Герд Шверхофф

Оскорбление Бога. Всеобщая история богохульства от пророка Моисея до Шарли Эбдо

© Печенин И.В., перевод на русский язык, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Введение

Если оглянуться назад, дата 14 февраля 1989 года знаменует собой важный переломный момент в новейшей истории. В этот день духовный лидер Ирана аятолла Хомейни вынес смертный приговор Салману Рушди и всем, кто поддерживает его. Никто не должен впредь относиться к святыням мусульман столь оскорбительно, как это сделал автор романа «Сатанинские стихи»[1]. Новость облетела весь мир, воодушевила сторонников аятоллы и возмутила его противников. Тем не менее тогда вряд ли кто-то счел приговор старика с длинной бородой эпохальным; скорее это казалось прихотливой арабеской в мировой истории. Вскоре взоры всего мира обратились к захватывающим дух политическим переменам в Восточной Европе. Они стали отчетливо проявляться в Польше и Венгрии еще в начале года, а 9 ноября с падением стены между Восточной и Западной Германией достигли своего апогея. Уже летом этого судьбоносного года американский политолог Фрэнсис Фукуяма провозгласил «Конец истории» и окончательную победу либеральной демократии и рыночной экономики[2]. В краткосрочной перспективе он мог с полным основанием утверждать, что его пророчество подтвердилось, учитывая неожиданную ситуацию конца противостояния Востока и Запада. Однако вскоре его прогноз оказался серьезной ошибкой.

Несколько лет спустя бывший учитель Фукуямы Сэмюэл Ф. Хантингтон возразил ему не менее ошеломляющим тезисом о «столкновении культур». Для него причиной этого столкновения цивилизаций был конфликт культурных и религиозных идентичностей, а не старое идеологическое противостояние между капитализмом и коммунизмом. Прежде всего, в центр дебатов выдвинулся контраст между «этим» западным миром и «тем» исламом. 11 сентября 2001 года падающие башни Всемирного торгового центра в Нью-Йорке стали зловещим символом глобального конфликта культур. Но в зачаточном состоянии предзнаменованием новой, далеко не славной эпохи было обвинение Рушди в богохульстве. Мотив богохульства оставался в центре предполагаемого конфликта культур Запада и Востока в течение нескольких последующих десятилетий. Конфронтация стала еще более драматичной: от карикатур на Мухаммеда в 2005 году до ужасного покушения на редакцию французского сатирического журнала «Charlie Hebdo», совершенного двумя исламистами 7 января 2015 года.

Богохульство – тема «позавчерашнего дня» – снова быстро стала очень актуальной, ее даже можно счесть типичной чертой современности. Еще несколько десятилетий назад эта тема обсуждалась в основном в научных кабинетах. Обществу тогда казалось, что она касается лишь маргинальных действий нескольких неисправимых традиционалистов. Правовые положения о защите религии, такие как, к примеру, параграф 166 Уголовного кодекса Германии, были полузабыты. В ходе дела Рушди в западной культуре, находящейся под влиянием христианства, разгорелась дискуссия. Многие наблюдатели видели в богохульстве своего рода призрак из стародавней эпохи, зомби, которого нужно окончательно прикончить несколькими мощными ударами просвещенного огненного меча. Но в разгоравшихся дебатах возможность богохульных речей и действий чаще всего рассматривалась как подлинно современное явление, плод секуляризации и либерализма. «Когда христианство было еще большим и сильным, – утверждал философ религии Кристоф Тюрке, – насмешка над религией значила не меньше, чем сопротивление высшей истине, – и потому казалась чрезвычайно предосудительной, будучи совершенно немыслимым и губительным поступком». Все изменилось с эпохой Просвещения. Они не тождественны, но «Просвещение иногда выглядит сходным с богохульством до степени смешения. Когда дело доходит до цели, насмешка проникает глубже, чем любая другая форма критики». Или, другими словами: «Прозрение, которое хоть чего-то стоит, ранит; подчас оно не может не оскорбить религиозных чувств»[3]. Но для мусульман, допускал философ, кощунственные насмешки, возможно, выглядят навязанными западным импортом, который, исходя из их представлений, трудно отличить от империализма и колониализма[4].

Текст Тюрке о «богохульстве» появился через несколько лет после дела Рушди. Это было началом серии эссе о «религиозном повороте», который, в свою очередь, можно рассматривать как показатель нового значения религии в публичном дискурсе. С тех пор во всем мире, как в академических, так и в журналистских кругах, заговорили о возрождении религий. Это проявилось в ставшем расхожим выражении «возвращение богов» (Ф. В. Граф). На этом фоне тот факт, что богохульство вернулось в фокус общественного внимания, уже не кажется столь необъяснимым. Обе стороны – повышенная чувствительность приверженцев религии и дебаты о культурной идентичности – только усиливали друг друга. Христианские голоса, призывающие к защите от богохульства, снова стали более отчетливыми.

Становится очевидным, что богохульство представляет собой не рядовое явление, а нечто большее. Каждый, кто обсуждает богохульство, также обсуждает центральные проблемы современности: вопросы религиозной и культурной идентичности, а также свободы мнений и толерантности. Во всех этих дебатах присутствует история – иногда открыто, иногда на заднем плане, – часто как темный фон, благодаря которому освещенное лучше видно на сцене. Даже этого достаточно, чтобы ближе познакомиться с историей. Оглядываясь назад, мы получим понимание, которое повседневность нам не даст. С помощью прошлого можно лучше понять и настоящее.

История и истории богохульства

На сегодняшний день существует ряд исторических работ о богохульстве, и их число в связи с недавними событиями значительно увеличилось[5]. Без этой подготовительной работы данная книга была бы невозможна. Но вряд ли одна из них может действительно удовлетворить нас. Несмотря на многообещающий заголовок, многие ограничиваются только небольшим временным отрезком. Существует также проблема определения предмета изучения с точки зрения терминологии и содержания. Во многих случаях речь идет, скорее, об истории ересей или политических репрессий, свободы слова и толерантности. В этих случаях авторы связывают свои книги с просветительской задачей, например с защитой либерального общества от угнетения и нетерпимости. В этом нет ничего плохого до тех пор, пока современные категории и ценности не переносятся вспять, в те эпохи, когда они даже не были еще известны. Когда это происходит, понимание прошлого, как правило, затруднительно. То, что раньше называлось богохульством, сегодня нам часто неясно. Только когда мы приложим усилия, чтобы понять инаковость этих эпох, мы постигнем, какие исторические изменения произошли к нашему времени; впрочем, это не исключает параллелей между той эпохой и нынешней и не отвергает уроков, которые можно извлечь из истории для межкультурного диалога. По этим причинам я придерживаюсь модели холодного, максимально отстраненного анализа «горячей» темы богохульства. В любом случае оценочные суждения вряд ли могут быть «выведены» непосредственно из исторических свидетельств, они оставлены на личное усмотрение. Сам я, в случае сомнений, всегда отдаю предпочтение свободе выражения мнений, а не защите личных или коллективных чувств. Уголовные законы – неподходящее средство для защиты религиозных чувств[6]. Именно поэтому я попытался проследить мотивы тех людей, которые относились и относятся к религии по-разному.

Отстраненный подход к теме богохульства обещает любознательным читателям не только развлечение, но и получение знаний за пределами укоренившихся представлений. Потому что предстоит познакомиться не только с печальными судьбами, как, например, с делами молодого шевалье де Ла Барра в 1766 году или писателя Оскара Паниццы, осужденного судом в конце XIX века. Можно удивляться грубым богохульствам Джеймса Тейлора в 1675 году или французской поэзии того века, когда порой религия и сексуальность приводили, казалось бы, к кощунственному сочетанию. Реакция социальной среды и властей на кощунственные речи выглядит не менее показательной. Наконец, противоречивые дебаты о природе и уголовной ответственности за богохульство также дают глубокое представление о мышлении соответствующей эпохи.

Если ориентироваться на богохульные практики и их оценку современниками, а не, как обычно, на веру и благочестие, то религиозность людей эпохи премодерна предстает в непривычном свете. В этот период мы сталкиваемся с кощунственным поведением на каждом шагу. Это никоим образом не указывает на отдаление от Бога, скорее наоборот. Потому что христианство, похоже, было другим, было «великим и сильным» (согласно Кристофу Тюрке), в отличие от сегодняшнего дня.

Голландский медиевист Йохан Хейзинга уяснил это около ста лет назад в своем большом труде «Осень Cредневековья». Ответственность за богохульства он прямо возложил на вездесущую религиозность людей той эпохи:

«Жизнь была проникнута религией до такой степени, что возникала постоянная угроза исчезновения расстояния между земным и духовным»[7].

Хейзинга очень хорошо описал поведение некоего старого мальтийского рыбака по имени Джованни, который придерживался таких взглядов уже в XVIII веке: он постился каждый понедельник, среду и субботу и начинал свой день с обращения к Деве Марии, святым и душам, находящимся в чистилище, с просьбой о помощи. Но он не побоялся бы проклясть Бога, если бы не поймал в свои сети достаточно рыбы[8]. Всякий, кто поддерживает фамильярные отношения с Богом и святыми, легко переходит границу мирского. Вопреки другому распространенному клише, такое фамильярное обхождение далеко не всегда сопровождалось смертным приговором или пожизненным заключением. Оно, несомненно, представляло реальную опасность, но также была широко распространена культура прощения и смягчения наказаний, а также игнорирования и неведения. В нашем путешествии во времени и пространстве мы столкнемся с огромным разнообразием действующих лиц: мы встретим фанатиков и пуристов, но также и ученых-насмешников, и азартных игроков.

Богохульство как оскорбление

Богохульство можно определить как очернение и умаление священного. Таким образом, в нашем рассказе в центре внимания будут оскорбительные речи и их оценка современниками[9]. Этот подход может показаться столь же простым, сколь и самоочевидным, но он ни в коем случае таковым не является. Часто ученые сетуют на проблемы с терминологией и уклоняются от четкого определения, либо же богохульство трактуется, прежде всего, как «выражение мнения»[10]. Столь же ошибочно рассматривать выражение мнения как оскорбление и клеймить его как кощунственное. Богохульство – это прежде всего особый вариант языкового и символического унижения, которую современные исследователи пытаются уловить с помощью понятия «инвективность»[11]. Такое понимание еще раз подчеркивает актуальность данной темы. Ведь оскорбления и святотатство, разжигание ненависти и языковая дискриминация в настоящее время кажутся визитной карточкой нового тысячелетия, предполагаемое столкновение культур является лишь одним аспектом среди многих других.

Деятели-популисты, такие как Дональд Трамп, чрезвычайно успешно использовали стратегию систематического унижения, чтобы заклеймить оппонентов и мобилизовать своих сторонников. Часто кажется, что международную политику нужно характеризовать как громогласное указание на врагов, а не как сдержанную дипломатию. Предельно клеветническими кампаниями отмечены почти все недавние кризисы, от финансового и долгового кризисов до Брекзитa. Унизительные стереотипы и радикальный расизм повсеместно присутствуют в дискуссиях и действиях, связанных с темой «высылки и миграции». Конъюнктура разжигания ненависти и выливания помоев, в основном, связана с новыми цифровыми формами общения, особенно в социальных сетях. Везде есть злоупотребления, но везде эти злоупотребления и критикуются. С повсеместным распространением грубого и унизительного языка чувствительность к нему, кажется, растет. В публичной сфере наблюдается большая чувствительность к языковой девальвации и исключению из общества людей по признаку пола, происхождения или других (приписываемых им) характеристик. Эта чувствительность, в свою очередь, вызывает критику, направленную против политкорректности, якобы основанной на идеологии. В этом контексте, который здесь лишь слабо намечен, оскорбление Бога и унижение сакрального представляются куда менее экзотичными, чем это кажется на первый взгляд[12].

Каким бы простым ни было первоначальное определение богохульства, невозможно получить действительно точное представление о том, какое именно «священное» унижается – адресаты богохульства слишком сильно различаются во времени и пространстве. Речь может идти о личном оскорблении Бога или конкретных святых, но также о пренебрежительном отношении к священным изображениям, предметам или символам. Говоря в абстрактных терминах, адресаты оскорблений, по-видимому, находятся в сфере трансцендентного, за пределами тех мест человеческого обитания, где обычные смертные обыкновенно обмениваются оскорблениями. В этом смысле в богохульстве есть момент притязания на распоряжение тем, чем невозможно распоряжаться, или, точнее, намек на такое притязание[13]. И наоборот, обвинение в богохульстве связано с обвинением в унижении достоинства чего-то или кого-то особенного. Таким образом, такое обвинение обычно является одновременно мерой, направленной на то, чтобы возвеличить священное, на которое посмели посягнуть. В спорах о богохульстве очевидно, что речь всегда идет о границе между сакральным и мирским. В полемике по поводу богохульства эта граница многократно устанавливается, определяется, а часто и сдвигается. Данная книга не в последнюю очередь посвящена именно этой теме.

Даже если религия до некоторой степени потеряла значение в современном западном мире, это никоим образом не означает, что очернение священного в более широком смысле должно потерять значение. Мы вернемся к этому вопросу в последней главе.

Что такое оскорбление?

Так что же именно означает понимать богохульство как оскорбление священного? Вообще, что такое оскорбление? В самом общем смысле оскорбление можно определить как ранение, наносимое людям словами, жестами или другими символическими действиями[14]. Это ранение не является физическим, оно не причиняет прямой телесной боли. Конечно, есть много крайних случаев: пощечина может быть очень болезненной физически, но во многих случаях символическое унижение, которое она вызывает, будет казаться более серьезным, чем физическая боль. Помимо физического тела, у человека, очевидно, есть и второе, общественно-символическое тело, которое можно ранить словами.

Однако это еще не говорит о том, как именно работают языковые травмы. Философия языка знакома с речевыми актами, с помощью которых не только совершают высказывание, например что-то описывают, но которыми можно что-то «сделать». В своих классических лекциях «How to do things with words» («Как совершать действия при помощи слов») Джон Остин называет такие речевые акты перформативными. Примеры включают имянаречение («Я нарекаю тебя именем…») или заключение брака («Настоящим объявляю вас мужем и женой»). Здесь исполнение речевого акта лежит, так сказать, в нем самом; с помощью корректно высказанной формулы, произнесенной «правильным» человеком, совершается имянаречение или брак. Иначе обстоит дело с руганью, оскорблением или богохульством. Объявление типа «Настоящим я оскорбляю вас!», вероятно, вызвало бы веселье. Точно так же заявление типа «Я оскорбляю (или хулю) Бога!» вряд ли сработает сегодня[15].

Таким образом, даже обычное ругательство не является словесным оружием в том смысле, что при соответствующем употреблении оно не ранит так, как нож или пистолет. Между говорящим и адресатом уже существует широкий диапазон возможных интерпретаций таких слов, например, из-за большого диапазона градаций (между «придурком» и «огромной задницей»[16]). Но намерения «отправителя» также весьма разнообразны («Это не должно доходить до болевого порога!», «Меня не так поняли!», «Я не это имел в виду!»), и они сталкиваются с разной степенью чувствительности у адресата. Недвусмысленные, казалось бы, ругательства могут быстро потерять свой четкий смысл, грубое оскорбление вполне может послужить фамильярным обращением. И наоборот, замечания, которые кажутся внешне нейтральными, могут таить в себе тонкий, но все же эффективный ранящий потенциал, если они содержат неуважение или намеки на что-то постыдное. Таким образом, однозначность оскорбительной ситуации при ближайшем рассмотрении быстро теряется.

Здесь становится очевидным общее свойство человеческого общения: оно происходит, говоря социологическим языком, в условиях двойной контингентности. Это обычно становится ясным при использовании образа двух идеалтипических акторов (Ego и Alter) во взаимодействии лицом к лицу: на самом деле никакое действие и, следовательно, никакой социальный порядок не может возникнуть, «если Alter ставит его в зависимость от действий Ego, а Ego стремится связать свое поведение с Alter»[17]. Результатом был бы полный социальный паралич. Из-за этого два партнера вынуждены договариваться о смысле своего общения в процессе проб, в котором их ожидания, опыт, культурные горизонты постоянно корректируются. Только через этот процесс договоренностей вообще конституируется социальный мир. Эта модель позволяет правдоподобно оценить, насколько велики возможности интерпретации, особенно в случае предполагаемых оскорблений: они варьируются от оправдания («Это ты начал!») вплоть до отрицания оскорбления, от демонстративной обидчивости («Но ведь это действительно зашло слишком далеко!») до железного терпения, от скандала до иронии.

При этом модельное представление об Ego и Alter, которые общаются в своеобразном социальном вакууме, быстро достигает своего предела. Потому что, с одной стороны, соответствующие акторы – это не абстрактные люди, а мужчины и женщины, богатые и бедные, люди разного происхождения, принадлежащие к разным группам, чьи слова могут получить силу самыми разными путями. Не менее важно, что центральную роль играет соответствующий социальный и культурный контекст: показательным примером являются ритуальные соревнования молодых афроамериканцев в американских городах. В типичном тоне они пытаются превзойти друг друга вульгарными и причудливыми оскорблениями, которые в других контекстах были бы сочтены крайне расистскими[18]. С другой стороны, как это обычно бывает в коммуникативных ситуациях, в ругань и оскорбления обычно вовлечен третий: это может быть сторонник одного из двух общающихся лиц, брань которых должна его воодушевить или деморализовать. Или же есть изначально нейтральная аудитория (что и придает ситуации общественный характер), которую впоследствии могут попытаться привлечь в союзники или даже в судьи. Эта аудитория не обязательно должна присутствовать физически, потому что оскорбления также могут распространяться опосредованно через письма, печатные тексты или электронные каналы связи и достигать большого количества различных людей. Таким образом, оскорбления могут быть полностью отделены от своего первоначального контекста и обрести собственную жизнь в другом контексте общения.

Уже здесь становится ясно, насколько эти наблюдения противоречат нашему повседневному пониманию словесного унижения. Мы склонны использовать намерения и мотивы говорящего в качестве решающего критерия для определения того, существует ли оскорбление вообще, насколько оно серьезно, какой ответ кажется уместным и т. д. Напротив, вышеприведенные соображения показывают, что интерпретация оскорбления зависит не столько от первоначального акта общения, сколько от последующих разговоров между многими возможными участниками и пострадавшими. Только эта «последующая коммуникация» решает, имело ли место словесное или символическое унижение и как его следует оценивать[19]. В нынешнем политическом ландшафте признание актора в том, что он «совсем не это имел в виду», остается в значительной степени неэффективным, если влиятельные лица, формирующие общественное мнение, оценивают его как оскорбительное или общественное мнение указывает на это. Богохульство было и остается ярким примером такой ситуации.

Замещение

Недавно вышедшая обзорная работа о богохульстве уже в подзаголовке говорит об истории «воображаемого» преступления[20]. Этот ярлык вводит в заблуждение. Конечно, богохульство и словесные оскорбления всегда «воображаемы», так как они не причиняют видимых ран, но всегда зависят от восприятия пострадавших и социальной среды. Тем не менее это социальные факты, которые действуют весьма «реально». Не выдерживает критики и то очевидное возражение, что в случае богохульства жертва, т. е. Бог, в действительности не существует, во всяком случае не присутствует, и что он поэтому ни при каких обстоятельствах не может быть лично оскорблен. В течение тех долгих столетий, которые я характеризую в этой книге как классическую эпоху богохульства, присутствие Бога было весьма осязаемой реальностью для большинства людей. Определение богохульства очень ярко выражено в немецком термине Gotteslästerung[21] – это попрание чести Бога.

Каким бы странным ни казался нам сегодня очеловеченный (антропоморфный) образ Бога, стоящий за этим определением, оно раскрыло огромный социальный потенциал. По представлениям людей того времени, Творцом движут вполне человеческие побуждения и чувства, и поэтому он с безудержным гневом реагирует на поругание его чести. И защищается он не только тем, что наказывает виновных (примеров тому в проповедях бесчисленное множество), но и угрожает навлечь на всю паству голод, войну и эпидемии, если они не примут строгих мер против богохульников. Здесь снова задействованы «третьи лица», но они отнюдь не бездействуют с самого начала, потому что коллективная угроза зла со стороны разгневанного Бога нависла над их головами как дамоклов меч. Это фактически приводит к четкому описанию ролей членов этого сообщества: свидетели богохульства должны разоблачать и давать показания, судьи должны выносить суровые приговоры и т. д. Однако наше изложение покажет, что эти третьи лица далеко не всегда следовали или даже обычно не следовали официальным нормам поведения: были и неписаные законы, и неформальные нормы поведения, позволявшие иначе относиться к богохульникам.

Когда в эпоху Просвещения понятие оскорбления чести Бога оказалось устаревшим, преступление богохульства пришлось пересмотреть. «Оскорбление религии» теперь понималось как посягательство на основы государства и общества, как посягательство на общественный мир или просто как оскорбление религиозных чувств. Это никоим образом не делало преступление «воображаемым». Скорее наоборот: если раньше обвинители богохульников выступали представителями Творца, чья честь была попрана, то теперь они выступали от имени государства или, по крайней мере, религиозной общины. Так что не в последнюю очередь дебаты и конфликты о богохульстве в старые и новые времена связывает друг с другом этот механизм замещения. Заместительная защита священных личностей и объектов, противостояние очернению общепонятных ценностей и символов общества давало соответствующим акторам влияние и репутацию. Будучи мнимыми защитниками общего блага, они обладали большими шансами мобилизовать сторонников или маргинализировать определенные лица и группы.

Богохульство как ярлык

«Богохульство» было и остается прежде всего ярлыком, который навешивается на определенные речевые акты с целью обозначить их как отклоняющиеся от нормы. Вряд ли кто-либо заклейменный как богохульник в Европе премодерна стал бы добровольно прикреплять этот ярлык к своей груди, если только он не бросал вызов священным силам осознанно. По этой же причине невозможно дать четкую характеристику богохульника как такового в эти исторические эпохи. Наоборот, он всецело представляет собой мерцающую и изменчивую фигуру. Например, в классическую эпоху богохульства человек из-за кощунственных высказываний мог быть исключен из общества, но также мог использовать их для выражения своей мужественности и независимости социально приемлемым способом. Какой из этих вариантов относится к тому или иному случаю, можно решить, только взглянув на соответствующую социальную ситуацию.

Лишь намного позднее, в новейшее время, стало возможным воспринимать ярлык богохульства как награду за острую критику и уместную насмешку, даже сформулировать «похвалу богохульству», как это сделала французская журналистка Каролина Фурест в 2015 году. Это стало возможным только после того, как утвердилось критическое, политически узаконенное, даже благожелательное общественное мнение. Тот факт, что богохульники инсценируются и прославляются в искусстве как авангардные нарушители табу, также является сравнительно недавним явлением. В ФРГ одной из первых это начала делать ситуационистская[22] группа художников SPUR в начале 1960-х годов. Она спровоцировала общественность и Католическую церковь журналом, на статьи которого посыпались жалобы и осуждения за порнографию и богохульство. Позже Дитер Кунцельман описал ее стратегию в суде следующим образом: «Да, уважаемый судья, я признаю, что писал порнографические тексты и с энтузиазмом хулил Бога. За что я должен быть наказан?»[23]. Уже тогда кощунственному авангардизму пришлось заплатить свою цену, в случае SPUR это были условные сроки тюремного заключения и исключение из арт-рынка. Для многих до и после них цена была намного выше и касалась свободы, жизни и здоровья, о чем свидетельствуют судьбы Оскара Паниццы и Георга Гросса, а также Салмана Рушди и убитых редакторов «Charlie Hebdo».

В христианской культуре ярлык богохульства обычно навешивался на отдельных лиц. Средневековые проповедники усматривали большой скандал в том, что богохульные слова в повседневной жизни многих христиан превратились в дурную, но стойкую привычку. Возмущаясь, эти проповедники приводили в пример столь поносимых ими иудеев и мусульман, которые последовательно избегали богохульства[24]. Разумеется, обвинение в богохульстве с большим эффектом использовалось и для того, чтобы заклеймить предполагаемого богохульника как представителя группы отступников, как неверующего, дьяволопоклонника или революционера, – во всяком случае, как противника господствующего порядка.

Обвинения крупных религиозных сообществ в богохульстве прежде всего играли роль в многочисленных конфликтах внутри религиозных групп и между ними. Так называемое столкновение между христианским западным и мусульманским восточным миром, начавшееся в 1989 году, несмотря на его новое качество, занимает свое место в длинном ряду структурно сопоставимых ситуаций.

Ярлык богохульства особенно часто использовался, чтобы заклеймить скандальное поведение и ложные убеждения соперничавших конфессий в контексте монотеистических религий.

Прототипом стал конфликт между евреями и христианами. Обвинение так называемых убийц Христа в богохульстве было частью стандартного репертуара средневековых проповедников. Однако обвинение в богохульстве выдвигалось и против конкурирующих конфессий внутри одного и того же религиозного сообщества. Это относится к спору между суннитами и шиитами в исламе, а также к многочисленным разговорам о ересях в христианстве вплоть до конфессионального раскола, последовавшего за Реформацией. В этом корень заблуждения, распространенного среди исследователей, согласно которому в христианской мысли ошибочная вера (ересь) и богохульство долгое время были почти синонимами[25]. Нужно сказать, что это утверждение ложно: в случае с ересью речь шла об ошибочной вере, а богохульство, напротив, означало оскорбление правильной веры. Ересь могла (но не обязательно должна была) использовать выражения, которые другая сторона находила кощунственными; и наоборот, богохульство не могло иметь никакого еретического подтекста. Однако, несмотря на это различие в терминологии, остается непреложным, что обвинение в богохульстве могло быть важным оружием в борьбе с конкурирующими конфессиями. Представители всех конфессиональных лагерей в целом не брезговали оскорблениями и унижением по отношению к противоположным позициям и их представителям. Действуя так, они воспринимали свои слова отнюдь не как богохульство, а скорее как резкое, но оправданное клеймление ошибочной веры, достойной проклятия. То, что кому-то казалось предосудительным поношением священного, часто рассматривалось другой стороной как «священное поношение», а именно как законное унижение ради высшей цели. То, что в современном политическом пространстве может изучаться в качестве примера приемов популистских лидеров и движений, легко переносится на религиозную полемику прошлого: словесное умаление противоположных позиций превосходно подходит для мобилизации эмоций собственных последователей, а иногда даже побуждает их перейти к действию.

Богохульство и насилие

В связи с этим возникает вопрос о взаимосвязи богохульства и насилия. Рассмотрение его здесь неизбежно, даже если это лишь один из аспектов гораздо более серьезной проблемы связи религии и насилия вообще[26]. После смертного приговора Салману Рушди, объявленного аятоллой Хомейни в 1989 году, в результате покушений или в ходе протестов были убиты десятки людей. В восприятии многих мусульман физическое насилие было оправданным, потому что пророк Мухаммед, в свою очередь, подвергался насилию с помощью богохульных слов и изображений. Конечно, производимое таким образом стирание грани между символическим и физическим насилием весьма проблематично. Но если все свести к «простым» словам или изображениям, нельзя оценить потенциальную силу и эффект богохульства. Характеризуя их как перформативный акт, мы аналитически выходим за рамки долгое время господствовавшего противопоставления языка (как «разумного» средства понимания) и насилия. Мы уже говорили о нашем втором, социально-символическом теле, которое можно ранить словами. Подобно тому, как мы антропологически зависим от признания другими, слова также могут сигнализировать об отказе от этого признания, они могут ранить и разрушать[27]. Более того, для адекватного понимания богохульства необходимо сместить акценты, рассматривая не только словесные высказывания, но и широкое поле символических унижений. Особенно яркой формой богохульства в разное время считалось нападение на культовые изображения. Было ли такое нападение кощунственным, или его следует понимать как особо благочестивый поступок, направленный против кощунственного культа изображений, полностью зависело от позиции наблюдателя[28].

Таковы некоторые важные моменты, которые будут обсуждаться в книге. Изложение истории богохульства со времен Ветхого Завета до наших дней, конечно, может быть реализовано только частично, если показать основные сюжеты и поместить их в соответствующий исторический контекст. Любой из этих сюжетов раскрывает повторяющиеся мотивы и общие темы, но в то же время каждый из них по-своему уникален. Ввиду этой сложности прогулка по долгим эпохам мировой истории может показаться слишком смелой, а соответствующая историческая классификация – слишком натянутой. Кроме того, очевидны ограничения книги: она написана с западной точки зрения и в первую очередь ориентирована на христианский мир. Иудаизм и ислам выходят на первый план, лишь когда вступают в контакт с христианством, что чаще всего выражается в конфликте. Такая форма ярко выраженного европоцентризма, безусловно, заслуживает критики, но на фоне современного состояния исследований более обширный замысел вряд ли представляется возможным, тем более для автора, которому и так уже достаточно часто приходилось выходить за рамки своих основных компетенций, обращаясь к древности и к новейшей истории. Чтобы выработать общее представление, сокращения и сужения неизбежны. Допустимы ли подобные сокращения, решать профессионалам, а удалось ли выработать общее представление – решать всем заинтересованным читателям.

Древний фундамент

Ревнивый Бог

«И вышел сын одной Израильтянки, родившейся от Египтянина, к сынам Израилевым, и поссорился в стане сын Израильтянки с Израильтянином; хулил сын Израильтянки имя (Господне) и злословил. И привели его к Моисею (имя же матери его Саломиф, дочь Давриина, из племени Данова); и посадили его под стражу, доколе не будет объявлена им воля Господня. И сказал Господь Моисею, говоря: выведи злословившего вон из стана, и все слышавшие пусть положат руки свои на голову его, и все общество побьет его камнями; и сынам Израилевым скажи: кто будет злословить Бога своего, тот понесет грех свой; и хулитель имени Господня должен умереть, камнями побьет его все общество: пришлец ли, туземец ли станет хулить имя (Господне), предан будет смерти» (Лев. 24: 10–16).

