокая, ничего не понимающая после первого раза, когда это произошло. И отец, придавивший ее тяжестью своего тела, закрывший ей рот кулаком, с холодной улыбкой велевший перестать сопротивляться и быть хорошей девочкой, а иначе ее матери не поздоровится. В следующий раз мы сбросим ее в колодец. Все произошло вскоре после того, как Клеманс заставили наблюдать за тем, как мать выпороли у колодца во дворе, и слова отца не могли не пугать. В следующий раз… Когда Клеманс заплакала, отец ударил ее по лицу, назвав неблагодарной потаскухой. Она совершенно не переносила боли. Тогда она еще не научилась ставить барьер и буквально оцепенела, когда он, взгромоздившись на нее, пыхтел и сопел до тех пор, пока гнусный акт не закончился.

– Значит, ты именно это не смогла мне тогда рассказать? – вторгнувшись в ужасные воспоминания Клеманс, спросил Тео охрипшим от стресса голосом.

– Да. – Она была благодарна Тео за то, что вернул ее в настоящее. – Я не могла об этом говорить. Ни с кем. Слова воскресили бы… Короче, я просто хотела забыть. Но, само собой, не смогла.

Тео резко выдохнул:

– Так ты поэтому убила своего отца?

Заглянув в его страдальческие глаза, Клеманс поняла, что он был на грани слез.

– Мне всегда хотелось это сделать, но я боялась, – спокойно продолжила Клеманс. – Пока моя мать…

Но Тео внезапно низко опустил голову, и Клеманс остановилась. Она видела, как вздымаются и опускаются его плечи. Через пару минут он, полностью овладев собой, поднял глаза и взял Клеманс за руку:

– Прости. От меня сейчас мало проку, да? Мне… очень трудно все это переварить. Но, ради всего святого, что заставляло его это делать?!

– Он делал это, потому что мог. Сила и власть. Только и всего.

– Ну а твоя мать?

– Она ненавидела его не меньше, чем я. Но до смерти его боялась. Точно так же, как я. – Клеманс пожала плечами, понимая, что обрушила на Тео слишком много негатива. – В любом случае я чуть было не… призналась Элизе, но нам помешала Элен, вернувшаяся сообщить, что они нашли Беа. А теперь я сомневаюсь, что смогу ей все рассказать.

– А как насчет Викки?

Клеманс прикусила губу:

– Я просто… я просто не в состоянии.

В комнате снова повисла тяжелая тишина, наполненная осознанием того, что слишком долго было похоронено под могильной плитой прошлого. Клеманс, задыхаясь в ловушке воспоминаний, жадно хватала ртом воздух.

– Может, нам выйти в сад, – осторожно предложил Тео.

– Через минуту. Я просто… – Она зажала рот рукой, сосредоточившись на дыхании. Вдох – выдох. Вдох – выдох.

– Возможно, если ты поделишься этим с Элизой, – наконец произнес Тео, – она сможет решить, говорить Викки или нет. Ведь все это напрямую касается твоей внучки. Я имею в виду наследственность.

– Понимаю. Это ужасное проклятие. Потому-то я никогда и не навещала их во Франции. И со временем поняла, что если Виктор считает Жака своим отцом, то так тому и быть. Без меня моему сыну было гораздо лучше.

– Однако я не понимаю, с чего вдруг Жак согласился увезти твоего сына во Францию и стать для него отцом.

– Он был моим лучшим другом.

– И тем не менее…

– Все не так просто. Жак был очень бедным.

– И?..

– Моя мать дала ему достаточно денег, чтобы он мог уехать и начать новую жизнь вместе с Виктором.

– Выходит, он сделал это исключительно ради денег?

Клеманс энергично помотала головой:

– Он сделал это, чтобы спасти жизнь Виктора! Я ведь сказала, что все не так просто.

Тео удивленно вздернул брови.

– Господи! – пробормотал он, когда в комнату в сопровождении собак вошел Ахмед.

– Простите, что помешал, – сказал Ахмед. – Мадам, ваша мать требует вас к себе. Она поела, но…

Клеманс устало поднялась с места:

– Не волнуйся. Я уже иду.

Она вышла из гостиной и по пути во флигель бросила взгляд в сторону гор. Ее надежный оплот в течение всех этих лет. Когда она в конце концов рассказала Тео правду и бóльшую часть своей истории, у нее словно камень с души свалился, но теперь она чувствовала себя выжатой как лимон. Она на секунду остановилась – перевести дух и набраться сил, чтобы жить дальше.

Глава 47

Марракеш

Викки

Боже правый! – воскликнула Элен, когда на следующее утро джип подъезжал к Марракешу навстречу ослепительному солнцу, сияющему в бескрайнем ярко-синем небе. – Ты здесь когда-нибудь видела хотя бы одно облачко?

Элен затянула в хвост свои светло-каштановые волосы и сменила привычную одежду, предназначенную для восхождения в горы, на свободное летнее платье в голубых тонах. Викки понимала, что тетю Элен нельзя было назвать красивой женщиной, но у нее были чудесные глаза и магическая аура властности, действовавшая на людей безотказно.

Викки рассмешил вопрос тети.

– Не часто. В это время года их практически не бывает. Хотя, встречаются ли они зимой, точно сказать не могу.

Ахмед вез Викки, Элизу, Элен и Этьена в больницу проведать Беатрис, и Викки, глядя на реакцию тети, вспоминала, что чувствовала, впервые приехав в Марокко.

– А воздух! – воскликнула Элен.

– Да. Мята, цветки апельсина и специи. Правда чудесно? И везде журчание воды. Во внутренних двориках большинства риадов есть фонтаны.

– Вода играет важную роль в исламской архитектуре, – объяснила Элен. – У меня была подруга, изучавшая историю Марокко. Если я ничего не путаю, вода символизирует очищение и жизнь.

При виде старинных зданий, раскрашенных солнцем в золотой и розовый цвета, у Викки потеплело на душе. Но, боже мой, какой же наивной она была, когда не воспринимала всерьез предупреждения бабушки о скрытых угрозах!

Элен дотронулась до руки племянницы:

– Ты в порядке?

Викки настороженно озиралась по сторонам. Несмотря на то что Патрис был арестован, она не знала, находится он в камере предварительного заключения или пока остается в лечебном заведении. А потому не могла стряхнуть с себя беспокойство. Когда дело дойдет до суда, ей придется давать показания при всем нежелании вспоминать тот страх, который она испытала, когда Патрис приставил к ее горлу нож. Прямо сейчас она предпочла бы улететь на самолете в Париж и больше никогда сюда не возвращаться.

На огромной площади Джемаа-эль-Фна Элиза и Элен притихли, чтобы проникнуться здешней атмосферой. Этьен задал какой-то вопрос, и Элен в ответ сказала:

– Надо же, как удивительно! Все эти специи! Здесь все по-другому, хотя, казалось бы, Марокко совсем рядом с Европой.

– Некоторые районы Мальты тоже не похожи на Европу, – заметила Викки.

– Ну да. Особенно Мдина, где чувствуется влияние арабского мира, имевшее место много веков назад.

– Мальта – сказочное место.

– Приезжай еще. Ты там сто лет не была.

– Я бы с удовольствием. Но вот когда… – Викки пожала плечами.

– Понимаю. Но, по крайней мере, сейчас мы узнаем, как себя чувствует Беатрис.

Они собирались сперва заглянуть к Этте, чтобы не вваливаться в больницу всей толпой и избежать риска побеспокоить Флоранс с Джеком, если дела у Беатрис не слишком хороши. Викки под палящим солнцем провела всю компанию по пыльным улочкам к дому Этты, где в маленькой квартирке по-прежнему хранились вещи кузин. Викки хотела узнать, есть ли какие-нибудь свежие новости из больницы, и уже заранее чуть-чуть волновалась, покрываясь липким потом.

Дверь им открыла хозяйка дома, как обычно, с головы до ног в черном, с желто-зелеными бусами на шее. Она провела гостей через внутренний дворик в прихожую с потрясающим сине-белым кафельным полом, а оттуда – прямо на кухню. Если Элен с Этьеном и были удивлены мешаниной из разросшихся пальм, хрустальных плафонов, вышитых картин на стенах, неопрятных кип журналов и книг, наваленных буквально на всех поверхностях, то они этого не показали.

Элиза представила хозяйке дома сестру с Этьеном.

– Присаживайтесь, – предложила Этта, а когда гости устроились за старинным столом, поставила на стол большой кофейник и сказала: – У меня для вас хорошие новости. Мне звонил мистер Джексон. Он просил вам передать, что Беатрис очнулась и уже в состоянии принимать посетителей. Но только родственников.

– Я родственница, – на всякий случай ощетинилась Викки. – Она моя двоюродная сестра.

Этта с улыбкой налила всем кофе и показала на тарелку с марокканским печеньем гхуриба:

– Угощайтесь, пожалуйста. И да, Викки, Беатрис подчеркнула, что хочет видеть тебя в первую очередь. Я была в ужасе, когда Ахмед рассказал о том, что произошло с тобой в касбе.

– Спасибо. А дядя Джек что-нибудь еще говорил?

– Только то, что они с Флоранс остановились в том же отеле, что и вы, Элиза. «Ля Мамуния». Мистер Джексон был в больнице, когда Беатрис полностью пришла в сознание.

– Как она? – спросила Элен.

– Очень слабая. Но мистер Джексон наверняка сможет рассказать вам больше.

– Она сейчас под капельницей?

– Да.

– А как там Том? – вклинилась в разговор Викки.

– Хорошо. Он сейчас живет со своим отцом.

– В том же отеле, где останавливалась мама?

– Нет. Полагаю, риад. Мистер Гудвин снял дом, пока Том достаточно не окрепнет для поездки домой. Насколько я понимаю, дом хорошо охраняется. Полиция скажет, где он находится.

Викки уныло кивнула. Она отнюдь не была уверена, что отец Тома разрешит ей повидаться с сыном. При этой мысли она вдруг с удивлением поняла, что была настолько захвачена происходившими в касбе событиями, что почти забыла о Томе. Почти, но не совсем. При одной мысли, что она увидит его снова, ее бросило в дрожь. Если, конечно, она его увидит.

Этта предложила Элен с Этьеном комнату, и они охотно согласились.

– Вы очень добры, – сказал Этьен.

Викки посмотрела на него и улыбнулась. Она практически не знала его, но он идеально подходил тете Элен.

– Ну а как насчет тебя, Викки? – спросила Этта. – Квартира по-прежнему в твоем распоряжении.

– А можно немного подумать? Я могла бы пожить с маман в «Ля Мамуния». – Она покосилась на мать, уж очень не хотелось оставаться здесь без Беа.

– Как хочешь, – сказала Элиза. – Мы можем или забронировать два номера, или остаться здесь.

– Ой, совсем забыла! – добавила Этта. – Джек просил передать, что к Беа пускают не больше двух посетителей одновременно. И только в приемные часы.

– Можно поехать туда прямо сейчас? – спросила Викки.

Этта бросила взгляд на настенные часы:

– Не раньше четырех.

– Так это еще целую вечность ждать!

– Почему бы вам с Элизой не отдохнуть в твоей квартирке, пока дядя с тетей будут устраиваться у себя в комнате?

Викки решительно покачала головой:

– Я не могу просто так сидеть и ждать. Мне нужно чем-нибудь заняться.

Элиза коснулась руки дочери:

– Тогда давай сходим за покупками на рынок.

– В таком случае вам непременно понадобятся шляпы от солнца. – Этта достала из высокого шкафчика две широкополые шляпы. – Вот эти отлично подойдут.

Чуть позже, после того как все допили кофе, Викки с матерью вышли на улицу. Темноволосая Элиза спокойно шла по раскаленной извилистой улочке, чувствуя себя как дома. Жизнь во французской деревне наградила ее круглогодичным загаром, и Викки не могла не признать, что мать по-прежнему очень хороша собой.

Из одного из соседних домов вышла элегантная женщина в желто-коричневом парчовом кафтане, отливавшем на солнце золотом. Пихнув мать в бок, Викки прошептала, стараясь не слишком открыто глазеть:

– Это Талита Пол.

Элиза нахмурилась:

– Будь осторожна в выборе объекта для восхищения, chérie. Мир моды – это очень непростой выбор.

– Она вовсе не из мира моды.

– Возможно, и нет. Но люди всегда будут следовать туда, куда она их поведет.

Когда они попали в суету и многоголосицу рынка, Элиза слегка растерялась, и Викки, с которой в первый раз произошло то же самое, с гордостью рассказала матери о расположении рыночных рядов. Пока они бродили между прилавками, свет постоянно менял оттенки в зависимости от цвета пестрых тканей, развешанных у них над головой. Ткани эти окрашивали в самые разные тона окружающий мир: он был то рыжим, то оранжевым, то золотым, а там, где над головой скрещивали ветви стройные пальмы, становился зеленым.

– Залитый солнцем рай, – заметила Элиза. – И каждая секция рынка ощущается и пахнет по-своему.

– Больше всего мне нравятся ряды, где торгуют специями, – сказала Викки. – Взрывная волна этих цветных рожков. Они словно произведения искусства. А еще берберские ковры. Они настолько красивые, что буквально выносят мозг. Надеюсь, когда-нибудь смогу позволить себе купить такой.

– А ряды, где продают кафтаны? – спросила Элиза.

– Я их обожаю, – рассмеялась Викки. – Сногсшибательные цвета и изысканная вышивка. Благодаря им у меня родилась куча новых идей.

– Что-то мне подсказывает, что у тебя уже есть план.

Викки не могла скрыть своего удовольствия:

– Я собираюсь разработать коллекцию моделей в духе этих кафтанов, но чуть-чуть других.

Они свернули в сторону расположенного снаружи овощного базара, где прилавки были завалены ярко-оранжевыми тыквами, огромными лимонами, багровыми гранатами. И тут внезапно Викки встала как вкопанная. Возле прилавка с яркими желтыми и красными перцами она заметила Ива Сен-Лорана и Пьера Берже, партнера великого дизайнера. Она не собиралась привлекать к себе внимание и оцепенела, увидев по выражению его лица, что он узнал их с Элизой.

– Он нас заметил, – прошипела она матери.

– И даже более того.

Элиза была права, потому что Ив Сен-Лоран c грозным видом направлялся прямо к ним, весь в белом, словно посланник Бога или, быть может, ангел смерти.

– Вы обещали, – начал он, спрятав глаза за квадратными стеклами солнцезащитных очков, – рассказать мне всю историю, когда она закончится. Чтобы я, оценив ситуацию, отказался от претензий к тому, кто украл мой альбом для эскизов. Вы мне солгали?

Онемев от неожиданности, Викки молча покачала головой. Элиза пришла на помощь дочери:

– Вам никто не лгал. Но, видите ли, лишь часть этой истории уже закончилась, потому что… ну…

– Мою кузину нашли, – перебила мать Викки. – Она в больнице, и сегодня мы собираемся ее навестить.

– Очень рад это слышать. Ну так что насчет конца вашей истории?

Викки состроила печальную гримасу:

– Она еще не закончилась.