К этому рассказу об участи человека, который богохульствует и несет за это наказание, обращаются на протяжении всей христианской истории. Он занимает важное место в начале того отрывка, который объясняет известный принцип наказания, т. н. закон талиона («око за око, зуб за зуб»). Данный рассказ отличается от приведенных ниже заповедей своей детальностью. Последующие законы об убийстве или ранении людей и сельскохозяйственных животных кратки до лаконичности. Положение рассказа в начале отрывка и детальность этого рассказа подчеркивают, что хула на Бога превосходит все другие оскорбления против ближних. Дело касается самого Бога как личности, и он сам приговаривает к смертной казни. Ее исполнение следует драматургии общинного ритуала: шествие из стана уже символизирует изгнание из человеческого сообщества, а возложением рук слышавшие богохульство свидетельствуют о виновности преступника и решают его судьбу. В конце концов всеобщее забивание камнями делает исключение из общества окончательным. В то же время это акт искупления со стороны верующих за то, что они допустили такое преступление в своей среде.

Преступник характеризуется двойственным образом. С одной стороны, он четко идентифицируется как человек из среды израильтян, приводится даже имя его матери и место ее происхождения. Однако, будучи сыном египтянина, он произошел от ее союза с чужаком, представителем того народа, который, согласно библейскому повествованию, угнетал и порабощал израильтян до того, как Моисей вывел их на свободу по повелению Бога. Рассказ предполагает, что, когда такой человек выражал неуважение к Господу, он показывал, что на самом деле вовсе не был одним из его верных. Парадигматически здесь уже выступают две концепции богохульства, которые и по сей день встречаются во все новых и новых смешанных взаимоотношениях: либо речь идет о хуле на своего Бога, либо на Бога «чужих».

Какой же Бог настолько серьезно воспринимает человеческое оскорбление, что приказывает своим собравшимся верным совершить ритуальную казнь? Конечно, этот Бог совершенно отличен от современного христианского образа милостивого и всепрощающего Небесного Отца. Но этот Бог имеет совершенно уникальные черты и в контексте древневосточного пантеона. В этой связи египтолог Ян Ассман говорил о Моисеевом различении, которое представляло собой не только важный водораздел древности, но и настоящий поворотный момент в мировой истории, «более решающий, чем все политические изменения»: «Не различение между единым Богом и многими богами кажется мне решающим фактором, а скорее различение между истинным и ложным в религии, между истинным Богом и ложными богами, между истинным учением и ересью, между знанием и невежеством, верой и неверием». В этом заключается существенное различие между давно установившимися религиозными культами египтян и вавилонян, а также греко-римской античностью, с одной стороны, и религиями книги, возникающими из акта откровения, с другой. В подзаголовке своей книги Ассман говорит о «цене монотеизма», которую пришлось заплатить за это «революционное новшество». Эта цена состояла в новых формах дискриминации, изоляции и в конечном счете насилия, которые привнесло в мир Моисеево различение, в «ненависти к язычникам, еретикам, идолопоклонникам и их храмам, обрядам и богам»[29].

Это утверждение Ассмана вызвало бурный спор среди исследователей различных дисциплин – спор настолько продуктивный, что в результате автор уточнил свои тезисы. В позднейших публикациях он отличает «монотеизм истины» в указанном выше смысле от «монотеизма верности». Решающим здесь является не ключевое различие между «истинным» и «ложным», а скорее базовое различие между «верой и неверием, преданностью и нарушением завета, верностью и отступничеством». Упомянутый монотеизм истины впервые получил развитие в более поздних книгах Ветхого Завета (Иеремии, Второисайи, Даниила и др.), тогда как собственно Моисеево различение проявилось в сложившемся ранее монотеизме верности. «Идея ревнивого Бога, не терпящего кроме себя никаких других богов» есть лишь обратная сторона любящего Бога, страстно обращающегося к своему народу[30]. Эта ревность принимает конкретную форму в языке насилия и, согласно рассказам Ветхого Завета, довольно часто находит свое выражение в физическом уничтожении врагов. Позднейший монотеизм истины, напротив, с презрением относился к религии, идентифицированной как неправильная, и использовал средства религиозной сатиры, высмеивая языческий культ идолов как пустое заблуждение[31].

Споры вокруг тезисов Ассмана никоим образом не были разрешены этим уточнением. Вдобавок некоторые церковные историки и богословы критикуют Ассмана за то, что он односторонне подчеркивает исключающие из общества и насильственные аспекты монотеизма. Однако это не является недостатком для истории богохульства. Она так или иначе односторонняя: в дальнейшем едва ли будет говориться о божественной любви, терпимости, снисходительности или даже любви к ближнему без констатации связанной с этим более глубокой природы христианства. Моисеево различение дает важный ключ к пониманию рассказа о сыне египтянина, а также к пониманию всей истории богохульства. Независимо от необходимого тонкого различения между разными слоями в передаче Ветхого Завета, которое проводит Ассман в цитируемом отрывке, нормы и нарративы этого авторитетного текста послужили ориентиром для иудеев, а затем и христиан последующих столетий.

Декалог

«Я Господь, Бог твой… Да не будет у вас других богов пред лицем Моим. Не делай себе кумира и никакого изображения… не поклоняйся им и не служи им, ибо Я, Господь, Бог твой, Бог ревнитель… Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно…». В Пятикнижии Моисеевом дважды (Исх. 20: 2–7; Втор. 5: 6–11) приводится текст Декалога – тех Десяти Заповедей, которые Яхве открыл Моисею на горе Синай. Даже это двойное упоминание указывает на очень сложную историю текста, которую едва ли можно полностью прояснить. Самая ранняя версия Декалога датируется падением Иудеи в VI веке до нашей эры, но, вероятно, опирается на более древние элементы[32]. Согласно библейскому свидетельству, он был написан самим Богом на двух каменных скрижалях. Первая из скрижалей содержала, по католическому и лютеранскому представлению, три приведенные выше заповеди, касающиеся взаимоотношений между Богом и человеком; остальные семь регулировали сосуществование людей[33].

Громоздкий текст начинается с прямой речи Яхве своему народу, к которому он обращается в коллективном единственном числе («Бог твой»). Это уже показывает, насколько интимны и в то же время исключительны представленные здесь взаимоотношения. Иноплеменные боги неприемлемы, однако в то время это не обязательно было синонимом того, чтобы в принципе отрицать их существование. Напротив, оно «несомненно предполагается», и даже не полностью отрицается их власть[34]. Но им не было позволено играть какую-либо роль для народа Израиля. Таким образом, запрет на изображения в следующем предложении Декалога логически относится к изображению – точнее, к культовому изображению – собственного Бога. Возможно, эта заповедь связана с очень конкретной политической ситуацией эпохи Исхода или последующей эпохи и вовсе не была изначально присуща религии Яхве[35].

Тем не менее ясно, на что направлена эта заповедь:

запрет на культовое изображение обеспечивает отрешенность и совершенство собственного Бога, что исключает всякую несовершенную материализацию.

Бог уникален, всемогущ и непостижим для человеческого разума. Однако в то же время он очень близок к своему народу Израиля, и этот народ трогает его сердце. Его характеристика как ревностного, фактически (согласно стандартному переводу)«ревнивого» бога (el qannā) является уникальным атрибутом по сравнению с другими религиями того времени. Оно характеризует особые эмоциональные взаимоотношения между ним и его народом, к которому он испытывает привязанность, но который он также может наказать своим гневом[36]. Другие боги древней ближневосточной или греко-римской культуры также могли испытывать эмоции и ревновать друг к другу, но «никогда речь не шла о ревности бога к своим почитателям»[37].

Как и любые интимные отношения, отношения между Яхве и его последователями чреваты личным пренебрежением и умалением. Первые две заповеди уже явно относятся к такому риску. В более широком смысле любое нарушение закона, обнаруженное Богом-Творцом, было унижением его личности, что могло вызвать его гнев. Поклонение чужеземным богам – ядро более поздних преступлений, таких как отступничество или ересь, – таило в себе огромный потенциал для нанесения вреда единому и истинному Богу. Запрет на культовые изображения, широко интерпретируемый как общий запрет на изображения, был призван предотвратить унижение и умаление безграничного Бога.

Однако в большинстве дискуссий об оскорблении Бога центральное место занимал запрет на напрасное произнесение Его имени. Что конкретно имелось здесь в виду, вызывает споры. Общее табу на имя Бога (кроме его чтения в некоторых обстоятельствах) определенно не предполагалось[38]. Может быть, напрасное произнесение означало лжесвидетельство или проклятие? То и другое были близки друг к другу, потому что клятва есть не что иное, как «условное самопроклятие» в случае нарушения присяги (см. главу 8). Такую версию могут подтверждать дальнейшие, более точные положения, такие как запрет хулить Бога или поносить начальника (Исх. 22: 28). Но более вероятно, что авторы Декалога намеренно сделали эту фразу неконкретной и широко применимой для охвата всех возможных случаев. Заповедь хотела поставить заслон поношению божественного имени и в то же время – поскольку в древних обществах имя, безусловно, не только рассматривалось как бестелесный символ, но и почти магическим образом указывало на присутствие самого Бога – поношению Бога[39] в самом широком смысле. Неоднозначность и открытость для интерпретаций также должны впоследствии стать отличительной чертой всех ситуаций, связанных с богохульством.

Приведенная в начале главы история о сыне египтянина излагает богохульное деяние несколько конкретнее, поскольку в ней говорится, что сын египтянина «злословил». Прежде всего, она закладывает первый камень семантики унижения, которая в Вульгате, позднеантичном латинском переводе Библии, использует глагол blasphemare. «Qui blasphemaverit nomen Domini, morte moriatur», – так резюмируется смысл рассказа в конце: всякий, кто будет хулить имя Господне, да будет предан смерти. Возможно, этот перевод подготовил почву для того, чтобы в долгосрочной перспективе умаление Бога было названо богохульством (blasphemia), и начиная с позднего Средневековья слово blasphemie вошло в немецкий язык. Оно происходит от греческих слов ßλασφημία («злословие») и ßλασφημείν («злословить»), которое, в свою очередь, состоит из ßλάβος («ущерб», «вред») и φάναι («говорить», «утверждать»). Первоначально blasphemia означает «злоречие»; долгое время смысл слова отнюдь не ограничивался богохульством. Язык, используемый в греческих и латинских переводах Ветхого Завета, оставался неунифицированным, и в любом случае древнееврейский оригинал предпочли перефразировать.

Ригоризм против богохульства был одной из основных заповедей Ветхого Завета. Но у этой жесткости были и возможные темные стороны, которые также встречаются в Библии. История о винограднике (3Цар. 21) показывает, как благочестивое рвение может обратиться в свою противоположность, когда недобрые силы злоупотребляют им в своих целях. Если пересказать вкратце, Навуфей, который отказался продать свой виноградник царю Ахаву, стал жертвой заговора с участием жены Ахава. Два негодных человека (сыновья Велиала, или дьявола, как сказано в Вульгате) выступили и публично обвинили Навуфея в богохульстве. Ответчик был затем забит камнями, и Ахав смог приобрести виноградник. Обвинение против Навуфея заключалось в том, что он оскорбил Бога и царя, налицо связь между преступлением против божественного и светского правителя, с которой мы уже встречались (Исх. 22: 28) и еще будем часто сталкиваться. Однако в истории виноградника царь и его жена – негодяи. Их злодеяние не остается безнаказанным. Через пророка Илию Яхве объявляет о том, что тот будет наказан за свои преступления, а весь его род будет проклят. Сам царь все еще может вымолить отсрочку через демонстративное покаяние, но Яхве вершит свой суд над Иезавелью и их потомками руками Ииуя (4Цар. 9: 2–9). Таким образом, значение истории остается амбивалентным. Она демонстрирует опасность обвинения, которое должно было почти полностью полагаться на показания, потому что понятие о составе преступления в классическом смысле не существовало. Но в то же время это показывает, что Бог всегда мог взять месть за оскорбление своей чести в свои руки, даже если он требовал от своих верных разделить его гнев или убить его противников, чтобы успокоить его, как в случае с Финеесом (Числа 25). Одним из случаев, когда Бог действовал сам, является разрушение городов Содома и Гоморры, на которые он пролил дождь из огня и серы (Быт. 19).

Однако вмешательство Бога могло также означать спасение для его избранного народа. Согласно другому рассказу Ветхого Завета, великой державе ассирийцев пришлось наглядно испытать, что значит принижать Яхве (4Цар. 18–19). Под стенами Иерусалима их полководец Рабсак не только громко оскорблял иудеев, заявляя на их языке, что они жрут собственный помет и пьют собственную мочу. Более того, он высмеял веру иудейского царя Езекии в силу его Бога – даже другим завоеванным городам-де их боги не помогли бы. Затем царь Езекия и его последователи разорвали свои одежды в знак ужаса перед этим издевательством и воззвали к Яхве о помощи. Яхве послал своих ангелов в лагерь ассирийцев ночью, чтобы отомстить, и они убили 185 000 человек – возможно, имеется в виду внезапная вспышка эпидемии. Сам ассирийский царь Синаххериб стал жертвой покушения вскоре после своего возвращения, распростершись в молитве перед своим идолом. Бог сильно уязвлен насмешками врагов Иудеи, что ясно видно из прямого обращения к ассирийскому царю: «За твою дерзость против Меня и за то, что надмение твое дошло до ушей Моих, Я вложу кольцо Мое в ноздри твои и удила Мои в рот твой» (4Цар. 19: 28). Ревностный Бог, как здесь становится ясно, защищает своих последователей и свирепствует против их врагов. Однако он делает это только в том случае, если его народ безоговорочно поддерживает его. Строгое разделение между «нами» и «ими» вписано в иудео-христианскую традицию и формирует основу для сильного унижения одними других.

Богохульство в политеизме

Гнев бессмертных встретил на пути домой греческого героя Аякса. Он силой овладел дочерью царя – провидицей Кассандрой во время завоевания Трои после того, как оттащил сопротивляющуюся женщину от статуи Афины Паллады. Его должны были побить камнями, но не из-за изнасилования, а из-за надругательства перед культовым изображением. Аякс избежал этого, только укрывшись в святилище Афины. Однако в дальнейшем месть дочери Зевса настигла его, в сильный шторм потопив корабль. С помощью Посейдона, бога моря, потерпевший кораблекрушение смог спастись на скале. Он заносчиво хвастался, что сумел избежать бушующих волн вопреки богам. Разгневанный Посейдон расколол скалу, и презренный богохульник утонул[40].

В принципе, обиженные боги не являются особенностью монотеизма, но встречаются и в классической древности. В греческой мифологии мы на каждом шагу сталкиваемся с гневными и мстительными олимпийцами. Гомеровская «Илиада» начинается с гнева могучего героя Ахиллеса («Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына…»[41]). Ему предшествовал гнев бога Аполлона, к которому его жрец Хрис обратился за помощью против греческого царя Агамемнона. Затем Аполлон наслал чуму на греческий лагерь. Чтобы умилостивить бога, Агамемнону пришлось в конце концов согласиться вернуть свою добычу, дочь жреца. Однако в качестве компенсации он заставил Ахилла отдать ему свою наложницу. Именно эта несправедливость и вызвала необузданный гнев героя: он не только бойкотировал до поры до времени боевые действия, но и побудил свою мать, морскую нимфу Фетиду, просить у Зевса побед для троянцев.

Обличительная речь, гнев, месть – вот некоторые из мотивов, которые мы все чаще будем встречать в истории богохульства. Дерзкое хвастовство Аякса было скорее исключением, чем правилом. Согласно Гомеру, гнев богов часто вызван пренебрежительным отношением к одному из тех, кто находится под их защитой, как в случае со жрецом Хрисом, или неосторожностью, как в том эпизоде, когда ярость Ахилла наполняет реку Скамандр грудами трупов (Илиада 21, 211 сл.). Но такие истории также прямо указывают на различие между древним, политеистическим пантеоном богов и более привычными нам монотеистическими системами верований[42]. Сегодня кажется странным не только множество богов, но и очеловеченные (антропоморфные) представления о богах, которые культивировали греки, а вслед за ними римляне. Хотя боги были бессмертны, они были разного пола и возраста. Они образовывали пары и семьи, обладали разными способностями и считались организованными иерархически, во главе с Зевсом (или, соответственно, Юпитером). Их основным занятием были соревнования, они соперничали, даже дрались, друг с другом. Они делили космос с людьми, которых не создавали, и вступали с ними в общение. Часто в гомеровских сказаниях боги и люди-герои неразличимы: и те, и другие в равной степени испытывали гнев как эмоцию, которую могли позволить себе только сильные и высшие и в которой боль обиды была неразрывно связана с жаждой мести[43].

Классические эпосы Гомера или Гесиода едва ли дают адекватную картину обычных взаимоотношений между людьми и богами. Конечно, для всех смертных было бы разумно состоять в хороших отношениях с олимпийцами, которые обладали сверхчеловеческими способностями влиять на их жизнь. Но эти отношения обычно были ритуальными, а не личностными. Это нашло свое выражение в устройстве святилищ, в церемониальных жертвоприношениях пищи и животных, в облачении или омовении культовых изображений и в процессиях[44]. Центром повседневной религии были практический подход к общению с высшими силами и точное исполнение священных ритуалов, а не соблюдение моральных норм[45]. Ни греческая, ни римская религия не содержали никаких обязательных этических заповедей, подобных Декалогу Ветхого Завета. Древние боги не были законодателями. В целом их интерес к земным вещам был довольно умеренным. «Боги не любят людей»[46]. В свою очередь, поведение богов едва ли давало людям моральные ориентиры. Напротив, в греческих эпосах мы встречаемся с поразительной безнравственностью богов, которую уже в VI веке до нашей эры резко критиковал Ксенофан: «Гомер и Гесиод обвиняли богов во всем, за что упрекают людей: в воровстве, в прелюбодеянии и в обмане друг друга»[47].

В целом значение мифов и эпосов для реального развития древней религии весьма ограниченно. Ни греки, ни римляне не разработали никакой теологии. Поэтому современные представления о роли религии в жизни римлян не сосредотачиваются на абстрактных идеях и догмах и не пытаются создать небесный пантеон. Скорее они начинают с вариантов действий, связанных с высшими силами, имевшихся у людей в конкретной ситуации. Грубо говоря, речь шла не об ортодоксии, а об «ортопраксии», о том, чтобы поступать правильно. Что акторы думали или во что они «на самом деле» верили, не имело значения[48]. Помимо классических богов, объектами ритуального поклонения могли быть и герои, то есть смертные, которым поклонялись после их смерти, или умершие предки. И обычно поклонялись не божеству как таковому, а его конкретному проявлению, то есть не Юноне, а Юноне Регине или Юноне Соспите. Примерно за 250 лет до гибели Цезаря, например, римские храмы были посвящены 78 божественным силам, в том числе шести различным аспектам Юпитера и четырем аспектам Геракла. Но в этих храмах почитались и такие ценности, как согласие (concordia), надежда (spes) или верность (fides)[49]. Почитание священных сил было каким угодно, но только не эксклюзивным: можно было почтить божество несколькими изображениями в одном и том же храме, устроить ему несколько храмов в полисе, поклоняться целым группам культовых изображений или даже разместить статуи «чужих» богов в храмовом месте[50].

Античная религия, которая нашла отражение в этой практике, всегда была привязана к определенному месту. В классические греческие и римские республиканские времена это означало, что она была в первую очередь связана с полисом, с городским сообществом. Постоянная мирная гармония с божественным (pax deorum) – цель всех священных актов взаимодействия – обеспечивала внутренний порядок сообщества, а также его защиту и успех в конфликте с внешними силами. Как правило, воинственное соперничество было менее рискованным для воплощений священных сил, чем для человеческого сообщества, которое им поклонялось. Так что определенно стоило попытаться для защиты переманить на свою сторону священные силы врага. В ритуальных заклинаниях римляне пытались призвать богов осажденных городов и обещали им храмы и культы в своем собственном городе, чтобы легче было штурмовать крепость, лишенную помощи из потустороннего мира. В ту эпоху завоевание рассматривалось не как слабость соответствующего божества, а как выражение того факта, что оно благоволило победителю[51]. Цель состояла не в том, чтобы уничтожить противоборствующих богов, а в том, чтобы интегрировать их в свой собственный пантеон. В ходе войн с персами, которых обвиняли в уничтожении или краже греческих культовых изображений, наметились признаки изменения греческого мира. Когда воины Этолийского союза в III веке до нашей эры разграбили и опустошили святилища в своих разбойничьих походах, Филипп V Македонский отплатил тем же в своем ответном походе: «Отсюда начинается виток насилия над престолами богов; оказывается, что, разрушив престолы их богов, теперь можно сильнее, чем прежде, ударить по своему политическому противнику»[52].

Асебия – нечестие

Другой аспект военных походов заключался в принижении божественных сил отдельными людьми, происходившими из той или иной общины. Еще в классическую греческую эпоху Аристотель и Исократ сформулировали убеждение, что страх перед богами был укоренен в людях для поддержания упорядоченного сосуществования[53]. В этом отношении античные религии также располагали обязанностями и заповедями, нарушение которых грозило жесткими санкциями. И постольку формы принижения богов можно наблюдать и в классической древности, в некоторых отношениях они сопоставимы с более поздними фактами богохульства. Однако более ранние представления были слишком сильно зависимы от идеи о хорошо разработанном перечне уголовных преступлений, поэтому необоснованно расценивали асебию как древнегреческий эквивалент христианского богохульства[54]. Что именно означал греческий термин «асебия», может быть определено в противопоставлении с его положительным аналогом, эвсебией – особой греческой формой благочестия, изначально подразумевавшей ортопраксию, правильное поклонение богам по обычаю предков.

Асебия, напротив, обозначает нарушение культовых правил, например, «ограбление храма, клятвопреступление, нарушение закона убежища и религиозно санкционированного обязательства о мире», что могло вызвать гнев потусторонних акторов и грозило стать опасностью для полиса в целом[55].

Позже, в IV веке до нашей эры, философ Аристотель определяет асебию как «несправедливое действие против богов, против духовных существ (даймонов) или также против мертвых, против родителей или против отечества»[56].

Когда речь заходит о принижении сакрального в древности, можно говорить прежде всего об ошибках в ритуалах, о пересечении пространственной границы, например, или о возложении ветви на некий алтарь[57]. Ограбление храма считалось тяжким религиозным преступлением, которое каралось смертью[58]. Другим серьезным религиозным преступлением было пренебрежение правами людей, которые искали убежища от преследований в святых местах или под защитой священных изображений, как, например, согласно гомеровской истории, безуспешно пыталась сделать Кассандра, которую изнасиловал Аякс. Надолго в коллективной памяти афинян осталось преступление Алкмеонидов, которые около 630 года до нашей эры убили соратников тирана Килона, нашедших убежище в святилище[59].

Кроме того, сообщалось о случаях прямого унижения. В священной роще, посвященной богине Артемиде, недалеко от аркадского города Кафия, по свидетельству писателя Павсания, группа играющих мальчиков однажды нашла веревку. Затем они обвязали шею статуи веревкой и сказали: «Артемида была задушена». Когда горожане увидели, что учинили дети, лаконично сообщает Павсаний, «они забросали их камнями»[60]. По-видимому, они расценили потенциальные последствия детского проступка настолько серьезно, что немедленно прибегли к смертной казни. Явная незрелость столь же мало защищает от последствий преступления, как и слава героя, как показывает пример чуть не побитого камнями Аякса. В глазах жителей Кафии, какими бы ни были намерения, проступок давал повод для мести со стороны богини. Эта месть могла быть предотвращена только суровыми санкциями со стороны общества. С этой целью были убиты собственные дети, более того, они были с позором оставлены непогребенными. Коллективное наказание в виде побивания камнями образует поразительную параллель с еврейским законом. Древнегреческое общество было знакомо с этим наказанием в связи с самыми разными проступками, но его особый двойственный характер наиболее очевидно проявляется на примере религиозных преступлений: с одной стороны, оно символизирует отчуждение от данной общины, с другой стороны, представляет собой акт искупления, которым соответствующая община пытается загладить свою вину[61].

Но история Павсания не заканчивается наказанием в виде побивания камнями. Он сообщает, что после этого деяния женщины в Кафии рожали только мертвых детей. Пифия, оракул в Дельфах, приказала им похоронить убитых детей и каждый год приносить им жертвы, так как убиты они были несправедливо. С тех пор, заключает писатель, местную богиню Артемиду стали называть Апанхоменой («Удушенной») – также по указанию пифии. В отличие от своих приверженцев, подвергшаяся нападению богиня, похоже, в данном случае приняла во внимание, что дети не осознавали серьезности своего поступка. Таким образом, этот эпизод ставит под вопрос понятие ритуального автоматизма[62]. Определенно существовало пространство для маневра в переговорах в вопросе о том, были ли боги серьезно оскорблены или нет, – пространство для маневра для соответствующих действующих лиц, их соплеменников и, что не менее важно, самого бога.

Пример Афин

Преступление, называемое асебией, приобрело более четкие очертания в Афинах в раздираемый конфликтами период Пелопоннесской войны. Вероятно, в 432 году до нашей эры прорицатель Диопит внес в народное собрание предложение, согласно которому «люди, не верующие в богов или распространяющие учения о небесных явлениях», должны привлекаться к суду[63]. Это предложение, как сообщает Плутарх, было направлено не только против философа Анаксагора, но и косвенно против его ученика Перикла, в течение долгих лет – первого человека и стратега полиса. В то же время спутницу Перикла Аспазию обвинили в асебии и безнравственности. Анаксагора можно рассматривать как представителя интеллектуальной среды, для которой были характерны любознательность, скептицизм в отношении общепринятых объяснений и стремление к всестороннему познанию природы. Говорят, что его обвиняли в нечестии «за то, что он называл солнце раскаленной глыбой»[64], то есть из-за его космологических рассуждений, которые шли вразрез с общепринятым учением о богах и могли рассматриваться как их отрицание. По мнению Плутарха, речь явно шла о применении религиозных обвинений в политических целях – противники Анаксагора считали, что иначе они не смогут победить могущественного Перикла. Фактически тот оказался в политической обороне: хотя он сделал все, что было в его силах, чтобы оправдать Аспазию, ему пришлось посоветовать Анаксагору отправиться в изгнание, возможно, чтобы избежать неминуемого смертного приговора. Видимо, перед началом большой войны в городе царило чувство всеобщей угрозы и боязни рассориться с богами.

Чувство уязвимости сопровождало афинян в последующие десятилетия войны. Уже в 430–429 году они пережили разрушительную эпидемию чумы, унесшую жизни до четверти населения Аттики; среди жертв болезни был и Перикл. На этом фоне демонстративный скептицизм натурфилософов и софистов, сделавших Афины интеллектуальным центром эпохи, возможно, оказывал на многих провокационное действие. И поэтому далее последовали обвинения в асебии, которые, вероятно, в основном ударили по людям из круга Перикла и Анаксагора, точнее, по их преемникам. Говорят, что знаменитый софист Протагор считал, что не знает, существуют ли боги, и это погубило его. Его обвинили в нечестии, он бежал из города предположительно до завершения суда и, как говорят, утонул при переправе на Сицилию[65]. Наконец, самый известный и задокументированный судебный процесс по асебии состоялся в 399 году до нашей эры против Сократа; как известно, он закончился смертным приговором[66]. Ему были предъявлены три пункта обвинения[67], а именно: отрицание богов, признанных государством, введение новых божеств и совращение молодежи. Все три утверждения не отличаются особой точностью и иллюстрируют характер асебии как гибкого понятия, охватывающего широкий спектр нарушений, в духе определения Аристотеля. Столь же типична связь религиозных обвинений с политическими обвинениями и социальными предубеждениями, наблюдаемая в трех пунктах обвинительного заключения.

Если поискать «самый характерный», парадигматический случай унижения сакрального в Древней Греции, то все эти процессы меркнут по сравнению со скандальным делом так называемого повреждения герм в 415 году до нашей эры, который был также «годом перипетий в истории Афин»[68]. Аттический полис только что развернул самый большой флот в своей истории. Под командованием Алкивиада, ученика Сократа, афиняне собирались отплыть на Сицилию и выступить против Сиракуз – поход позднее закончился почти полным разгромом. Незадолго до выхода флота из порта, безлунной майской ночью, большинство голов мраморных статуй Гермеса, которых было много в вестибюлях частных домов и храмов, были, по выражению Фукидида, «повреждены» (VI, 27.1). Историк сообщает об ужасе афинян, которые увидели в этом «зловещее предзнаменование» для своего морского предприятия. Большое количество поврежденных культовых предметов говорило о нескрываемом активном покушении: оно было направлено не только против бога Гермеса, но и непосредственно против каждого божества – покровителя семьи или дома. Более того, Гермес выступал в качестве защитника тех, кто путешествовал по морю (и по суше). В связи с этим некоторые могли расценить это как акт саботажа запланированного военного предприятия.