Ив Сен-Лоран нахмурился, и Викки вздрогнула.

– Жаль. Вы меня заинтриговали. – Он снял очки, и Викки увидела смешинки в его глазах. Оказывается, он вовсе не хмурился. – Любопытство – очень полезная вещь для дизайнера. Как по-вашему?

Викки не могла с этим полностью согласиться. В детстве любопытство нередко становилось причиной многих неприятностей, однако было весьма полезным качеством в том, что касается креативности и возникновении новых идей, и тем не менее любопытство зачастую сбивало ее с пути истинного.

– Это длинная история, – вмешалась в разговор Элиза, ее изящный французский язык несколько сгладил смущенное косноязычие дочери.

– Я в этом не сомневаюсь. Что ж… Весьма признателен за возвращение альбома. Хотя, пока его при мне не было, я переосмыслил свои модели. Поначалу я в них несколько сомневался, но теперь, после коренной переделки, они меня вполне устраивают.

– Я очень рада! – просияла Викки. – Я… хм… я работаю над одной идеей, на которую меня вдохновили здешние кафтаны, но с акцентом на современную моду. Типа на стыке лондонской сдержанности и марокканского взрыва цвета. Я извлекла массу пользы из своего пребывания в Марокко. Мне кажется, что яркость местных красок позволила мне мыслить более свободно.

– Было бы интересно взглянуть на ваши новые модели. Когда закончите обучение в школе Синдиката высокой моды, свяжитесь с моим ассистентом. И вот тогда вы мне точно расскажете конец вашей истории, поскольку завтра мы возвращаемся в Париж.

– А как мне связаться с вашим ассистентом?

Ив Сен-Лоран бросил взгляд на Пьера. Тот достал из кармана пиджака бумажник и, вынув оттуда визитку, вручил ее Викки. Она изумленно уставилась на визитку. Эта простая белая карточка с напечатанным на ней именем Ива Сен-Лорана и номером телефона была для Викки ключом к двери в мир моды.

Мужчины откланялись. Викки хотелось танцевать от счастья. Она не могла поверить, что действительно получила номер телефона, обеспечивающий доступ в святая святых – главную мастерскую великого человека. Имя Ива Сен-Лорана ознаменовало для нее целый год жизни – год, когда она написала диссертацию, получила диплом и была отвергнута мужчиной, которого, как ей казалось, она любила. Надежда встретиться с великим дизайнером помогала ей идти вперед, и она это сделала. Элиза, искренне радуясь за дочь, улыбнулась и нежно сжала ей руку. А Викки была счастлива, что сумела разделить этот чудесный момент с матерью.

В больнице они нашли крыло, где располагалась регистратура, и регистраторша объяснила, как пройти в палату к Беатрис. Викки не стоило волноваться, что она не успела связаться с офицером Алами, чтобы спросить насчет Патриса, поскольку, войдя в палату, сразу увидела полицейского у постели больной, которая сидела, откинувшись на подушки, с чашкой чая в дрожащей руке.

– Беа! – Викки была не в силах скрыть огорчения при виде того, как сильно изменилась кузина; чувствуя, как к глазам подступают слезы облегчения и боли, Викки коснулась холодной щеки Беа. – Ой, Беа!

– Знаю, – со слезами в голосе ответила Беа. – Я выгляжу ужасно. И поэтому категорически запрещаю приносить сюда зеркала.

Забрав у нее чашку, Викки погладила кузину по волосам:

– Ты выглядишь чудесно. Только немного уставшая.

Хотя, по правде говоря, волосы кузины заметно поредели, лицо было мертвенно-бледным, кожа шелушилась и казалась ужасно сухой. Беа всегда отличалась худобой, но сейчас стала буквально похожа на скелет.

– Спасибо, что соврала. – Беа снова откинулась на подушки. – Может, все-таки обнимемся, раз уж ты наконец пришла в себя?

Викки осторожно обняла кузину.

– Не бойся, я не хрустальная, – слабо улыбнулась Беа. – Не разобьюсь.

– Сейчас ты, конечно, выглядишь слабенькой, но очень скоро будешь в полном порядке, – сказала Викки.

Только одному Богу известно, через что пришлось пройти Беа. Она пыталась сделать вид, будто с ней все в порядке, однако у нее потухли глаза, и Викки не узнавала кузину. Что с ней произошло, пока она лежала там, в развалинах, одна-одинешенька и думала о смерти?

– Я продолжаю слышать голоса, – словно прочитав мысли Викки, произнесла Беа. – Представляешь? Везде вокруг меня. – Викки не была уверена, что способна это представить; Беа казалась рассеянной, встревоженной, мысленно где-то очень далеко, помолчав, она добавила: – Я даже здесь их слышу.

– Прости, – произнесла Викки. – Мне не следовало оставлять тебя там одну. У меня не укладывается в уме, насколько это было ужасно. Ты просто невероятно храбрая.

– На самом деле я плохо помню, что со мной было. Я постоянно под капельницей и на самых разных лекарствах. – Беа показала на систему для внутривенного вливания. – От всего этого я становлюсь жутко заторможенной.

– Возможно, это не так уж и плохо.

Внезапно в разговор вмешался Алами:

– Мисс Боден, мне бы хотелось с вами пообщаться, когда вы поговорите с кузиной. Жду вас за дверью.

Викки с Беа дружно переглянулись.

– Ты, случайно, не знаешь, о чем пойдет речь? – спросила Викки, когда Алами вышел из палаты.

– Нет. Я только что подробно рассказала ему о том, что со мной случилось. Он вообще ничего не говорил.

– А ты в состоянии рассказать это мне? – нерешительно попросила Викки.

Беа тяжело вздохнула:

– Если честно, я реально в кусках. Может, поговорим позже?

– Тогда скажи мне хотя бы одну вещь. Это был Патрис?

– Алами задавал мне аналогичный вопрос.

– Мы все думали именно на Патриса.

– Господи! Я сейчас вообще никакая. – Беа закрыла глаза и покачала головой. – Нет. Это не Патрис. – (Викки открыла рот от удивления.) – Это был какой-то парень на мотоцикле, предложивший помочь нам с Томом.

– Марокканец?

– Нет. Европеец. – Беа всхлипнула. – А я как последняя дура села в коляску его мотоцикла.

– Беа, откуда тебе было знать?!

– Он не поехал помогать Тому… а на дикой скорости рванул вверх по горной дороге. Это было так страшно. – Голос Беа стал совсем слабым, глаза наполнились слезами.

Погладив кузину по голове, Викки осторожно сказала:

– Боже мой, Беа! Мне так жаль. Можешь ничего не рассказывать.

Беа вздрогнула, словно возрождая в памяти тот ужасный момент:

– Мотоцикл заглох. Я бросилась бежать со всех ног. Но… споткнулась. Понимаешь, я споткнулась.

Голос Беа дрогнул, и Викки, которая только сейчас поняла, что слушала ее рассказ, задержав дыхание, шумно выдохнула.

Через пару минут, видя, что Беа больше не в состоянии говорить, Викки попросила мать посидеть с кузиной и вышла в коридор, где ее ждал Алами.

Если после встречи с великим дизайнером Викки пребывала в приподнятом настроении, то сейчас она сама толком не понимала, что должна чувствовать. Одно она знала наверняка: у Беа впереди очень тяжелый путь.

– Она рассказала вам, что произошло? – спросил Алами, когда Викки присоединилась к нему в коридоре.

– Только то, что она убежала и внезапно споткнулась. А больше она ничего не сказала, так как сразу уснула.

Вид у Алами был крайне мрачный.

– Я введу вас в курс дела. Похоже, она упала с крутого склона прямо в разрушенную касбу, сломала лодыжку и не смогла встать.

– Ой, нет! – громко ахнула Викки. – Бедная Беа! А тот парень ее преследовал?

– Она считает, что да, но не нашел ее. Убедившись, что он ушел, она сумела выползти туда, где протекал ручей. Она стала звать на помощь, но ее криков никто не услышал.

Викки принялась раскачиваться на месте вне себя от ярости и злости на этого ублюдка, который так низко поступил с ее кузиной. Бедняжка Беа! Что ей пришлось пережить! Викки не знала, что говорить. Как реагировать. Она тяжело задышала, ей вдруг захотелось вмазать кулаком в стену, что угодно, лишь бы избавиться от переполнявшей ее жуткой смеси ужаса и вины.

Офицер Алами протянул к ней руку. Викки ее оттолкнула, пронзительно воскликнув:

– Вы должны были найти Беа раньше! Какого черта он от нее хотел?!

– Мисс Боден, вам нужно успокоиться. Не забывайте, что мы в больнице.

Алами говорил очень спокойно, очень ласково, и Викки уступила. Он был совершенно прав. Она сделала несколько медленных глубоких вдохов, чтобы унять дикую боль осознания всего этого кошмара.

– Кто знает, что он хотел? Денег? Секса? Красивая богатая англичанка. Он был авантюристом, а ей просто не повезло.

– Не повезло? Только представьте себе, какого ужаса она натерпелась, оказавшись в той жуткой ловушке! – Голос Викки сорвался, когда она все это представила: длинные ночи, холодные и темные.

Беа, наверное, казалось, что ее никогда не спасут. Ну ладно, сломанная лодыжка со временем заживет, а вот как залечить эмоциональные травмы? Когда действие лекарств начнет проходить, как она с этим справится?

Викки сумела взять себя в руки и произнесла уже более твердым голосом:

– Итак, вы собираетесь его найти? Того мотоциклиста? – (Алами опустил глаза, после чего как-то странно посмотрел на Викки.) – Что?

– Вряд ли мы хоть когда-нибудь сумеем его опознать. Беатрис совершенно не помнит, как он выглядел. Он был в шлеме, нижняя часть лица замотана шарфом для защиты от песка. По крайней мере, он это так объяснил Беатрис. И она понятия не имеет, какой марки был его мотоцикл.

– Ну да. Она в этом совсем не разбирается.

– Мне очень неприятно говорить вам это, однако прямо сейчас у нас есть другой повод для беспокойства.

– Что вы имеете в виду?

Алами тяжело вздохнул – похоже, сомневаясь, стоит ли ей говорить, но в конце концов все же произнес:

– Патрис Калье ухитрился сбежать из больницы, пока ждал рентгена ноги. Он ушел, мы сами не можем понять, каким образом, когда полицейские занимались бумажной работой.

– Вы хотите сказать, что он просто-напросто проковылял прочь.

Алами кивнул.

Оглушенная страшным известием, Викки в ужасе рухнула на единственный стул в коридоре. Нет! Это не может быть правдой! Пожалуйста! Неужели на их долю выпало недостаточно испытаний? Она прислушалась к привычным больничным шумам – позвякиванию и побрякиванию, торопливым шагам, звонкам экстренного вызова, – от которых невозможно было избавиться. Звуки пронзали тело. Впивались в голову, в сердце. Яркий свет резал глаза, горло сжималось от попыток сдержать жгучие слезы и удушливый страх.

Когда она пришла в себя, Алами объяснил, что Викки с Беатрис будут находиться под постоянной охраной двадцать четыре часа в сутки, и, куда бы они ни пошли, за ними будет следовать телохранитель.

Викки тяжело сглотнула и изумленно покачала головой:

– Так вы хотите сказать, что прямо сейчас Патрис преспокойно разгуливает на свободе?

– Сомневаюсь, что он будет слишком долго ошиваться где-то поблизости. Если вам, конечно, от этого станет легче. И не стоит забывать, что он все-таки ранен. Ему в любом случае далеко не уйти.

Викки промолчала, обдумывая слова полицейского. А затем в ярости вскочила, чувствуя выброс адреналина в крови:

– Мне действительно от этого не легче. Это просто уму непостижимо!

Дав выход своему гневу, она вспомнила о Томе и спросила, где он остановился.

– Если хотите, я могу вас туда отвести.

– А как насчет тела Джимми? Вы его нашли?

– Боюсь, расследование в этом направлении замерло. Мы примерно представляем, где тело держали до того, однако все указывает на то, что его переместили.

Викки снова покачала головой:

– Если не считать того, что удалось найти Беа, причем благодаря моей тете Элен, а вовсе не чертовой полиции, мы откуда ушли, туда и пришли. Фрида мертва, и никто не знает причины смерти. И не исключено, что и Патрису Калье убийство сойдет с рук.

Глава 48

Касба дю Паради

Клеманс

Заглянув к Мадлен, Клеманс открыла ставни, а также окно и сразу поняла, что с матерью что-то не так. Надия оставила для Мадлен завтрак на столике в маленькой гостиной, тем не менее старушка почему-то осталась лежать в постели. В чем не было ничего необычного, но в комнате стоял странный запах. Пахло ацетоном и перезрелыми фруктами. Мочой. Тошнотворный, отвратительный запах. Оглядевшись, Клеманс поняла, что амбре исходит от матери и гнилого яблока на полу. Мать, должно быть, прятала его под одеялом, а теперь оно выкатилось оттуда.

Мадлен лежала смертельно бледная, волосы, кожа были абсолютно белыми, сливаясь с подушкой.

– Маман! – Клеманс подняла костлявую руку матери, чтобы проверить пульс.

Пульс был, но крайне слабый и неровный.

Веки Мадлен дрогнули, она едва слышно проронила:

– Я хочу домой.

– Маман, я здесь. И мы обе дома.

– Нет. Домой.

– Давай сперва переоденемся, а там посмотрим.

Поскольку постель оказалась насквозь мокрой, Клеманс пересадила Мадлен на стул, предварительно постелив туда сложенное полотенце. После чего поменяла постельное белье, отвела мать в ванную, сняла с нее ночную рубашку, обтерла тело губкой и присыпала любимым тальком Мадлен. Вернувшись в спальню, она переодела мать в чистую ночную рубашку и выбросила яблоко в мусорное ведро. Ведро можно будет вынести позже.

Когда мать уже благополучно лежала в постели, Клеманс предложила взбить подушки, но Мадлен лишь покачала головой.

– Если бы подложить тебе под спину подушки, ты смогла бы выпить немного мятного чая, – сказала Клеманс.

Но Мадлен уже опять задремала, поэтому Клеманс просто придвинула к кровати стул и осталась сидеть возле матери. Шли минуты, и Клеманс невольно стала вспоминать их совместную жизнь и их отчуждение, когда она не смогла преодолеть обиду на мать. Внезапно в воспоминания Клеманс вторгся отец. Его лицо. Его холодные темные глаза. Его ярость.

Это все нереально. Он нереален, сказала себе Клеманс, вырвавшись из ледяных объятий прошлого.

И тем не менее чувство вины продолжало исподволь давить на нее. Она не лелеяла свою мать, как следовало бы хорошей дочери. Что было горькой правдой, и она чувствовала тяжкое бремя вины, особенно сейчас. Но она не могла перевести часы назад или изменить прошлое, как ни проси об этом Всевышнего. Клеманс было больно вспоминать, сколько лет прошло, прежде чем она поняла, что отец специально кормил мать снотворным. Даже если Мадлен и слышала крики дочери, то, одурманенная седативными препаратами, ничего не могла сделать. Возможно, она сидела взаперти в своей комнате. Или была слишком испугана, чтобы попытаться помочь. Короче говоря, Мадлен страдала от самодурства Клода Гарнье ничуть не меньше, чем Клеманс.

Мадлен пробормотала нечто нечленораздельное.

– Что? – спросила Клеманс, наклонившись к матери, но ответа не получила.

Всякий раз, как мать закрывала глаза, Клеманс замирала и переводила дух лишь тогда, когда грудь Мадлен начинала слабо вздыматься.

Смерть матери не стала бы для Клеманс самой большой потерей, по крайней мере не такой сильной, как утрата взаимной любви, которую она при всех усилиях так и не смогла возродить.

– И все из-за него, – прошептала она. – Все из-за него.

Когда в результате она нашла мать во французском доме престарелых в Касабланке, та лежала, всеми забытая, в собственных испражнениях. Именно тогда Клеманс поняла, что все изменилось. Окончательно и бесповоротно. Шок и унижение, которые она испытала, увидев мать в таком состоянии, мгновенно избавили душу от злости и обиды, сидевших там много лет. Горечь, недобрые чувства, претензии, которые она так долго копила, испарились как дым. Клеманс собственноручно вымыла мать, рыдая и умоляя о прощении. После чего, в тот же день забрав ее из этого ужасного места, привезла домой. С тех пор она старалась сделать все, чтобы компенсировать своей несчастной, умалишенной матери свое преступное пренебрежение.

Воспоминания перенесли Клеманс в те далекие дни, когда она была маленькой девочкой. Тогда всякий раз, завидев мать, она с горящими глазами бросалась ей навстречу. «Моя маленькая мамочка», – говорила она, обвивая пухлыми ручонками ноги матери, а став постарше – ее талию.

Моя маленькая мамочка.

Сейчас слова эти обжигали, точно удар хлыста.

Она была по гроб жизни обязана матери очень многим, и не только потому, что та спасла ее сына Виктора. Обязана Мадлен и Жаку, им обоим.

Клеманс отвлек стук в дверь. В комнату вошел Тео. В его глазах был немой вопрос. После того как она рассказала ему, почему убила отца, и о том, что случилось много лет назад, Тео замкнулся. Она пыталась поговорить с ним, рассказать конец истории. В ответ он только качал головой, показывая, что еще не готов. Но прямо сейчас, судя по его виду, он, возможно, уже созрел.

– Ох, Тео! – прошептала Клеманс, пытаясь сдержать слезы, когда он протянул к ней руки.

– Она что, умерла? – прижав к себе Клеманс, прошептал Тео.

Она чувствовала, как колотится его сердце, так же сильно, как и ее.

Два сердца, бьющиеся как одно, подумала Клеманс, хотя и не стала говорить этого вслух.

– Нет, – сказала она и добавила: – Но, боюсь, уже недолго осталось.

– Моя дорогая девочка. – Тео погладил ее по голове и отстранился, чтобы посмотреть ей в лицо. – Хочешь, я немного посижу с Мадлен?

– Спасибо. Я недолго. Только приму душ и оденусь. Но сразу дай мне знать, если…

– Конечно.

Клеманс поспешила в свою нарядную ванную комнату, где при виде прекрасной плитки зеллидж ей почему-то захотелось плакать. Какая все-таки хрупкая вещь наша жизнь! И какая драгоценная! Как бы тяжела она ни была. И даже после смерти Мадлен ее дочери наверняка еще долго будет казаться, что мать по-прежнему с ней. По-прежнему идет где-то рядом по саду. По-прежнему ест торт. И Клеманс поняла, что ошибалась. Любовь осталась. Отец тогда не убил их. Они пока живы. Быть может, униженные, но уцелевшие. Не умершие. Никогда. И эта мысль вселила в Клеманс уверенность, что она так или иначе всегда будет любить Тео.

Чуть позже Мадлен слегка оживилась, хотя и осталась в постели, и Тео с согласия Клеманс попросил Надию пару часов посидеть со старушкой.

Взяв Клеманс за руку, он провел ее в тишину и прохладу внутреннего дворика и там, глядя ей в глаза, тихо произнес:

– Когда ты рассказала мне, что сделал с тобой твой отец, это потрясло меня до глубины души.

– Да.

– Вероятно, это было по-настоящему… – Тео замолчал и покачал головой. – У меня просто нет слов.

Клеманс опустила голову и затаила дыхание. Очень трудно заниматься раскопками прошлого и объяснять себе, зачем подвергать себя такой адской, разрушительной боли. Она подняла глаза. Тео смотрел на нее с таким состраданием, что она едва не расплакалась.

– Ты готова рассказать мне, что было дальше?

Глава 49

Укрывшись от палящих лучей солнца возле стены, увитой растрепанными плетистыми розами, Клеманс начала говорить, осторожно подбирая слова:

– За несколько дней до моих родов мать узнала о планах моего отца забрать младенца. – Клеманс остановилась, чтобы собраться с духом, и продолжила: – Отнять у меня ребенка. И убить его.

– Неужели он собирался убить собственное дитя? – ахнул Тео.

– Чтобы скрыть совершенное им преступление. Инцест.

Когда мать сообщила Клеманс о планах отца, та как раз читала о молодой римской аристократке Беатриче Ченчи, которая в 1599 году убила своего отца, графа Франческо Ченчи, неоднократно насиловавшего ее. После этого в Риме состоялся громкий судебный процесс. Беатриче была приговорена к смертной казни и обезглавлена. Когда Клеманс читала об этом, ее буквально трясло от подобной несправедливости. Отсечение головы казалось ей жутким варварством. И хотя в некоторых культурах отцеубийство считалось самым страшным грехом, Клеманс испытывала лишь безумную жалость к несчастной Беатриче Ченчи. И тем не менее идея запала в душу.

– Клем?.. – осторожно спросил Тео.

– Да?

– Итак, что произошло?

Клеманс сделала глубокий вдох и быстро выдохнула:

– Моя мать предложила мне выход из положения, чтобы спасти Виктора. И я заключила с ней ужасное соглашение.

– Какое именно?

– Она была готова помочь Жаку вместе с моим младенцем покинуть Марокко и обосноваться во Франции. Обещала дать ему денег, чтобы он мог навсегда там остаться и начать новую жизнь. Обещала выправить нужные документы. При условии, что я соглашусь убить своего отца.

– Боже правый! – воскликнул Тео и после секундной паузы спросил: – А почему ты просто не убежала из дому?

– О, я думала об этом. Но боялась оставить мать в лапах отца, который, узнав о моем побеге, наверняка пришел бы в бешенство. Было страшно представить, что он мог с ней сделать.

– Но тогда почему вы с Мадлен не сделали это еще до родов? Тогда ты могла бы оставить ребенка у себя.

– Мы точно не знали, когда родится ребенок, и надеялись найти выход. Поначалу нам даже в голову не могло прийти, что отец… способен убить невинное дитя. Я надеялась, что смогу оставить ребенка дома. Но к тому времени, как мы узнали о планах этого негодяя, я уже была на большом сроке. И сомневалась, что смогу застрелить его с таким огромным животом.

Тео кивнул и снова поднял глаза на Клеманс:

– Значит, Жак согласился покинуть Марокко, отвезти ребенка во Францию и самостоятельно воспитать его там?

– Да. Как я уже говорила, он очень хороший человек. Мы были лучшими друзьями. Он знал… – Она проглотила ком в горле. – Он хорошо знал, на что был способен мой отец, а также то, что я не смогу пережить смерть ребенка. В результате Жак уехал, а я сделала то, что обещала. Застрелила отца.

– С благословения Мадлен.

– Абсолютно точно. Как я сказала, это была ее идея.

– А почему ей было не сделать это самой?

– Моя мать так и не научилась обращаться с огнестрельным оружием. Она боялась промахнуться. Но при всем при том тщательно распланировала все остальное. Уже через несколько часов после рождения моего сына она перепеленала его и снабдила Жака всем необходимым для путешествия. Более того, она нашла кормилицу, которая должна была сопровождать его и младенца до Танжера. Нам нужно было обеспечить безопасность ребенка, прежде чем я покончу с отцом. Если бы наш план сорвался, если бы я промахнулась и отец нашел бы их… В общем, ты представляешь. Дело в том, что отец не подозревал, что я уже родила. Мать крепко зажимала мне рот, чтобы я не кричала от боли.

– Боли от родовых схваток?

– И душевной боли оттого, что мой малыш… – Клеманс осеклась, но потом продолжила: – Душевной боли оттого, что моего новорожденного малыша должны были вырвать из моих объятий. На следующий день груди у меня лопались от молока, и я молча плакала. Плакала в одиночестве.

– О, Клем! – Тео охнул.

– У меня не было выбора. Мне нужно было спасать его жизнь, хотя я будто резала по живому. – В голосе Клеманс появились ледяные нотки. – Я так и не простила своего отца.

Клеманс закрыла глаза. Все годы, которые она отчаянно хотела стереть, вихрем пронеслись в голове и свелись к одному-единственному дню.

Она вошла в кабинет, висевший в воздухе тошнотворный запах перезревших абрикосов смешивался с вонью сигары, тлеющей на массивной пепельнице из оникса. Клеманс посмотрела на отца. Страх терзал ее внутренности. Отец был непохож на себя. Он казался заторможенным, глаза остекленели, челюсть отвисла. Он попытался встать с кресла, но споткнулся и с растерянным видом рухнул обратно.

– Ребенок?! – прорычал он, заметив опавший живот дочери.

Она судорожно сглотнула, преодолевая боль разлуки с сыном.

– Его увезли, папа. Увезли.

Отец был крупным мужчиной, который вообще ничего и никого не боялся. Хотя сейчас он больше походил на выброшенного на берег кита. И несмотря на весь ужас происходящего, Клеманс не смогла сдержать горького смеха. Отец прищурился и, побагровев от злости, начал брызгать слюной.

– Убирайся! Ты, маленькая шлюха! – Его речь была смазанной, отрывистой.

– Вы пьяны.

Впрочем, дело было вовсе не в алкоголе. Клеманс поняла, что мать, вероятно, подсыпала ему транквилизатора, чтобы превратить мужа в легкую мишень. Лишить его сил к сопротивлению.

Клеманс ожидала, что отец будет до родов держать ее взаперти. Однако он не учел коварства Мадлен и градуса ее ненависти к нему. Он явно недооценил их обеих.

Клеманс посмотрела на пепельницу из оникса – подарок паши, – почувствовав непреодолимое желание ударить ею по этому мерзкому лицу. И бить до тех пор, пока оно не превратится в кровавое месиво. Пуля в сердце слишком хороша для него. Но посмеет ли она подойти поближе? Она шагнула вперед и протянула руку, рисуя себе сцену убийства. И остановилась, не в силах сделать следующий шаг. Отец остался сидеть неподвижно и лишь громко застонал. Тогда она взяла со стола пепельницу и, размахнувшись, под аккомпанемент громкого стука в висках швырнула в кирпичную стенку.

Отец в шоке вытаращил глаза. Он снова попытался встать с кресла – и не смог.

Она достала из-за пояса пистолет. А чтобы отец мог до конца осознать, какая участь его ожидает, посмотрела ему в глаза и тщательно прицелилась. И когда до него дошла ужасная правда, сделала это. Медленно выдохнула, нажала на спусковой крючок и выстрелила негодяю прямо в грудь. Клеманс дрожала как в лихорадке, хотя отдача была не настолько сильной. Нет, она была напугана звуком выстрела, запахом пороха, видом мертвого тела отца, лужей крови. Все произошло безумно быстро. Она на секунду закрыла глаза, а когда жуткая картина запечатлелась в мозгу, повернулась и опрометью выбежала из комнаты.

Потом на нее накатила дикая головная боль и тошнота. Клеманс не верила, что у нее поднимется рука кого-нибудь убить, но после того мгновения, изменившего всю ее жизнь, поняла, что любой человек, доведенный до крайности, может пойти на убийство. Особенно если доводить его будут бесконечно долго. Она ни в чем не раскаивалась и даже наоборот – чувствовала невероятное облегчение оттого, что этот жестокий деспот больше не причинит зла ни ей самой, ни ее матери.

– Клем! – окликнул ее Тео. – Ты ужасно побледнела.

Клеманс растерянно заморгала и, когда туман перед глазами рассеялся, обнаружила, что над ней склонился Тео.

Он поспешно подвел ее к креслу, велел сесть и зажать голову между коленями. Клеманс выполнила инструкции Тео и спустя какое-то время смогла выпрямиться. Приступ прошел.

– Может, тебе чего-нибудь принести? – предложил Тео.

– Воды, пожалуйста, – попросила Клеманс, провожая его глазами.

Воспоминания, которые она так долго пыталась подавить, нахлынули с новой силой. После того как все случилось, Мадлен отправилась в кабинет, настояв на том, чтобы дочь пошла вместе с ней. Прислугу они отправили за продуктами на дальний рынок, где проходила ярмарка. В доме никого не было. Кабинет находился не в главном доме, а в небольшом домике по соседству, где располагался также офис управляющего поместьем. И тем не менее во дворе на Клеманс накатил приступ безумного страха. Они с матерью облили керосином тело отца, тщательно промочив одежду, и подожгли кабинет. От взмывших к потолку языков пламени бросало в дрожь, однако Клеманс с Мадлен остались стоять, вцепившись друг в друга, в ожидании, когда огонь потухнет сам по себе.

И даже сейчас, пятьдесят два года спустя, при этом воспоминании по спине Клеманс пробежал холодок.

Тео вернулся во дворик с подносом, на который Надия поставила не только стакан с водой, но и кувшин с мятным чаем.

– К тому времени, как вернулись слуги, уже ничего нельзя было сделать, – сказала Клеманс. – На следующий день, узнав о пожаре, к нам приехал отец Патриса. Нам нужно было сообщить о смерти, а мы жили довольно далеко от местных властей. Я точно не помню, делал ли он фотографии, – у меня до сих пор все как в тумане, – но я почти уверена, что видела, как он снимал место пожара. Единственное, что я помню, – это кабинет, загаженный, мерзкий, вонючий, и острое желание бежать, бежать без оглядки.

Чем там пахло? Скорее всего, там воняло горелым человеческим мясом, и Клеманс снова почувствовала жуткое отвращение. Она вспомнила струйки дыма, змейками поднимавшиеся из руин, и свое страстное желание отвернуться, чтобы никогда больше этого не видеть. Однако она будто приросла к месту и, словно завороженная, смотрела на деяние их с матерью рук. Уже после отец Патриса наградил ее странным взглядом, а она растерялась и промолчала. Правда, потом он протянул ей руку, сочувственно улыбнувшись.

– А зачем он делал снимки? – поинтересовался Тео.

– Я спросила мать, почему он здесь. Она ответила, что кто-то должен сообщить властям о смерти и нам нужны документальные свидетельства, если возникнут вопросы по поводу случившегося.

– Разумно.