Однако общественные подозрения быстро сосредоточились на стратеге этой экспедиции Алкивиаде. Говорили, что он стремился к тирании и отменил демократию. Здесь тоже были тесно связаны религиозные страхи и политические мотивы. Так и не выяснено, кто или что именно стояло за бесчинством против Гермеса, будь то юношеский приподнятый дух, ритуальная проверка храбрости в конце аристократического застолья или даже хладнокровно спланированная политическая атака. Флот вышел в море в атмосфере страха и подозрительности. В Афинах предлагались награды, что в итоге привело к эскалации сомнительных доносов, обвинений и осуждений. Десятки человек были осуждены, неизвестное число их казнено. Командующий флотом Алкивиад был отозван в Афины в августе как предполагаемый главарь и предстал перед судом. Затем он перешел на сторону спартанцев и был заочно приговорен в Афинах к смертной казни. Доносы на него были сосредоточены не столько на оскорблении Гермеса, сколько на другом преступлении, связанном с этим: таковым считалось оскорбление культа Элевсинских мистерий. Первоначально он носил общегреческий характер, но все чаще рассматривался как культ афинского государства[69]. Согласно обвинению, приведенному у Плутарха (Алк. 22.3), Алкивиад согрешил против богини Деметры, подражая мистериям. Он дал представление друзьям у себя дома, в котором он и люди из его окружения играли различные роли. Очевидно, что святотатство здесь заключалось в нарушении тайны мистерий. Спорным является вопрос о том, усиливало ли оскорбление богини то, что это было сделано в пародийной манере[70]. Однако инцидент, если рассказ о нем соответствует фактам, произошел в непубличной зоне дома, то есть в кругу знакомых. Но в накаленной общественной атмосфере 415 года до нашей эры это стало достаточным основанием для публичных обвинений и осуждения.

Еще одно известное обвинение в асебии, датированное около 415 года до нашей эры, направлено против человека, которого можно считать олицетворением древнего богохульника, – Диагора Мелоса, или, по его клеймящему прозвищу, Диагора Безбожника (ho atheos), за которого была назначена награда и который также бежал в Спарту[71]. Исторические сведения о его личности чрезвычайно скудны. Тезис о том, что бывший успешный дипломат на службе в Афинах хотел своим святотатством отомстить за жестокое разрушение его родного города Мелоса высокомерной аттической гегемонистской державой, остается умозрительным. Проступок Диагора, как говорят, заключался в том, что он оскорбил Элевсинские мистерии, причем – в отличие от Алкивиада – не только в частном порядке, но и публично. Другие истории о его скептицизме и насмешках над богами, вероятно, относятся к более поздним временам. В одной из них рассказывается, как друг привел Диагору в качестве доказательства существования богов пожертвования по обету от людей, которых бессмертные спасли от утопления, на что Диагор ответил приземленно: пожертвований от тех, кто утонул, не может быть по природе[72]. Позднеантичные и христианские авторы приводят рассказ о том, что философ сжег принадлежащую ему деревянную статую Геракла из-за недостатка топлива и насмехался над богом: «Теперь, о Геракл, соверши тринадцатый подвиг, приди и приготовь мне еду»[73]. Этот самый кощунник Диагор теперь считался воплощением «атеиста», той новой разновидности нечестия, из-за которой порицали теоретический скептицизм натурфилософов и которая, по-видимому, означала полный «отказ от связи с богами»[74]. Почти демонстративное отсутствие интереса Диагора к поклонению богам, вероятно, производило провокационное впечатление на многих современников и вызывало распространение вокруг его персоны рассказов об оскорблениях божества. Уже в классической античности богохульник был своего рода антисоциальной противоположностью надлежащей религиозной практики. Тем не менее отличия от монотеистического мира, в котором, собственно, и зародилось понятие богохульства, оставались значительными.

Вражда богов

Еще в античном политеизме были многочисленные проявления унижения сакрального, которые можно отнести к предвестникам богохульства. Однако богохульство вышло на новый виток своей истории только тогда, когда утвердилось безоговорочное притязание монотеизма на исключительность, отраженное в Ветхом Завете. Столетия до и после наступления новой эры характеризовались конкурирующими притязаниями божеств, приверженцы которых яростно враждовали друг с другом. Оскорбление верований оппонентов было таким же эффективным средством борьбы в этих спорах, как и возмущение спорящих сторон, когда другие принижали их собственные убеждения.

Иудаизм

Единый ревностный Бог, который отчаянно хотел, чтобы его унижение было отмщено, а израильтяне были ему верны, – это был нормативный идеал, а не историческая реальность[75]. Вера в Яхве отнюдь не исключала признания других богов и прагматичного отношения к ним в течение долгого времени. Согласно Ветхому Завету, поклонение израильтян золотому тельцу в отсутствие пророка Моисея стало символом незаконного идолопоклонства (Исх. 32: 1 сл.). В Северном Израильском царстве культ Ваала процветал при царе Ахаве (ок. 871–852 гг. до н. э.), не в последнюю очередь благодаря его жене, финикийской царевне Иезавели (см. главу 1)[76]. Узурпатор Ииуй, убивший Иезавель, черпал свою легитимность, среди прочего, в борьбе за Яхве и против Ваала. Он приказал жестоко убить его последователей, разрушить храм Ваала в столице и построить на его месте уборную (4Цар. 10: 27). Здесь видна наболее типичная черта еврейской истории: попытка объединить народ под знаменем исключительной веры в Яхве. Легендарный исход из Египта под предводительством Моисея, несмотря на то, что его преследовали войска фараона (Исх 15: 21), послужил поразительным основополагающим повествованием, доказывающим чудесное всемогущество Божьей силы. Позже сформировалась память о великой империи царей Давида и Соломона, ведомых Яхве, которая была мифически преувеличена именно из-за своей недолговечности.

Когда молодой правитель Южного Иудейского царства, царь Иосия (640–609 гг. до н. э.), захотел покончить с многолетней зависимостью от могущественной империи Ассирии, он сделал это – наперекор проникшим в Иудею ассирийским культам – с помощью широкомасштабной программы восстановления религии, центром которой должен был стать Иерусалимский храм[77]. Отныне Яхве нужно было поклоняться безраздельно, и этому Богу должны были поклоняться только в одном месте. Были не только разрушены конкурирующие места поклонения, убиты жрецы и храмовые проститутки, но и уничтожены святилища Яхве за пределами Иерусалима. В краткосрочной перспективе политика Иосии привела к поражению, даже падению Южного Иудейского царства, к вавилонскому завоеванию Иерусалима в 587 году до нашей эры, к разрушению Храма и к депортации населения.

Гибель государства, однако, не означала конец народа, в отличие от Северного Израильского царства, которое уже было ликвидировано ассирийцами в конце VIII века до нашей эры и население которого было рассеяно. Автономные еврейские общины, проживавшие на тот момент компактно в Вавилонской Месопотамии, сумели сохранить и даже отшлифовать свою религиозную идентичность. Даже без жертвенного служения они поклонялись своему Богу и надеялись на восстановление Иерусалимского храма. Словесные нападки пророков на неверность еврейского народа своему Богу были важным катализатором, как и их резкое неприятие традиционных культов[78]. Надежда на восстановление Храма оправдалась в 538 году до нашей эры, когда по указу персидского царя Кира евреям было разрешено вернуться в Иерусалим из вавилонской диаспоры. Восемьдесят лет спустя, при персидском царе Артаксерксе I, священник и юрист Эзра в ходе второй волны обратной миграции составил обширный комплекс законов. Он кодифицировал культовую службу в Иерусалимском храме и установил Тору в качестве обязательного закона для всех евреев. Эзра взял с народа клятву следовать всем правилам, записанным в кодексе. Они, в частности, предусматривали обособление от язычников и запрещали смешанные браки. В принципе, это заложило «основы для особого еврейского пути в древнем мире. В отличие от окружающих народов Ближнего Востока, евреи поклонялись только одному Богу, которого они понимали как универсального Бога par excellence»[79].

Этот особый путь маленького народа был подвергнут испытанию противостоянием с превосходящими по силе державами – гегемонами региона. В то же время среди евреев существовала большая напряженность из-за множества внутренних группировок. Другим вызовом стало знакомство с греческой культурой под властью Птолемеев и Селевкидов.

Некоторые представители еврейского народа эллинизировались, некоторые даже отказались от своей религии, что, в свою очередь, привело к радикализации еврейской ортодоксии.

При селевкидском правителе Антиохе IV начиная с 175 года до нашей эры противостояние достигло своего апогея, хотя детали событий неясны, а разграничение между реальными событиями и последующими интерпретациями спорно[80]. Согласно общепринятой версии, ориентированная на эллинизм светская аристократия решила, что Иерусалим должен был стать греческим полисом. Среди прочего, планировалось создать гимназию, место для физических тренировок – обнаженные атлеты под защитой Геракла и Гермеса занимались борьбой, что должно было стать нестерпимой провокацией для верной Торе части населения! Согласно рассказу Флавия Иосифа в «Иудейских древностях» (XII, 5, 1), эллинистическая партия хотела «отказаться от законов отцов»[81]. В конце концов, когда первосвященник Менелай посягнул на сокровищницу Иерусалимского храма, чтобы выполнить свои обязательства по выплате дани царю, это спровоцировало восстание. В последовавшей за этим суматохе Антиох IV при поддержке Менелая совершил еще одно религиозное святотатство: он осквернил святилище, войдя в него, чтобы завладеть драгоценной утварью[82], – классическое культовое преступление, которое в любом греческом или римском храме также считалось бы святотатством.

Демаркация и ненависть к евреям

Знаменитые религиозные указы селевкидского правителя считаются кульминацией усилий по эллинизации: всем евреям в Иерусалиме и Иудее было приказано под страхом смерти оставить старые обычаи и традиции, такие как соблюдение субботы, а также заколоть свиней и воздвигнуть жертвенные места для чужеземных богов[83]. Эти события также оспариваются: последние исследования отрицают систематическое религиозное преследование и интерпретируют соответствующие сообщения как основополагающий миф о восстании Маккавеев. Однако решающим для дальнейшего развития стал религиозно-политический ход Антиоха IV: Селевкид, униженный своим отступлением из Египта, к чему его вынудили римляне, и спровоцированный восстаниями, отреагировал «на падение своей легитимности дальнейшей сакрализацией своего правления». На празднике он изображал «бога, появившегося в кругу всех известных богов и требующего… поклонения ему как богу в рамках городских культов в качестве акта лояльности»[84]. Живой царь-бог не представлял проблемы в контексте политеистических культов; однако в Иерусалиме это спровоцировало восстание Маккавеев и привело к установлению династии Хасмонеев. В течение последующего столетия Хасмонеи смогли управлять в значительной степени независимым государством, в котором различные фракции (такие как фарисеи, саддукеи или ессеи) ни в коей мере не были дружественны друг другу.

При Хасмонеях неевреи были изгнаны, насильственно обращены в иудаизм и убиты, что оказало длительное негативное влияние на репутацию Хасмонеев среди соседей. Растущая еврейская община все больше и больше дистанцировалась от своего египетского, греческого, а затем и римского окружения[85]. Именно в это время впервые возникла сильная ненависть к евреям с ее многообразными негативными стереотипами, для обозначения которых позже появятся термины антииудаизм и антисемитизм. Здесь невозможно адекватно объяснить сложные политические, правовые, экономические и религиозные причины ненависти к евреям, но можно сказать, что эта ненависть была результатом процессов взаимного отторжения. Взаимное словесное и символическое унижение подпитывало эту динамику. Кульминацией их стала резня 38 года нашей эры в египетской столице Александрии[86]. Если следовать рассказу еврейского ученого Филона, современника описываемых событий, то в этом центре еврейской диаспоры обострился спор об александрийском гражданстве между евреями, с одной стороны, и греками и египтянами – с другой. Слабый римский префект также нес значительную часть ответственности. Во-первых, согласно Филону, городской сброд поносил временного правителя Ирода Агриппу I и высмеивал его окружение. Затем синагоги были осквернены возведением изображений императора. В кульминационный момент конфликта еврейские дома были разграблены, а их жители вырезаны самым жестоким образом. Зачинщиков погрома позже наказал римский император.

Такие погромы мобилизовали укоренившиеся стереотипы и образы религиозного врага. Эти образы были воплощены в словах египетским литератором Апионом, который также сыграл роль в александрийской резне. Его утраченный труд можно восстановить по направленной против него речи Иосифа Флавия «Contra Apionem»[87]. Почему евреи, если они хотят быть гражданами Александрии, не поклоняются тем же богам, что и другие жители, провокационно спрашивал Апион (2: 65)[88]. В своих храмах, утверждал он в другом месте, иудеи поклонялись ослиной голове (2: 79 сл.). Возможно, самой сильной клеветой была легенда о ритуальном убийстве, связанная со святотатством Селевкида Антиоха IV. Его кощунственное вторжение в иерусалимский храм Апион оправдывал якобы освобождением узника: правитель нашел там пленника-грека, откормленного для ежегодного человеческого жертвоприношения иудеев. Этот каннибалистический обряд всегда завершался клятвой о вечной вражде с греками (2: 89–97). Другим камнем преткновения для Апиона (как и для других антиеврейских полемистов древности) были ритуальные еврейские предписания, такие как запрет есть свинину, соблюдение субботы или обрезание.

При римлянах ненависть к евреям еще больше возросла, в том числе из-за некоторых особых прав по сравнению с греками, которые гарантировал им Рим. Но внутреннее напряжение усилилось, в том числе и потому, что начало римского правления в Палестине в 63 году до нашей эры, с которым одновременно закончилось и автономное самоуправление, благочестивые евреи считали Божьим наказанием. Разве завоеватель Помпей также не осквернил Святая Святых, войдя туда, что сделало его позорный конец в 48 году до нашей эры справедливым божественным приговором?[89] Нечто подобное можно сказать и о фактически успешном правлении царя Ирода, который был чрезвычайно лоялен к римской оккупационной власти. То, что он пытался требовать от своих подданных клятвы верности Риму и своей собственной персоне, раздражало благочестивых евреев, уклонявшихся от любых клятв[90].

В свете растущего мессианизма – ожидания неизбежного прихода спасителя в конце времен – на протяжении десятилетий нарастало скрытое сопротивление римскому господству. Оно чуть не вспыхнуло открыто, когда император Калигула – в ответ на то, что евреи разрушили его статую в провинции, – приказал правителю Сирии поставить статую императора в Иерусалимском храме. Только стойкое сопротивление Публия Петрония, не желавшего спровоцировать войну, и убийство императора в Риме предотвратили эскалацию на этот раз[91]. Но даже период послаблений при императоре Клавдии, который, например, увещевал александрийских граждан «не втаптывать в грязь ни один из их [еврейских] обрядов поклонения их Богу»[92], не смог предотвратить окончательную конфронтацию в Палестине. Провокационные инциденты вокруг Храма участились, римские солдаты демонстративно обнажали свои интимные части тела или разрывали свиток Торы[93]. С убийства римского гарнизонного отряда в 66 году нашей эры началось открытое восстание евреев против Рима. Оно закончилось их полным поражением, взятием Иерусалима, разрушением Храма и полным присоединением Иудеи к Римской империи в качестве провинции. Это поражение было предопределено не в последнюю очередь внутренней разобщенностью евреев. В качестве особого религиозного унижения римские победители постановили, что ежегодный храмовый налог по-прежнему должны платить все евреи, но теперь в пользу языческого бога, особо охранявшего столицу Рима, – Юпитера Капитолийского. Это привело к новым восстаниям. По словам историка Диона Кассия, последний и величайший акт еврейского сопротивления, восстание Бар-Кохбы в 132–135 годах нашей эры, было вызвано желанием императора Адриана воздвигнуть на месте разрушенного Храма святилище Юпитера. Божьи воины провозглашенного мессией Бар-Кохбы, готовые умереть, оказали упорное сопротивление. В соответствии с пророчеством в Числах 24: 17, его имя могло быть переведено как «сын звезды», однако в позднейшей раввинистической традиции утвердилась трактовка «сын лжи», т. е. ложный мессия. В конце концов восставшие евреи были полностью уничтожены. История Иудеи как замкнутой территории и центра еврейского народа закончилась с преобразованием Иерусалима в римскую колонию Элия Капитолина. Унижение тех или иных святынь в течение длительного времени сопровождало взлеты и падения еврейской государственности.

Культ властителя

Иудаизм, сосредоточенный на едином Боге Яхве, возможно, в древности долгое время стоял особняком. Но еще до возникновения христианства в римском мире существовала объединяющая религиозная скрепа, которая удерживала вместе раздробленный мир региональных и групповых культов: культ правителя. Уже македонский царь Александр Великий познакомился с такими культами во время завоевания Азии. Однако особенно распространенным это явление стало на позднем этапе Римской республики при переходе к единовластию[94]. Безусловно, сыграло свою роль то, что Цезарь и его римляне познакомились с культом фараонов в Египте, «классической стране царей-богов»[95]. Изначально там и в других восточных частях империи фараон почитался как бог. Цезарь и большинство императоров были возведены в статус «государственных богов» (divus). Как правило, после смерти императора сначала возводили в ранг богов решением Сената, а затем окончательно обожествляли в акте посвящения его преемника, который одновременно тем самым приобретал свою собственную легитимность[96]. Их изображения были особо защищены от унижения. Согласно указу Тиберия, под страхом смертной казни запрещалось заменять голову статуи Августа на другую, как это было принято с обычными изображениями. Также не разрешалось показываться обнаженным перед такой статуей или носить портрет императора на монете или кольце при посещении общественного отхожего места или публичного дома[97].

«Как люди могли создавать божества, так они могли и устранять их. Если божество уже умерло, так что его уже нельзя было убить, то атаковали атрибуты его божественности, его имя и его культ»[98]. Или выбирали более оскорбительный вариант и разрушали места поклонения умершему богу, как это произошло с Калигулой; в крайних случаях переходили к damnatio memoria, полному уничтожению всех уцелевших свидетельств, что, вероятно, и было целью в случае с Домицианом. Частным эпизодом литературного унижения обожествленного императора является известная сатира на апофеоз (обожествление) покойного императора Клавдия, дошедшая до нас под названием «Отыквление» («Apocolocyntosis»). Контекст ее происхождения настолько же неясен, насколько однозначен ее смысл: недостойному Клавдию отказывают в допуске в сонм богов на небесах, вместо этого он изгоняется в подземный мир, где должен влачить свое будущее существование на равных с рабами-вольноотпущенниками[99]. Стало быть, после смерти его ждет не обожествление, а подлинное разобожествление.

В целом культ правителя выполнял важную интегрирующую функцию для огромной Римской империи, которая выросла из небольшого города-государства и практически не имела других надрегиональных средств идентификации. Кроме того, повышалась легитимность светского правителя, способного окружить себя божественной аурой.

Однако чем более обязательным становился государственный культ, тем больше он вступал в конфликт с религиями, отстаивавшими монополию на культ и на истину.

Сначала это были иудеи, в Иерусалимском храме которых император Калигула хотел поставить свою статую. Согласно Филону Александрийскому, этот император довольно грубо обошелся с делегацией александрийских евреев из-за их отказа: «Итак, вы – богоненавистники (или богохульники, hoi theomiseis), – безжалостно обратился он к ним, – вы не верите, что я бог, я, который уже признан всеми другими, но вы верите в Бога, который для вас безымянен!»[100] В связи с такой культовой конкуренцией активное обращение иудеями прозелитов могло показаться римлянам, особенно римским императорам, угрожающим. Многие антиеврейские меры римского императорского периода могли быть продиктованы именно этими соображениями, в особенности запрет на обрезание людей нееврейского происхождения[101]. Светоний утверждает, что в молодости, во время правления Домициана, он присутствовал при проверке девяностолетнего старика на предмет того, обрезан ли он. Тот же император якобы казнил своего родственника, консула Флавия Клемента, по обвинению в атеизме, а его жену Флавию Домициллу отправил в изгнание, предположительно потому, что они оба склонялись к иудаизму[102]. Однако становилось все более и более очевидным, что государственному культу бросала гораздо больший вызов другая, новая религия – христианство.

Христианство

Появление и распространение христианства в ранний Римский имперский период говорит о привлекательности веры в Бога, не привязанного к определенному месту[103]. В этом отношении оно напоминало другие предложения на рынке религий, переживавшем в то время бум, особенно мистериальный культ Митры, тайный элитарный культ, который был популярен в Римской империи начиная с I века до нашей эры. На первых порах христиане оказались в конфликте с другими религиозными общинами. Уже в ранний период возникла конфронтация с иудаизмом, притом что изначально христианство было не чем иным, как одной из ветвей иудаизма наряду с другими. Согласно Деяниям апостолов, иерусалимский диакон Стефан был первым свидетелем веры, принявшим мученическую смерть, побитый камнями за богохульство. Против него перед высшим советом были приведены ложные свидетели, утверждавшие, что они слышали, как Стефан говорил оскорбительные слова (verba blasphemiae) против Моисея и Бога (Деян. 6: 11). В ответ Стефан произнес длинную речь, завершившуюся видением Сына Человеческого на небесах одесную Отца. Именно этим утверждением – верой в Иисуса как в ожидаемого Мессию – Стефан, очевидно, вызвал обвинение против себя: иудеи громко закричали, заткнули уши, вытолкали диакона из города и забили его камнями до смерти (Деян. 7: 57 сл.). Подобная участь позже, в 62 году нашей эры, постигла «брата Господня» Иакова; несколько раз угрожали расправой и Павлу.

С одной стороны, отчуждение привело к обвинению христианства в «ереси» со стороны светских и религиозных представителей евреев. Они доносили на христиан римским правителям, не в последнюю очередь заботясь о собственных привилегиях; эти евреи ни в коем случае не хотели, чтобы их отождествляли с новым суеверием, с последователями Иисуса из Назарета, смутьяна, который бесславно погиб на кресте[104]. С другой стороны, христиане быстро освободились от своих еврейских корней, усилили свою миссию среди язычников и шаг за шагом активизировали антииудейскую полемику. Вскоре после середины II века христианский апологет и мученик Юстин первым в своем диалоге с Трифоном сформулировал важные обвинения против иудеев, которые позже были подхвачены Тертуллианом и церковным историком Евсевием: на руках иудеев была кровь не только многих пророков, но и самого Господа Иисуса: «Вы убили Христа и не знаете покаяния»[105]. Иудейский мятежник Бар-Кохба угрожал христианам самыми суровыми карами, если они не будут «отрекаться и хулить Иисуса Христа»[106]. Разрушение Иерусалимского храма и окончательное изгнание иудеев из этого места отныне рассматривалось христианскими полемистами как справедливое Божье наказание. Позже обвинение в убийстве Христа было сформулировано Августином около 400 года, что в последующие века имело катастрофические последствия[107].

Но полемика с язычниками с самых ранних времен также была острой. Рискованная миссионерская деятельность началась еще в апостольские времена. Апостол Павел чуть не принял мученическую смерть в Иконии. После чудесного исцеления местные жители поклонялись ему и его спутнику Варнаве как богам и стали приносить им жертвы. Два миссионера разорвали на себе одежду, подчеркивая свой статус смертных людей и проповедуя против старых языческих богов. Согласно Деяниям апостолов, иудеям тогда удалось поднять народ против Павла. Его побили камнями и выволокли за город, но он пришел в себя (Деян. 14: 8 сл.). В Эфесе Павел снова оказался в опасности (Деян. 19: 23–40) из-за своей проповеди против идолов («Рукотворное – не боги»). Серебряных дел мастер по имени Деметриос взбудоражил своих коллег-ремесленников, которые, как и он, зарабатывали на культовых изображениях Артемиды: «А это нам угрожает тем, что не только ремесло наше придет в презрение, но и храм великой богини Артемиды ничего не будет значить, и ниспровергнется величие той, которую почитает вся Асия и вселенная». Услышав это, они исполнились гнева и воскликнули: «Велика Артемида Ефесская!» (Деян. 19: 27 сл.). Только с большим трудом удалось отговорить народ от насильственных действий против миссионеров.

Многие приверженцы старых культов считали новую христианскую веру подозрительной, в лучшем случае эксцентричной, а в худшем – преступной. Августин сообщал из своей североафриканской провинции еще около 400 года, что всякий раз, когда язычник встречал христианина, он указывал на него пальцем, смеялся над ним и оскорблял его как глупого и умалишенного[108].

Инсинуации и насмешки особенно вызывали божественная природа Христа и идея воскресения. В Римской империи часто циркулировали массовые теории заговора против христиан, очень похожие на те, с которыми уже сталкивались евреи. Примерно в 200 году нашей эры христианский апологет Минуций Феликс составил список распространенных клеветнических высказываний против его веры: тайные собрания, сексуальные оргии, поклонение ослиной голове, ритуальное заклание живого ребенка и питье его крови. Кроме того, говорилось о колдовстве и магии, было принято изображать чудотворца Иисуса как колдуна[109].

В 196/197 году Тертуллиан сообщает, что некий человек, обратившийся из иудаизма, – вероятно, в качестве своего рода оплаченной «живой рекламы» – пронес по улицам Карфагена рисунок, на котором была изображена фигура, одетая в тогу, с ослиными ушами и копытом, держащая в руке свиток. Под картинкой было написано: «DEUS CHRISTIANORUM – ONOKOITES», что дословно означает «Христианский Бог – ослиный ублюдок»[110].

От иудеев и первых христиан эти обвинения и слухи позже будут перенесены на другие группы, на средневековых еретиков, а также на воображаемую секту ведьм[111]. Возможно, обвинения христиан в ненависти к человеческому роду, о которых Тацит (Анналы 15, 44) сообщает в контексте первых гонений на христиан при императоре Нероне в 64 году нашей эры, уже имело корни в подобных слухах. Конечно, наветы и обвинения, с которыми сталкивались христиане в первые века своего существования, выходили далеко за рамки таких зловещих теорий заговора[112]. Помимо ограниченного участия в общественной жизни и морального ригоризма, агрессивный язык тогдашних христиан отталкивал нехристианское окружение. Труды таких апологетов, как Климент Александрийский или Тертуллиан, полны язвительности и сарказма по отношению к конкурирующим религиям. Апостол Павел не особенно стеснялся в выражениях, когда писал, что нечестивые язычники «исполнены всякой неправды, блуда, лукавства, корыстолюбия, злобы, исполнены зависти, убийства, распрей, обмана, злонравия; злоречивы, клеветники, хвалы, горды, изобретательны на зло, непослушны родителям, безрассудны, вероломны, нелюбовны, непримиримы, немилостивы» (Рим. 1: 29–31), – не очень-то приятный способ выражаться!

В первые 250 лет или около того отдельные гонения и местные погромы свидетельствуют о восприятии христиан как чужой, даже враждебной группы. Гонения, вероятно, приобрели новый, более систематический характер только во время короткого правления императора Деция (249–251), который своим эдиктом о жертвоприношении хотел сделать имперский культ общеобязательным, возможно, чтобы умилостивить разгневанных богов. Прежде всего, однако, религиозный культ весьма целенаправленно применялся здесь как политическая скрепа для разросшейся всемирной империи, охваченной серьезными кризисами. «Речь шла прежде всего о получении одобрения и установлении конформизма, а не об исключении нелояльных граждан из общества»[113]. С точки зрения государства жертвоприношение было для императора «актом религиозности и одновременно знаком лояльности»[114]. Каждый житель Римской империи должен был предстать перед комиссией и совершить жертвоприношение, после чего получал свидетельство. Эта мера не была направлена исключительно на христиан. Многие из них смогли избежать возможных санкций благодаря прагматичному подходу, например отправив приносить жертвоприношения раба-язычника. Однако для сторонников жесткой линии, таких как епископ Киприан Карфагенский или Тертуллиан, компромисс был неприемлем; любое идолопоклонство должно было рассматриваться как «высшее оскорбление» Бога[115]. В своем противостоянии государственным властям мученики, такие как епископ Карп, отрицали существование древних божеств, порицали их как бессильных, а их изображения – как творение рук человеческих. Слава убитых мучеников и престиж оставшихся в живых исповедников усилили фундаменталистские претензии ранней церкви на истину. В то же время возникли споры и первые внутренние разногласия по вопросу о том, как поступать с отступниками (lapsi). При этом репрессивная религиозная политика римского государства временами усиливалась: император Валериан в 257/258 году объявил жертвоприношение обязательным для христианских епископов, диаконов и пресвитеров. Эдикты императора Диоклетиана и его преемников против христиан, которые добились многих миссионерских успехов в предыдущий период, но в то же время воспринимались как потенциальный источник беспорядков из-за внутренних разногласий, стали кульминацией и одновременно поворотным пунктом гонений[116]. Предписания включали разрушение христианских церквей, а также репрессивные меры против тех, кто отказывался поклоняться, вплоть до пыток и казней. Хотя по своей суровости они намного превосходили все предыдущие меры, преемник Диоклетиана Галерий совершил эффектный разворот и признал попытки побудить христиан вернуться к старым законам и старому порядку римлян провалом. В своем так называемом эдикте толерантности, изданном в 311 году, Галерий вновь предоставил христианам право «быть христианами и восстанавливать свои места собраний». Отныне в их обязанности должно было входить молиться своему Богу о благе государства[117]. Императору Константину предстояло вскоре сделать решительный шаг вперед: то, что он достиг своего единоличного правления под знаком христианского Бога, он понимал как мандат этого Бога на урегулирование всех внутрихристианских споров в качестве арбитра. Был проложен путь к превращению христианства в государственную религию. Тем самым принижение других религий достигло нового уровня.