– Отец Патриса спросил, где мой ребенок. Я хорошо это помню. Ведь он был нашим семейным доктором. Я объяснила, что у меня были преждевременные роды и ребенок умер. Объяснила, что мы похоронили его в нашем поместье.

– И он поверил?

– Отец Патриса был добрым человеком. Он лишь печально посмотрел на меня и сказал, что, если мне или моей матери что-либо понадобится, он всегда к нашим услугам.

– Неужели он ничего не заподозрил? – удивился Тео. – И не задавал каких-либо вопросов насчет ребенка или пожара?

– Возможно, у него и были вопросы, однако моя мать взяла его на себя, и в результате он подписал свидетельство о смерти. Констатировав, что смерть произошла в результате несчастного случая.

– Ну а потом он показывал вам фотографии?

Клеманс покачала головой:

– Нет. Я бы и не вспомнила о них, если бы Патрис не прислал мне недавно пачку тех фото. Что сразу заставило меня задуматься. Так или иначе, мне не хотелось бы видеть обугленное тело отца. К нам тогда зачастил полицейский – по-видимому, инспектор, – который настойчиво задавал вопросы уже после того, как труп увезли, и упорно рылся на пепелище. У него явно имелись кое-какие подозрения, он чувствовал, что концы с концами не сходятся. Когда горничная матери шепнула ей, что по поместью и деревне поползли нехорошие слухи, Мадлен предложила мне покинуть поместье. Я умоляла ее поехать со мной, однако она наотрез отказалась. Тогда я в спешке покинула дом и уже в Марракеше встретила Этту.

– Вы с Мадлен повели себя очень смело.

– Это относится скорее, к Мадлен, нежели ко мне, – пожала плечами Клеманс. – Этта одолжила мне денег, а когда мы продали поместье, я вернула ей долг. И у меня еще осталось достаточно средств на покупку касбы. Не знаю, откуда у Мадлен нашлось столько сил, чтобы со всем справиться, но она стойко оборонялась, а у инспектора не хватило улик на предъявление обвинения, несмотря на все его подозрения. Я потом очень долго боялась, что всплывут новые улики, и постоянно ждала стука в дверь. Даже спустя много лет.

– Ох, Клем! Мне так жаль!

– Тело моего отца обгорело до неузнаваемости, хотя и не было полностью уничтожено. Но закопченные потолочные балки, к счастью, упали прямо ему на грудь, раздробив ее. Я тогда не понимала, что сломанные кости вокруг пулевого отверстия могли меня выдать… Меня спас пожар!

– Огонь уничтожил основные улики, да?

– Вот именно. Мы оставили возле тела пустые бутылки из-под виски, и моя мать убрала стакан со следами транквилизатора. Каким-то чудом ей удалось уговорить отца Патриса отказаться от аутопсии. В те времена все было по-другому. Сейчас мы наверняка так легко не отделались бы.

– А ты уверена, что твой выстрел оказался смертельным?

– У меня никогда не было ни капли сомнения, хотя на днях Мадлен заявила, что убийца она, а вовсе не я. Она много лет бережно хранила свою тайну и призналась мне только сейчас. Уж не знаю, сколько транквилизатора она положила ему в стакан и какого именно. Возможно, это был хлоралгидрат или бром, но наверняка что-то из тех средств, которые ей прописывали для лечения так называемой истерии. Не исключено, что отец получил смертельную дозу, и мой выстрел уже ничего не решал. – Тео протянул Клеманс стакан воды, и она с благодарностью сделала глоток. – Я столько лет чувствовала себя виноватой. И ужасно боялась, что в один прекрасный день правда выплывает наружу.

– Твоя мать позаботилась обо всем после твоего отъезда.

– Да, позаботилась. Тем не менее я постоянно жила в страхе, что меня будут судить, посадят в тюрьму, лишат всего. Ведь я была убийцей – и совершила смертный грех отцеубийства. Когда несколько недель назад, как гром среди ясного неба, появился Патрис, причем не раньше и не позже, а именно в день приезда Викки, я решила, что это начало конца.

– Клем, тебе через столько всего пришлось пройти. Причем в одиночку. Жаль, что у меня не сработала интуиция и я ни о чем не догадался. Но теперь я тебя никогда не оставлю. Верь мне.

– Станешь моей тенью.

Тео придвинул поближе к ней свой стул:

– Моя дорогая девочка…

– Надеюсь, ты не забыл, что мне уже семьдесят четыре? – сухо спросила Клеманс.

– Для меня ты всегда будешь моей маленькой девочкой, – рассмеялся Тео.

– В любом случае теперь ты все знаешь, – вздохнула Клеманс. – Вот только я до сих пор сомневаюсь, нужно ли рассказывать Элизе, кто настоящий отец Виктора. Ведь именно поэтому я отказалась от любых встреч с сыном. Слишком ужасной была правда. Более того, я понятия не имею, как много ему тогда сообщил Жак. Быть может, вообще ничего.

Лицо Тео стало задумчивым.

– Это явно не та вещь, о которой хотелось бы трубить на каждом углу. Возможно, тебе стоит представить Элизе отредактированную версию.

– Возможно. Хотя я отнюдь не горю желанием открывать Викки глаза на то, что Жак ей не родной дедушка.

Тео взял ее руки в свои:

– Хорошо, мы подумаем об этом позже. А сегодня пусть это останется нашим секретом.

– Патрис намекал, что он все знает.

– Забудь. Он больше не причинит нам вреда.

И в этот самый момент Клеманс показалось, будто у нее с плеч упал тяжкий груз. Пришло время начать новую жизнь, свободную от бремени стыда и вины.

Глава 50

Марракеш

Викки

Викки постучала в дверь типичного розового риада. Девушку сопровождал Алами, который настоял на том, чтобы пойти вместе с ней.

– У вас что, нет других дел, кроме как составлять мне компанию? – улыбнулась Викки.

– Вас необходимо постоянно охранять. Что я прямо сейчас и делаю. А в случае чего все знают, где меня искать.

– Если меня вообще впустят в дом, – сказала Викки, пытаясь не обращать внимания на сосущее чувство под ложечкой.

– Конечно впустят.

– Откуда такая уверенность?

Алами подмигнул девушке:

– А вы разве не в курсе, что я самый настоящий кладезь знаний?

И в этот момент дверь отворилась.

– Да? – Открывший дверь мужчина стрельнул в сторону Викки карими глазами.

Это был европеец с внушительным носом, впечатляющими усами, в идеально отглаженном голубом кафтане.

– Хм… – замялась Викки. – Я пришла повидаться с Томом. Я Викки Боден.

– Сейчас узнаю, – надменно произнес мужчина, собираясь закрыть дверь.

И тут Викки услышала, как кто-то спрашивает по-английски, кто пришел. Должно быть, отец Тома. Похоже, не повезло.

Однако в этот самый момент Лайонел Гудвин распахнул дверь со словами:

– Ах, это вы, мисс Боден! Мой сын спрашивал о вас. Я рад, что вы пришли. – Викки, не ожидавшая столь теплого приема, что-то промямлила в ответ, а Гудвин, посмотрев на Алами, добавил:

– Как я вижу, вы пришли с другом.

– Да. Он…

– Да-да. Я знаю, кто он такой, – сухо перебил ее Гудвин. – Я знаю, кто он такой. Мы уже встречались. Полагаю, вы хотите, чтобы он пошел с вами. Проходите оба.

Гудвин повел их через арку в красиво отделанный плиткой холл с зеркалами на стенах, а оттуда – в маленькую солнечную комнату, где Том, одетый в пижаму, лежал на кушетке, откинувшись на подушки. У него по-прежнему был забинтован подбородок, хотя и не так туго, как раньше. При виде Викки его темные глаза радостно блеснули.

– Привет, – застенчиво произнесла Викки.

В комнате стоял запах эфирных масел. Может, масла пачули? Но, по крайней мере, здесь не пахло больницей.

– Входи. Присаживайся поближе ко мне. – Том показал на пуф, обитый кожей и гобеленом.

Сев на пуф, Викки ощутила странную интимность обстановки. Она заметила, что Том не отвернул взгляда, а, наоборот, пристально наблюдал за ней.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила она.

– С переменным успехом, – ответил Том.

– Но выглядишь уже гораздо лучше.

– Меня продолжают пичкать лекарствами, и они помогают. А теперь расскажи, что там у вас происходит. Я слышал, нашли Беатрис.

– А где ты мог это слышать?

– Слухами земля полнится.

– Ну, она поправляется, хотя и жалуется на галлюцинации.

– Она что, сидит на наркотиках?

– Надеюсь, лишь на тех лекарствах, которые ей дают в больнице, – улыбнулась Викки.

Она ввела Тома в курс дела, включая и то, что тело Джимми по-прежнему не обнаружили. Рассказала, как Патрис приставил ей нож к горлу, а также о его побеге из больницы.

У Тома глаза полезли на лоб.

– Боже мой! Этот человек – настоящая змея. Мне так жаль. Ты, вероятно, жутко напугана.

– Была. Пока моя бабушка не прострелила ему ногу.

– У тебя, оказывается, крутая бабушка.

– А то! – рассмеялась девушка. – В полиции считают, что он попытается поскорее выбраться из Марракеша, пока его не поймали.

– Но они ведь его ищут, да?

– Да, но… – Она пожала плечами.

В разговоре наступила мучительная пауза. Викки так много хотелось ему сказать, однако она не знала, с чего начать.

– Давай забудем о нем.

– Лично я с удовольствием.

– Вот я лежу здесь, а сам мысленно с тобой разговариваю совсем о другом, – смущенно произнес Том, словно признаваясь в чем-то постыдном.

– Надо же! И о чем же?

– Ну, я говорю тебе, что ты мне очень нравишься.

Викки прищурилась, пытаясь вникнуть в смысл его слов. Неужели он это серьезно?

– Такими вещами не шутят!

– А я и не шучу. – Он бросил на Викки задумчивый взгляд, вокруг его глаз расползлись лукавые морщинки.

– Ладно, – осторожно сказала она. – А о чем еще ты со мной говоришь?

– Э-э-э… А еще я говорю тебе, что мне хочется тебя поцеловать.

Викки почувствовала, что краснеет.

– Ну и как? Тебе это мысленно удалось?

– Поцеловать тебя?

– Да.

– Удалось.

Наклонившись к Тому, Викки прижалась к его губам.

– Вот так, да? – с улыбкой спросила она.

Лучи солнца, пробивающиеся сквозь витражное окно, покрывали лицо Тома разноцветными геометрическими узорами, и Викки обнаружила, что, оказывается, целовала губы вишневого цвета.

Том притянул ее к себе, и на сей раз поцелуй длился так долго, насколько ему позволила перебинтованная челюсть.

– Типа того, – кивнул Том, и Викки рассмеялась, чуть смущенно и одновременно радостно.

– Я не хотела причинить тебе боль. – Викки заглянула ему в глаза и увидела, что он тоже счастлив, впрочем теперь, когда они так быстро пересекли черту, она толком не понимала, как вести себя дальше. Ведь как-никак Том еще не поправился.

– Я могу со дня на день вернуться в Париж, – сбивчиво произнесла она.

– Что?

– Маман считает, для нас лучше всего будет покинуть страну. Подальше от Патриса, который может вернуться. У меня постдипломное обучение в институте моды, где меня уже ждут. Я забыла отправить туда подтверждающие документы, поэтому они хотят видеть меня лично, чтобы заново оценить мою готовность пройти стажировку.

– Но тебе в любом случае придется вернуться сюда, чтобы свидетельствовать в суде, если Патрису когда-нибудь предъявят обвинение в убийстве Джимми.

– Да. Поначалу они вообще запретили мне покидать Марокко.

– Ну тогда у меня есть новости, которые тебя наверняка обрадуют. А точнее, возможно, появятся такие новости.

– Неужели? И что за новости?

– У папы есть знакомства в журнале «Пари-матч». И он думает, что сумеет устроить меня туда на работу. Работа не бог весть какая, и все-таки… Ну что скажешь? Или работа в Париже, или мне придется вернуться в Лондон.

– По-моему, это чертовски здорово! – просияла Викки.

– И тогда мы сможем узнать друг друга получше.

– В Париже, в самом романтическом… – Она покраснела и осеклась.

Не обратив внимания на ее смущение, Том спросил:

– А у тебя там есть жилье?

– Угу. У моего отчима Анри в Париже есть холостяцкая квартирка, где можно перекантоваться. Он говорит, я могу ею пользоваться, пока не начну зарабатывать деньги после окончания курса обучения. Он начинается в сентябре и длится год.

– Ладно… Согласно вердикту местных врачей, ближайшие пару месяцев мне вообще нельзя ничего делать. Дай мне твой парижский адрес, и я с тобой свяжусь, если все-таки получу ту работу.

– Я была бы рада.

– И я тоже. – Он улыбнулся Викки. – У нас сегодня на ланч баранина, приготовленная на медленном огне с паприкой, имбирем и шафраном… Может, останешься? Очень вкусно. Баранина такая нежная, что буквально разваливается на тарелке.

– Мне нужно прикинуть, что к чему. Думаю, нам, возможно, придется вернуться в касбу, чтобы попрощаться перед отъездом с бабушкой.

– А можно задать тебе вопрос?

– Конечно.

– Ты любишь старинные места? Ветхие особняки, заросшие сады, жуткие заброшенные подвалы.

– Покосившиеся коттеджи на вершине обдуваемых ветрами утесов, – попав в струю, продолжила Викки.

– Да. Места, о которых ничего не знаешь, но можешь легко представить, что там могло бы произойти. Они кажутся мне намного притягательнее, чем нечто законченное или очевидное. Понимаешь, о чем я?

– Думаю, да.

– Вот и ты точно такая же.

– Ветхая и жуткая, да? – рассмеялась Викки.

– Нет. Я хочу сказать, что ты где-то рядом, но я пока не могу толком тебя разглядеть. Это еще только предстоит сделать. Некоторые девушки все как на ладони. Но когда пытаешься копнуть глубже, то находишь лишь пустоту.

– И не только девушки.

– Конечно. Я не совсем точно выразился.

В дверь постучали, и мужчина в голубом кафтане принес торт, покрытый слоем засахаренных апельсиновых долек, и все атрибуты для чаепития: серебряный поднос с синим металлическим чайником, сахарницей и самыми красивыми чайными стаканами, которые Викки когда-либо приходилось видеть.

– Торт с цветками апельсина и медом. – Мужчина придвинул ногой кофейный столик, осторожно поставил на него поднос и налил Тому с Викки чая.

Пока он накрывал на стол, Викки впервые оглядела помещение. Она была так взволнована встречей с Томом, что поначалу просто не обратила внимания на роскошь обстановки. Том лежал, откинувшись на расшитые золотыми и красными нитками подушки; на диване возле окна, отчасти скрытом расписанной ширмой, тоже лежала гора подушек – полосатых, с геометрическим рисунком, коричнево-желтых и оранжевых. Интересно, может, это и есть спальное место Тома? Стены темно-терракотового цвета украшали картины с видами Марракеша.

Заметив, что Викки разглядывает картины, Том сказал:

– Большинство работ написано в тысяча девятьсот двадцатых и тридцатых годах.

– А ты любишь искусство?

– Очень люблю. Быть может, я чересчур политизирован, но я не законченный филистер.

Викки стало неловко.

– Прости. Я вовсе не имела в виду… – Она замолчала.

– Расслабься. Я тебя просто дразню, – ухмыльнулся Том.

Одна стена комнаты выходила во внутренний дворик. Щурясь от яркого света, Викки сумела разглядеть бугенвиллею, пальмы в кадках, апельсиновые деревья. Она прислушалась к журчанию воды и щебету птиц. Пожалуй, более идиллическое место трудно было найти. В соседней комнате зазвонил телефон, но Том, словно не слыша звонка, не сводил с Викки глаз.

– Мы друг друга совсем не знаем, – заметила она.

– Пока еще нет. Хотя я надеюсь наверстать упущенное.

Через пару секунд дверь снова распахнулась. В комнату вошли Алами и отец Тома, и царившая здесь романтическая атмосфера внезапно стала напряженной. Вперед выступил офицер Алами, его лицо было мрачным.

– Прошу извинить меня за вторжение, но мне прямо сейчас сообщили, что полицейские нашли тело Джимми Петерсена и уже идентифицировали его.

Викки инстинктивно зажала рот рукой. Перед глазами промелькнули сцены той ужасной ночи, когда Патрис застрелил Джимми.

– Они уверены? – спросил Том.

– Похоже, что так, – сказал Алами. – Рыжие волосы, да и стоматологические записи совпадают.

– А где именно?

– Под грудой обломков на стройплощадке. Итак, у нас есть тело и установленное убийство, которое предстоит раскрыть.

Том растерянно заморгал, явно расстроенный печальным известием.

– Бедный Джимми, – вздохнул он. – Бедный, бедный Джимми.

Глава 51

Касба дю Паради

Клеманс

На следующее утро Клеманс с Тео вышли в сад. Солнце уже встало, однако в эти ранние часы в саду было еще свежо и очень приятно. Тео, едва касаясь своей спутницы, положил руку ей на поясницу будто случайным, но очень интимным жестом. Легкий ветерок принес с собой аромат полевых цветов, и Клеманс, вздохнув, повернулась к Тео. Он улыбнулся.

В скором времени из Марракеша должны приехать Викки с Элизой, а поскольку Мадлен угасала прямо на глазах, у Клеманс наверняка дел будет по горло. Сколько осталось жить ее матери? Несколько дней? Часов? Недель? Клеманс понятия не имела и поспешно отогнала от себя эту мысль.

Вернувшись во флигель с мелко нарезанным тостом и мятным чаем для Мадлен, Клеманс поставила поднос с едой на прикроватный столик и придвинула к кровати два стула, с одной стороны для себя, а с другой – для Надии.

– Маман, как ты себя чувствуешь? – спросила Клеманс.

– Они отравили еду, – дрожащим голосом прошептала мать.

– Мы этого ни за что не допустили бы, – сказала Надия.

Клеманс попыталась уговорить мать хотя бы немножко поесть, но та лишь качала головой, плотно сжимая губы, а потом отвернулась.

– Мадлен, может, тогда попьете чего-нибудь тепленького? – с улыбкой предложила Надия. – Чудесного, сладкого мятного чая?

Мадлен внезапно открыла глаза и одарила Надию блаженной улыбкой.

Выпив в конце концов немного чая, Мадлен снова уснула.

– Ты так прекрасно с ней управляешься, – заметила Клеманс.

– Я ухаживала за своей бабушкой, когда с ней было то же самое, что и с Мадлен, – улыбнулась Надия. – Поначалу я совершенно не понимала, как обращаться с такими больными, и ужасно сердилась, но со временем научилась терпению. А иначе никак.

– Я помню. Ты тогда блестяще справлялась. И сейчас тоже.

– Мне всегда было приятно заботиться о других.

– Что ж, я в неоплатном долгу перед тобой и Ахмедом.

После ланча Клеманс с Тео вернулись во внутренний дворик, где в воздухе стоял аромат цитрусовых и сладко пахло розами. Тео, взяв Клеманс за руки, нежно погладил их.

– Ох уж эти старческие руки! – вздохнула Клеманс, глядя на свою тонкую сухую кожу.

Однако Тео лишь застенчиво улыбнулся, что отнюдь не походило на его привычную уверенную улыбку. Клеманс ощутила возникшее между ними напряжение, отчего ей стало не по себе. Почему он смотрит на нее с таким сомнением? И чтобы успокоиться, она вдохнула ароматы своего дома, запах древесного дыма, трав в саду, теплой шерсти сидевших у ног собак.

– Клем, выходи за меня замуж, – проигнорировав ее замечание насчет старческих рук, внезапно произнес Тео. – Ну, может, не прямо сейчас, а когда все утрясется.

Застигнутая врасплох, она вгляделась в его честные голубые глаза. Это было неожиданно, даже скоропалительно. Впрочем, так уж ли неожиданно? И мог ли Тео, узнав страшную правду, продолжать любить преступницу и даже предлагать ей руку и сердце?

– Ну как, ты согласна? – снова спросил он, убрав с ее лба упавшую прядь волос.

– А тебя не пугает мое прошлое? – поинтересовалась она, согретая теплом его руки на плече.

– Клеманс! – с наигранным раздражением произнес он, хотя в его глазах сверкали веселые искорки.

– Ты неисправим, – сказала она.

– Но ты ведь все равно меня любишь.

– На самом деле да.

– Ну что? Так любишь или нет?

– Да. И все остальное тоже.

– Надеюсь, я тебя правильно понял? Согласна ли ты, Клеманс Петье, взять меня, Тео Уиттакера, в законные мужья?

– Да. Ты все правильно понял. – Клеманс широко улыбнулась.

Прямо сейчас она с трудом осознавала, на каком она свете. С одной стороны, у нее на руках умирала мать, и это наполняло сердце печалью, а с другой – они с Тео приняли жизненно важное решение, выбрав для себя счастливое будущее.

При этой мысли Клеманс громко рассмеялась.

– В чем дело? – удивился Тео.

– Еще утром я меняла мокрое от мочи постельное белье, а сейчас принимаю предложение руки и сердца.

– Клем, а знаешь что?

– Что?

– Я люблю тебя.

От этих слов в душе у Клеманс внезапно разлилось тихое, светлое счастье, которое не вмещалось в груди.

Тео посмотрел на часы и помог любимой подняться, бросив на нее многозначительный взгляд:

– Время сиесты. У нас с тобой ровно один час двадцать минут. Тебе хватит?

– Ты неисправим, – покачала головой Клеманс.

Тео подмигнул, и они рука об руку направились в ее спальню.

Глава 52

Викки

Когда они добрались до конца тропы, Викки подняла глаза и увидела стены касбы, которые полуденное солнце окрасило темной терракотой. И несмотря на бурю эмоций в душе – тут были и облегчение, и надежда, и волнение, – девушка не сдержала вздох восхищения этой потрясающей красотой. Весь комплекс казался чем-то волшебным и нереальным, а стены касбы так ярко сверкали на солнце, что хотелось умереть от восторга. В небе гордо парил орел. А им навстречу, раскинув руки, спешила Клеманс, одетая в бледно-лиловый, казавшийся почти белым кафтан.

Викки кинулась навстречу Клеманс, и они обнялись. А когда Викки разжала руки, то с удивлением обнаружила, что бабушка изменилась. Она улыбалась и казалась счастливой, словно помолодевшей.

Тем временем инициативу перехватила Элиза:

– Очень любезно с вашей стороны принять нас снова. Впрочем, мы тут надолго не задержимся.

– Не стоит благодарности. Для меня такое облегчение видеть вас обеих. – Голос Клеманс не дрожал, но звучал немного подавленно.

Элиза улыбнулась:

– Спасибо большое. Если честно, для меня огромное облегчение наконец выбраться из Марракеша.

Застывший воздух был напоен дивными ароматами. Пахло эвкалиптом, розмарином, жасмином, розами. Ну и конечно же, розами. Викки сделала глубокий вдох. Она поклялась держать себя в руках, однако слова сами вырвались наружу:

– Патрис сбежал из больницы. Он сбежал.

Глаза Клеманс расширились от ужаса.

– Ничего не понимаю! Разве его не держали взаперти?

В разговор вмешалась Элиза:

– Мы тоже так думали. Но он ускользнул из больницы, пока охранники занимались бумажной работой.

– Боже правый!

Клеманс нервно ломала пальцы, и Викки поняла, что с бабушкой сегодня явно творится неладное.

– Полиция быстро его поймает. Далеко ему не уйти. Он ведь как-никак ранен, – добавила Элиза. – А пока его не найдут, касбу будут охранять двое полицейских.

Однако Элизе, похоже, не удалось никого успокоить. Почти не удалось. Викки не знала, что тут можно сказать. Она переглянулась с Клеманс и поняла, что бабушке не по себе.

– А как себя чувствует Беатрис? – спросила Клеманс.

– Моей племяннице уже гораздо лучше, – улыбнулась Элиза. – Беа еще предстоит продолжительная реабилитация. Впрочем, Флоранс с Джеком будут рядом и помогут ей окончательно поправиться.

Когда к ним присоединился Тео, Клеманс рассказала ему о Патрисе, и Тео нежно, точно ребенка, обнял ее за плечи. Из чего Викки сделала вывод, что он действительно любит Клеманс.

– У вас все в порядке? – поинтересовалась Элиза, от внимания которой не ускользнула странная атмосфера в доме.

Клеманс судорожно сглотнула и, стараясь не встречаться с Элизой глазами, сказала:

– Вы успели как раз к ужину. Но сперва я должна проверить, как там моя мать. Боюсь, ей уже недолго осталось.

Так вот в чем дело, подумала Викки. Бедная Мадлен. Бедная Клеманс.

– Я вам очень сочувствую, – проронила Элиза.

– Вы можете пойти со мной, если хотите ее видеть.

– Ну конечно, – ответила Викки. – Ведь послезавтра мы уезжаем в Париж. Думаю, полиция нас отпустит.

– Так скоро?

– Да, – кивнула Элиза. – Викки придется вернуться в Марокко, чтобы свидетельствовать на суде, если Патриса снова поймают. А возможно, вы навестите нас в Дордони. И наконец-то встретитесь с Жаком. У нас очень много места, а мой муж Анри будет счастлив с вами познакомиться.

Клеманс улыбнулась, но промолчала. Она провела Викки с Элизой во флигель. Мадлен по-прежнему лежала в кровати, правда выглядела она чуть получше, чем утром.

– А это кто такие? – резким голосом спросила она.

– Это Викки. Твоя правнучка. Ты уже видела ее раньше. Я твоя дочь Клеманс. Виктор был моим сыном. Викки – дочь Виктора.

– Если ты меня не обманываешь, где тогда Виктор? Что-то не припомню, чтобы я когда-нибудь с ним встречалась.

– Встречалась. Хотя и очень давно.

– Подойди ко мне, девочка, – сказала Мадлен.

Викки сделала шаг вперед и, наклонившись к прабабушке, услышала, как та трагическим шепотом говорит:

– Представляешь, они подсыпают отраву в еду.

Викки повернулась к Клеманс, но та в ответ лишь печально посмотрела на внучку.

Уже позже вечером хозяйка и гости сели ужинать на террасе. Вокруг горели противомоскитные лампы, источавшие сильный запах цитронеллы и масла лимонного эвкалипта. Воздух был наполнен жужжанием насекомых, где-то в лесу ухала сова. Темноту разорвал пронзительный вой далеко в горах, затем еще один. Все дружно повернулись в сторону источника звука.

– Шакалы? – спросила Элиза.

– Наверное, – ответила Клеманс и, когда за столом снова повисло неуютное молчание, попросила, чтобы поддержать разговор: – Может, вы расскажете мне о своем доме?

– Ах, это чудесный старинный замок с видом на реку Дордонь, – оживилась Элиза. – В течение многих десятилетий он принадлежал семье Анри. Он реставрировал его вместе с первой женой еще до войны. Она была чудесной женщиной, но ее убили во время освобождения. Сюзанну отняли у Анри погромщики, а Виктора отняли у меня нацисты.

– Итак, вы оба понесли тяжелую утрату. Такое горе нелегко пережить, но вы, должно быть, нашли родственную душу.

– Да. Со временем мы очень сблизились. Как ни странно, все кончилось свадьбой, – кивнула Элиза. – И я была счастлива.

– Я рада, что вы нашли друг друга после выпавших на вашу долю страшных испытаний.

Оглядев сидевших за столом, Викки поняла, что они наверняка думали только об одном. О Патрисе. Но не говорили о нем вслух.

Тео первым сломал печать молчания:

– Что вы думаете о Патрисе Калье? Как по-вашему, он все еще представляет для кого-нибудь из нас угрозу?

– Очень надеюсь, что нет, – вздохнула Элиза. – Chérie, разве в полиции не говорили, что он постарается поскорее убраться подальше отсюда? И не забывайте, что мы находимся под полицейской охраной.

Однако при мысли, что этот человек может появиться, Викки охватывал липкий страх. Ей было тяжело слушать разговоры о нем. Поэтому она, несмотря на всю свою любовь к сладкому, даже отказалась от пудинга и, извинившись, вышла из-за стола.

Она направилась прямиком в гостиную и, свернувшись калачиком возле окна в тихом полумраке, стала смотреть на мрачную фиолетовую гору. Внезапно она заметила на фоне темнеющего неба какую-то тень.

– Наверное, игра света, – пробормотала она.

Затем она, кажется, снова увидела ту же самую тень. Движение. Осторожное движение. Должно быть, один из полицейских или какое-то животное. Она вспомнила свой сон, где фигурировали волки с холодными синими глазами, и тут же отмахнулась от этой мысли. Пожалуй, это вообще пустяки. Ведь, как ни крути, прямо сейчас наступило то самое время, когда день переходил в ночь и все вокруг становилось неясным, а потому воображение могло сыграть с тобой злую шутку. Неужели у нее начались галлюцинации?

Услышав за спиной чьи-то шаги, Викки резко обернулась и облегченно вздохнула, увидев, что это Клеманс.

– Ой, а ты здесь совсем одна! Мне показалось, ты с кем-то говорила, – сказала Клеманс.

Викки смутилась и, скорчив недовольную мину, произнесла:

– Я разговаривала сама с собой.

– Ты какая-то нервная.

– Мне почудилось, будто что-то промелькнуло за окном. Наверняка игра больного воображения. Но вы все-таки проверьте.

Клеманс подошла к окну и прищурилась, адаптируясь к полумраку. Несколько минут она пристально разглядывала гору, после чего решительно закрыла ставни и покачала головой:

– Там ничего нет. Вообще ничего. Быть может, просто шумит ветер.

– Мне здесь действительно нравится, – кивнула Викки. – Даже когда бушует ветер. Мне бы очень хотелось как-нибудь посмотреть на укрытые снегом вершины гор.

– Не сомневаюсь, что ты их увидишь.