Христианство у власти

В течение нескольких десятилетий христианство в Римской империи превратилось из дозволенного вероучения в господствующую государственную религию[118]. И наоборот, быстро началось принижение и изгнание других культов. Констанций II, сын Константина, во время своего единоличного правления с 354 года приказал прекратить все жертвоприношения и закрыть языческие храмы под угрозой смертной казни. Фаза восстановления старой религии при его преемнике Юлиане (который поэтому в христианской традиции заклеймен как Отступник) стала лишь коротким эпизодом между 361 и 363 годами. Император Феодосий I усилил борьбу с язычеством с 380 года и впервые назвал отправление языческих культов преступлением – crimen (Cod. Theod. 16, 10, 12)[119]. Его преемники даже призывали в своих эдиктах к активному разрушению языческих храмов, а стойких приверженцов старых культов подвергали телесным наказаниям или изгоняли. Наконец, в 436 году, при Феодосии II, императорские указы предыдущей эпохи были систематизированы в единый Кодекс Феодосия. Его последняя, 16-я книга объединила все положения, касающиеся религии, и тем самым воплотила в себе новый подход к государственной религиозной политике. Если раньше речь шла о признании устоявшихся традиций и обычаев, то теперь в центре внимания оказалась религиозная истина: это сделало возможными «мыслепреступления», которые проявлялись в отклонениях от этой истины. В этом новом римском порядке еретики и иудеи имели столь же мало законного места, как и «глупые заблуждения язычников» (Cod. Theod. 15.5.5)[120].

Исключение «других» из общества

Утверждение христианства было процессом, в котором центральную роль играло систематическое принижение старых богов, мест поклонения им и их приверженцев, решительно поддерживаемое государственным аппаратом. Конечно, на рост новой религии повлияли и другие факторы, например привлекательность Евангелия для потенциальных верующих. Однако представление о том, что именно или даже исключительно эта привлекательность для мужчин и женщин всех сословий сделала христианство настолько успешным, что оно начало свое триумфальное шествие почти автоматически после фазы суровых гонений и героических мученичеств, в то время как язычество угасло постепенно и как бы само собой – этот образ, представленный во многих работах прошлых лет, давно устарел. Становление христианства в качестве государственной религии сопровождалось многообразным принуждением со стороны властей – как словесным, так и физическим[121]. Логика этого развития коренится в Моисеевом различении, которое присутствовало в христианском послании с самого начала и которое отличало его от многих других предложений на древнем рынке религий. Ведь даже если религиозные культы имперской эпохи и новая искупительная религия христиан имели много точек соприкосновения[122], фундаментальное различие между ними остается: «Языческий культ нуждался в адептах. Христианство требовало верующих. (…) Христианская монотеистическая вера означала исключительность, сплочение и избранность одновременно. Считая, что знает единственно возможный путь, она защищала себя от ложных богов и ложных учений». Начиная со второй половины III века христианское духовенство безудержно пользовалось властью государства и применяло «позиции веры как политическое оружие»[123].

Масштабы и грани этого принижения противников многообразны и вряд ли могут быть описаны исчерпывающим образом[124]. Христианские полемисты достигли большого мастерства в нападках на своих языческих оппонентов, иногда апокалиптически, иногда иронически. Уже такое обозначение нехристиан (и неевреев), как pagani, т. е. как «деревенские» или «неотесанные», является понятийным обесцениванием[125]. Однако этот термин все же следует считать тонким по сравнению с другими аргументативными операциями христианских идейных лидеров. «Миллионы проповедей в течение четвертого века шли рука об руку с яростной полемикой против „врага“ и посеяли семена, которые вскоре должны были дать ростки». «Лавина сошла, когда в 80-х годах четвертого века произошли первые нападения на языческие храмы и церкви „других“ христиан. Проповедь ненависти и насилия по отношению к еретикам, язычникам и евреям, а также сравнения отступников со змеями, скорпионами или свиньями создали для этого основу на целые века»[126]. Представление о христианской ревности к истине дает сочинение «О заблуждениях языческих религий» («De errore profanarum religionum»), которое римский сенатор Юлий Фирмик Матерн написал после своего обращения в христианство. Как и другие христианские авторы, он в разных формах выражает основной тезис, согласно которому за многообразными культами и идолами стоят дьявольские силы, желающие отвлечь от поклонения единому истинному Богу. После описания самых разнообразных языческих культов этот трактат завершался красноречивым призывом переплавить их культовые предметы и разрушить их храмы. Он усилил свою карательную фантазию, угрожая физическим уничтожением не только самим провинившимся, но и всем их семьям (De errore 28, 6; 10), и без колебаний призвал самого императора словами Ветхого Завета (Втор. 13: 6–18) наказывать смертью всех, кто подстрекает к идолопоклонству.

Против этих надменных христианских голосов языческие апологеты перешли в оборону – насколько их голоса еще можно услышать, ибо большинство из них погребено под толстым слоем христианской пропаганды или просто уничтожено. В высшей степени символичное противостояние язычества и христианства развернулось в старой имперской столице Риме вокруг убранной со своего традиционного места в зале Сената статуи Виктории – богини победы. В начале 380-х годов старший понтифик Квинт Аврелий Симмах изо всех сил сопротивлялся этому решению[127]. Выражая позицию делегации языческой сенатской аристократии императору в Милане, Симмах задействовал все риторические приемы. Он даже дал слово самой римской богине, которая требует уважения к своей старости (Sym. rel. III, 9–10). Главный аргумент заключался в том, что успехи римского общества были тесно связаны с уважением к традиционным богам: речь идет об успехах как военных, то есть о победах над многими врагами, так и юридических, поскольку присяга у алтаря гарантировала верность сенаторов. Напротив, пренебрежение и святотатство (sacrilegium) по отношению к старым богам привели бы к засухе и неурожаям (Sym. rel. III, 16). Поразителен оборонительный стиль аргументации Симмаха. В его изложении защита старой религии лишь очень косвенно связана с нападением на новую – без сомнения, это отражает господствовавшие взаимоотношения с позиции силы, но также и традиционную открытость политеистических культов. Просьба о «мире богам отцов наших» включает в себя и признание других богов, ибо в конечном счете есть много путей к истине (Sym. rel. III, 10).

Миланский епископ Амвросий был совсем другим: его энергичное вмешательство в дела молодого императора Валентиниана в конечном итоге успешно предотвратило возвращение статуи в зал Сената. Только поклонение единому и истинному христианскому Богу обеспечивает спасение, тогда как все языческие боги – злые демоны. Возведение для них жертвенника не может быть совершено без святотатства (sine sacrilegio) (Ambrosii ep. 17, 10). С мрачным сарказмом Амвросий высмеивал доводы Симмаха: не сила богов спасла Рим от осады Ганнибала, а воинская доблесть (Ambrosii ep. 18, 4–6). А голод от неурожаев? Он и раньше случался под властью языческих богов, все равно тот или иной регион страдал от неурожая, и вообще языческие капища уже много лет повсеместно упразднены – почему боги только теперь удосужились отомстить за это (Ambrosii ep. 19)? В то время как гнев Божий должен был стать в высшей степени оправданным мотивом в христианско-иудейской традиции, предполагаемый гнев языческих богов открыто высмеивался.

Споры вокруг алтаря Виктории велись не только на словах, и на этом распри не прекратились. Демонстративное разрушение святилища египетско-эллинского городского бога Сераписа в Александрии, осуществленное в 392 году местным епископом Феофилом, стало кульминацией многолетних конфликтов между христианами и язычниками[128]. Феофил приказал пронести по городу в карикатурной процессии предметы языческого культа, которые были найдены во время земляных работ при строительстве нового здания церкви. Спровоцированные этим кровопролитные уличные столкновения между двумя религиозными партиями дали епископу законный повод для того, чтобы храм Сераписа – а вместе с ним, вероятно, и многие другие культовые сооружения – был разгромлен разъяренной толпой, а находящиеся в нем культовые изображения уничтожены. Согласно христианским летописцам, деревянный колосс разломился на множество частей, а оставшийся торс был сожжен в городском амфитеатре[129], что послужило началом решительной христианизации египетской столицы. Жестокое линчевание философа-неоплатоника, учительницы Гипатии, христианской толпой в 415 году стало еще одним ярким проявлением религиозной борьбы[130]. Даже если, как показывают последние исследования, она, возможно, стала жертвой политической борьбы за власть, епископская пропаганда все же свидетельствует о решающем идеологическо-религиозном резонансе: Гипатия была заклеймена как ведьма, чья черная магия якобы привела имперского префекта к атеизму.

Не только приверженцы старых культов, но и манихеи, представители богооткровенной религии, зародившейся в Персии, пали жертвой христианских ревнителей истины, становились жертвами унижений, угроз и гонений. Более того, иудеи, от которых христианство уже давно отстранилось, подвергались дискриминации и изгнанию[131]. Однако приоритетной для христиан V века оставалась борьба с языческими храмами и культовыми изображениями. Часто инициативу проявляли местные епископы. В Газе, важном городском центре Палестины, языческое сообщество в IV веке поначалу упорно и успешно сопротивлялось усилиям христианизации. Когда епископ Порфирий вступил в должность в 395 году, христиане, вероятно, составляли только один процент городского населения. Порфирий обратился с ходатайством к императорскому двору в Константинополе и в конце концов добился решения об уничтожении языческой инфраструктуры. Житие епископа подробно описывает разрушение или сожжение в общей сложности восьми храмовых комплексов и уничтожение их культовых изображений, которые также были сожжены или выброшены в отхожие места[132]. Однако монахи и аскеты, готовые прибегнуть к насилию, также были активными борцами с изображениями в сирийской или египетской глубинке. Около 400 года коптский настоятель и пустынник Шенуте Атрипский, глава большого монастыря близ египетского города Панополис, проводил регулярные кампании против языческих культов, храмов и статуй богов, а также против их почитателей. Вместе с воинственными приверженцами он не гнушался насильственными обысками домов окрестных жителей[133]. А в докладе ритора Либания императору Феодосию I о полчищах «черных монахов», которые сделали Сирию небезопасной, говорится, что они нападали на храмы и деревянными балками, камнями и железными инструментами, а часто голыми руками разрушали крыши, крушили стены и опрокидывали алтари и статуи. Жрецы этих святынь под страхом смерти должны были хранить молчание[134].

Сосредоточение антиязыческих мер на разрушении храмов и особенно культовых изображений не было случайным. С точки зрения их приверженцев, это были места обитания богов. С христианской же точки зрения языческие храмы были местами поклонения бесам, как подчеркнуто проповедовал отец церкви Августин: «Если я спрошу язычника: „Где твой Бог?“ – то он покажет пальцем на свои изображения. (…) Я смеюсь над камнем. Я возьму его. Я разбиваю его. Я бросаю его. Я презираю его»[135]. Археологические исследования обнаружили впечатляющие свидетельства неистовства христиан против языческих культовых изображений. Обезглавливание древних культовых статуй или отсечение носов и конечностей указывают на дело рук христианских ниспровергателей идолов, даже если эта атрибуция не всегда ясна. Следы таких действий можно найти в восточной Галлии (в современном Эльзасе), а также в районе египетских храмов Дендеры, к северу от Луксора на Ниле[136]. В Афинах, где за несколько столетий до этого серьезно наказывали за осквернение герм, зарытые в землю неповрежденные статуи позволяют сделать вывод, что последние язычники свои культовые статуи прятали от христиан в укромном месте[137]. В последующие столетия борьба с идолами из-за ее мощного символизма оставалась важным инструментом обращения язычников на периферии теперь уже христианского мира. Миссионеры, такие как благочестивый дьякон Вульфилаик Арденнский, собственноручно рубили маленьких идолов на куски или стаскивали больших идолов с помощью веревок. Они поджигали идолов или топили их в озерах, как ирландские миссионеры Колумбан и Галл около 610 года на Цюрихском и Боденском озерах[138]. Подобные методы можно проследить на примере грубой миссионерской деятельности Бонифация в начале VIII века: в 723 году он срубил топором дуб Юпитера, или Донара, в Гейсмаре (Гессен) и построил из его древесины церковь[139].

Внутренний раскол – ортодоксия и иноверие

Ярость христиан по отношению к последователям древних культов и религий была лишь одной стороной усилий по дискриминации и устранению несогласных. Поиск единой, целостной истины с самого начала вызывал расколы также в самом христианстве. Споры начались уже в раннехристианских общинах, например в разногласиях между «иудеями-христианами» и «христианами из язычников» или в конфликте с гностическими течениями, и продолжились в полемике об отношении к «отступникам» (lapsi) или «предателям» (traditores) во время гонений на христиан, что привело к донатистским спорам III века. Кульминацией стала в поздней Античности борьба за истинную природу Христа, которая породила такие гетеродоксальные течения, как арианство, монофизитство, несторианство и другие. Помимо сложных богословских позиций, которые мы не будем здесь описывать, общей чертой является унижение противоположного лагеря и его лидеров, независимо от того, стоят ли они на позициях большинства или меньшинства. Однако начиная с эпохи Константина большинство имело преимущество в том, что могло мобилизовать средства государственной власти. Можно ли считать притязания на исключительное обладание истиной и яростное обесценивание альтернативных точек зрения разновидностью религиозного фундаментализма, вопрос спорный[140]. Однако тот факт, что христианство установило новое дихотомическое мировоззрение, резко разграничивающее «правильное» и «неправильное», «нас» и «других», кажется неоспоримым. «Как можно предположить, что церковь мучеников и собрания изменников – это одно и то же? – спрашивает автор рассказа о мучениках, отдавших свои жизни во время гонений Диоклетиана в Абиции, Северная Африка, в 304 году. – Они абсолютно враждебны друг другу. Они противостоят друг другу столь же кардинально, сколь свет противостоит тьме, жизнь противостоит смерти, Святой Дух противостоит дьяволу или Христос противостоит антихристу»[141].

Поколения богословов практиковали то, что называют Ars Maledicandi – раннехристианское искусство проклятий в адрес еретиков[142]. Например, высказывания самоуверенного епископа Киприана Карфагенского о своих оппонентах в письме к папе Корнелию, написанном в середине III века, читаются так, как будто речь вряд ли идет о собратьях по вере в Христа. В споре об отношении к тем, кто отпал от христианства во время гонений, Киприан пытался склонить на свою сторону открыто медлящего папу, используя настоящий фейерверк из всевозможных обличений[143]. Карфагенский епископ клеймил своего оппонента Фелицисcима как опасного преступника и про́клятого врага Христа, который присваивал деньги, осквернял девственниц и разрушал браки. Киприан считает его и его последователей осужденными преступниками, заговорщиками, прелюбодеями, безбожниками, короче говоря, «лживыми сынами дьявола». Ввиду такого накопления уничижительных характеристик кажется довольно странным, что одним из главных обвинений Киприана в адрес противной стороны было очернение и клевета на него лично и ортодоксальных представителей церкви. Угрозы и упреки со стороны противников были безошибочным признаком развращенности: «Ибо и язычники, и иудеи угрожают, и еретики, и все те, чьим сердцем и умом овладел дьявол, ежедневно свидетельствуют своим гневным голосом о ядовитой ярости своей». Такие люди подобны убийцам перед Богом. Все это выдает «дух антихриста», который хочет разделить церковь. Однако те, кто произносит ругательства, в первую очередь разрушают свою собственную жизнь, потому что «не те, кто слышит ругательства, а те, кто их произносит, достойны длительного наказания». Ибо несправедливость, которую они причиняют другим, возвращается к самим грешникам.

Конечно, не все заявления были вдохновлены таким святым рвением.

Но противопоставление истинной церкви, с одной стороны, и еретиков-отступников с их ложными взглядами и практиками, с другой, является лейтмотивом, который проходит через всю историю ранней церкви.

Осуждающие эпитеты и сравнения с хищными зверями или волками бесчисленны. Это риторика не только греха, но и преступления и безбожия. «Любимый образ епископа Епифания Саламского (310/320–403) в его «Панарионе» («Аптечке от всех ересей») – змеи и скорпионы, с которыми он сравнивает еретиков»[144]. Пренебрежительный и агрессивный стиль языка раннего христианства отражен в многочисленных названиях, которые защищали собственную позицию («Апология») или были направлены против противоположных позиций (сочинения «Adversus» или «Contra»[145]). Эта речевая модель проходит красной нитью от Нового Завета через полемических богословов, таких как Иреней и Тертуллиан, к отцам церкви Августину и Иерониму, а также уходит в Средние века[146]. Часто она не ограничивалась агрессивным языком: спор между христианскими конфессиями мог перерасти в жестокие погромы, включая убийство епископов и дальнейшее кровопролитие, как в Александрии в конце V – начале VI веков[147].

Поздний римский историк Аммиан Марцеллин сообщает, что император Юлиан, которым он восхищается, вызвал к себе лидеров враждующих христиан, чтобы обратиться к их совести: они должны позволить всем беспрепятственно исповедовать свою религию. Он заботился о единстве своего народа, потому что по опыту знал, «что никакой дикий зверь так не опасен для людей, как большинство христиан в их смертельной ненависти друг к другу» (res gestae 22, 5, 4). Напротив, для дуалистического мировоззрения христиан характерно, что ненависть переплеталась с клеймением других, нехристианских, точек зрения. Сплоченную фалангу неортодоксальных позиций можно найти как в полемических писаниях, так и в нормативных текстах[148]. Эти «другие», достойные осуждения, включали не только язычников и иудеев, но и – даже, возможно, прежде всего – отклонившихся от нормы в своих собственных рядах еретиков. Все они, так сказать, стояли на службе обеспечения ортодоксальных христиан их собственной идентичностью посредством демаркации[149]. «Еретики, евреи и язычники образуют единство против единства», как выразился Августин[150]. Таким образом, отец церкви зафиксировал «геометрию ненависти», которая впоследствии найдет отражение в римском законодательстве Юстиниана[151].

Эта фиксация включала в себя оттачивание понятий, чтобы сделать формы девиации терминологически однозначными. «Ересь» стала ведущим термином для стигматизации отклоняющегося религиозного поведения[152]. На раннем этапе этот термин имел значение «выбор» или «решение», из которого развилось первоначально нейтральное его использование в значении «учение» или «секта». Но даже в раннем христианстве этот термин быстро приобрел негативный оттенок, а в течение II века закрепилось его двойное значение – «ложное учение» и «отделение от церкви». Еретик упорно настаивает на своем мнении, противоречащем ортодоксальному. Для него характерно интеллектуальное высокомерие, а также моральная развращенность.

Позднее, с принятием закона Юстиниана, добавилось политическое измерение, поскольку император дал определение ортодоксальности, и ересь, таким образом, приобрела характер преступления против светских властей. «Апостасия», с другой стороны, еще один часто используемый термин, подразумевал полное отступничество от христианской веры[153]. Оба термина часто и в разных местах появляются в Кодексе Феодосия 436 года (например, Cod. Theod. 16, 5; 7). Это относится и к третьему термину, используемому для обозначения религиозных отклонений, – «святотатство». Еще в дохристианские времена он употреблялся для описания преступлений против мест и предметов, которые пользовались религиозным почитанием. В христианском контексте это слово относится прежде всего к церковным кражам, но также и к осквернению церковных зданий посредством надругательства, например кровопролития[154]. Еще одно бросающееся в глаза обвинение христианских полемистов против своих языческих оппонентов, а именно – обвинение в идолопоклонстве, интерпретируется по-разному: собственно поклонение идолам («идолатрия») – лишь одна из граней этого. То же самое относится к таким терминам, как «враждебность к Богу» или «нечестие»[155]. Термин «богохульство» гораздо реже встречается в традиционном арсенале христианской боевой лексики. Все изменилось в VI веке.

Юстиниан и рождение преступления

История богохульства как уголовного преступления начинается в христианском мире с императора Юстиниана. Его новелла 77 запрещает кощунство против природы и хулу на Бога (blasphemare in Deum)[156]. Это правовое положение носило новаторский характер и имело далеко идущие последствия. Его снова и снова цитировали в Средние века и в период раннего Нового времени. С другой стороны, непосредственно во временном контексте поздней Античности такое правовое положение предстает скорее как исключение, столь же своеобразное и уникальное, как и сам император, чье долгое 38-летнее правление теперь рассматривается как отдельная эпоха[157]. На короткий период времени внешние границы Римской империи вновь расширились в истинно имперской манере, а внутри происходила интенсивная консолидация власти. Это соответствовало самовосприятию императора, которое было выражено во вступлении к новелле 77. В нем Юстиниан провозгласил, что все его усилия направлены на то, чтобы побудить вверенных ему Богом подданных вести нравственную, добрую жизнь и таким образом обрести Божью благодать. Бог желает не погибели, а обращения грешников и прощает их. В начале текста закона подчеркиваются императорская забота и призыв к Божьей милости. Конец текста, однако, отмечен властной суровостью, ведь упорным грешникам грозит высшая мера наказания, говоря простым языком – смертная казнь.

Юстиниан – порядок через исключение инакомыслия

Всесторонняя забота и самый тщательный контроль были действительно решающими краеугольными камнями правления Юстиниана в десятилетия между 527 и 562 годами[158]. До сих пор актуальна его монументальная систематизация и кодификация римского права, которую он претворил в жизнь в течение нескольких лет, между 529 и 534 годами. Она вошла в историю как Кодекс Юстиниана и впоследствии была дополнена другими правовыми актами. Император черпал силы для такой политики из осознания того, что его правление установлено непосредственно Богом[159].

Юстиниан занимался религиозной политикой более интенсивно, чем любой правитель до него. В начале своего правления в 527 году он издал суровый эдикт против еретиков. Если вначале император занимал более мягкую позицию по отношению к монофизитам, самому важному еретическому движению в империи, то против язычников и иудеев в первые годы своего самодержавного правления он с самого начала принял жесткие меры. Самой впечатляющей мерой против языческих философов и астрологов стало закрытие Академии в Афинах. Причина, указанная летописцем, заключалась в том, что в Константинополе были обнаружены языческие оракулы, испольующие гадание по игральным костям, «вовлеченные в ужасные богохульства». Преступников с отрубленными руками везли по городу на верблюдах в позорной процессии. «Происходившее, – сообщает один современный комментатор, – многим показалось проявлением террора. На самом деле речь шла о чем-то более существенном, чем большинство предыдущих антиязыческих законов римского мира: культы не только должны были быть искоренены, но и люди должны были стать другими, их убеждения должны были измениться. Появился тотальный подход к религиозной политике»[160]. Этот тотальный подход к укреплению дисциплины со стороны властей включал в себя и сексуальную политику; гомосексуалисты подвергались все большим преследованиям. То, что в языческом мире Античности считалось социально легитимным при определенных условиях, теперь, в христианском контексте, понималось как вызов мироустройству. Юстиниан ввел специальные наказания против виновных епископов. Так, один из них был кастрирован и выставлен на обозрение на помосте (возможно, обнаженным), в то время как глашатай кричал: «Вы епископы, не оскверняйте священные одеяния!» Историк Прокопий Кесарийский, враждебно относившийся к императору, заметил, что антигомосексуальное законодательство было для императора испытанным средством устранения нежелательных противников[161].

Правление Юстиниана всегда рассматривалось как двуликий Янус: первое десятилетие успеха контрастирует с последующим периодом кризиса. Здесь 536 год знаменует собой глубокий перелом. Прокопий впоследствии ярко описал симптомы кризиса: «Солнце, лишенное сияния, в течение всего года светило лишь как луна и производило впечатление почти полного затмения. (…) Но с тех пор, как явилось знамение, не прекращались ни война, ни мор, ни всякое другое зло, несущее смерть людям»[162]. Это поразительное природное явление могло быть вызвано извержением вулкана или падением метеорита и привело к резкому похолоданию в Северном полушарии, к «малому ледниковому периоду» поздней Античности[163]. За холодами последовали неурожаи и голод, а также – чему в немалой степени способствовало снижение иммунитета – ужасная эпидемия чумы. Она достигла столицы – Константинополя – в 542 году и унесла бесчисленное количество жизней. Современники воспринимали ее не столько как природное явление, сколько как несомненный знак Божьего гнева. В связи с этим современные историки видят во многих законодательных актах не только последовательную идеологию правления, но и гибкую реакцию императора на пережитую катастрофу, реакцию, которая балансировала между религиозным фундаментализмом и хладнокровно расчетливой политикой поиска козла отпущения.

Новелла 77

Согласно правдоподобной линии интерпретации, новелла 77 Юстиниана может считаться ярким примером такого управления в условиях катастрофы[164]. Это один из немногих юридических текстов императора, которые прямо указывают на кризисные явления того времени, заявляя, что «голод, землетрясение и чума» являются результатом инкриминируемых прегрешений. Этот вывод и другие указания свидетельствуют о том, что новеллу следует интерпретировать как прямую реакцию не только на ослабление света солнца, климатическую катастрофу и неурожай, но и на распространение чумы в Константинополе. Поэтому ее можно отнести не к 538 году, как считалось до сих пор, а к 542. Здесь Юстиниан связывает греховное поведение отдельных людей с «праведным гневом» Бога, который может привести к гибели целые города вместе с их жителями. В этом отношении речь идет не только о спасении душ преступников, о чем также говорится в тексте, но и о физическом существовании всех подданных, которое правитель стремится обеспечить своими угрозами наказания грешников.

В чем конкретно состояло прегрешение? Прежде всего, речь идет о богохульстве, которое здесь четко определено – впервые в юридическом тексте. В дополнение к общим фразам, таким как «нечестивые действия» (impios actos, или asebeĩs práxeis – по-гречески), заимствованное из греческого языка слово для обозначения хулы (blasphema verba[165]) теперь несколько раз появляется в латинском тексте, иногда с пояснительным дополнением blasphemiam in deum[166]. Слово blasphemia еще не является техническим термином для богохульства, как ясно показывает другой отрывок текста: если хула против людей (contra homines factae blasphemiae) не остается безнаказанной, то насколько более достоин наказания тот, кто богохульствует (qui ipsum deum blasphemat)[167]. Однако текст не ограничивается общими ссылками на богохульные слова, но конкретизирует, приводя в качестве примера клятву Богом или – еще точнее – волосами и головой Бога. Богохульным клятвам предстояло еще сделать большую карьеру в средневековом законодательстве (см. главу 8).

Однако для новеллы 77 по-прежнему характерно, что богохульство сопоставляется с другим моральным преступлением без дополнительных объяснений. Потому что вместе с богохульниками названы и те люди, которые чрез дьявольское обольщение ввергаются в самый тяжкий разврат и делают вещи, противные их природе. Это преступление против природы означает не что иное, как однополую сексуальность, которая уже была криминализирована в других законах Юстиниана. Средневековый юрист Аккурсий, который в XIII веке составил влиятельную глоссу по римскому праву, в качестве пояснения для своих читателей использовал термин sodomiticis, «содомиты». В его время он употреблялся для описания всех форм незаконной, т. е. не направленной на деторождение, сексуальности[168]. Этот термин показателен не в последнюю очередь потому, что он вызывает в памяти классическое место наказания целого городского сообщества в результате божественного гнева за грехи его членов: в Быт. 19: 24 Бог повелевает уничтожить небесным огнем Содом и Гоморру, рассматриваемые в Библии как рассадники беззакония. Этот божественный гнев и его опасность для гражданского общества, очевидно, также образуют общий знаменатель богохульства и содомии, поэтому они и были объединены в одну новеллу.

Из текста также становится ясно, какую именно христианскую общину имел в виду император в своей новелле: константинопольскую. Ведь его указание прямо адресовано префекту столицы: он должен арестовать всех, кто упорствует в своих преступлениях после принятия закона, и подвергнуть их высшей мере наказания, то есть казнить, чтобы их преступления не нанесли ущерба городу и всему сообществу[169]. В целом новелла 77 одновременно отражает как общее понимание своего правления императором, который, согласно его собственному представлению о себе, был поставлен Богом, так и его способность реагировать на конкретные кризисы и катастрофы. Особенно официальные преступления, такие как богохульство и содомия, годились для политики, оперирующей символами. Юстиниан знал и практиковал здесь «механизм перенаправления недоброжелательности и критики, адресованных ему самому, в сторону меньшинств» и ловко сочетал это с публичной демонстрацией собственной набожности[170].

Богохульство – раннехристианская традиция

Понятие богохульства в новелле 77 никоим образом не возникло из ничего[171]. Новый Завет уже предоставляет нам множество указаний: например, богохульство стоит в списке пороков (Мк. 7: 22), точно так же как безбожник Савл характеризуется как «хулитель» до своего превращения в Павла (1Тим. 1: 13). В Евангелии от Матфея мы находим неясный, служащий частым объектом интерпретаций отрывок о непростительности хулы на Святого Духа (Мф. 12: 31 сл.)[172]. И для автора Апокалипсиса полемика против богохульства играла важную роль (Откр. 13: 1, 5, 6; 17: 3). Так, многоголовый зверь, выходящий из моря, носит на своих головах богохульные имена и произносит хулу на Бога – возможно, это указывает на культ римских императоров[173].

В самых разнообразных контекстах меж- и внутрирелигиозного унижения в древности, как уже ясно, богохульство или обвинения в богохульстве были в порядке вещей.

Христиане, согласно языческому апологету Цельсу, хулили языческих богов, чтобы доказать их бессилие[174].

Тертуллиан, со своей стороны, включил богохульство в число семи языческих главных пороков, наряду с идолопоклонством, человекоубийством, прелюбодеянием, развратом, лжесвидетельством и обманом (Против Маркиона IV, 9, 6). Евреи и христиане также порой обвиняли друг друга в богохульстве. Представляется вполне логичным, что ортодоксы осуждали предполагаемые лжеучения – гностицизм, маркионитство или арианство – как богохульство. Но богохульство было частым явлением не только между конфессиями, но также и особенно внутри собственного вероучения: «Снова и снова учителя и богословы ранней церкви жалуются, что христиане, часто побуждаемые личными несчастьями, позволили себе увлечься богохульством. (…) Ориген говорит о христианах, которые делают богохульство своей повседневной привычкой»[175].