– Я скоро уезжаю. И меня мучает одна мысль. Почему вы не уехали тогда во Францию вместе с Жаком и своим ребенком?

– Что ж, ты продемонстрировала удивительное терпение. Насколько я помню, ты задала мне этот самый вопрос сразу по приезде. В первый же день.

– Извините.

– Ничего страшного. Полагаю, сейчас самое время открыть карты. Не могла бы ты позвать сюда Элизу? Я должна кое-что вам обеим сказать.

Глава 53

Клеманс

Безжалостный прилив событий прошлого снова и снова накатывал на берег. Но сейчас разыгралась настоящая буря. Клеманс слой за слоем с максимальной осторожностью разматывала свою историю. Викки и Элиза напряженно слушали. В комнате стояла мертвая тишина, даже воздух, казалось, застыл от испуга, и Клеманс не решалась поднять глаза.

– Вот, возьмите. – Ласково коснувшись руки пожилой женщины, Элиза протянула ей бумажный носовой платок.

Клеманс чувствовала себя выставленной на всеобщее обозрение, словно весь мир находился сейчас в зале суда, и не замечала своих тихих слез, струившихся по щекам.

Когда она вытерла слезы и подняла голову, то увидела, что Элиза была явно шокирована, а Викки сидела бледная как мел, с круглыми от ужаса глазами.

– Викки, – ласково окликнула внучку Клеманс.

Но девушка лишь покачала головой. Элиза перевела взгляд с дочери на Клеманс:

– Мне очень жаль, что вы так настрадались, оказавшись во власти человека, который, по идее, должен был вас защищать.

– Спасибо.

– Вам еще крупно повезло, что он умер. Одному богу известно, кто еще мог от него пострадать.

Клеманс лишь кивнула. Она рассказала им всю историю, хотя и не стала признаваться в убийстве отца.

Элиза встала с места и повернулась к Викки:

– Пойдем, chérie. Тебе нужно поспать и прийти в себя. А Клеманс сейчас нуждается в тишине и покое. – Викки медленно поднялась, стараясь не смотреть на бабушку; Элиза протянула к Клеманс руки и, нежно обняв ее, сказала: – Я с нетерпением жду вас в своем шато. Это очень важно для нас всех.

– Благодарю. Невозможно передать словами, как я ценю ваше приглашение.

Чуть позже Клеманс, глядя в потолок, лежала с Тео в постели. Собаки спали на полу.

– Теперь меня мучает вопрос: может, не стоило рассказывать об этом Викки?

– Представь, что будет, если она когда-нибудь об этом узнает, – вздохнул Тео. – Викки будет крайне тяжело сознавать, что ты ей лгала.

– Как думаешь, она когда-нибудь сможет с этим примириться? – Клеманс закрыла глаза. – Лучше бы я ей солгала.

– Все тайное рано или поздно становится явным.

– Ты имеешь в виду то, что мой отец на самом деле погиб отнюдь не из-за пожара?

– Нет.

Они замолчали. Клеманс слышала, как дыхание Тео мало-помалу выравнивается. Она повернулась к нему и поцеловала в щеку.

– Я вовсе не сплю, – обняв Клеманс, прошептал Тео.

Понимая, насколько она обессилена и морально измучена, Тео, по натуре довольно страстный, при желании мог заниматься любовью прочувственно и нежно. Успокоенная медленным ритмом любовных ласк, Клеманс постепенно расслабилась и заснула у него на груди.

Их разбудили раскатистые звуки выстрелов, громкие крики за окном и истерический лай собак. Вырванная из цепких объятий сна, Клеманс чувствовала, как буквально каждый звук отдается в теле и голове.

Соскочив с постели, она зажгла лампу и замерла, увидев искаженное ужасом лицо Тео.

– Что за черт?! – пробормотал он.

Клеманс накинула халат, надела босоножки и, схватив пистолет, затолкнула собак в ванную комнату. Никто не обидит ее ненаглядных мальчиков.

– Вот дерьмо! – выругался Тео, судорожно искавший свою одежду. – Ушиб чертов палец!

Чертыхнувшись в очередной раз, он поспешно оделся, взял пистолет и присоединился к Клеманс, уже открывшей дверь. Крики на секунду прекратились. Может, все уже закончилось? И что, ради всего святого, это было? Клеманс оглянулась. Через полуприкрытые ставни пробивался мигающий свет.

– Фонари, – прошептала Клеманс. – Осторожнее. Мы не знаем, что происходит.

Они медленно двинулись дальше по коридору. В коридоре и в одной из спален горел свет. Внезапно послышался чей-то крик. Викки? Элиза? Бросившись вперед, Клеманс обнаружила, что Викки с Элизой пытаются укрыться в углу коридора.

– Он там! Я видела его! – задыхающимся голосом прошептала Викки с круглыми от страха глазами.

– Патрис?

– Услышав шум, я открыла ставни и выглянула из окна. Я закричала, и мы побежали сюда. Сама не знаю почему.

– Ступайте в мою комнату и запритесь в ванной. Там собаки, но они вас знают.

– А как же вы?

– Со мной все будет в порядке. Бегите!

Когда Викки с Элизой скрылись из виду, Клеманс с отчаянно бьющимся сердцем последовала за Тео к задней двери. А где те двое полицейских, которые должны были охранять касбу? Тео осторожно открыл дверь. Они снова услышали крики, но не смогли разобрать слов.

– Похоже, шум доносится со стороны леса, – прошептал Тео. – Полицейские, скорее всего, там. Я вижу свет фонарей.

– Не вздумай выходить во двор! – воскликнула Клеманс, однако Тео уже исчез.

Клеманс осторожно пошла обратно по коридору, по пути лихорадочно проверяя все окна и двери. Оказавшись в темной гостиной, она выглянула из окна – посмотреть, что происходит на залитой лунным светом территории касбы. Затем напряженно прислушалась. Тишина. Одиночный выстрел разорвал тишину. Оконное стекло задрожало, звук выстрела эхом прозвучал в голове, когда пуля просвистела прямо над ухом. Она пробила окно, слишком высокое, чтобы можно было установить ставни, и Клеманс поняла, что целились прямо в нее. Она почувствовала запах пороха и на миг оцепенела, в голове все спуталось. А был ли огонь?

А затем пролетела вторая пуля. Все произошло так быстро, что Клеманс не успела отреагировать. Она вдруг почувствовала острую боль в правой руке и согнулась пополам, уронив пистолет.

Задыхаясь от боли, она попыталась дотянуться до пистолета левой рукой, но в темноте не увидела его. Проклятье! Луна скрылась за облаком. Теперь в комнате стало хоть глаз выколи. Она безрезультатно пошарила по полу в поисках упавшего пистолета и поняла, что нельзя терять ни минуты. Тогда она оставила попытки найти пистолет и вышла из комнаты, придерживая раненую руку, по которой текла теплая кровь. И тут через открытую дверь она увидела впереди луч фонаря, а затем и Патриса, торопливо ковылявшего, прихрамывая, ей навстречу с пистолетом в руках. Ухмылявшегося. Одержимого. Совершенно безумного. Он повернулся, и Клеманс сразу поняла, куда он направляется. Он, должно быть, увидел, что Тео вышел из дому, а в нее выстрелил исключительно для того, чтобы преградить ей путь к открытой задней двери. Клеманс кинулась бежать по коридору, спотыкаясь и чуть не падая, в отчаянной попытке закрыть дверь на засов, прежде чем Патрис проникнет в дом.

Увы, слишком поздно!

Клеманс в ужасе попятилась при его приближении. А потом хаос. Истошные вопли и жуткий грохот, когда Тео ворвался внутрь. Крики еще какого-то человека, призывавшего Тео не входить. Патрис развернулся и выстрелил, от звука выстрела у Клеманс заложило уши. Тео рухнул на пол. Рухнул как подкошенный. Клеманс не заметила, куда его ранили. Задыхаясь от спазма в груди, она застыла на месте. Умоляю, только не Тео! Господи, умоляю, только не Тео! Она стояла оцепеневшая, голова отказывалась работать, дикая боль пронзала тело. Он не мог умереть. Просто не мог.

Патрис повернулся к Клеманс и разразился дьявольским хохотом. Это продолжалось всего несколько секунд, которые показались ей вечностью. Она еще раз увидела внутри него жуткую черноту, которая, похоже, стала еще глубже. И в качестве ответной реакции жадно глотнула воздуха, постепенно возвращаясь к жизни, подогреваемая клокочущей в груди яростью. Она способна на это. Она способна дать ему отпор. Однажды она уже сумела удержаться на краю пропасти. А значит, сумеет сделать это снова. И, кроме того, она была выше, мускулистее и гораздо проворнее его.

– И снова здравствуй, – медленно, можно сказать непринужденно, произнес Патрис.

Клеманс посмотрела на него. Казалось, их разделяло огромное пустое пространство. Сосредоточившись, она вдруг осознала, что он стоит всего в нескольких футах от нее. Внезапно она вспомнила об отце и попыталась сдержать отчаянный крик.

– А ну-ка живо ложись на пол! – велел он.

Выполнив его приказ, Клеманс спросила:

– Зачем ты это делаешь? И чего хочешь добиться?

Он снова расхохотался:

– До чего ж весело! Просто обхохочешься.

– Тебе конец, Патрис!

Он медленно покачал головой:

– Небось, собиралась меня обмануть?

«Сделай так, чтобы он продолжал говорить», – сказала себе Клеманс.

– Не понимаю, о чем ты. И понятия не имею, в чем твоя цель.

Патрис горько рассмеялся:

– Ой, не валяй дурака! Ты прекрасно все понимаешь. Мне нужны деньги. Прямо сейчас. У тебя они есть, и есть то, что было завещано мне. Ты, кровожадная сука! Пришло время платить по долгам – или умоляй о пощаде!

– Ты бредишь!

– Я сказал «умоляй». – Он подошел ближе, подволакивая раненую ногу. – Если мне придется предстать перед Создателем, ты пойдешь со мной, Клеманс Петье! И твоя маленькая внучка тоже.

– Но при чем здесь она? – похолодев, спросила Клеманс. – Она не сделала тебе ничего плохого.

– Это не имеет значения, – огрызнулся он.

Внезапно Клеманс заметила какое-то движение у него за спиной и увидела, что Тео, словно восстав из мертвых, поднялся и начал осторожно подбираться к Патрису. Клеманс почувствовала прилив фантастического ликования. Он жив. Жив! Она попыталась справиться с охватившим ее невероятным облегчением. Патрис не должен был ни о чем догадаться по выражению ее лица, хотя прямо сейчас душа воспарила к облакам. Нужно заставить Патриса продолжать говорить. Ведь если он поймет, что не убил Тео, то моментально развернется и на сей раз уже точно не промахнется.

– Патрис, что с тобой случилось? – спросила Клеманс, стараясь говорить ровным тоном.

– Со мной? А как насчет тебя? Я знаю, что ты сделала. – Он помахал пистолетом у нее перед носом. – Мой отец всегда подозревал, что тут дело нечисто, да и инспектор полиции тоже. Но отец пожалел тебя и твою мать, а потому уговорил полицейских прекратить расследование.

– Он был хорошим человеком, – сказала Клеманс, сохраняя зрительный контакт с Патрисом.

– Он был слабым. А ты всю дорогу прятала здесь свою ненормальную мамашу. У тебя есть свои секреты. И у этой старой карги тоже.

– Она потеряла память. Совершенно ничего не помнит. Твой отец все неправильно понял.

– Все еще продолжаешь лгать. – Патрис пожал плечами и направил на Клеманс пистолет. – Ну все, пора.

Заставь его говорить. Заставь его говорить. Однако мозг внезапно отказался служить. Время замедлило свой ход. Каждая секунда обострилась до крайности, готовая нанести удар. И по-прежнему ни одной мысли в голове. Внезапно Клеманс осенило.

– Зачем ты убил Джимми Петерсена?

– Ничего личного. Я просто выполнил заказ. Этот молодой человек заплатил свою цену за нездоровый интерес к участию правительства в исчезновении Бен-Барки.

– Ты хочешь сказать, что ты наемный убийца?

– Как тебе будет угодно, – пожал плечами Патрис. – Парнишка слишком много знал и готов был поделиться этим со всем миром. Что могло вызвать дикую вонь. Вот потому-то его и ликвидировали.

– Ликвидировали? Значит, так в наши дни называется убийство?

Уголком глаза Клеманс увидела, как Тео поднял пистолет и за мгновение до того, как нажать на спусковой крючок, незаметно подал ей сигнал. Она проворно отклонилась в сторону. Рядом просвистела пуля. Патрис со стоном зашатался и рухнул на пол.

Клеманс скорее почувствовала, нежели увидела, как Тео бежит к ней, чтобы помочь встать. Она так сильно дрожала, что ей пришлось прислониться к стене.

– Он мертв? – спросила Клеманс.

– О да, – кивнул Тео. – Посмотри на него. Патрис Калье мертв. Мертвее не бывает.

Она закрыла глаза, сделала глубокий вдох и облегченно выдохнула:

– Боже мой! Я думала, что ты тоже умер. Ты в порядке?

– Патрис промахнулся. Но благодаря моей уловке решил, что попал в цель. А где твой ствол?

– Я уронила его.

Не в силах поверить, что Тео действительно жив, она глядела на него и не могла наглядеться. Настоящий мужчина. Кем он был для нее, было очень важно. Но кем она была для него, было намного важнее.

– С тобой все хорошо? Ты что-то ужасно бледная.

– Голова немного кружится.

Наконец в дом вбежал один из двоих вооруженных полицейских, которые должны были охранять дом. За ним шел второй полицейский, тащивший за собой закованного в наручники бритоголового мужчину с узким лицом.

– Это была не моя идея! – вопил мужчина. – Он меня принудил! Я вам все расскажу! Я невиновен!

– От здешней полиции толку как от козла молока, – прошипела Клеманс, придерживая раненую руку.

– Пусть думают, что они были на высоте, – сказал Тео, оглянувшись по сторонам. – А где Викки с Элизой?

– В моей спальне.

– На твоем месте я бы их срочно выпустил и сообщил, что опасность миновала, – рассмеялся он.

– Конечно.

Приглядевшись к Клеманс, Тео воскликнул:

– Боже мой, Клем! Да ты ранена! У тебя кровь на руке!

Клеманс посмотрела на свою руку и внезапно соскользнула по стенке на пол, провалившись в темноту.

Глава 54

Викки

Нерешительно открыв дверь, Викки проскользнула в бабушкину спальню. Две свечи, горевшие на туалетном столике, опутали комнату паутинкой призрачного света. Клеманс, бескровное лицо которой выглядело удивительно спокойным, лежала на кровати поверх одеяла со сложенными на груди руками. При виде этой картины Викки стало дурно. Она восхищалась своей бабушкой, не побоявшейся дать отпор Патрису, и ужасно расстроилась, узнав, что та ранена.

Викки бочком подошла к кровати.