Даже епископ по имени Василид, как сообщает Киприан Карфагенский (Письмо 67: 6), на одре болезни был виновен в этом преступлении. После соответствующего признания вины он добровольно ушел со своего поста. Такие люди вполне могут быть допущены к покаянию, если они испытывают соответствующие угрызения совести. Удивительная мягкость проповедника Киприана отнюдь не была нетипичной для амбивалентного отношения к феномену внутрихристианского богохульства и в этом отношении предопределила будущее. Отец церкви Иероним позже в комментарии к Ефесянам 4: 31 различал тех богохульников, которые в гневе не могли обуздать своего языка, и тех, кто умышленно, как бы хладнокровно, клеветал на Бога или на учение церкви[176]. До Юстиниана санкции против богохульников рассматривались лишь изредка[177]. Согласно папе Геласию I, публичное богохульство карается отлучением от церкви. Около 400 года нашей эры красноречивый Иоанн Златоуст предложил другую, более открытую форму реакции: «Если ты услышишь, что кто-нибудь на распутье или на площади хулит Бога, подойди, сделай ему внушение. И если нужно будет ударить его, не отказывайся, ударь его по лицу, сокруши уста, освяти руку твою ударом; и если обвинят тебя, повлекут в суд, иди. И если судья перед судилищем потребует ответа, смело скажи, что он похулил Царя Ангелов, ибо если следует наказывать хулящих земного царя, то гораздо больше оскорбляющих Того (Царя)»[178]. Несмотря на все это, терминология оставалась расплывчатой. Maledicere (в прямом значении «проклинать») также использовалось в соответствии с библейским употреблением, когда имелось в виду плохое высказывание или оскорбление Бога в целом. Лишь постепенно укрепилось понимание богохульства как mala verba de deo dicere, как выразился Августин[179]. Однако это не обязательно должны быть слова, которыми человек оскорбляет Бога, пояснил епископ Гиппонский в другом месте. Как человек прославляет Бога, совершая добрые дела, так и Бог хулится злыми делами[180].

В целом в поздней Античности существовало множество отправных точек для формирования понятия о том преступлении, которое Юстиниан впервые четко определил именно как преступление сообразно принятой им правовой норме. Однако должно было пройти несколько столетий, прежде чем это стало главной темой христианского богословия и официальной политики. Немногочисленные правовые нормы раннего Средневековья по этому вопросу можно пересчитать по пальцам одной руки, и они довольно расплывчаты по содержанию[181]. Исключением в начале XI века является правовая норма, направленная против клятвы волосами или головой Бога в «Corrector Burchardi», важном сборнике канонического права; оттуда оно вошло в каноническое право (Decretum Gratiani, ок. 1140 г.). Возможно, составитель «Корректора» Бурхард из Вормса просто скопировал ее из новеллы 77 Юстиниана. Только после того, как около 1200 года возникло понятие греха языка, законодательство о богохульстве также решительным образом возродилось. Однако вопрос богохульства существовал ранее и оставался в эту эпоху важным для отношений между христианами и иудеями.

Спор между детьми Авраама

Евреи – богохульный народ?

История утвердившегося христианства характеризуется не только внутренними конфликтами по поводу правильной веры и правильного поведения, но и спорами с другими вероисповеданиями. Прежде всего, решающим был конфликтный треугольник авраамических религий: общей отличительной чертой этих трех религий, каждая из которых восходит к библейскому праотцу Аврааму, является их монотеизм. Это связующее их монотеистическое притязание на истину одновременно разделяет три вероисповедания, но оно же и оправдывает ожесточенное противостояние, которое не в последнюю очередь выражалось в богохульстве или обвинениях в богохульстве. Это в большей степени относится к иудейской религии, чем к исламу. Христианские обвинения в богохульстве против отдельных евреев или против всего еврейского народа проходят красной нитью через историю Запада. Ведь обвинение в богохульстве было тесно связано уже с основополагающими для христианства повествованиями.

Иисус – богохульник?

В центре конфликта между христианами и евреями находится личность Иисуса Христа и его заявление о том, что он Мессия, обещанный ветхозаветными пророками. Согласно Евангелию от Иоанна (10: 31–33), иудеи угрожали побить его камнями за то, что он, человек, сам себя провозгласил Богом. И позже в рассказе о страстях центральным моментом является обвинение Иисуса как богохульника, высказанное первосвященником Каиафой (Мф. 26: 65 сл.; сходно с Мк. 14: 63 сл.)[182]. Когда, после некоторого колебания, он наконец провозгласил себя Мессией – сдержанно, по формулировке Матфея (Мф. 26: 64: «Ты так говоришь»), более вызывающе, по формулировке Марка (Мк. 14: 62: «Это Я»), – Каиафа немедленно реагирует ритуальным выражением скорби и ужаса: первосвященник рвет на себе одежды и применяет к высказыванию Иисуса тот самый глагол, который иногда использовался в Ветхом Завете для характеристики неправильного употребления божественного имени. «Богохульствует! Он хулил Бога! – воскликнул Каиафа. – Зачем нам больше свидетелей? Вот, теперь ты слышал богохульство. Как вы думаете?» Он тут же получает желаемый ответ от окружающих: «Он виновен в смерти».

За установлением факта богохульства, по Моисееву закону, непосредственно должен был следовать смертный приговор. Однако история не продолжается так, как можно было бы ожидать, исходя из этого основания: нет коллективного побивания камнями со стороны еврейской общины. Вместо этого фактический суд осуществляет Понтий Пилат как представитель римской оккупационной власти. Это ни в коем случае не единственная причина серьезных сомнений в реальности судебного процесса над Иисусом[183]. Однако совершенно независимо от своего фактического содержания новозаветная история обрела весьма реальную формирующую силу для иудейско-христианских отношений, которую вряд ли можно переоценить. Вся история страстей обретает значимость в силу этого ключевого момента: Христос, мнимый богохульник, становится объектом длинной серии постыдных унижений.

Они начинаются сразу же после обвинения в богохульстве: сами священники, по евангельским сведениям, плевали Иисусу в лицо, даже били его кулаками, а затем с презрением требовали, чтобы он пророчествовал о тех, кто его ударил (Мф. 26: 67 сл.; Мк. 14: 65 сл.). Унижения продолжаются на протяжении всей истории страстей: выведение Иисуса перед лицо иудейской толпы (Ecce Homo), бичевание и увенчание тернием, которые совершают римские воины, мучительное восхождение к месту казни с тяжелым крестом на плечах, наконец, необычайно жестокое распятие – все эти сцены принадлежали, особенно начиная с позднего Средневековья, к центральным фиксированным темам христианского благочестия в тексте и изображениях.

Евангелия прямо не используют семантику богохульства для этих форм глумления над Мессией в словах («Царь Иудейский»), жестах и насильственных поступках – ведь в центре внимания должен находиться страдающий человек Иисус Христос[184].

Тем более очевиден гротескный переворот справедливого порядка: Сын Божий ложно оклеветан как богохульник и сам подвергается грубейшему унижению со стороны святотатцев.

Мессия не только не признается таковым со стороны действительно избранного народа, но подвергается унижениям, а в конце концов – насильственной смерти. Конечно, исполнителями преступления изначально были римские воины, но в более глубоком смысле виновниками можно было считать еврейский народ, проклявший Христа в ответ на вопрос римского наместника: «Да будет кровь Его на нас и на детях наших!»

Как мы видим на примере участи дьякона Стефана или апостола Павла (см. главу 3), последователи Иисуса также подвергались угрозе гонений во времена раннего христианства, согласно рассказам Нового Завета, которые, однако, были написаны гораздо позже. То, что началось как внутриеврейский спор, быстро переросло в конфликт между двумя противоборствующими системами убеждений. С развитием новых религиозных идентичностей, как христианства, так и раввинистического иудаизма после разрушения Храма, усилились взаимные нарративы унижения, с помощью которых нужно было защищать собственную монополию на истину от религиозных конкурентов. Однако политический баланс сил и большинства быстро создал драматическую асимметрию между христианством, господствовавшим на бывшей территории Римской империи, и разрозненными и политически бессильными иудеями. В этой ситуации антиеврейские нарративы, направленные на размежевание и исключение, стали доминировать; они узаконили дискриминацию и маргинализацию еврейских общин вплоть до физического уничтожения. Менее известно, но вряд ли удивительно, что иудейская сторона также участвовала в полемических дискуссиях со своими оппонентами.

Иудейские контраргументы

Следы иудейской полемики и пародий можно проследить как минимум с середины II века нашей эры[185]. В эту эпоху Иустин Мученик обвинял своего собеседника Трифона в том, что иудейские посланники по всему миру выступали против якобы нечестивой и злобной секты, созданной Иисусом Галилеянином. Этот обольститель, говорили они, был распят, но его тело было похищено учениками ночью; впоследствии они заставили людей поверить, что он воскрес из мертвых (Иустин, Диалог с Трифоном Иудеем, 108: 2). После нескольких веков, в течение которых подобные следы иудейской полемики передавались только через христианские источники и поэтому были сомнительны, «первое зафиксированное свидетельство подлинной полемики против Иисуса обнаруживается в Вавилонском Талмуде, окончательная редакция которого датируется концом VI или началом VII века нашей эры»[186].

В отличие от иудеев христианской Палестины, их единоверцы могли более свободно развиваться при персидско-сасанидской власти, и поэтому ученые раввины могли более четко сформулировать свои контраргументы христианскому завету. Согласно этим текстам, Иисус был незаконнорожденным ребенком (mamser) Мириам, который в конце концов был приговорен к смерти за колдовство, идолопоклонство, т. е. богохульство, и побит камнями в соответствии с иудейским законом. Питер Шефер показал, насколько сильно эти истории функционируют, с одной стороны, как контрнарративы христианским текстам, над которыми они иронизируют и которые пародируют, но, с другой стороны, довольно самоуверенно и оскорбительно представляют свою собственную версию: «Мы, иудеи, – утверждают авторы Талмуда, – привели Иисуса на суд и осудили его за то, кем он был: богохульником, который утверждал, что он Бог, и, согласно нашему иудейскому закону, заслуживал за это смертной казни»[187]. В одном из отрывков Талмуда также приводится информация о наказании Иисуса в аду – он был осужден вечно сидеть в кипящих экскрементах[188].

По крайней мере начиная с X века последовательное жизнеописание Иисуса с иудейской точки зрения можно найти в виде иудейского сборника «Толедот Йешу»; однако его корни уходят в еще более ранний период, возможно, в Вавилонию VI века[189]. «Толедот Йешу» мигрировал с Востока на Запад, где мы имеем как еврейские, так и латинские текстовые средневековые свидетельства, которые были еще более приукрашены по сравнению с первоначальной версией. Теперь это настоящие «антиевангелия» на христианские истории, полные пародийных элементов, от зачатия Иисуса как бастарда менструирующей женщины до его магических чудес с использованием украденного имени Бога и заканчивая казнью на капустной кочерыжке и мошеннического сокрытия тела для симулирования воскрешения. Помимо Талмуда и «Толедот Йешу», в Западной Европе появился богатый арсенал иудейской полемики различных жанров, иногда в виде выдержанного, научного диалога между христианином и иудеем, иногда в виде критического комментария к Библии или насмешливого сарказма над отступничеством христианства. Около 1170 года Иаков бен Рубен упрекал христианского монаха за его веру в воплощение Бога[190]. Это учение показалось Иакову, как и многим другим еврейским ученым, кощунственным в свете традиционного взгляда на бестелесность и бесконечность Бога. В их глазах оно указывало на то, что христианство – в отличие от ислама – не является истинно монотеистической религией.

Иудейская полемика против традиции Нового Завета проливает интересный свет на еврейско-христианские отношения в Средние века. В 1320 году еврейский философ Исаак Пулгар даже написал своему бывшему другу, новообращенному Абнеру из Бургоса (христианское имя – Альфонс из Вальядолида), язвительное «Богохульное письмо» («Иггерет ха-Харифот»). В нем он жаловался, следуя Притчам 1: 22, что невежды среди людей всегда будут насмехаться и оскорблять просвещенных[191]. Как мы видели, эта самостилизация не вполне соответствует действительности. Несмотря на растущее давление преследований со стороны большинства христианского общества или именно из-за такого давления представители еврейского населения защищались насмешками и издевками над тем, что они считали легендами и несообразностями христианской веры. В Арагоне XIV века, как мы знаем из ранних актов инквизиции, «Толедот Йешу» был инструментом в руках членов иудейской общины, которые хотели убедить своих отступников, обратившихся в христианство, вернуться на правильный путь. Однако в руках новообращенных евреев знание этой контрпропаганды могло стать опасным оружием для мести иудеям и доносов на них в инквизицию[192]. Конечно, иудейские ответные и язвительные сочинения давали христианским авторам повод и оправдание встречному очернению иудеев. Но христианские наветы вполне обходились без особых поводов, часто даже – после многочисленных изгнаний евреев из европейских стран в позднее Средневековье и раннее Новое время – вообще без присутствия евреев.

Богохульные иудеи – богохульный Талмуд

Долгая история христианского антииудаизма таит в себе богатый арсенал уничижительных стереотипов, которые оказались чрезвычайно долговечными[193]. Некоторые из них прочно утвердились со времен Античности, но в Средние века их разнообразие и суровость значительно возросли. Осквернение гостии, ритуальные убийства, отравление колодцев – вот лишь некоторые из христианских обвинений, которые должны были служить идеологическим оправданием погромов. Напротив, обвинение в богохульстве выглядит куда менее впечатляющим. Однако и в этом обвинении можно увидеть некий основной мотив – более или менее органично связанный с другими антиеврейскими стереотипами, он также связывал их друг с другом и придавал им правдоподобие. Многие богословы начинали с истории о страстях и, подобно Лудольфу Саксонскому в известном жизнеописании Иисуса, разоблачали отвращение Каиафы к словам Господа как чистое лицемерие: «О, глава недостойных и несчастных, – обращается он к первосвященнику, – Христос не богохульствовал, но говорил истину. А вы богохульствовали, принимая Сына Божия за простого человека. И ваше богохульство повергло вас в гибель»[194]. Пауль Ванн, ректор Венского университета, в своей пылкой проповеди 1460 года обратился ко всему религиозному сообществу: «О вы, ослепленные иудеи! Вы называете истину, которую просили услышать, кощунством! Так как вы сами порочны и нечестивы, то и суд ваш порочный и нечестивый»[195].

С древности обвинение в богохульстве надежно заняло свое место в арсенале антииудейских стигм, даже вне связи с историей страстей. Уже в 400 году нашей эры Иоанн Златоуст, из «золотых уст» которого изливались бесчисленные антииудейские ругательства, характеризовал иудеев не только как убийц Бога и безбожников, но и как богохульников[196]. Подобные антииудейские голоса и настроения усилились в XI веке после Первого крестового похода, который привел к большей религиозной поляризации и первым крупным еврейским погромам[197]. В 1146 году клюнийский аббат Петр Достопочтенный, известный ненавистник иудеев, предложил французскому королю Людовику VII использовать их для финансирования Второго крестового похода. В конце концов, нельзя было воевать против врагов Бога вдалеке и оставлять в своей стране безнаказанными иудеев, хуливших христианство. С сарацинами христиан объединяла вера в рождение Иисуса от девы, в то время как иудеи хулили девственное рождение и таинство спасения[198]. В трактате Петра «Adversus Iudeorum»[199], завершенном чуть позже, обвинение в богохульстве стало разменной монетой[200]. Здесь впервые Талмуд, используемый как собирательный термин для обозначения тогдашней еврейской ученой литературы, стал центральной мишенью антииудейской полемики – и это без прямых ссылок на еврейские труды, а исключительно на основании нескольких отрывков, переданных христианами[201]. Согласно тезису Петра Достопочтенного, иудеи заменили старый закон пророков своими новыми богохульными, святотатственными, нелепыми и ложными «дьявольскими книгами»[202]. Этим тезисом Петр Достопочтенный открыл новый этап антииудейской полемики. В XIII веке в этом вопросе произошел перелом, который во многом был стимулирован расширением обсуждения грехов языка, также и в других контекстах (см. главу 7).

Новообращенный еврей Николай Донин инициировал осуждение иудейских писаний. В 1239 году он пожаловался папе Григорию IX, что иудеи больше не придерживаются Моисеева закона, закрепленного в Библии, но вместо этого придают высшую юридическую силу другой традиции, передаваемой из уст в уста, которая содержит многочисленные злоупотребления и постыдные действия. В июне 1240 года эти обвинения обсуждались на публичном диспуте между христианскими обвинителями и ведущими иудейскими раввинами[203]. В этом контексте обвинение в богохульстве было вдвойне значимым: согласно Донину, Талмуд не только хулил христианство в лице Иисуса Христа и его матери Марии. Более того, многочисленные постыдные утверждения и истории в Талмуде были направлены против самого всемогущего Бога и тем самым нарушали хорошо понятную иудейскую традицию. Здесь христианская сторона стала интерпретатором другой религии![204] Обвинения были решительно отвергнуты иудейскими раввинами, но, несмотря на это, были включены в окончательный приговор, вынесенный в мае 1248 года. По словам судей, «книги под названием „Талмуд“» содержат «бесчисленные ошибки, злоупотребления, богохульства и безобразия…»; их нельзя терпеть, «не оскорбляя христианскую веру»[205].

Во исполнение этого приговора еврейские писания во многих странах были конфискованы, и уже в 1242 году первые из них публично сожжены. Уже через десять лет после Парижского диспута 1240 года схоластик Александр Гэльский в своей «Сумме» говорил о богохульном характере иудеев и их книг как о само собой разумеющемся факте[206]. С тех пор обвинение в богохульстве висело над головами еврейских ученых как дамоклов меч. Христианская инквизиция также начала бороться с иудеями и их писаниями. Последние вызвали недовольство доминиканского инквизитора Бернара Ги (умер в 1331 году), поскольку-де содержали недопустимые хулы на Христа и христианскую веру[207]. Ги обратил внимание прежде всего на те иудейские молитвы, которые восхваляли Бога «за то, что не создал меня христианином или язычником», а также на те, которые проклинали христианскую религию и ее последователей и обвиняли их в идолопоклонстве. Иудейские тексты описывают Христа как незаконнорожденного сына блудницы, а Марию – как вспыльчивую и распущенную женщину. Другие писания осуждали Иисуса за то, что он был пойман на большей ошибке, чем Мухаммед; он вверг значительную часть мира в заблуждение, поставив под сомнение исключительность Бога и разрушив данный Богом закон. На этом фоне возможное впадение христиан в иудейскую веру должно было выглядеть особенно предосудительно, как своего рода акт богохульства[208].

В полемике против Талмуда на тему богохульства Римская церковь сконструировала новый еретический иудаизм и противопоставила его якобы ортодоксальному, «старому» иудейскому вероисповеданию, узаконенному Ветхим Заветом. Папа как представитель Христа на земле претендовал на юрисдикцию над этими новыми, неортодоксальными течениями среди иудеев, чтобы хотя бы вернуть их на правильный ветхозаветный путь, а еще лучше, конечно, – обратить их в христианство[209]. При этом стереотип о богохульных иудеях стал распространяться не только в папских указах и богословской литературе. Он также популяризировался в часто переписываемых пособиях для диспутов и выдержках из Талмуда, иногда переводимых с латыни на простонародные языки. Эти сочинения сохранились под одинаковыми названиями («Pharetra fidei contra Iudeos» или «Errores Judeorum»[210]), но различались по содержанию. Их объединяло обвинение иудеев в ереси и богохульстве[211]. Это послужило причиной широкомасштабных кампаний против еврейской литературы, которую южноевропейские инквизиторы стремились выследить и уничтожить. Таким образом, в эпоху позднего Средневековья и раннего Нового времени Талмуд стал «самой сжигаемой книгой в истории»[212].

Примеры антииудейской проповеди

Ключевым средством антииудейской пропаганды в позднем Средневековье, несомненно, была проповедь. В частности, во враждебности к иудеям трудно было превзойти членов нищенствующих орденов. Их проповеди были приправлены примерами безбожных и нечестивых поступков иудеев, их чудесного обращения и наказания.

Типичной была история об одноглазом рыцаре, который дал пощечину еврею за то, что тот издевался над Пресвятой Богородицей. После этого потерпевший обратился в суд, чтобы добиться справедливости. Но когда он должен был искать рыцаря среди большой толпы прихожан, то уже не cмог его опознать – Мария вылечила воину глаз в благодарность за оказанную честь. Конечно, рыцарь все же показал себя. Все тогда восхваляли Марию, и вместо возмещения ущерба было принято постановление, что каждый год в день памяти о чуде епископ от имени всех прихожан должен давать пощечину еврею.

Такие истории, несомненно, служили не в последнюю очередь для оправдания таких антииудейских притеснений, которые иногда действительно практиковались[213].

Появились многочисленные и разнообразные сообщения о глумлении и надругательстве над христианскими изображениями, которые затем регулярно начинали кровоточить, или же с ними начинали происходить другие чудеса. Затем евреев либо наказывали, либо – пристыженных и направленных на путь истины – обращали в христианство[214]. В конце XIII века подобные истории сконцентрировались в стереотип иудейского святотатства над гостией, предполагавший, что иудеи хотели еще раз истязать и распять Христа, реально присутствовавшего в гостии. Впервые прозвучавшее в Париже в 1290 году обвинение в осквернении гостии нашло отклик прежде всего в империи. Это была отправная точка для волны погромов так называемого короля Ринтфляйша, которая прокатилась по всей Франконии в 1298 году и в ходе которой были убиты тысячи местных жителей – евреев[215]. Два других стереотипа решительно подготовили почву для дискриминации, изгнания и уничтожения еврейских общин в позднем Средневековье: легенда о еврейском ритуальном убийстве и миф об отравлении колодцев евреями[216]. Однако эти три конспирологических нарратива никогда не были бесспорными; они неоднократно оспаривались высшими церковными и светскими властями. Напротив, обвинение в богохульстве было общепринятым. В то же время его можно было использовать для освежения фантазий о ритуальном убийстве и осквернении гостии, поскольку обвинения относились к одному и тому же (предполагаемому) иудейскому образу действий и вращались вокруг одной и той же фиксированной точки, а именно – мученического тела Сына Божьего.

Будучи богохульниками, иудеи не хотели признавать исторического Мессию и предали Его смерти, поэтому и терзают Его, вместе с Его матерью и святыми, своими бесчинствами даже в наши дни. Будучи осквернителями гостии, иудеи снова истязают тело Господа, присутствующее в Евхаристии. А ритуальное убийство невинного христианского ребенка, согласно извращенной логике врага, должно было стать результатом извращенного удовольствия от повторной инсценировки пыток и убийства Мессии. Обвинение в ритуальном убийстве против евреев Тренто в 1475 году было использовано в пропагандистских целях по всей Европе, а культ чудотворных мощей мальчика Симона, предполагаемой жертвы, был распространен вопреки первоначальному сопротивлению Римской курии[217].

То, как словесные оскорбления и физическое насилие могут идти рука об руку, было описано гораздо раньше в сенсационных антииудейских сообщениях доминиканского настоятеля Рудольфа фон Шлеттштадта. Во время ночного проникновения в церковь Вайкерсхайма евреи «с большим удовольствием» разбрасывали просфоры, оскорбляли их и всячески издевались над ними, протыкая ножами. Более того, они во весь голос распевали слова Господа на кресте: «Боже Мой, для чего Ты Меня оставил?» (Мф. 27: 46)[218]. Таким образом, это святотатство над гостиями также было богохульным. Сообщения об опозоренных и оскорбленных изображениях Девы Марии тоже не были редкостью в христианской традиции[219]. В начале XVI века был широко распространен памфлет с соответствующим описанием: в цистерцианском аббатстве Камброн близ Монса (Геннегау) пять иудеев долгое время развлекались тем, что оскорбляли и физически нападали на образ Христа. Явно по образцу сцен страстей, иудеи, согласно этому рассказу, оскорбляли и проклинали «бесплодную, проклятую женщину», которая родила «неверного мужчину» (имеется в виду ложный Мессия) и от которой исходило все зло. Они плевали на изображение, обнажали перед ним свою заднюю часть и совершали другие глумливые жесты. На обложке памфлета нападающие иудеи замахиваются на Богоматерь и Младенца копьем и топором; один из них демонстративно вытягивает большой палец между указательным и средним пальцами в сторону этих двоих, делая инвективный жест так называемой фиги.

В глазах набожных христиан те, кто безудержно нападал на христианство и его святых, не заслуживали пощады. Таким образом, иудеи не только изображались на словах и картинках как последователи дьявола, но и унижались до неприличия. С XIII века мотив «еврейской свиноматки» появился в Центральной Европе, первоначально исключительно на стенах церквей и монастырей. Там евреи изображены сосущими соски свиньи, в то время как обычно еще один мужчина-еврей возится с задней частью свиноматки. Самый известный пример такого рода изображения сегодня находится на внешней стене хора городской церкви Виттенберга и датируется концом XIII или началом XIV века. В последней четверти XV века башня над часто посещаемым мостом во Франкфурте-на-Майне также была украшена изображением «еврейской свиноматки» в сочетании с изображением Симона Тридентского – предполагаемой жертвы ритуального убийства[220]. Происхождение и точная интерпретация «еврейской свиноматки» до конца не выяснены, но вряд ли нужны какие-то более глубокие знания, чтобы расшифровать срамной характер изображения, показывающего евреев в непристойных позах с нечистым животным. В христианской традиции свинья также означала невоздержанность, жадность и копание в грязи[221].

Преемственность в Новое время

Антииудейские стереотипы, сложившиеся в Средние века, сохранились в христианском мире вплоть до наших дней. Это относится и к всевозможным обвинениям в богохульстве. Неудивительно, что они сыграли свою роль в пропагандистской кампании новообращенного Иоганна Пфефферкорна (крещенного в Кельне в 1504 году) против своих бывших единоверцев. Его памфлет 1509 года «Враг иудеев» («Der Judenfeind») сосредоточился на предосудительности Талмуда и богохульствах иудеев[222]. Однако более удивительным является тот факт, что даже для его оппонента Иоганна Рейхлина, гуманистического защитника евреев, их богохульный характер не вызывал сомнений. Фактически в 1505 году он сам сделал богохульство евреев стержнем научного спора в небольшом трактате «Tütsch Missive» («Послание Тютша»). Из суровости наказания, наложенного на евреев, а именно – тринадцатисотлетнего изгнания, гебраист сделал обоснованный вывод о тяжести их греха. Ни за какой другой грех они не были бы наказаны Богом так долго, как за богохульство, которое они совершили против законного Мессии Иисуса Христа. Как и наказание, грех богохульства продолжается и по сей день: иудеи по-прежнему поносят и оскорбляют Христа, Марию и апостолов[223].

Об устойчивости стереотипа о богохульных евреях свидетельствует и инвектива Мартина Лютера. Виттенбергский реформатор назвал евреев «злым, ненавистным, богохульным народом» в своем разгромном памфлете «О евреях и их лжи» от 1543 года[224]. В этой работе слова «богохульство» и «богохульный» являются одними из наиболее часто употребляемых, и реформатор посвящает целую главу обсуждению «богохульства и лжи» иудеев[225]: они называли Иисуса колдуном, оскверняли его имя, трижды плюнув на землю, называли его блудным ребенком и Марию блудницей, а также проклинали всех христиан. Их ложь, богохульства и проклятия были лишь указанием на гораздо худшие дела, которые они хотели бы совершить на самом деле. Не обошлось и без ссылок на обвинения в отравлении колодцев и ритуальных убийствах; истинность этих обвинений не была подвергнута сомнению[226]. Лютер опирался здесь на сообщения новообращенных евреев, особенно Антония Маргаритаса, которые отличались «ревностной ненавистью… к оставленной религии» и нередко имели склонность «подчеркивать особенно таинственные, неясные, опасные, антихристианские и богохульные черты иудейского культа»[227]. При этом Лютер стремится выделить безрассудство богохульников и упорство, с которым они отвергали благую весть Христа на протяжении последних 1500 лет. Вытекающие отсюда суровые меры, которых реформатор требует от христианских властей, хорошо известны: сожжение синагог, домов и писаний евреев, аннулирование разрешений, обязательные работы для молодых «сильных» евреев, в конечном итоге изгнание всего еврейского народа. Жалость неуместна, потому что тот, кто видит еврея, должен понять: «Вот, рот, который я вижу там, проклял, осквернил и оплевал моего дорогого Господа Иисуса Христа, искупившего меня своей драгоценной кровью, по всем субботам молился и проклинал перед (своим) Богом, чтобы я, моя жена, мои дети и все христиане были зарезаны и несчастно погибли»[228].