Клеманс была мужественной женщиной, отлично умевшей скрывать свои слабости, однако многолетнее насилие со стороны отца, несомненно, не прошло бесследно, заставив ее держать сердце закрытым для других. Это объясняло многое из того, что Викки поначалу не поняла, особенно при первом знакомстве. Отстраненность и закрытость Клеманс.

– У нее стальные нервы, – дрогнувшим голосом заметил Тео, рассказывая о том, что произошло.

Впрочем, Викки отнюдь не была в этом так уж уверена.

У Клеманс дрогнули ресницы, она открыла глаза.

– Вы меня жутко напугали, – облегченно вздохнула Викки. – На секунду мне показалось…

Вчера ночью Викки с Элизой какое-то время просидели в темноте ванной комнаты. Тео отнес Клеманс в гостиную, а Ахмед тем временем провел Викки с Элизой на кухню. Они лишь утром узнали о ранении Клеманс. Тео рассказал им о случившемся, добавив, что Викки пока не стоит тревожить бабушку, поскольку ей необходим покой, хотя ранение оказалось не слишком тяжелым. Однако девушка, проявив упорство, настояла на том, чтобы проведать Клеманс.

– Ой, у меня все прекрасно! Это просто царапина, – тихо проронила Клеманс, хотя голос ее, вопреки обыкновению, звучал не слишком твердо.

Викки присела на край постели и погладила бабушку по руке:

– Grand-mére, я рада, что вы мне все рассказали. О своем прошлом.

– Надеюсь, мой рассказ не слишком тебя расстроил?

Викки покачала головой. Поначалу рассказ Клеманс настолько шокировал, что она потеряла дар речи. Но по здравом размышлении она решила, что все это никак не связано с настоящим. И Жак в любом случае останется ее любимым дедушкой.

– Это все в прошлом. Было и прошло, – сказала Викки. – Что бы тогда ни сделал ваш отец, теперь это не может задеть ни меня, ни вас. У нас все замечательно. Да? А если нет, то обязательно будет.

Клеманс стиснула руку внучки:

– Я рада, что ты приехала в Марокко. Я счастлива, что мне представилась возможность познакомиться с тобой. И я страшно горжусь тобой и тем, что у тебя уже есть призвание. Если честно, то я буквально лопаюсь от гордости.

– Несмотря на то, что я втянула вас в эту жуткую историю? – едва слышно спросила Викки.

– Но зато ты вернула мне Тео. Не стоит об этом забывать. Да и Патрис уже держал меня в поле зрения.

– Я пришла сообщить вам, что мы с маман уезжаем в Марракеш. Мы в любом случае надеялись покинуть Марокко, а поскольку суда теперь точно не будет, нас никто не остановит. Маман просила меня поблагодарить вас от ее имени и передать, что напишет вам, чтобы согласовать дату вашего приезда. Тео говорит, сейчас вам необходимы тишина и покой. И, учитывая критическое состояние Мадлен, мы решили, что нам лучше уехать. Тем более что Беа идет на поправку, и дядя с тетей о ней позаботятся.

– Сегодня. Значит, вы собираетесь уехать в Марракеш прямо сегодня?

– Да. Полиция уже взяла наши показания о том, что произошло прошлой ночью.

– Вас, наверное, отвезет Ахмед, да?

У Викки внезапно защипало глаза.

– Да… Я буду ужасно по вам скучать. Я вас очень прошу, может, вы приедете в Париж, когда вам станет лучше? Вместе с Тео?

– Конечно. С превеликим удовольствием.

– Спасибо за помощь. Даже не знаю, что бы я без вас делала.

Клеманс подняла на внучку глаза:

– Держись, малышка! Будь смелой и сильной.

– Хорошо бы! Правда, я толком не знаю как.

– О… Ты прекрасно все знаешь. Лучше, чем тебе кажется. Доверяй своим инстинктам. Это твой основной актив. Пришло твое время светить. Иди и дари свой свет миру. И ни в коем случае не слушай тех, кто попытается тебя принизить.

Викки посмотрела на Клеманс долгим взглядом, желая продлить прощание.

– Обещаю сделать все, что в моих силах. – Она поцеловала бабушку в щеку и направилась к двери, но на пороге остановилась и, оглянувшись, сказала: – Я люблю вас.

После чего поспешно вышла из комнаты, чтобы бабушка не увидела ее слез.

Вечер в Марракеше выдался ужасно душным. Они планировали поужинать все вместе, в семейном кругу, однако Джек задержался в больнице, а Этьен остался договариваться с Эттой насчет квартиры – они с Элен решили провести в Марракеше еще пару недель, – поэтому сперва за столом собралась лишь женская часть семьи. Викки не терпелось попрощаться с Томом, но Элиза ее остановила.

– Ты можешь посидеть с нами еще чуть-чуть? – попросила она, положив руку на плечо дочери.

Встретив умоляющий взгляд матери, Викки поняла, что для нее это важно. Девушка в очередной раз отметила для себя потрясающую красоту Элизы, ее светящиеся глаза и блестящие темные волосы, практически без седины.

У Викки возникло странное чувство, что они все остро чувствуют важность момента. И пока сестры вели приглушенные разговоры, она погрузилась в собственные мысли. За это время ей удалось гораздо лучше узнать себя, о чем в начале пути она даже и не смела мечтать, когда шагнула в мир, о котором вообще ничего не знала. Приглашая в поездку кузину, Викки переживала в основном из-за предательства Рассела. А сейчас он вообще для нее ничего не значил, что стало ей хорошим уроком. Ведь даже самые болезненные вещи рано или поздно остаются позади. Нужно просто уметь их пережить. Впрочем, прямо сейчас Викки чувствовала себя гораздо лучше подготовленной к эмоциональным взлетам и падениям.

– Итак… – Элен посмотрела на сестер.

Викки всегда удивляло, как три сестры могут быть настолько разными. Элен, старшая из них, была намного выше остальных; она всегда говорила, что пошла в отца. Хотя она отнюдь не была дурнушкой, возможно, просто не такой красивой, как сестры.

– Жизнь иногда преподносит нам неприятные сюрпризы, – продолжила Элен. – Да? Кто бы мог предположить, что нам с вами предстоит столь трудное путешествие?

– Ты права, – согласилась Элиза. – А вам не кажется, что с тех пор, как мы жили втроем в Дордони, прошла целая вечность?

– Три дочери Клодетты, – улыбнулась Викки. – Дочери войны. Вам и впрямь кажется, будто прошла целая вечность.

– Наш чудесный старый дом. И пучки сухих трав, висевших в кухне на потолочных балках, – задумчиво проронила Элен.

– Осмелюсь заметить, это я их туда и подвешивала, – уточнила Флоранс. – Я их собственноручно выращивала, собирала и сушила.

– Все верно. Ты была нашей маленькой колдуньей. – Элиза посмотрела на Элен. – А помнишь, как ты постоянно наводила порядок в доме, точно помешанная?

– Только тогда, когда нервничала, – объяснила Элен. – Но, боже мой, Флоранс, а ты помнишь, какой устроила в доме бардак, когда решила, что нам нужно перетянуть диван?!

Сестры дружно засмеялись.

– А помните, как мы нашли красное платье маман, даже не подозревая, какая трагическая история за ним стоит? – спросила Элиза.

– И где вы его нашли? – заинтересовалась Викки.

– В старом комоде на чердаке, – в один голос ответили Элен с Элизой, а Флоранс нежно улыбнулась сестрам.

Викки посмотрела на тетю Флоранс. За последние дни в ее золотистых волосах добавилось седины. У Флоранс были непослушные вьющиеся волосы, которые она обычно затягивала в узел, но сегодня оставила распущенными. Так она выглядела значительно моложе, особенно теперь, когда жуткое напряжение последних недель осталось позади.

– Роскошное шелковое платье, а весь подол был изрезан на лоскутки, – сказала Элен. – Хотя после этой находки мы узнали о тайном любовнике маман.

Сестры на секунду притихли.

– Потрясающая история! – добавила Элиза. – У меня нередко возникает вопрос: почему нам, женщинам, из поколения в поколение приходится бороться, чтобы жить дальше? Я никогда не понимала нашу мать, в отличие от тебя, Флоранс. Впрочем, мы с Викки тоже не понимали друг друга.

– К счастью, это уже в прошлом. – Викки подмигнула матери и едва не расплакалась, когда та, взяв ее за руку, поцеловала ладонь.

– Матери, дочери, сестры, – заметила Элен. – Разве бывают более прочные, пусть и запутанные узы?

– Мы боролись, мы плакали, мы любили, но ничто не могло сломить наш дух – ни война, ни лишения, ни нацисты, – едва слышно проронила Флоранс, и сестры согласно кивнули. – А давайте-ка лучше вспомним все хорошие вещи. То, как мы плавали в реке. Или выращивали овощи.

– Присматривали за твоими jolies petites chévres![12] – в один голос воскликнули Элен с Элизой, и их задумчивые улыбки были полны веры, надежды, любви.

– А взять хотя бы твою работу, Элен, – продолжила Флоранс. – Уход за больными.

– И твои поиски маминой сестры Розали. Последняя просьба маман, – кивнула Элен.

– Давным-давно потерявшие друг друга сестры. И вот пожалуйста! Еще один временной разлом, – подала голос Элиза.

– Мы были такими молодыми. А теперь мы прочно стоим на ногах, – сказала Элен. – Несмотря на все временные разломы. И секреты.

Викки искренне тронула та любовь, которая связывала всех троих. Хотя их пути разошлись и они разъехались по разным странам, сестер по-прежнему соединяло чувство любви. Словно суперпрочный клей. И от этого сердце невольно наполнялось счастьем. Счастьем со слезами на глазах.

– Ой, Викки! – воскликнула Флоранс. – Дорогая, только не нужно плакать!

– Это слезы радости. – Викки встала из-за стола. – Я ненадолго. Том живет прямо за углом. Закажите мне что-нибудь на свой вкус. Я сейчас могла бы съесть и слона.

– Ох уж эти юные влюбленные! – заметила Флоранс, заставив племянницу покраснеть.

Чуть позже Викки, дав Тому свой парижский адрес и рассказав ему, что Патрис мертв, закрыла за собой дверь риада. Уже в переулке она прислонилась к розовой стене дома и, вдохнув стоявший в воздухе пряный аромат специй, снова дала волю слезам.

То была не грусть. А нечто большее. Все в совокупности.

Хладнокровное убийство Джимми прямо у нее на глазах; не дававший покоя ни днем ни ночью страх ответного удара Патриса; жуткая авария, в которой пострадал Том; исчезновение Беа и ее благополучное спасение. Столько событий за такой короткий промежуток времени! Викки наконец-то нашла общий язык с матерью, обрела замечательную бабушку, подружилась с Тео и Ахмедом, который безотказно возил их вверх и вниз по горе. А еще она стала частью Марракеша, этого волшебного города, и бабушкиной касбы, что само по себе было привилегией. Ну и конечно, познакомилась с Ивом Сен-Лораном. И наконец, в ее жизни появился Том. Трудно сказать, как будут развиваться их отношения, однако, когда Викки думала о нем, в душе разливалось приятное тепло, что уже было хорошим знаком. Она улыбнулась сквозь слезы. Впереди ее ждет радость узнавания и, возможно, новая любовь. Она непременно снова навестит Клеманс, а значит, еще раз сядет в ночной поезд в Марракеш. Викки вспомнила свою первую ночь в Танжере. Она никому в этом не признавалась, даже себе самой, но тогда она была напугана до смерти. Впрочем, сейчас она стала гораздо сильнее.

Глава 55

Касба дю Паради, несколько дней спустя

Клеманс

Она сидела на кушетке под тентом на террасе и невидящими глазами глядела на гору впереди. Перед ее мысленным взором возникала Мадлен, которая смотрела на лежавший перед ней кусок своего любимого торта и, похоже не понимая, что это еда, пальцами крошила его на тарелку. А затем образ Мадлен вытеснили картины их прошлой жизни с матерью в поместье под Касабланкой, и картины эти, сменяясь будто в калейдоскопе, настойчиво крутились в голове. А когда круговерть слегка улеглась, Клеманс увидела себя и Мадлен словно наяву, словно это было вчера. Почему чем старше ты становишься, тем ярче воспоминания минувших лет? Почему все они текут в уме, точно вода? Никогда не останавливаясь. И ты начинаешь по-настоящему понимать, как коротка жизнь, лишь оказавшись на финальном отрезке своего пути. Бедная Мадлен. Никому не пожелаешь такого ужасного брака, как у нее. Но она была счастлива в своей квартирке с видом на океан, пока ее не подвело психическое здоровье. Клеманс клеймила себя за то, что так поздно узнала о материнской деменции.

Она вспоминала вечера, когда они сидели вдвоем в саду в окружении звуков наступающей ночи, пока на небе не зажигались первые звезды. Они болтали и смеялись вплоть до возвращения отца, наслаждаясь свободой от его безжалостной тирании. А теперь жизнь матери подошла к концу.

До приезда Викки и возвращения Тео Клеманс иногда казалось, что и она тоже готова уйти. Неотступный страх разоблачения висел над ней дамокловым мечом. Клеманс измучил постоянный контроль над давным-давно похороненным прошлым, способным в любую минуту прийти за ней. Однако сейчас у нее появился смысл жизни, и ей хотелось жадно ловить каждый момент.

Ход ее мыслей прервала Надия, которая, улыбнувшись, поставила на стол поднос.

Поблагодарив девушку, Клеманс заставила себя немного поесть. К своему удивлению, она с удовольствием съела сэндвич и выпила кофе, сразу почувствовав себя гораздо лучше. И все-таки на террасе было слишком жарко, к тому же Клеманс умудрилась пролить кофе на платье, поэтому она прошла в спальню, где быстро приняла душ и надела чистый бледно-зеленый кафтан.

Переодевшись, Клеманс вернулась во флигель. Она подошла к сидевшему у постели Мадлен Тео, ласково положив ладони ему на плечи.

– Все по-прежнему. Без изменений, – на секунду задержав ее руку в своей, сказал он.

Клеманс опустилась на стул рядом с ним и посмотрела на мать. Цвет лица у Мадлен стал землистым, а кожа – пятнистой. Видеть, как на твоих глазах умирает мать, – тяжкое испытание. На Клеманс внезапно нахлынула волна беспокойства. Она вдруг засомневалась, сможет ли все это вынести. Она не думала, что будет плакать, тем не менее расплакалась.

– Извини, – сказала она Тео.

– Не глупи.

– Всем нам рано или поздно приходит пора умирать. Умом я могу это принять, но мое сердце… Я ничего не могу с собой поделать. – У Клеманс внезапно задрожал голос.

– Я все понимаю, – кивнул Тео.

– Правда? Лично я не уверена, что могу это понять.

– В последнее время на твою долю выпало слишком много тревог и волнений. И поэтому твои защитные механизмы сейчас не в лучшей форме.

– Полагаю, что так.

Внезапно веки Мадлен чуть заметно затрепетали.

– Маман, – негромко сказала Клеманс. – Ты меня слышишь?

Мадлен что-то произнесла. Ее слабый голос звучал совсем тихо, и Клеманс пришлось наклониться пониже. Однако Мадлен снова впала в забытье. Ее хриплое дыхание становилось все более прерывистым.