Суждение Лютера о евреях, которое в Новое время было более влиятельным, чем почти любого другого богослова, до сих пор является предметом горячих споров, в том числе ввиду того факта, что в более ранних работах он выражался гораздо сдержаннее. Тем более поразительна чрезмерная полемика его поздних сочинений, которая местами выходила за рамки распространенного со Средних веков антииудаизма и имела черты «проторасистских» взглядов[229]. В нашем контексте должны быть подчеркнуты параллели между евреями и другими «вражескими группами». Мартин Лютер, как никто другой, использовал обвинение в богохульстве для того, чтобы заклеймить и демонизировать самых разных противников – будь то папа и паписты, анабаптисты и спиритуалы или мятежные крестьяне (см. главу 11). Евреи, особенно для позднего Лютера, вписывались в мир, населенный многочисленными врагами, которые, хотя и были весьма разных мастей, отличались одними и теми же дьявольскими качествами и, соответственно, разоблачались. Это также выражено в памфлете, который он написал непосредственно после обсуждения еврейского сочинения «О Шем Хамфораш и происхождение Христа», где Лютер касается, среди прочего, антихристианской полемики «Толедот Йешу», отрывки из которой он заимствовал из книги картезианского монаха XIV века Порхета Сальватика[230]. Кульминацией работы является толкование Лютером «Юдензау» («Еврейской свиноматки»), высеченной на камне в Виттенберге. Она установлена ученым, честным человеком, чтобы разоблачить ложь евреев. Человек позади свиноматки, который поднимает ее хвост и заглядывает ей в задний проход, должен изображать раввина: он «с большим усердием вглядывался в Талмуд под задницей у свиноматки, как будто хотел прочитать что-то… особенное». Это не что иное, как грязь, которой дьявол одурманивает своих последователей и с помощью которой он заставляет их «дурачиться, лгать, богохульствовать, даже проклинать» Бога и все, что есть божественное[231].

С этих строк Лютера начинается дальнейшая национальная карьера виттенбергского «Юдензау». В конце века виттенбергский гебраист Лаврентий Фабрициус в своей книге посвятил большую главу происхождению и значению рельефа «Юдензау» на приходской церкви, а оттуда этот мотив можно проследить в различных трактатах европейских ученых[232]. Однако антиеврейской эмблемой par excellence нужно признать «Юдензау» во Франкфурте, которое было выгравировано на дереве в самых разнообразных вариациях, сочетаниях и контекстах и – обогащенное насмешливыми стихами – воспроизводилось, как правило, вместе с изображением замученного Симона Тридентского[233]. Вероятно, именно благодаря популярности этих изображений слова «юдензау» и «зауюде» до недавнего времени были общеупотребительными оскорблениями. Но помимо мотива юдензау, богохульства и другие проступки евреев обличались и в других жанрах памфлетов, например в издании «Der Juden Ehrbarkeit» («О чести евреев») 1571 года. На его обложке изображены три демонические фигуры, конечно же, со свиньей, а текст – плохо зарифмованный – неизбежно намекает на богохульства евреев: «Здесь вы видите, как евреи танцуют, / их богохульство и финансы, / как они плюют на Сына Божия, / проклинают всех христиан»[234].

Реформация, как уже теперь доподлинно известно, отнюдь не означала разрыва со старыми антииудейскими представлениями. Напротив, стереотип о богохульных евреях процветал и распространялся как среди протестантов, так и среди католиков[235] в самых разных изданиях. Характерным примером тому была диатриба, впервые опубликованная в 1614 году новообращенным из Нёрдлингена Самуэлем Фридрихом Бренцем под многозначительным названием: «Еврейские полосатые змеиные шкуры. Это тщательное раскрытие осуждения всех богохульств и лжи, использованных ядовитыми еврейскими змеями и гадюками против благочестивого невинного Христа Иисуса…» («Jüdischer abgestreifter Schlangenbalg. Das ist: Gründliche Entdeckung von der Verwerffung aller Lästerung und Lügen / derer sich das giftige jüdische Schlangengeziefer und Otterngezücht / wider den frommen / unschuldigen Christum Jesum… gebrauchen»). Бренц для своей протестантской аудитории систематически перечисляет богохульства, оскорбления, осквернения и ритуальные проклятия в адрес Христа, Марии и христианских властей. Название, очевидно, показалось настолько многообещающим, что книга была переиздана несколько раз. Более того, почти сто лет спустя анонимный автор адаптировал ее для католической аудитории: «Еврейские змеиные шкуры: или… Описание еврейских богохульств, / которые они ежедневно произносят против Господа Христа, / Его благословенной Матери и всех христиан…» («Jüdischer Schlangenbalg: Oder… Beschreibung der Jüdischen Lästerungen / welche sie täglich wider Christo dem Herrn / seiner hochgebenedeiten Mutter und die ganze Christenheit… ausstoßen»). Однако по содержанию эта публикация 1702 года была основана на юридическом заключении, первоначально напечатанном в 1573 году и исходившем от Реформатского совета города Базеля, которое, согласно его названию, представляло собой «подробный отчет… о действиях и церемониях евреев, / ругательствах и проклятиях против Господа нашего Иисуса Христа и его церкви»[236]. Нелегко проследить взаимозависимости в этой путанице, но для наших целей этого и не нужно – лейтмотивом на протяжении длительного периода времени и при всех деноминационных различиях был акцент на еврейских богохульствах. Эти наблюдения, а также другие свидетельства из законодательной и правовой сфер указывают на то, что в начале Нового времени относительный вес обвинений в богохульстве увеличился[237].

Со всей уверенностью можно сказать, что даже в Новое время и в дальнейшем, в течение XIX и XX веков, антииудейские стереотипы едва ли утратили свое значение и вступили в новый синтез с расовым антисемитизмом. Удручает то, насколько старое обвинение в ритуальном убийстве могло снова стать актуальным в 1900 году. Когда в маленьком немецком городке Кониц юный гимназист был найден убитым, подозрения, подогреваемые местными слухами и антисемитской прессой, были направлены против мясника-еврея, оставленного без средств к существованию; жестокие антисемитские беспорядки удалось прекратить только с помощью привлечения военных[238]. Развитие христианских обвинений иудеев в богохульстве пока еще мало исследовано. История молитвы на Страстную пятницу в контексте римской литургии проливает свет на долговечность этой молитвы. С раннего Средневековья в ней формулировались мольбы об обращении еретиков, язычников и иудеев. Заступничество за «неверных иудеев» (pro perfidis Judaeis) обрело свою долговечную каноническую форму в Римском молитвеннике 1570 года, где также была закреплена ритуальная особенность, которая уже давно практиковалась: в отличие от других ходатайств, в случае с евреями коленопреклонение должно быть опущено, «чтобы не возобновлять память о позоре, с которым иудеи в этот час насмехались над Спасителем, преклонив колени»[239]. В последующие века христианам-католикам неоднократно напоминали, таким образом, о якобы архетипических богохульствах иудеев. Еще в 1928 году внутрицерковная попытка смягчить литургический текст провалилась, и он оставался в силе почти без изменений до 1950-х годов. И даже если официальная молитва на Страстную пятницу сегодня имеет другую форму, почти архетипический христианский образ богохульствующих, неверных иудеев продолжает сохраняться и сегодня – не в последнюю очередь благодаря распространению социальных сетей.

Мусульмане: хула на пророка

С самого начала в развитии ислама религия и власть были тесно связаны между собой. Мухаммед предстал не только как пророк, но и как политический лидер, объединивший племена Аравийского полуострова[240]. Ислам быстро распространился за пределы своей колыбели – в Северную Африку и на Пиренейский полуостров, но прежде всего в Азию; вскоре он стал доминирующей религией различных империй и династий. Однако для мусульманского мира были характерны и внутренние конфликты, связанные с расколом между основными конфессиями суннитов и шиитов, а также образованием многочисленных сект.

В ходе исламской экспансии мусульманские халифы и султаны во многих местах получили господство над христианскими (и иудейскими) общинами. Будучи представителями монотеистических религий, в определенной степени они были признаны при исламском правлении: согласно правовой традиции дхиммы правитель предоставлял им защиту, за что они платили специальный налог. Им была гарантирована свобода вероисповедания, но имела место и дискриминация[241]. Определение христиан как «людей книги» (Ахл аль-Китаб) не было таким безобидным или даже позитивным, как может показаться на первый взгляд. Оно также использовалось полемически и, следовательно, уничижительно. В этом смысле оно заклеймило христиан как людей, которые отклонились от первоначального монотеизма, закрепленного в священных писаниях, и (ложно) поклонялись Иисусу, посланнику Бога, как Сыну Божьему[242]. Мусульманские богословы обвинили христиан в фальсификации писаний, открытых им Богом, из-за идей о воплощении и Троице. «Это самая странная вещь в мире, – писал анонимный автор в Алеппо во время крестовых походов, – христиане утверждают, что Иисус – Бог, а потом говорят, что евреи арестовали и распяли его. Как может Бог, который не в состоянии защитить даже себя, защитить других?» Кроме того, любой, кто верит, что его Бога родила женщина, должно быть, сумасшедший[243].

Богохульство в мусульманском понимании

В строго монотеистическом мышлении мусульман богохульство должно было рассматриваться как преступление, караемое смертной казнью[244]. В самом Коране сравнительно немного отрывков, из которых можно было бы вывести нормативные положения по этому вопросу. Более продуктивны канонические сборники хадисов, в которых передаются изречения и действия пророка Мухаммеда. Лишь в Средние века ученые-правоведы более интенсивно занялись изучением богохульства и на этой основе вырабатывали более четкие позиции. Концептуально унижение Бога, пророка или других почитаемых личностей в первую очередь понималось с использованием термина «сабб» в смысле «обиды» или «оскорбления», но применялись также и другие термины. Более важным, чем отдельные обозначения, было то, что соответствующие оскорбления были помещены в контекст отступничества (ридда) или неверия (куфр). Обвинение всегда относилось к отступничеству от истинной веры (такфир). Со времен возникновения исламского сообщества на Аравийском полуострове это преступление каралось драконовскими наказаниями, социальной изоляцией и смертной казнью[245]. В крайнем случае, споры велись о том, насколько раскаяние преступника может смягчить наказание.

Квалификация богохульства как отступничества или неверия ясно показывает, кем были обвиняемые: изначально это были не люди других вероисповеданий, а мусульмане, которые отступили от веры и потому поносили Бога или пророка Мухаммеда. Религиозные сомнения и богохульные насмешки, очевидно, особенно процветали в многоконфессиональном климате Пиренейского полуострова, где представители трех авраамических религий жили в непосредственной близости друг от друга. Так или иначе, именно оттуда до нас дошли сообщения о некоторых любопытных случаях. Например, в середине IX века Абд ар-Рахман II, эмир Кордовы, должен был судить человека, который в пасмурный день произнес: «Сапожник начал увлажнять свои шкуры». Некоторые были склонны отнестись к этому замечанию о Боге просто как к неудачной шутке, другие же посчитали ее тяжким оскорблением Бога. Эмир встал на сторону сторонников жесткой линии. В соответствии с его приговором обвиняемого распяли на деревянном кресте и закололи до смерти, после чего тело было выставлено на всеобщее обозрение. Согласно более поздним сообщениям, правитель обосновал свое решение, заявив, что «страх, который мы внушаем в сердца наших врагов, основан на том, что мы исполняем законные наказания, укрепляем религию Бога и ведем священную войну против его врагов, тем самым отгоняя стремления к уклонению и опасные нововведения»[246]. Это обоснование соответствовало позиции других мусульманских правителей, которые демонстративно боролись с религиозными отклонениями, чтобы подчеркнуть свои претензии на политическое лидерство. Из этого не следует делать вывод о принципиальном ригоризме. Незадолго до этого эмир проявил снисхождение к брату одного из своих самых важных юридических советников, также использовавшему вольные выражения, которые могли быть истолкованы как богохульные[247].

Спустя добрую сотню лет, в 961 году, второй халиф Кордовы Аль-Хакам II также продемонстрировал свое рвение в защите истинной веры в самом начале своего правления. Он распял известного отступника, которого обвиняли в многочисленных оскорблениях ислама, не дав ему возможности защититься. Обвинения включали в себя: уничижение Корана как книги, полной басен, чепухи и суеверий; оскорбление первых трех халифов и Аиши, жены Мухаммеда; угрозы Каабе и насмешки над религиозными обрядами, такими как молитва и паломничество (хадж). Обвиняемый также заявил, что употребление вина и зоофилия дозволены. Наконец, говорят, что он спросил христианина о свинине и в качестве пояснения добавил, что не следует религии Мухаммеда и не верит в нее[248]. Еще сто лет спустя, в 1072 году, стражи нравственности безжалостно преследовали в течение семи лет в самых отдаленных уголках Пиренейского полуострова Ибн Хатима, еретика, в результате осужденного в Толедо и казненного в Кордове. На суде в общей сложности 60 свидетелей обвинили подсудимого в отрицании божественных атрибутов, пренебрежительном отношении к пророку Мухаммеду и членам его семьи и отрицании необходимости омовения в состоянии ритуальной нечистоты – каждое из этих обвинений влекло за собой смертную казнь. Осужденный был заживо распят на мосту через Гвадалквивир и убит копьями[249].

То, что сам Бог стал объектом богохульства, довольно необычно в исламском контексте. Большинство инкриминируемых богохульств было направлено против пророка Мухаммеда и его окружения. Трудно решить, как следует оценивать это тревожное беспокойство неприкосновенностью пророка: не противоречит ли она строгой вере мусульман в единого Бога, поскольку в данном случае Мухаммед превозносится до квазибожественного существа? Или это обстоятельство подчеркивает самоочевидность данного типа монотеизма, который настолько отдалил Бога-Творца, что тот почти никогда не был объектом оскорблений и религиозных насмешек, и создал, так сказать, замещающий объект? Очевидно, что защита пророческой чести от унижения рано приняла достойные внимания формы. Так, в 770 году был казнен человек, повторивший хадис «Я печать пророков; после меня не будет пророка» с добавлением «…если только Богу не угодно будет иначе»[250]. Сам Мухаммед, казалось, еще при жизни одобрял, что ему приписывался исключительно высокий, священный статус. Во всяком случае, в сборнике хадисов Абу Дауда сообщается история слепого, который зарезал ножом свою наложницу. Он оправдывался перед пророком, говоря, что эта любимая женщина, подарившая ему двоих чудесных детей, не перестает проклинать и оскорблять Мухаммеда. В результате пророк объяснил, что родственники убитой не имеют права на обычную компенсационную выплату (кровные деньги)[251].

Более спорным был вопрос о том, насколько серьезными должны были считаться ругательства в адрес членов семьи пророка или его окружения. Правовед ас-Субки в 1354 году написал трактат по этому вопросу, отправной точкой которого стал инцидент в мечети Омейядов в Дамаске. Один человек, предположительно шиит, отказался участвовать в полуденной молитве и поносил первых трех халифов, сменивших Мухаммеда. Отказавшись покаяться, этот человек был осужден и через несколько дней казнен. Ас-Субки выяснил этот вопрос, обратившись ко всем источникам и юридическим заключениям. В результате он выступил за очень широкое толкование преступления богохульства, согласно которому хула не только на пророка, но и на его сподвижников клеймилась как тяжкий грех и как неверие, караемое смертью[252].

На протяжении нескольких столетий Средневековья и раннего Нового времени случаи богохульства в исламе, по-видимому, происходили в основном на линии фронта между суннами и шиитами. Этот фронт все еще был заметен в XVIII и XIX веках, особенно в Персии и Ираке. В 1743 году Надир-шах хотел привести две конфессии, находящиеся под его властью, к примирению на экуменической конференции в Наджафе, чтобы снизить политическую напряженность. Представители суннитов, обладавшие властью, использовали эту возможность, чтобы заклеймить проклятия и оскорбления первых халифов, высказывавшиеся шиитами, как признак неверия. На совместной пятничной молитве лидера шиитского богослужения вскоре попросили зачитать имена первых четырех халифов в правильном для суннитов порядке. Последний, однако, проявил свои истинные чувства, намеренно неправильно произнеся имя Омара – предзнаменование грядущего полного провала «экуменической» политики Надир-шаха[253].

Напротив, две враждебные фракции ислама были вполне способны объединиться против новых религиозных течений, как показывают действия мусульманской Экумены против новоявленной религии бабизма в середине XIX века. В 1846 году суннитские и шиитские правоведы собрались вместе в Багдаде, чтобы судить Али Бастами, посланника пророка Баба, и приговорили его к смерти. Писания пророка Баба были осуждены правоведами всех конфессий как кощунственная фальсификация Корана[254].

Христиане и мусульмане

Хотя богохульство изначально было внутренней исламской проблемой, взаимные обвинения в богохульстве также характеризовали христианско-мусульманские отношения в эпоху премодерна. Поначалу христианские жители Африки и Ближнего Востока, особенно если они – как копты – принадлежали к дискриминируемому меньшинству, находили добрые слова для мусульманских завоевателей. С самого начала завоевания, однако, были слышны и негативно-апокалиптические тона. Иерусалимский патриарх Софроний, например, с ужасом узнал в 635/636 году, что сарацины завоевывают Святую землю, как это делали филистимляне в библейские времена. Самое страшное, по словам епископа, это их омерзительная хула на Христа, церковь и даже Бога. Церковнослужитель мог объяснить успех этих последователей дьявола только божественным гневом из-за прегрешений христиан[255]. Анастасий, монах из Синайского монастыря, также рисует картину демонических сарацин в самых черных красках: они низвергали, попирали и уничтожали крест, мощи и священый елей христиан, а когда услышали о рождении Бога, то стали прямо богохульствовать, потому что думали о браке, оплодотворении и плотском соитии[256]. И наоборот, многие договоры, регулирующие отношения между мусульманами и их подданными, содержат положения, требующие от дхимми вести себя уважительно по отношению к мусульманам, в частности воздерживаться от богохульства. В типовом договоре правоведа аль-Маварди середины XI века, состоящем из шести обязательных элементов, только три правила касаются предотвращения богохульства: следует избегать любой клеветы или искажения Корана, нельзя отрицать или порочить пророка, а также нельзя говорить об исламской вере в оскорбительных и клеветнических выражениях[257].

Именно в этот момент фанатичные ревнители среди христиан получили возможность атаковать «правящую» религию в своей среде, если потребуется, дорогой ценой мученической смерти. Одним из таких мучеников на арабском Востоке был Петр Капитолийский: он был казнен в Трансиордании в 715 году после того, как публично назвал Мухаммеда лжепророком и неоднократно отказывался отречься от своих слов[258]. Еще один широко обсуждаемый случай произошел на Пиренейском полуострове[259]. В начале июня 851 года некий Исаак предстал перед кади Кордовы, столицы одноименного эмирата. Возможно, судья знал Исаака лично, ведь этот человек из знатной семьи, хотя и христианин, ранее занимал официальную должность, возможно сборщика налогов. Однако за три года до этого он внезапно исчез и поступил в близлежащий монастырь Табанос. Теперь он предстал перед мусульманским кади под предлогом получения информации об учении ислама. Когда правовед начал свои объяснения, Исаак тут же прервал его и начал на арабском языке называть пророка Мухаммеда лжецом, который был обольщен дьяволом и ведет своих последователей к вечной гибели. Кади был потрясен, разрыдался и избил богохульника. Придя в себя, он предположил, что Исаак, должно быть, болен или пьян и поэтому не понимает серьезности своих слов. Христианин, однако, настаивал на том, что он в здравом уме. Он был заключен в тюрьму и вскоре после этого обезглавлен, а его тело выставлено на всеобщее обозрение. Указ эмира Абд ар-Рахмана II объявил, что любого христианина, оскорбившего Пророка, постигнет та же участь[260].

Пренебрежительное отношение Исаака к пророку соответствовало взглядам на Мухаммеда и основанную им религию, которые были широко распространены в христианской полемике той эпохи. Их также придерживались два христианских писателя, Евлогий и Альвар, чьи сочинения являются основными источниками по истории так называемых Кордовских мучеников. Евлогий считал Мухаммеда мерзким, непристойным и лжепророком, предтечей антихриста. В частности, оба автора резко нападали на пророка за его предполагаемую безнравственность: он-де соблазнил Зайнаб, жену своего приемного сына Зайда, и был прелюбодеем так же, как и его последователи-многоженцы[261]. Это был не первый случай, когда подобные обвинения звучали на улицах Кордовы. Еще за год до Исаака уже был казнен священник по имени Перфект. В отличие от Исаака, он не искал мученичества. Мусульмане на улице бросили ему вызов, потребовав, чтобы он высказал свое мнение о пророке. «Мухаммед, – сказал он после некоторого колебания, – учил своих последователей ложным доктринам, был обольщен демонами и вел своих последователей к гибели. Он также прелюбодействовал с Зайнаб, соблазнившись ее красотой. Он был рабом похоти, и удивительно, как он мог считаться пророком, учитывая эти проступки»[262]. Перфект пытался, хотя и в конечном итоге тщетно, защитить себя от последствий своих заявлений, сначала навязав своим слушателям договор о дружбе. Исаак, однако, предстал перед кади по своей воле. Его пример должен был создать прецедент, поскольку угроза эмира привела к парадоксальному результату – у Исаака появилось множество последователей. В общей сложности 48 христиан были казнены в Кордове в 850-х годах[263]. Многие из них были монахами и монахинями из радикальных аскетических монастырей за пределами города.

Эти действия являются выражением кризиса идентичности христиан в ходе процессов ассимиляции христиан и мусульман в Аль-Андалусе. Статистически трудно доказать, какой процент населения уже принял ислам к середине IX века. Однако великолепный двор эмира Кордовы оказал несомненное культурное влияние на христианских подданных, многие из которых смогли примириться с исламским правлением. На этом фоне самоубийственные кощунства кажутся выражением личных проблем и страхов или окончательным решением возникающих проблем идентичности. «Кордовские мученики» стремились в высшем акте покаяния оставить свое физическое существование позади и достичь небесного освобождения кратчайшим путем[264]. Провокационный акт богохульства был направлен не в последнюю очередь против христианских компромиссов в их собственных рядах. Евлогий и Альвар сообщают о серьезной оппозиции мученикам. Их противники видели в них и их сторонниках «смутьянов, которые драматизировали трудности жизни под исламским правлением, мешали осуществлять экономические и социальные возможности христиан в Кордове и вынуждали мусульман к большим гонениям. Радикальные христиане, по их мнению, не реагировали на чрезвычайную ситуацию, а сами провоцировали ее»[265].

Аналогичная критика была сформулирована на христианском синоде, созванном эмиром в 852 году, на котором мученики едва избежали отлучения от церкви. Аргументы их противников, кажется, были весьма популярны: этих несчастных быстро предают смерти и не подвергают терзаниям, в отличие от классических римских мучеников. Деяния этих новых мучеников не сопровождаются чудесами. И если раньше римляне активно искали христиан, то сегодня сами христиане будут привлекать внимание. Более того, мусульмане – не язычники, ибо они поклоняются не идолам, а истинному Богу[266]. Однако в конечном счете фанатикам-радикалам суждено было преуспеть, во всяком случае, в той мере, в какой они стремились к резкому размежеванию между христианами и мусульманами. Потому что в последующий период эмиры усилили репрессии против всей христианской общины: христиан лишали доступа ко двору, вычеркивали из военных пенсионных списков и обязывали платить новые налоги. Кроме того, правители приказывали разрушать церковные здания[267]. Разграничение между христианами и мусульманами посредством богохульства осуществилось.

Таким образом, богохульство, безусловно, было проблемой во взаимоотношениях мусульман и христиан в эпоху премодерна. Насколько можно судить, она стала значимой прежде всего там, где эти конфессии сталкивались: на Востоке, например в современном Ираке, и на Западе – на Пиренейском полуострове. Конечно, образы религиозных врагов культивировались и на расстоянии – не зря в «Аду» Данте (28 песнь) Мухаммед вместе со своим зятем Али занимает видное место среди зачинщиков религиозных распрей. Там демоны их терзают изощренными муками, расчленяя снова и снова. Однако важнейшим политическим вопросом в конфликте между христианами и мусульманами богохульство стало только в недавнем прошлом (см. главу 17)[268].

Впрочем, это также относится к использованию изображений и полному «запрету на изображения» в исламе[269].

Правда, исламское духовенство с самого начала скептически относилось к изображениям – в этом выражался страх перед рецидивом многобожия и поклонения «идолам». Изображения считались нечистыми, и угроза вечного проклятия висела над всеми создателями изображений, поскольку они святотатственно предполагали занять место Бога-Создателя.

Но уже в священных текстах и в богословских дискуссиях проводится различие: в некоторых местах изображения допускались больше, чем в других (например, в мечети), и, в отличие от изображения живых людей или животных, разрешалось изображать мертвые предметы, а также растения. Несмотря на осуждение со стороны духовенства, фигуративное искусство существовало за пределами священной сферы на протяжении всей истории ислама, преимущественно в частных помещениях.

Современность с ее множеством неподвижных и движущихся изображений бросила вызов исламским священнослужителям и заставила их адаптировать свои толкования к новым техническим возможностям. Некоторые реагировали гибкой адаптацией, например сводя фотографию к чисто механическому и потому допустимому процессу: фотография подобна зеркалу и не содержит никакого творческого акта. Фундаменталисты, с другой стороны, придерживались строгих позиций. Но даже в Иране времен аятоллы Хомейни революционная настенная живопись (в визуальной традиции европейских и латиноамериканских левых) была оправдана как «священное искусство» с четкими целями. И киноискусство также оставалось разрешенным, хотя и со строгими моральными правилами[270].

Средние века: эпоха грехов языка

Оскорбление Бога как грех и преступление

На протяжении веков богохульство было только неясной схемой, очертания которой лишь смутно проступали то тут, то там. Около 1200 года, однако, оно очень быстро приобрело более четкие формы. В церковных и светских правовых документах богохульство считалось наказуемым преступлением. Богословские энциклопедии («Суммы») пытались более точно определить, что на самом деле означает богохульство. И во все большем количестве проповедей и пастырских работ, написанных как практические руководства для духовных наставников, обсуждались причины богохульного поведения, а также степень его предосудительности. Вскоре после этого источники из судебной практики также стали более «словоохотливыми»: они позволяют получить представление о том, что данный тип инкриминируемого поведения означал на практике. Началась эпоха, которую можно назвать «классическим веком» богохульства[271].

С начала второго тысячелетия в истории христианства произошли серьезные изменения. На фоне климатического периода потепления наблюдался подъем сельского хозяйства и рост населения. Расцвели новые города, были основаны университеты. В основной части Европы христианская миссия была в целом завершена. Однако теперь за внешней христианизацией должна была последовать настоящая христианизация веры, мышления и чувств. В течение столетий раннего Средневековья разрыв между более или менее образованным духовенством и массой мирян был огромен. Небольшие монашеские общины с их религиозными знатоками контрастировали с большой массой обычных христиан, для которых центральное место занимали магия и ритуал. Для многих христиан «более глубокая интериоризация их религии, возможно, началась только в течение XIII века…»[272]. Теперь церковные усилия стали сосредоточены на духовной жизни и мышлении этих людей. Об этом свидетельствуют, например, решения IV Латеранского собора 1215 года, которые сделали ежегодную исповедь обязательной для всех верующих обоих полов и утвердили безусловную тайну исповеди. С этого момента каждый должен был сам особенно тщательно бороться со своим неправильным поведением. Однако собору также пришлось иметь дело с религиозной гетеродоксией. В течение нескольких десятилетий папской церкви бросали вызов еретические движения: прежде всего катары, которые сильно отличались от ортодоксии своими радикально-дуалистическими идеями, а также вальденсы – движение светских проповедников, ориентированное на строгий идеал бедности. Эти еретические движения также свидетельствуют об укреплении самосознания простых христиан, которые искали новые религиозные ответы. Одной из реакций папской церкви было разрешение новым монашеским орденам францисканцев и доминиканцев проповедовать правильную веру перед большими скоплениями народа в городских центрах. В то же время начиная с середины XIII века эти нищенствующие ордена должны были преследовать еретиков как специальные папские уполномоченные, или инквизиторы, что не противоречило их пастырским задачам. Это была, так сказать, оборотная репрессивная сторона религиозного наставления. Становление концепции богохульства в некотором смысле обязано атаке с двух сторон – с пастырской и с репрессивной – на веру и на поведение христиан-мирян.

Богохульство как грех языка

Античные авторы уже имели дело с языком, но прежде всего с языком говорящего. В раннем христианстве, напротив, молчание долгое время было в центре дискуссий, потому что предполагалось, что оно делает голос Бога более слышимым. Религиозные законы регулировали речь монахов и определяли, когда они должны молчать и как они должны говорить. На рубеже XII и XIII веков богословы начали более пристально изучать речь и обнаружили, что новым видом грехов являются грехи языка. «Примерно с 1190 года предпринимаются попытки внести порядок в бессистемные перечни сквернословий. Все грехи языка должны были быть зарегистрированы, описаны и иерархизированы, а их внутренние движущие силы должны были стать видимыми»[273]. Это было первоначально сделано в больших энциклопедических сборниках XIII века, схоластических «Суммах», с их претензией на максимально полный охват всех философско-богословских областей знания. Впоследствии эта тема нашла свое отражение в широком спектре катехизаторской литературы двух последующих столетий, в циклах проповедей и сборниках примеров, в толкованиях десяти заповедей и в каталогах пороков.

После нескольких предшественников доминиканец Гильом Перальд с его великой «Суммой пороков и добродетелей» стал первооткрывателем грехов языка. Его изображение греховных деяний по существу следовало учению о семи главных пороках, которое Григорий Великий разработал уже в VI веке. Этот отец церкви считал таковыми гордыню (superbia), зависть (invidia), гнев (ira), леность (acedia), жадность (avaritia), чревоугодие (gula) и сладострастие (luxuria). Не мудрствуя лукаво, Перальд добавил к этой классической схеме восьмую категорию – грехи языка (peccata linguae). Это значительно повысило значение этих грехов. Учитывая большой авторитет, которым пользовались сочинения Перальда в последующие столетия, большинство его последователей приняли идею обсуждать языковые грехи отдельно, даже если разработали свои собственные решения в плане терминологии и систематизации. С тех пор грехи языка, или рта, едва ли отсутствовали в любом каталоге пороков, более того, были написаны самостоятельные труды «О пороках речи» или «О грехах рта»[274]. От этих трудов можно отследить путь к соответствующим «языковым» трактатам раннего Нового времени[275].

Современному читателю также может быть интересно погрузиться в многогранную вселенную этих языковых грехов[276]. Они включают в себя многословие и болтливость, а также ложное умолчание. Словесные проступки могут быть скрытыми и коварными, такими как ропот тех, кто ниже, против тех, кто выше, или клевета на отсутствующих третьих лиц, либо же могут осуществляться открыто и демонстративно, что характерно для лести, а тем более для хвастовства, вульгарной или непристойной речи. Это относится и к насмешке (derisio), которая уже содержит сильный потенциал словесного насилия. Прежде всего здесь следует упомянуть оскорбление, которое в основном называлось contumelia, но для которого существовало необычайно много других терминов, таких как convicium, vituperium или iniuria. Оскорбление наносится публично и часто вызвано другим кардинальным пороком – гневом. Проклятие (maledictum), с другой стороны, представляет собой еще одно усиление вербальной агрессии, когда произносится не самим Богом и его пророками, а направлено против его творений или даже против самого Творца. Оно тесно связано с лжесвидетельством, которое, в свою очередь, основано на лжи. Однако один словесный проступок присутствовал практически в любом соответствующем перечне пороков, а именно – богохульство (blasphemia). В связи с возрастающим значением грехов языка это преступление также впервые в истории приобрело четкие очертания и было подробно рассмотрено.

Прежде всего, было более точно определено, что подразумевается под богохульством. Центральной формулировкой здесь является определение Александра Гэльского: «Blasphemare est contumeliam… inferre in iniuriam Creatoris». Суть его заключается в оскорблении и бесчестии Бога-Создателя. Перальд, который писал немного позже, определяет это преступление аналогичным образом, а именно – как оскорбительные слова, публично произнесенные против Бога, возникшие от гнева и с намерением отомстить Творцу. С тех пор «публичное поношение Бога» должно было стать основой многих определений. Произведения на народных языках, появившиеся в XIV и XV веках, также в своих переводах следуют этим определениям. В «Книге добродетелей», составленной в начале XIV века, объясняется: «Plasphemia, то есть многое сказанное как шумная (т. е. гнусная) речь против Бога», а юридическая книга брата Бертольда (написанная после 1323 и до 1390 года) определяет это сравнительно лаконично: «Богохульство (blasphemie) – это высказывание против чести Бога»[277]. Знаменательно, что латинский термин появляется здесь в немецком тексте. Однако в немецкоязычном сборнике добродетелей и пороков, который был написан примерно в то же время, уже прямо используется термин «хулить Бога» в качестве перевода латинского слова («Von der Sünde die da heisset Gott schelten, und heisset in Latein plasphemia»)[278]. Только на рубеже Нового времени слово gotslesterung стало все чаще использоваться в качестве синонима латинского слова, например у Гейлера фон Кайзерсберга в 1518 году[279].

Новое качество этих определений заключается в небольшом, но важном сдвиге в использовании термина. Больше не нужно прямо говорить, что речь идет о «хуле на Бога», сам термин «хула» (schmähung) теперь сводится к оскорблению Бога.

С другой стороны, сравниваются посягательство на честь Божью и оскорбления людей, что делает преступление более ярким – к этому мы еще вернемся. Некоторые богословы, такие как Антонин Флорентийский, понимали богохульство не только как оскорбление, но и как проклятие в адрес Бога[280].

В век систематизации богословской мысли богохульство также требовало еще более точного определения. Поэтому Александр Гэльский разделил богохульства на три вида, и это разделение должно было приобрести почти каноническое значение для следующих поколений[281]. Хулит Бога тот, кто, во‐первых, приписывает Богу то, что Ему не принадлежит, или, во‐вторых, отрицает то, что принадлежит Богу, и, в‐третьих, кто приписывает себе то, что принадлежит только Богу. Во всех трех вариантах речь идет в конечном счете о нападках на специфически божественные атрибуты, такие как всемогущество и всеведение, бесконечность и неосязаемость, короче говоря, на совершенство Бога. Авторы, которые впоследствии рассуждали о богохульстве на основе этой несколько абстрактной схемы, приводили совсем другие примеры. Часто они приходили из мира Библии или из полузабытого мира позднеантичных ересей – здесь уже прослеживалась связь между богохульством и ересью. Обычно она становится более конкретной, когда в качестве примера приводятся антропоморфные концепции Бога. Говорят, что Бога хулят те, кто наделяет его частями тела, такими как руки или ноги, глаза или уши, или кто свидетельствует о его человеческих слабостях и страстях. Несомненно, здесь мы уже имеем намек на наиболее частый вариант богохульства, который фактически характеризовал повседневную жизнь того времени, а именно – на клятвы частями тела, уже упомянутые Юстинианом (см. главу 8). Не менее интересны, кстати говоря, и слепые пятна в этом рассуждении: очевидно, никому из богословов того времени не пришло в голову осудить мысль о том, что честь Бога может быть затронута богохульствами или что он может разгневаться на эти богохульства как на посягательство на свое совершенство – что само по себе богохульно.

В катехизаторской литературе позднего Средневековья богохульство систематически обсуждалось в контексте толкования Декалога, когда речь шла о второй (или, по другому счету, третьей) заповеди о неправильном употреблении имени Божия. С другой стороны, трактаты о кардинальных пороках были предпочтительным местом для предостережений против богохульства: уже Григорий Великий понимал оскорбления как плоды гнева, а Альберт Великий в своей традиции характеризовал богохульство как дочь гнева[282]. Таким образом, был найден мотив для объяснения того, что на самом деле было необъяснимо, а именно – почему люди выступают против Бога-Творца. Согласно анонимному «Зеркалу пороков», бывают такие случаи, когда гнев так сильно сжимает сердце человека, что он поносит Бога и его святых из-за болезни, потери друга или несчастного случая.

Оценки и примеры повествований

Для других авторов, однако, моральное осуждение богохульства казалось более важным, чем объяснение. Так, в своей «Сумме» Гильом Перальд приводил довод за доводом, чтобы охарактеризовать богохульство как вершину человеческой испорченности[283]. За ним последовали многие другие авторы. Возьмем в качестве примера проповедь известного францисканского проповедника Бернардина Сиенского, произнесенную на Великий пост в первой половине XV века. Все более повышая градус своей риторики, автор подчеркивает ни с чем не сравнимую предосудительность богохульства[284]. Согласно повторяющемуся лейтмотиву проповедника, нет греха более ужасного, чем оскорбление Бога. Ибо никакое другое оскорбление не связано с прямым нападением на Творца. Только богохульник намеренно хочет отомстить Богу, который не виноват. По Бернардину, грех тем тяжелее, чем меньше проистекает из внешнего мотива. Такой внешней причиной мотивируются все грехи, кроме богохульства: «In blasphemia autem nullum est motivum». Таким образом, богохульник святотатствует из чистого желания согрешить. В другом месте говорится, что чем более прямым является осуждение Бога, тем более тяжким является грех. Далее следует возрастающая цепь нападений сначала на себе подобных (убийства, кражи), затем на мучеников, на апостолов и на святых, и в конце концов – нападение на Бога – богохульство – как апогей предосудительности.

Отрывки о еретиках, евреях или язычниках также следуют логике ценностного сравнения. Впервые нехристиане здесь не осуждаются, а служат для того, чтобы еще больше принизить богохульников. Там, где евреи разрывали свои одежды от горя, услышав богохульство, где Мухаммед запретил богохульство в Коране, где даже благородный сарацин сурово наказал подчиненного за оскорбление Девы Марии, как утверждает Бернард, узнавший об этом от собрата по монастырю, пятно на одежде христианства становится еще более явным! Наконец, последнее намерение Бернардина – осудить бездействие официальных лиц и христианского сообщества и положить этому конец: «О цари и правители земли, владыки городов и ректоры университетов, где справедливость? Где вера?» Каждая глава завершается решительным восклицаниями такого рода.

В текстах, подобных этому, современный читатель находит Средневековье, соответствующее своим привычным представлениям: с характерной набожностью, даже фанатизмом, а также призывом к строгим санкциям со стороны светских властей и угрозой суровых наказаний для богохульников в загробном мире. Более того, многочисленные примеры из проповедей показывают, что божественные кары могли поразить особо злостных хулителей Бога, Марии и святых уже в этом мире[285]. Согласно морали этих историй, тому, кто был виновен в богохульных выпадах, будь то благородные рыцари, простые возчики или дерзкие игроки, грозила проказа, паралич конечностей и внезапная смерть. Согласно принципу зеркального наказания, при этом особенно страдает та часть тела, с помощью которой был совершен грех, а именно язык, который неестественно распухает и заставляет оскорбителя задыхаться. Во многих случаях в центре внимания оказывается Мария, Божья Матерь, особым образом навлекая на себя оскорбления, которые, однако, затем строго наказываются[286].

Особенно впечатляющие примеры касаются богохульников, которые не хотели ограничиться словесными нападками на Бога, но прибегали к другим средствам. Многозначителен рассказ из, пожалуй, самого важного собрания примеров XIII века, составленного доминиканцем и инквизитором Этьеном де Бурбоном: он сообщает, что бродяга, заядлый игрок, проиграл все свое имущество в таверне и кощунственно поклялся, что отомстит Богу при первой же возможности. Когда на следующий базарный день этот игрок выиграл, он приобрел лук и стрелы и пустил стрелу в небо, чтобы оскорбить Бога (in contumeliam Dei). Стрела не вернулась, а игрок, как водится после базарного дня, пошел в трактир посплетничать и поиграть. Там ему показалось, что его окровавленная стрела с удвоенной силой упала с неба, пронзила его и увлекла в ад. У него помутился рассудок, он закричал, что должен следовать за своей стрелой, и больше его никто не видел[287].

У этой истории была долгая и разнообразная судьба. Ее привлекательность очевидна: она не только воспроизводит одну из классических ситуаций, в которых следовало ожидать богохульства, в данном случае игру. Прежде всего, здесь обычно мимолетный речевой акт богохульства застыл в акте физического насилия. Это не было, как свидетельствует видение кровавой стрелы, лишь символом, ибо стрела, очевидно, достигла своей цели и ранила Творца.

Для практики пастырской заботы и проповеди такой пример давал то преимущество, что его можно было легко визуализировать. Некоторые гравюры на дереве конца XV и XVI веков показывают мотив богохульника, который взялся за оружие против распятого Христа или его изображения[288]. Гравюры на дереве или на меди и настоящее оружие не были необходимы, чтобы показать безобразие богохульства. Рассуждения о грехах языка рождали в сознании людей образ злодеев, которые – как было сказано уже в Псалме 64 – точат свои языки, словно мечи, и целятся ядовитыми словами, как стрелами. А церковнослужители XIII и XIV веков сетовали, что из-за дурных клятв частями тела Бога, т. е. тела Христа, он был снова распят, более того, фактически расчленен, как не делают даже со свиньей в мясной лавке. Здесь также приходит на память пример, согласно которому закоренелому богохульнику явилась ночью во сне Дева Мария, держащая на руках Младенца Христа, избитого клятвами, окровавленного и с оторванными конечностями[289].

Все это может соответствовать представлениям сегодняшнего читателя о Средневековье, но одно обстоятельство с современной точки зрения кажется сбивающим с толку. Во многих богословских текстах богохульство воспринимается как нечто само собой разумеющееся, как повседневная привычка. Даже ревностный Бернардин Сиенский говорит о том, что многие богохульствовали «по дурной и нечестивой привычке», – и тут же приравнивает этих грешников к зверю из Апокалипсиса[290]. Но благочестивый ревнитель Бернардин отнюдь не представлял позицию большинства по этому вопросу. Так, епископ Жак де Витри, второй после Этьена де Бурбона великий рассказчик XIII века, сообщает о следующем случае: одной женщине на исповеди посоветовали воздерживаться в будущем от всех лишних и потому богохульных клятв. «Да поможет мне Бог, впредь я не буду клясться», – ответила она исповеднику. «Смотри, ты только что снова поклялась!» – возмутился священник. Женщина ответила: «Клянусь Богом, отныне я буду воздерживаться». «Пусть ваша речь будет да, да, нет, нет, – предпринял новую попытку духовник, ссылаясь на Мф. 5: 37, – все, что сверх этого, есть зло». «Твоя правда, – призналась женщина, – и я говорю тебе перед Пресвятой Девой и всеми святыми, что сделаю то, к чему ты меня призываешь, и что ты никогда больше не услышишь от меня клятв!» «Итак, – немного покорно заключил епископ, – эта проклятая женщина постоянно что-то обещала и в то же время действовала совершенно вопреки этому»[291]. Подобно современному читателю, средневековый слушатель, вероятно, нашел бы диалог большей частью комическим. Это показывает, как привычно и бессознательно женщина использовала свои ненужные клятвы. Напротив, заключительное морализаторство и осуждение грешницы, с другой стороны, кажутся довольно искусственными. Даже по меркам самих богословов это было, вероятно, простительным грехом, а отнюдь не тяжким кощунством.

История, переданная швабским гуманистом Генрихом Бебелем около 1510 года, полностью соответствует этому. Совет небольшого города в отсутствие своего князя постановил, что всякий, кто произносит кощунственные клятвы, позорящие Бога, отныне должен быть наказан. Когда князю сообщили об этом после его приезда, он был в восторге: «Клянусь Божьей плотью (Botz[292] Fleisch), как говорят наши люди, это меня очень радует». Но когда советники и блюстители благочестия посмотрели друг на друга и засмеялись, он поклялся сердцем и телом Божьим, что без всякой пощады накажет того, кто будет пойман на богохульстве, не думая, что он сам скорее и чаще будет делать то, что запрещает своим подданым[293]. Здесь князь настолько естественно использует язык, что ему даже не приходит в голову, насколько этот обычай противоречит только что принятым правовым нормам. Советники, как показывает их смех, прекрасно понимают противоречивость поведения правителя, но это вызывает у них не смущение, а веселье.

В этих историях богохульство предстает не как смертный грех, а зачастую как lapsus linguae[294]. Конечно, это не было надлежащим оправданием в глазах богословов; напротив, они с возмущением сообщали о широком спектре отговорок, с которыми им пришлось столкнуться. Например, такая, приведенная в одном из позднесредневековых английских сочинений: «Грешникам было бы только полезно как можно чаще вспоминать Бога и держать его имя на устах». Другая отговорка состоит в том, что частое сквернословие происходит по привычке и из-за скользкости языка, а не из-за желания унизить Бога. Третья отговорка – что Бог милостив и справедлив и он не станет сурово наказывать меня за столь незначительный проступок. Без постоянных клятв, гласит, наконец, четвертый аргумент, другой человек не поверил бы в соответствующие высказывания. Томас Мурнер в начале XVI века заставляет своего «богохульного дурака» предстать перед лицом своего исповедника в еще более неприглядном свете: «Разве я не должен молиться, когда я в беде?» Он просто не мог удержаться от привычных клятв в чрезвычайных ситуациях. Кроме того, он не придумывал никаких необычных клятв, как нечестивые швейцарцы…[295]

Сила повседневных привычек всегда осуждалась церковниками по долгу службы, но она не могла не сказаться на их богословских оценках. В своей «Сумме» Александр Гэльский изначально без колебаний заклеймил богохульство как смертный грех, который влечет за собой суровое наказание со стороны светских властей и вечное проклятие. Однако это относится только к тому случаю, уточняет затем Александр, когда кто-либо оскорбляет Бога намеренно. С другой стороны, если человек согрешит по неосторожности, то это может – в зависимости от ситуации и его статуса – быть простительным грехом[296]. Также в вопросе о том, всегда ли богохульство является непростительным грехом (Мф. 12: 31), решающим фактором выступает мотивация богохульника. Если грех вызван принуждением или обманом, то прощение возможно. Но если это делается назло и в полном осознании, что произносится богохульство, то этот грех не может быть прощен[297].

Знаменитый доминиканец Фома Аквинский в этом вопросе следовал «Сумме» Александра Гэльского. Фома тоже признавал, что богохульная речь может быть простительным грехом в известных случаях – когда кто-то не осознает кощунственного характера своей речи, если вдруг, от избытка чувств, опрометчиво бросается словами и не вдумывается в их смысл. Благодаря большому авторитету Фомы Аквинского эта идея утвердилась в последующие столетия. Как следствие, в своде законов на немецком языке брата Бертольда (XIV век) она сформулирована в меткой фразе: если человек хулит Бога «со взвешенными мыслями» и если он осознает, что этими словами задевает честь Бога, то в соответствии со светским законом должен быть казнен. Но тот, кто делает такие заявления неосознанно, «из-за внезапного дурного настроения и в гневе», и не считает, что речь идет о богохульстве, совершает простительный грех[298]. Это должно было стать центральной отправной точкой для светского законодательства и прежде всего для юридической практики, которая оказывается гораздо более дифференцированной, чем можно было бы ожидать после таких резких слов, как у Бернардина.

Законодательное наступление на богохульство

В Средние века церковная юрисдикция епископов не ограничивалась исключительно каноническими делами в узком смысле и определенной группой людей – духовенством. Сфера их деятельности также распространялась на широкий круг вопросов гражданского (например, завещания) и уголовного права (включая ересь и прелюбодеяние)[299]. В эпоху языковых грехов богохульство также быстро стало предметом духовной юрисдикции. Между 1227 и 1234 годами папа Григорий IX (1227–1241) издал новаторский правовой документ (декреталию c. 2 X de Maledicis V. 26); его часть «Liber Extra» должна была стать стержнем всех положений канонического права против богохульства. В ней указаны епископские церковные наказания против всякого, кто посмеет открыто кощунствовать своим языком против Бога, святых и особенно Пресвятой Богородицы. Семь воскресений подряд богохульник должен оставаться перед дверями храма во время богослужения. В последнюю неделю ему разрешалось питаться только водой и хлебом, а в последнее воскресенье его также должны были выставить у дверей церкви без верхней одежды и босого, с завязанными на шее ремешками для обуви. Ежели он откажется исполнить приговор, то ему должно быть навсегда отказано в доступе в церковь и в церковном погребении[300]. Публичное покаяние и временное или постоянное исключение из церковной общины составляют здесь два типичных элемента наказания, которые также часто встречаются в каноническом праве. Оставление перед дверью церкви должно было показать внутреннее раскаяние грешника, временно исключенного из жизни общины из-за своего греха, – и при этом выставить его в позорном, бесчестящем виде у всех на глазах. Угроза отлучения от церкви и отказ от церковного погребения были одними из сильных, специфически духовных средств принуждения, которыми располагали епископы.

Вместе с тем декреталия Григория IX содержит существенное дополнение о том, что богохульника также должны были наказать светские власти штрафами, которые налагались в зависимости от богатства. Упоминание светского правосудия указывает на то, что папский документ характеризует богохульство как смешанное преступление (crimen mixtum), в отношении которого существует двойная юрисдикция. Как на практике должно выглядеть соотношение этих двух инстанций, было неясно, и иногда возникали конфликты, как, например, между епископами и советом имперского города Страсбурга в конце XIV века[301]. Но даже среди специалистов по каноническому праву раздавались голоса, считавшие штрафы более эффективным наказанием, чем духовные санкции. В целом деятельность церковных судов была столь же управляемой, как и рассмотрение дел о богохульстве на местных и региональных церковных собраниях[302]. Ситуация изменилась только в XVI веке, когда появилось несколько крупных апостольских конституций, в которых были сделаны подробные постановления о богохульстве, начиная с положения «Supernae dispositionis», изданного на V Латеранском соборе в мае 1514 года. Однако эти церковные законы в основном просто применяли то, что уже давно было обычной практикой в светском праве. Прежде всего, была установлена система штрафов, градуированных по степени тяжести и частоте – в особо серьезных случаях существовала угроза заключения в тюрьму или даже принудительных работ в качестве гребца на галерах[303].

С самого начала, в классический век богохульства, светские власти задавали тон в наказании за это преступление. Основоположником здесь можно считать императора Фридриха II, который в сентябре 1231 года издал Мельфийские конституции для Сицилийского королевства, считающиеся одной из первых исчерпывающих правовых кодификаций Средневековья. В них лаконично изложено, что тот, кто хулит Бога и Его славную Деву, должен быть наказан увечьем «богохульного языка»[304]. За Мельфийскими конституциями несколько лет спустя последовала великая кодификация «Siete Partidas» короля Кастилии и Леона Альфонсо X. В ней содержатся подробные положения о тех, кто в гневе поносит Бога. В соответствующих статьях содержится обширный каталог наказаний, дифференцированных по различным классам (высшее дворянство, низшее дворянство, бюргеры и крестьяне, беднота) и в зависимости от частоты предосудительных высказываний. Так, высокопоставленные дворяне в первый раз лишаются земли на один год, во второй раз – на два года, в третий – навсегда; рыцари лишаются земельной вотчины на ограниченный срок или навсегда либо же, в качестве замены, оружия, лошадей, упряжи или новой одежды, или на них налагался штраф. Бюргеры или крестьяне в первый раз лишаются четверти своего имущества, во второй раз – трети, в третий раз – половины; если они продолжают богохульствовать, их изгоняют. Только неимущие подлежат суровым наказаниям: в первый раз – побоями, во второй – прижиганием губ раскаленным железом, в третий – отрезанием языка. Процедура здесь также регламентирована: потенциальному обвинителю разрешается взыскать третью часть штрафа с осужденного богохульника; однако, если доказательства не оправдаются, он считается лжецом и должен оплатить издержки[305].

В это же время французский король Людовик IX стал классическим образцом благочестивого правителя, который с помощью своих законов ведет по всем направлениям наступление против нехристианского поведения. Тот факт, что он был канонизирован всего лишь через 27 лет после своей смерти в 1270 году, объясняется многими его качествами: как rex iustus (справедливый король) он проводил решительные реформы в администрации и судебной системе, как rex christianissimus (христианнейший король) он добился признания благодаря принудительным мерам против еретиков, евреев и язычников и своим крестовым походом; и как rex pius (благочестивый король) Людовик также воплощал в своем лице провозглашенные общие нравственные и этические принципы. Наконец, что не менее важно, монарх отличился личной вовлеченностью в борьбу с богохульниками. По сообщению биографа, в 1255 году король приказал проткнуть раскаленным железом губы одному горожанину-богохульнику. Мало того, несмотря на ропот среди окружения, король твердо настаивал на этой мере, говоря, что хотел бы сам быть заклейменным раскаленным железом, лишь бы это искоренило все проклятия в его королевстве. «Когда дело касалось богохульства, особенно ненавистного Людовику, то правосудием для него была суровость»[306]. Такое поведение считалось образцовым вплоть до раннего Нового времени. В 1614 году, например, в одной аугсбургской листовке было распространено своего рода политическое завещание Людовика своему сыну, в котором говорилось, среди прочего, что он не потерпит «никого, кто насмехается и богохульствует, говоря о Боге и его дорогих святых, и… не позволит такому человеку уйти безнаказанно»[307].

Начиная, самое позднее, с Великого ордонанса 1254 года, Людовик IX сделал инструментом своей политики королевские указы, с помощью которых монархическая власть расширялась и углублялась. Великий ордонанс касался административной реформы на юге Франции, но лишь вскользь затронул тему богохульства в серии указаний о том, как должны себя вести королевские чиновники: помимо богохульства, им также запрещалось играть в кости и посещать таверны и бордели[308]. Только в конце жизни, незадолго до отправления во Второй крестовый поход и как бы в знак духовного очищения перед этим благочестивым предприятием, в 1268/1269 годах Людовик издал специальный ордонанс против богохульства, вероятно, первый наиболее полный закон в королевстве[309]. Он был направлен против тех, кто клянется членами Бога, Марии или святых, поносит их грубой речью, клятвами или любым другим способом – словом или делом[310]. В этом постановлении, очень похожем на кастильское, приводится дифференцированный перечень наказаний, хотя уже без тонкого сословного разделения. Вместо частоты богохульств здесь выделяются три степени тяжести, которые должны наказываться с помощью градуированных штрафов. В особо серьезных случаях тех, кто не в состоянии заплатить, следует публично выставлять на всеобщее обозрение (и тем самым подвергать позору), а затем наказывать коротким тюремным заключением на хлебе и воде. В постановлении также изложены поощрения за доносы.

Ордонансом 1268/1269 года начинается плотная череда законов против богохульства, в которые до XVII века чуть ли не каждый французский король вносил что-то свое, некоторые чуть больше, вроде Карла VI и Карла VII, каждый из которых издал по четыре указа против богохульства[311]. При этом они явно следовали по стопам своего почтенного предшественника Людовика IX[312]. Общим для всех этих законов было то, что они были призваны выработать гибкий и дифференцированный стандарт, соответствующий возможным превратностям практики. Однако законы различались мерами наказания: иногда преобладали штрафы, иногда на первый план выходили позорящие или даже телесные наказания (прижигание или перерезание губ). Различались и систематизации правонарушений: в то время как одни ордонансы, как, например, ордонанс Святого Людовика, классифицировали преступления по степени их тяжести, другие ужесточали наказание в зависимости от частоты совершения преступления.

По сравнению с этой оживленной юридической деятельностью во Франции, в Священной Римской империи германской нации долгое время наблюдалось полное бездействие в делах богохульства. Ситуация изменилась только с принятием императорского указа 1495 года против богохульства, который, вероятно, не в последнюю очередь был вдохновлен французским законодательством. Однако это скорее прелюдия к интенсификации законодательства в начале Нового времени, чем завершение средневековых усилий, и мы обратимся к этому позже.

Тот факт, что в немецкоязычном средневековом мире монархи и князья почти не предпринимали никаких действий против богохульства, не означает, что оно оставалось безнаказанным. Потому что были и другие акторы, которые принимали законы, – городские общины. Фактически первый достоверный закон против богохульства издал не папа, не монарх, а город. Вероятно, это был город Арль на юге Франции, в статутах которого фигурирует богохульство, – около 1200 года, точная дата неизвестна. В них говорится, что если уж наказуемы оскорбления в адрес людей, то тем более должна быть наказуема хула на Бога и Деву Марию. Тот, кто во время игры будет хулить Бога, должен заплатить 20 солидов в качестве покаяния, половина из которых должна быть уплачена прокуратуре, а половина – муниципалитету. Тех, кто не мог заплатить штраф, ждали позорная участь и изгнание из города[313]. Запрет на богохульство в венском муниципальном законе герцога Леопольда VI со всей определенностью датирован 18 октября 1221 года. Кто хулит Господа Бога или святых его (употреблен не глагол blasphemare, а глагол vituperare), говорится в этом документе, тому отрежут язык; у преступника нет возможности искупить наказание денежной выплатой. Вместе с аналогичным положением о запрете лжесвидетельства запрет на богохульство с тех пор должен был оставаться неотъемлемой частью венского городского законодательства[314].

Таким образом, Вена стала первым городом Центральной Европы в сфере борьбы с богохульством, в том числе и в отношении заслуженного наказания в виде отрезания языка[315]. К концу века к ней присоединились другие города – Брно, Люцерн, Иглау и Вюрцбург[316]. С ростом числа муниципальных статутов в позднем Средневековье положения против богохульства становились все более частыми – к началу Нового времени стало почти правилом, что муниципальные уголовные нормы содержали запрет на богохульство. Очень сходной была ситуация в Италии. В середине XV века проповедник Антонин Флорентийский считал само собой разумеющимся, что во всех благоустроенных городских общинах должны быть приняты статуты, чтобы противостоять тем, кто богохульствует, штрафами или другими санкциями[317].

Диапазон грозящих санкций за богохульство ныне хорошо известен, особенно в отношении Центральной Европы. Фактически здесь наблюдаются два основных варианта: суровые телесные наказания, как в Вене или Брно, или штрафы, как в основном предусматривалось во многих немецких статутах. Однако многие правовые нормы в них также предусматривают более суровые наказания за более серьезные правонарушения или в отношении рецидивистов. Даже тех, кто был слишком беден, чтобы платить штраф, часто наказывали более сурово: это – явный пример сословного правосудия, в котором современники не видели ничего плохого и в отношении других преступлений. Помимо наказания увечьем языка, эти более суровые санкции также включали порку и универсальное оружие городов позднего Средневековья и раннего Нового времени – временное или постоянное изгнание. Все чаще в соответствующих правовых нормах богохульникам грозили надевание ошейника и публичное выставление у позорного столба. Честь тех, кто бесчестил Бога, тоже должна была быть посрамлена[318].