– Тео, ты слышал, что она сказала? – спросила Клеманс.

Он молча покачал головой.

Клеманс взяла мать за руку. Рука была холодной, тонкая кожа казалась почти прозрачной.

– Маман, я сожалею. – Клеманс осеклась и, проглотив слезы, продолжила: – Прости, что я во всем обвиняла тебя. Тут не было твоей вины. Прости, что так поздно тебя нашла. Умоляю, прости меня. – Заметив, что дыхание Мадлен выровнялось, Клеманс бросила умоляющий взгляд на Тео. – Может, стоит дать ей немного воды?

– Не нужно. Она без сознания. И приходит в себя буквально на несколько мгновений.

– Мне этого не вынести.

– Тебе вовсе не обязательно тут сидеть.

– Нет. Я должна.

– Она выглядит счастливой.

Клеманс посмотрела на Тео:

– Ты так думаешь?

– Да. Она возвращается домой.

Лицо Клеманс сморщилось, она улыбнулась сквозь слезы:

– Ты прав. Она наконец-то возвращается домой.

– Любовь моя, мы все когда-нибудь отсюда уйдем. Но сейчас пришло время Мадлен.

Клеманс вгляделась в лицо матери. Мадлен еще дышала, но несколько минут спустя Клеманс заметила, что мать почти не подает признаков жизни.

– Она уже не дышит! – взволнованно прошептала Клеманс. – Тео, она не дышит.

Тео склонился над умирающей. Мадлен на секунду застыла, затем сделала два судорожных вдоха, и ее лицо обмякло.

В комнате стало совсем тихо.

Клеманс напряженно ждала очередного вдоха. Ждала, но так и не дождалась. Все было кончено. У Клеманс внезапно встал ком в горле, по щекам покатились горячие слезы. Стиснув безжизненные руки матери, она осыпала их поцелуями.

– Лети домой, маман. Лети домой.

Скрестив руки Мадлен на груди, она погладила ее по голове и вышла из комнаты.

Вот и все. Мадлен отошла в мир иной.

Ну а потом Клеманс с Надией еще предстояло обмыть усопшую. Чисто женская работа. Мадлен в свое время, давным-давно, выбрала любимую ночную рубашку и дала строгие инструкции насчет похорон. Несмотря на деменцию, она, похоже, все понимала. Люди придут отдать последний долг. На стол подадут изысканную еду, говорить будут о том, какую хорошую жизнь она прожила, хотя жизнь ее была настоящим адом на земле. Ахмед отправится в Марракеш, чтобы сделать необходимые приготовления к похоронам.

Но прямо сейчас Клеманс заперлась в спальне и оплакала мать, выпустив наружу всю боль и вину, которые так долго таила в себе. Клеманс плакала, потеряв счет времени. У нее запершило в горле, опухли глаза, разболелась голова, а душа была вывернута наизнанку.

Глава 56

Август 1967 года, год спустя

Клеманс, чувствуя себя вялой и безучастной, смотрела на обломки своей прежней жизни и, когда Надия показала ей картину, лишь передернула плечами:

– А ты как думаешь? По-моему, отнюдь не шедевр, да?

– Оставьте ее, – решительно сказала Надия. – Ахмед может повесить ее в одной из гостевых комнат.

На полу гостиной стоял сундук и валялись упаковочные коробки. Надия помогла Клеманс провести окончательный отбор: что взять с собой, а что оставить здесь, в касбе.

– А как насчет ваших старых кафтанов? – спросила Надия, держа в руках кафтан.

– Можешь пустить их на тряпки. И эти три вазы я тоже не возьму.

Надия показала на гору книг в бумажной обложке:

– Вам нужны эти книги?

– Книги всегда нужны. Впрочем, если хочешь, эти можешь оставить себе.

И так до бесконечности. Переезд – очень тяжелая работа. Вещи предстояло спустить на мулах с горы до джипа и уже на нем перевезти их до грузовика, припаркованного ближе к подножию горы. Вот потому-то Клеманс и следовало быть безжалостной. Она никогда не была барахольщицей, и тем не менее…

– Надия, давай сделаем перерыв.

С этими словами Клеманс вышла из комнаты, чтобы пройтись по саду и еще раз посмотреть на гору. Ее гору. Вдыхая пьянящие запахи и пробуя на вкус сладостные ароматы, она принялась мысленно перебирать ткань своей жизни. Травы. Цветы. Нарезанные дольками лимоны для приготовления освежающего лимонада. Раскаленные камни на склоне горы. Запах свежевыглаженного постельного белья. Холодные струи воды в ванной, льющейся на ее обнаженное тело и кафельные плитки пола. Пар от мокрой шерсти собак после прогулки под дождем. Горящие в камине поленья.

Клеманс с Тео планировали пожениться в сентябре в Танжере. Викки с Томом, уже окончательно оправившимся после аварии, должны были приехать вдвоем из Парижа. Элиза собиралась прибыть из Дордони вместе с Анри и Жаком. Клеманс не видела его целую вечность. Она машинально положила руку на сердце, в котором навсегда сохранила уголок для Жака и Виктора. Элен с Этьеном путешествовали по Южной Америке, а потому не могли присутствовать на бракосочетании, зато Флоранс и Джек должны были сопровождать Беатрис, которая за прошедший год еще окончательно не поправилась, но рассчитывала приехать из Девона. Ну и кончено, Ахмед с Надией тоже будут.

Викки, окончившая курс обучения в Париже, сшила для Клеманс потрясающее подвенечное платье из светлого переливчатого шелка, положив в основу дизайна свою идею кафтанов с современным акцентом. И хотя Клеманс, конечно, была предвзятой, она считала внучку на редкость талантливой и не сомневалась, что та далеко пойдет.

Клеманс расставалась с горами, но не с касбой, которую так и не смогла продать. Что было бы уже чересчур. Она решила переоборудовать касбу в хостел для альпинистов, поставив Ахмеда управляющим. Он наконец станет сам себе хозяином, а Надия будет исполнять функции домоправительницы и вести хозяйство с помощью деревенских девушек. Клеманс еще не говорила об этом Ахмеду, однако она изменила завещание, и в один прекрасный день касба достанется им с Надией. Что будет только справедливо. Они были частью этого места так же, как здешняя земля или воздух. Касба принадлежала им по праву рождения.

После свадьбы они с Тео отправятся на короткий медовый месяц в Париж, после чего остановятся в замке Элизы и Анри в Дордони. Клеманс наверняка испытает горькую радость, приобщившись к тому миру, где когда-то жил Виктор. Она посетит место упокоения сына, и при этой мысли душа ее в очередной раз наполнялась раскаянием. И тем не менее она была счастлива, что сможет подольше побыть с внучкой и женщиной, которую любил Виктор.

Она с нетерпением ждала того момента, когда начнет спокойную семейную жизнь в доме Тео, расположенном на скале с видом на океан на полпути к Старой горе Танжера. Клеманс особенно радовало то, что при доме был сад, поскольку после долгой жизни в касбе она уже не могла обходиться без зеленого уголка. Тео предупредил ее, что, хотя в Танжере бывает холодно и дождливо, дом вполне комфортный.

«Простой дом с белеными стенами, но очень теплый внутри», – сказал Тео, приехав в Марракеш после призыва Клеманс о помощи. Что бы она без него делала? Он предложил продать дом и купить жилье, устраивающее обоих, однако Клеманс захотела для начала пожить в его старом доме.

Завтра она попрощается со здешней жизнью. И начнет все с чистого листа. Касба стала для Клеманс святилищем в трудные времена, и она покидала ее со смешанными чувствами. Ей не хотелось уезжать, но другого выхода не было. Первую ночь они проведут в риаде Этты. Они поужинают и выпьют шампанского, купленного на черном рынке, а на следующее утро уже будут по дороге в Танжер. Сегодня последний шанс проверить упакованные вещи и найти в себе силы оставить позади прошлую жизнь.

Обеды удавались Надии лучше всего. Фрикадельки из баранины, смешанной с чесноком, свежим и толченым кориандром, петрушкой и корицей. Приготовленные в томатно-луковом соусе и со вбитыми туда за несколько минут до готовности яйцами. После сумасшедшего напряжения последних дней – Клеманс нужно было закончить упаковку вещей, а Тео – приготовить свой дом в Танжере – они оба наслаждались изысканной едой.

Они не стали ложиться спать, даже когда Ахмед с Надией отправились на боковую. Тео откровенно зевал, но не жаловался, и, дождавшись темноты, они пошли посмотреть на звезды. Клеманс влюбилась в это место именно потому, что здесь ощущала себя ближе всего к звездам. Это укрепляло силу духа в те тяжелые времена, когда она отчаянно в ней нуждалась.

Собаки последовали за ними в сад.

– Они догадались, что мы что-то затеваем. Не переживайте, ребята. – Клеманс погладила собак. – Вы едете с нами.

– В Танжере у них не будет такой свободы, – заметил Тео.

– Они уже старые. Хорошая еда, удобная постель, камин в холодные вечера. Место, где можно сделать свои дела. Вот и все, что им нужно.

– То же самое можно сказать и обо мне.

– О нас обоих, – рассмеялась Клеманс.

– А теперь давай поговорим серьезно. Нам вовсе незачем отсюда уезжать. Мы вполне можем остаться.

Клеманс решительно покачала головой, не желая в очередной раз возвращаться к этой теме. В глубине души она хотела прилепиться ко всему тому, что у нее здесь было, включая Тео. Она посмотрела на темные очертания касбы, думая о самом разном. О приездах и отъездах. Убытках и прибылях. Начинаниях и окончаниях. И о любви. Всегда о любви. Нельзя жить без остановок и новых начинаний, без сомнений и страхов. И тем не менее огонь любви озаряет даже самые мрачные времена. В памяти вдруг возникли мимолетные мгновения жизни в касбе: лучи света, которые, преломляясь, пробивались сквозь ставни, гора, менявшая цвет от желто-коричневого до фиолетового… А еще небо. Эта бескрайняя синева. Ну и конечно, Ахмед и Надия. Верные друзья и в радости, и в горе.

Той ночью они с Тео не занимались любовью и встали еще на рассвете. Нервное возбуждение не давало Клеманс уснуть, она беспокойно ворочалась с боку на бок, тем самым мешая спать бедняге Тео.

В столь ранний час воздух был еще свежим, а свет настолько ярким, что резал глаза. Они позавтракали на террасе яйцами и фруктами с кофе. Мирная, растянувшаяся во времени пауза. Потом они бродили по саду, слушая жужжание пчел и пение птиц в ветвях. Клеманс казалось, будто стрелки часов остановились. По ноге внезапно пробежала маленькая коричневая ящерица, и Клеманс рассеянно улыбнулась.

Однако уже через полчаса в касбу пришли пятеро мужчин – родственники Ахмеда. Каждый привел с собой мула, чтобы спустить тяжелые коробки с горы. Мужчины кричали, смеялись и шутили. Внезапный переход от тишины и покоя к бешеной активности стал для Клеманс точно ударом под дых. Ну вот и все. Она действительно уезжала отсюда. Застыв на месте, Клеманс посмотрела на эту суету и поспешно вошла в дом. Когда унесли последние коробки, ее позвал Тео:

– Клем?

– Уже иду. – Она бросила прощальный взгляд на открывавшийся из окна вид, вытерла глаза и вышла на террасу.

– Что ты там делала? – спросил Тео.

– Молилась.

– Но ты же нерелигиозна.

– Да.

– Значит, ты спрашивала у Всевышнего, правильно ли поступаешь?

Все так и было, хотя Клеманс постеснялась в этом признаться.

Тео порывисто обнял ее и, поцеловав в губы, взял за руку:

– Ну что, готова?

– Пошли, – кивнула она.

И они, смеясь и размахивая руками, совсем как дети, побежали к грузовику. Она это делала. Она действительно это делала. В свои семьдесят четыре года беззаботно бежала навстречу новой жизни, словно маленькая девочка, счастливая, взволнованная, испуганная.

После печального расставания тридцать лет назад они начинали с чистого листа. Она начинала с чистого листа.

Она заметила, что Тео что-то насвистывает.

– Что это? – спросила она. – Очень прилипчивая мелодия.

– «Битлз». «All You Need is Love».

И Клеманс с восторгом поняла: все, что ей надо, – это любовь.

От автора

Несмотря на то что я старалась сохранять историческую точность, эта книга – плод моего воображения. Для целей своего повествования я изменила некоторые исторические детали и временные привязки таких персонажей, как Ив Сен-Лоран, Талита Пол и Жан Пол Гетти-младший. Известный дизайнер оказал сильное влияние на мою героиню Викки Боден, а потому отнюдь не случайно появился на страницах моего романа вместе со своими друзьями. Насколько мне известно, у Ива Сен-Лорана никогда не было студии в Пальмераи, а данные о том, когда конкретно он купил Дар-эль-Ханч, или Змеиный дом, расходятся. Талита Пол и Жан Пол Гетти-младший поженились в декабре 1966 года и медовый месяц провели в Марокко, а затем снова вернулись туда, но уже после тех событий, что были описаны в моей книге.

Благодарности

«Ночной поезд в Марракеш» – заключительная книга трилогии «Дочери войны». Я хочу поблагодарить команду издательства «HarperCollins», которая внесла вклад в издание этой книги, а также двух предыдущих, и особенно своих потрясающих редакторов Линн Дрю, Соф Бёркс и Кари Розен. Ваши проницательность и трепетное отношение к деталям позволили мне создать эту трилогию. Для меня было большим удовольствием и большой честью работать с вами. Мне хочется сказать отдельное спасибо моему литературному агенту Кэролайн Хардман, без помощи которой эта книга наверняка не состоялась бы. Я горжусь тем, что ты переживала вместе со мной все взлеты и падения писательской жизни вплоть до моей десятой книги, и с трудом верю своему счастью. В заключение я хочу отдать дань благодарности Венеции Баттерфилд, которая в свою бытность в «Penguin/Viking» купила мой первый роман «The Separation» и не упускала из виду в общей сложности семь моих книг. И наконец, я хочу обратиться к вам, мои дорогие читатели. Ваши добрые слова и чудесные рецензии всегда трогали меня до слез. Большое вам спасибо!

Примечания

1

Ради бога! (фр.) – Здесь и далее примеч. перев.

2

Ущерб. День. Завтра (фр.).

3

Вот! Касба «Горный рай» (фр.).

4

Моя милая, моя лапочка (фр.).

5

Школа Синдиката высокой моды в Париже (фр.).

6

Зуак – традиционная роспись по дереву в Марокко.

7

Бастард (фр.).

8

На самом деле женский смокинг был создан Ивом Сен-Лораном в 1966 году.

9

«Тебе не нужно говорить, что ты любишь меня» (англ.).

10

Подруга (исп.).

11

Черт возьми! (фр.)

12

Чудесными маленькими козочками (фр.).

Content

Дайна Джеффрис
Ночной поезд на Марракеш

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

От автора

Благодарности

Примечания