Уголовные положения против богохульства в правовых нормах позднего Средневековья были чем угодно, но только не пустыми угрозами. В сохранившихся в достаточно большом количестве судебных протоколах можно найти множество свидетельств фактического преследования и наказания[319]. В южных городах Германии и Швейцарии, а также во Франции, спектр наказаний варьируется от многочисленных штрафов до телесных наказаний и, в отдельных случаях, – казней. Нередко при этом наказания комбинировались: перед изгнанием из города провинившихся часто ставили у позорного столба или подвергали публичным телесным наказаниям. Следует учитывать, что свидетельства о более суровых наказаниях за особо серьезные правонарушения или в качестве замены неуплаченных штрафов обычно до нас доходят лучше, чем сведения о простых штрафах, и что наказания в виде исключения из общины часто затрагивали маргиналов. Однако в общей структуре преступности позднего Средневековья богохульство играло, насколько мы можем судить, лишь скромную роль; на него приходилось от одного до пяти процентов от общего числа преступлений. В имперском городе Констанц между 1430 и 1460 годами перед городским судом низшей инстанции из-за богохульства предстали в общей сложности 55 мужчин и 2 женщины, то есть около 3,3 % всех провинившихся[320]. Однако в отдельные годы эти цифры носят массовый характер; например, за 1423 год сохранился список примерно 20 провинившихся, что свидетельствует о настоящей кампании. Кроме того, в уголовном суде рассматривались и серьезные дела: в 1443 году был приговорен к смерти человек, чьи злобные клятвы против Бога и Пресвятой Богородицы «не вполне пригодны для написания». А в 1458 году бюргер Ганс Гесс поклялся «влагалищем (fotze)» Богоматери; в наказание он был пригвожден к столбу за язык и оставался в таком положении, пока не вырвался на свободу. В целом общее впечатление таково, что богохульство постоянно присутствовало в судах, но нигде не было массовым преступлением.

Мотивы преследования и препятствия к преследованию

Наказание богохульников открывало перед властями позднего Средневековья интересные возможности. Таким образом монархи могли наглядно продемонстрировать свое законодательное рвение и благочестие. В связи с этим часто приводят пример, относящийся к французскому законодательству о богохульстве. Иногда эту историю рассказывают о Филиппе II, иногда – о его внуке Людовике IX Святом. Речь идет о благочестивом рыцаре, который, только прибыв в Париж, стал свидетелем богохульства. Не мудрствуя лукаво, он наказал богохульника, сына богатого горожанина, пощечиной. Рыцаря арестовали и привели к королю, который гневно потребовал его объяснений. Рыцарь спокойно ответил, что причина – в верности высшему Царю. Наверняка сам властитель счел бы неверным всякого, кто закроет глаза на оскорбление в адрес монарха и оставит его безнаказанным; насколько же громче вопиет об отмщении оскорбление высшего Царя. Этот довод убедил властителя, и он не только похвалил рыцаря за верность, но в то же время приказал ему в случае необходимости применить сопоставимое наказание в любом уголке королевства[321].

Наводящий на размышления переход от земного властителя к небесному стал стандартным аргументом, иллюстрирующим серьезность преступления богохульства.

Французский король Филипп IV позже утверждал, что преступление против величия Бога требует немедленного вмешательства земного величия, которое во многом обязано своей властью божественной благодати. Этот параллелизм между божественным и земным величием уже присутствовал в Ветхом Завете: «Не хули Бога; не злословь начальника в народе твоем» (Исх. 22: 27 [28]). Оно усилилось в начале Нового времени, когда королевские ордонансы начала XVI века рассматривали богохульство как преступление против божественного величия (crime de lèse-majesté Divine)[322]. Брюссельский адвокат Йос де Дамхаудер с благодарностью поддержал это предложение, основанное на римском праве, в своем «Руководстве по уголовному праву», впервые опубликованном в 1551 году. В нем богохульство, наряду с отступничеством, ересью, симонией и различными формами магии и колдовства фигурирует среди преступлений против божественного величия – самых отвратительных и величайших преступлений. И среди этих преступлений особенно выделяется богохульство, которое рассматривается в первую очередь и характеризуется как прямые нападки на Бога и как грех самого дьявола[323].

Особая защита божественного величия от наглых богохульников казалась современникам необходимой не в последнюю очередь для защиты самих себя. В начале XV века ректор парижского университета Жан Жерсон уже объяснял правителям, что грех богохульства является основной причиной эпидемий, войн, голода и других невзгод, поразивших христианский мир. В особенности это относилось к французскому королевству, король которого носил титул rex christianissimus[324]. Христианнейшие короли отреагировали лишь спустя короткое время: впервые в 1420 году в преамбуле к королевскому указу было сказано, что богохульники могут быть виноваты в том, что из-за их проступков Создатель насылает на королевство многочисленные страдания и невзгоды. Это касалось основного мотива, который с тех пор неоднократно варьировался[325]. В соседнем королевстве этот мотив впервые появился в акте короля Максимилиана I против богохульства от 1495 года (фактически опубликованном только в 1497 году). В нем говорится, что голод, землетрясения, эпидемии и другие напасти возникают из-за тяжкого оскорбления Творца и из-за вызванного оскорблением праведного гнева Божия[326]. Это перечисление дословно взято из новеллы 77 римского императора Юстиниана (см. главу 4), на которую Максимилиан также явно ссылается как на образец. Однако до XV века божественный гнев не играл особой роли в контексте правовых норм ни во Франции, ни в империи. Только теперь он занял видное место при трактовке богохульства. Так называемая теология возмездия, или гнева, достигнет своего пика в эпоху Реформации и конфессиональных разделений[327].

В деле защиты от божественного гнева монархи были отнюдь не одиноки, напротив, в эту задачу особенно сильно были вовлечены городские власти. В случае с Германией возможно даже, что муниципальное законодательство сыграло роль первопроходца. За несколько лет до Максимилиана совет города Берна издал запрет на ругательства и проклятия, который был основан на новелле 77, как и аналогичный акт Максимилиана о богохульстве. Члены городского совета, говорилось в бернском документе, серьезно задумались над тем, что из-за нарушения божественных заповедей всемогущий Бог обрушивает на человечество множество тайных наказаний и открытых язв, войны, голод, смерти, град, морозы, неурожаи и другие несчастья. Почти за 40 лет до этого в указе уже звучала подобная формулировка; таким образом, Берн стал одним из пионеров в немецкоязычном мире этой языковой формулы, которая впоследствии стала столь популярной[328]. Тот факт, что власти города должны были почувствовать особый вызов, возможно, также связан с тем, что в Ветхом Завете синдром греховного поведения и божественного наказания был очень конкретно связан с городами: в Книге Бытия (Быт. 19) описывается уничтожение городов Содома и Гоморры серой и огнем, которые Бог пролил с неба, потому что был утомлен грехами их жителей. И теперь, как заявляли в своих постановлениях муниципальные власти Кельна и Берна, именно дурные клятвы и нечестивые богохульства вызвали особый гнев Божий[329].

Но защита от экзистенциальных опасностей была не единственной причиной, по которой городские власти наказывали за богохульство. Для них это был также способ символически утвердить свои – далеко не всегда неоспоримые – претензии на господство над членами городской общины и подчеркнуть свою роль отцов города, ответственных за общее благо (bonum commune). Города, по крайней мере в Центральной Европе и Италии, сыграли роль первооткрывателей в борьбе с богохульством[330]. Несмотря на то, что по сегодняшним меркам они часто были не такими уж большими, в позднем Средневековье они служили местом сбора иммигрантов разного происхождения и характера в довольно статичном сельском мире. Традиционные механизмы социального контроля в тесных сообществах функционировали в этих условиях менее эффективно, а тесное сосуществование людей разного статуса и происхождения требовало новых правил, не в последнюю очередь в отношении морального поведения. По этой причине городские муниципалитеты были предшественниками полицейского законодательства, которое лишь позднее было закреплено на уровне более крупных территорий. В этом отношении борьба с богохульством вписывается в более широкий нормативный контекст.

Богохульство относится к особой категории преступлений. Это были официальные преступления, которые «по своей природе не знали частного истца» и которые «служили воротами для инквизиции»[331]. В этих преступлениях, другими словами, официальный следователь действовал по собственной инициативе против потенциальных преступников. Все члены общины могли почувствовать угрозу от поступка богохульника. Но никто не страдал от этого в особенной мере и поэтому не чувствовал себя обязанным выступать в суде в качестве истца, как того требовал прежний закон. Поэтому власти должны были действовать сообразно своей должности, как бы выступая в качестве доверенного лица сообщества, которому грозила опасность, и принимать меры против нарушителя. Таким образом, такие преступления, как богохульство, а также нарушение официальных запретов на одежду, роскошь и азартные игры, привели к появлению в позднесредневековых немецких городах «публичного уголовного права», в рамках которого можно было обойтись без истца даже в случае весьма традиционных насильственных или имущественных преступлений. Какой бы архаичной ни казалась нам сегодня идея Божьего гнева и возмездия, она стала отправной точкой для небезынтересной модернизации закона.

Но как представители власти должны были узнать о нарушении норм, если формальных истцов не было? Очевидным решением был донос. В первом ордонансе Людовика IX от 1268/1269 года уже говорилось о доносчиках, которые должны были получать четверть штрафа от осужденных богохульников. Очевидно, что страха перед угрозой божественного наказания во многих случаях было недостаточно; требовались конкретные денежные стимулы, чтобы заставить людей доносить на богохульников[332]. По этому пути пошли и немецкие города позднего Средневековья, где спектр возможностей был очень широк[333]. Например, во Франкфурте в 1354 году всех горожан смогли обязать «разоблачать» богохульство (т. е. сообщать о нем), когда они приносили присягу как граждане, и, наоборот, им могли угрожать наказанием, если они этого не делали. Другие города, такие как Констанц, полагались на то, что члены городского совета и другие должностные лица будут потенциальными доносчиками. Трактирщики чаще других фигурировали в муниципальных статутах как лица, которые должны были уделять особое внимание надзору за богохульниками. И последнее, но не менее важное: некоторые городские советы полагались на (тайных) агентов, специально отвечавших за осуждение богохульников, или поручали эти задачи нижестоящим полицейским или судебным исполнителям. Но, несмотря на все бонусы, использование информаторов часто не увенчивалось успехом. Об этом свидетельствуют не только жалобы многих властей на несоблюдение законов, но и тот факт, что многие из зафиксированных богохульных клятв и проклятий просто игнорировались[334]. Практика судебного преследования также колебалась между драматизацией и тривиализацией богохульства.

Богохульство как социальная практика

Что такое богохульство?

Богохульство, кощунство – это ярлыки, которые относились и продолжают относиться к речевым актам других людей. Вряд ли кто-то в прошлом по собственной воле назвал бы свои собственные слова богохульными. Уже по одной этой причине нелегко перейти от разговоров о богохульстве к самим богохульным речевым актам. Благочестивые пастыри избегали удваивать богохульства, прямо цитируя их, и довольствовались абстрактным пересказом фактов, но часто так поступали не только они. Так, в деле Конрада фон Хенненховена, приговоренного к смерти в 1443 году, секретарь суда просто записал, что осужденный произнес клятвы «против Бога и Пресвятой Богоматери, не вполне пригодные для написания и слуха»[335]. Тем не менее из разрозненных упоминаний вырисовывается живая и красочная картина практики богохульства. Последующий поиск следов расширяет рассматриваемый период дальше, а именно до XVII века. Многие формы речи и поведения были – при всем их разнообразии и изменчивости у отдельных людей, особенно в ходе Реформации, – явлением длительным. На первом этапе будут рассмотрены сами кощунственные слова, а на втором – соответствующие социальные контексты. Только в этом случае реальное культурное значение богохульства станет по-настоящему узнаваемым.

Богохульные клятвы

В новелле 77 Юстиниана середины VI века уже упоминается клятва волосами и головой Бога как конкретное проявление богохульного поведения (см. главу 4)[336]. Во времена позднего Средневековья и раннего Нового времени такие клятвы всегда упоминались первыми, когда требовалось более подробно охарактеризовать богохульство. Для того чтобы понять эту особую форму отклонения от нормы, необходимо сначала рассмотреть обычный случай клятвы. Трудно переоценить ее значение для старого европейского мира, в котором она играла роль средства установления социальных отношений и смягчения трения в этих отношениях. В исследованиях различают два разных вида клятв. Одним является «ассерторическая» присяга, при которой делается обязательное заявление об истинности факта (например, в суде). Другая клятва – «промиссорическая», дающая обещание, направленное в будущее; иногда эта клятва даже имела квазисакраментальный характер, поскольку учреждала отношения сеньора и вассала[337]. Однако на такое социально обязывающее средство, как клятва, накладывалось сильное религиозное ограничение: в Нагорной проповеди (Мф. 5: 33–37) Иисус запретил клясться сильными словами и тем самым ужесточил ветхозаветный запрет на лжесвидетельство. Начиная с поздней Античности богословы сталкивались с проблемой согласования этих слов Господа с социальными потребностями.

Христианское понимание клятвы получило свою классическую форму у Фомы Аквинского[338]. Согласно данному им определению, клятва – это обращение к Богу как свидетелю истины, что придает утверждению особую обязывающую силу. Клятву никогда не следует давать легкомысленно, а только в случае крайней необходимости. Как лекарство назначается только в случае серьезного заболевания, так и клятва должна использоваться только в особых ситуациях и осторожно. В принципе, присягать можно было вполне достойно, поскольку присяга основывалась на нерушимой вере людей в истинность и всемогущество Бога и была направлена на восстановление справедливости и прекращение спора. Но недостойные и легковесные клятвы были запрещены[339]. Это определение должно позволить провести различие между законными клятвами и недопустимыми, возможно, даже богохульными.

Какие клятвы считались богохульными? Они часто упоминались в связи с головой (или черепом, или же, уничижительно, башкой) и волосами Бога, а также его лбом, носом и бородой. Но богохульные клятвы также давались руками или ногами Бога, его кистью или ногой, его животом и его внутренними органами, такими как легкие и печень. Хотя в источниках эти клятвы уже были обозначены как необычные и запрещенные, многие эдикты, особенно позднего Средневековья, выделяют особую категорию наиболее злых и возмутительных богохульств. Они относятся к табуированным частям тела или действиям, к сексуальным действиям или телесным выделениям. Например, постановление совета Констанца от 1363 года устанавливает особенно высокие штрафы за такие клятвы, как «Божье дерьмо» (Bogs schaiss) или «зловоние» (Bogs stank). Примерно в то же время в мандатах совета соседнего города Цюриха клятва «Божьим членом» (Gotz zers), а также «Божьей кобылой» (проституткой, наложницей) или «Божьей шлюхой» были отнесены к особо тяжким преступлениям[340]. Что примечательно в последнем примере, так это то, что прямо – и в официальных заявлениях Совета! – Бог называется, в то время как в других местах, например в Констанце, он обычно писался эвфемистически как Bocks, Box или Kotz (и, вероятно, на самом деле таким словом и присягали). Эрративы были призваны скрыть, хотя бы поверхностно, неуважительное отношение к Творцу и тем самым аннулировать нарушение табу. Как показывает междометие potz (Potzblitz! Potztausend!), это явление сохранилось до Нового времени и даже позже: пуританская строгость нравов и буржуазная респектабельность, очевидно, привели к расцвету эвфемизмов, особенно в период между XVII и XIX веками[341].

Многие богохульные клятвы были тесно связаны со страстями Христовыми. Приносились клятвы ранами Бога, божественным потом, страстями Божьими, муками или трупом, силой, могуществом или бессилием Бога. Здесь также существовало множество вариаций и комбинаций. Очевидно, что в определенные периоды времени тон задавали мода и конъюнктура. Лингвистическое сужение явно наметилось в XVI веке: клятвы телом Божьим вышли из употребления, а клятвы страстями становились все более стереотипными. Они, как правило, заменялись сакраментальными клятвами: теперь клялись «тысячей таинств», «многими тысячами таинств» или даже «сотней тысяч таинств» – даже до наших дней сохранились их рудиментарные формы в виде междометий, таких как sapperment или sapperlot[342].

Примечательно, что во всех этих формулах клятвы более или менее ясно указывают на человеческое воплощение Бога, на Христа, но при этом всегда упоминается Бог. В определенном смысле клятвы – это игра с Божественной Троицей, обращенная как к Творцу в его потустороннем бытии, так и к воплощенному, телесному и смертному Богу. Такие церковнослужители, как венский профессор Николаус фон Динкельсбюль, видели в этом классическое применение определения богохульства:

называя божественные конечности, богохульники приписывали Творцу тело, которое не принадлежало ему как вечному существу, отделенному от физического мира.

С аналогичными аргументами церковное юридическое заключение середины XIV века выступило против клятвы гражданина Брно чревом Бога: согласно свидетельству Евангелия от Иоанна, Бог есть дух; у духа нет ни костей, ни плоти, следовательно, нет и чрева. Тем не менее венский коллега Николаса посчитал необходимым внести ясность: конечно, Иисус Христос в своей человеческой форме действительно обладал телом, но все же не в качестве истинного Бога[343].

Клятвы частями тела и страстями давали в руки богословам образ, выходящий за рамки общепринятого плетения словес. Взяв этот образ на вооружение, они вели кампанию против грешников, утверждая, что Христос еще раз распинается острыми языками богохульников. В проповеди против глупцов-богохульников от 1498/1499 года проповедник из Страсбургского собора Иоганн Гейлер фон Кайзерсберг прямо обратился к дающим недостойные клятвы и сыплющим проклятия. Эти люди, по его словам, используют слабые человеческие члены, в которые Бог облек себя ради человечества, чтобы хулить самого Бога, показывая тем самым свою неблагодарность: «Скажи мне, богохульник, какое зло сделал он тебе, что ты хулишь мозг, голову, глаза, шею, сердце, пот, кровь и плоть Господа нашего Иисуса Христа?» Разве Христос не носил на голове терновый венец, разве его глаза не плакали на кресте, разве он не пролил свою кровь за богохульника, чтобы тот мог быть искуплен?[344] Порицания Гейлера относятся здесь не только к богохульным клятвам, но косвенно и к их положительному антиподу, к проникновенному благочестию страстей, характерному для того времени. В позднем Средневековье тело Христа занимало особое место в религиозной мысли не только в форме Евхаристии, но и в напряженных размышлениях на такие темы, как раны и орудия страстей, ставшие предметом особого почитания, как arma Christi (оружие Христово). Существовала даже особая группа молитв, «Воспевание членов Христа», в которой в благочестивой преданности визуализировались отдельные части тела Сына Человеческого[345]. Не только здесь в богохульных выражениях видна темная изнанка практик благочестия; возвышенная речь и богохульство тесно связаны.

Дурные клятвы встречаются не только в немецкоязычных районах, но и во многих других регионах Европы. Одним из их центров, возможно, была Англия в период позднего Средневековья и Ренессанса – даже давно распространенное междометие Zounds! имело свое происхождение от клятвы страстями (wounds[346]). Богословы и моралисты боролись с этим злом столь же упорно, сколь и безуспешно. В 1531 году Томас Элиот жаловался, что тело Христа разрезают на куски, а дети играют с его руками и костями, как будто это вишневые косточки. А в поэме Уильяма Данбара «The Sweirers and the Devill» («Клятвопреступники и дьявол», ок. 1520 г.) сатана устраивает состязание на самую сильную клятву на рынке – побеждает священник[347]. Во Франции клятвы par aucuns des membres de Dieu (некоторыми членами Бога) также занимали центральное место среди богохульств, против этих клятв велась борьба, о чем свидетельствует упоминание о них в ордонансе Людовика Святого от 1268 года. Во французских судебных источниках позднего Средневековья мы часто встречаем клятвы телом, головой или плотью Бога, а также его кровью или смертью, его терновым венцом или крестом.

Кроме того, однако, чаще можно встретить и другие богохульные выражения, призванные выразить демонстративное пренебрежение к Богу. Типичными во франкоязычном мире являются такие фразы, как «Вопреки Богу!» («Maugré Dieu») или «Я отрекаюсь от Бога!» («Je renye Dieu»)[348]. На первый взгляд, как может показаться современному наблюдателю, они попадают под категорию открытого и намеренного богохульства, но на самом деле соответствующий контекст свидетельствует, что такие фразы были на том же уровне в повседневном общении, что и клятвы членами и страстями Христовыми в немецкоязычном регионе. Аналогичная ситуация сложилась и в Средиземноморском регионе. До появления в Венеции чиновников, «наказывавщих за богохульства», они звучали, например, как «Al cospetto di Dio»[349] (возможно, в смысле «В лицо тебе, Бог!») или «Al dispetto di Dio», т. е. «Назло Богу». В 1646 году Джованни Паоло Сорратини, как говорят, поклялся «Божьей шлюхой» (puttana di Dio), «шлюхой Господа, влагалищем Бога, кровью Бога». Клятвы задницей (culo) или влагалищем (potta) Бога, Марии или святых были также распространены в других регионах Италии[350]. В испаноязычном мире, будь то в метрополии или в колониях Нового Света, можно было услышать похожие формулировки, такие как «Я не верю в Бога!» («Descreo de Dios»), «Будь проклят Бог!» («Pese a Dios») или «Отрекаюсь от Бога!» («Reniendo de Dios»)[351].

Богохульные проклятия

Клятва и проклятие всегда считались близкими друг другу, поскольку клятва – это не что иное, как условное самопроклятие. С его помощью клянущийся призывает Бога в свидетели истины, а также – в случае лжи – в мстители[352]. По сравнению с другими языковыми грехами, добиться ясности в отношении значения maledictio («проклятия») было сравнительно легко. Проклятие означало, как лаконично выразился Гейлер фон Кайзерсберг около 1500 года, пожелание зла другому. Этот автор показал это на красочных примерах: «Чтобы падучая [эпилепсия] настигла тебя», «Чтобы пляска святого Вита [хорея] поразила тебя» или «Чтобы чума одолела тебя»[353]. Даже эти проклятия, которые сами по себе отнюдь не богохульны, трудно совместить с христианской заповедью о любви к ближнему. Однако эти речевые акты ни в коем случае не осуждались огульно. Бытие показывает, как Творец проклял Адама и Еву, а Яхве, Бог Ветхого Завета, не скупился на акты возмездия врагам Израиля. Более того, святые мужи, такие как Ной, проклявший своего сына Хама (Быт. 9: 25), пророки, такие как Елисей, проклявший детей, насмехавшихся над ним (4Цар. 2: 23–24), или апостол Петр, проклявший Симона Волхва (Деян. 8: 20), не воздерживались от проклятий. Для всей средневековой церкви проклятие было мощным и легитимным инструментом, позволяющим исключить непокорных, хотя бы на время, из сообщества богоспасаемых и таким образом добиться послушания от них[354]. Поэтому проклятия могли быть разрешены (даже заповеданы!), если они исходят от Бога или узаконенного им органа власти. Их использование обычными гражданами, даже из личной мести или других злых намерений, было строго запрещено.

Таким образом, в позднем Средневековье и в эпоху Реформации богохульные проклятия добавлялись к дурным клятвам в качестве еще одного основного варианта богохульства. Часто между ними не делается точных различий; flüchen («проклятие») и schwören («клятва») использовались в Германии как синонимы, так же как swearing и cursing в Англии[355]. Гамбургский мандат 1515 года гласил, что привычка насмехаться, клясться, проклинать и сквернословить, к сожалению, распространилась как среди молодежи, так и среди пожилых[356]. Некоторые дела из Юберлингена того же периода показывают, как могло выглядеть сочетание клятв и проклятий. Сообщается, что Августин Бадер ежедневно клялся: «Чтобы святые страдания Бога опозорили тебя», «Чтобы бессилие Бога опозорило тебя» или «Чтобы кровь Бога опозорила тебя». А Ганс Салат из Креенрида бросил вызов своему оппоненту словами «Чтобы Божье таинство, Божий крест и Божьи муки посрамили тебя»[357]. Нагромождение различных божественных атрибутов, очевидно, могло увеличить силу проклятия. Если воспринимать идиомы буквально, то, конечно, можно обнаружить некоторые словесные уколы в адрес того, к кому обращаются, например, когда божественное бессилие (имеется в виду бессилие Иисуса при страстях) упоминается как источник силы.

Проклятие именем Бога часто считалось достаточно предосудительным, но проклятия в адрес Бога, его матери и святых, несомненно, были серьезной формой богохульства, о чем уже говорилось в Кельнском статуте 1437 года[358]. Творец как адресат проклятия, как тот, кому желают зла, – это было дерзостью, откровенным бунтом[359]. Поэтому Бернское положение 1481 года, квалифицировавшее проклятие как особо серьезную форму богохульства, кажется логичным: если за необычные клятвы полагался только штраф, то проклинающего Бога публично приковывали к позорному столбу за шею на железной цепи и тем самым бесчестили[360]. Особенно во время игры в карты или кости некоторые участники забывались до такой степени, что, подобно человеку из Бабенхаузена в 1403 году, желали, чтобы «Бога поразила падучая на его престоле [на небесах]». В этом контексте антипод Бога также мог вступить в игру. Проклятия, призывающие дьявола («Чтобы дьявол взял тебя»), сами по себе не были необычными, но когда Эбирхард Штёрхер, гражданин Кобурга, в 1435 году проклинал своего противника словами «Чтобы дьявол и падающая нечисть поразили Господа Бога нашего и тебя», они могли превратиться в ужасные богохульства[361].

Клятвы и проклятия как агрессивные повседневные действия

Каково значение многочисленных клятв и проклятий, с которыми мы до сих пор сталкивались? Уже оценки современников здесь указывают на неопределенность – даже такие выдающиеся богословы, как Гейлер фон Кайзерсберг, казалось, колебались между решительным осуждением и мягким снисхождением. Некоторые новейшие интерпретации сосредоточены на возможном магическом содержании проклятия: они предполагают, что проклинающий действительно намеревался и ожидал осуществления зла, о котором упоминал. Таким образом, он утверждал, что может принудить Всевышнего своими магическими формулами проклятия и тем самым сводил на нет божественный миропорядок – серьезное нарушение первой заповеди! Поэтому богохульное проклятие означало, если говорить со всей прямотой, магическую узурпацию божественной власти[362]. Эта точка зрения кажется мне излишне сгущающей краски. Действительно, магические проклятия, вне всякого сомнения, были частью социально обусловленной реальности средневековых европейских обществ. Нередко люди даже в этих речевых актах видели происки дьявола и считали себя жертвами ведьм, которые с помощью таких проклятий произносили свои разрушительные заклинания. Обычно, однако, современные наблюдатели четко различали магические проклятия, с одной стороны, и повседневные богохульные проклятия, которые по привычке или в порыве гнева, с другой стороны, причем разница между одними и другими заключалась не столько в точной формулировке, сколько в социальном контексте.

Другие новейшие толкования касаются именно этих повседневных, почти тривиальных клятв и проклятий: согласно им, это фундаментальный человеческий механизм, позволяющий пережить разочарование или снять агрессию. Сдерживаемые чувства, такие как боль, удивление или гнев, могут быть таким образом разряжены, и человеческий организм, потрясенный внезапными внешними раздражителями, может восстановить равновесие. Кажется второстепенным, направлена ли словесная вспышка против неодушевленного предмета (например, молотка, который ударил по большому пальцу вместо гвоздя) или против оппонента-человека[363]. Таким образом, ругательства и проклятия в более древние времена имели такое же значение, как и другие формы ругательств и проклятий («Дрянь!», «Дерьмо!»). Это мнение подтверждают многочисленные оправдания и тривиализации современников, которые выдвигали на первый план привычку, бездумность или отсутствие самодисциплины и которым постоянно недоставало адекватного сознания вины. Но такая точка зрения кажется слишком общей, чтобы понять специфику богохульных клятв и проклятий.

Рассмотрев соответствующий ситуационный контекст, мы сможем осознать ее глубже. Как правило, кощунственные слова выражали агрессию против конкретных лиц, часто они были связаны с разгорающимся конфликтом. Например, во время потрясений начала Реформации в Базеле в 1528 году Клаус Харнаш, хранитель городских ключей, решительно выступил против сторонников новой веры, иконоборцев, пренебрегавших запретами, наложенными городским советом. Этот человек не только назвал своих противников клятвопреступниками, злодеями и мошенниками, но и несколько раз подкрепил это сильными клятвами и проклятиями. «Таковы наши евангелисты, что оскверняют раны Божьи», – цитирует его слова один из свидетелей[364]. Высказывания Харнаша нам понять нелегко, но для его современников они были вполне обычными. Кроме того, они очень показательны в ретроспективе. Будучи приверженцем старой веры, хранитель ключей города яростно обрушивается на протестантов (которые отсутствовали во время обсуждения), подкрепляя свои грубые инвективы клятвой. С помощью хлестких слов он представил себя здесь как защитника магистрата, который все еще придерживался старой веры – до поры до времени, потому что базельские власти вскоре должны были изменить позицию под давлением обстоятельств. Страх перед такими изменениями уже сквозит в тираде хранителя городских ключей. В этом отношении его словесный радикализм был также направлен, по крайней мере косвенно, на своих советников, которых он призывал исполнить надлежащие наказания. При всем этом следует помнить, что Харнаш использовал здесь богохульные выражения, за которые в Базеле уже давно грозило наказание. Очевидно, он считал, что его зловредные клятвы и проклятия не противоречат его религиозным убеждениям. Окружающие воспринимали это так же, поэтому что перед судом он не предстал. Конечно, ситуация была довольно специфической, но можно обобщить наблюдение, что клятвы и проклятия обычно были связаны с конфликтами между людьми. Об этом свидетельствуют не только многочисленные судебные записи, но и литературные произведения, такие как немецкие фастнахтшпили (масленичные карнавалы), в которых простодушные крестьяне или отпетые глупцы на сцене иной раз, вступая в спор, ругались или сквернословили без удержу[365].

Богохульные слова и поступки

Помимо многочисленных более или менее стереотипных клятв и проклятий, существовал целый ряд других вариантов богохульства[366]. При всей ритуализации, которая там также присутствовала, они часто выглядят более свободными, менее стандартизированными. Поэтому в глазах современников они были более обдуманными, намеренными богохульствами, заслуживающими более сурового наказания. Назвать Бога «негодяем» или «вором» могло стоить богохульнику жизни, как это случилось с ландскнехтом Георгом Кохом в Страсбурге в 1569 году. Пародия на молитву «Отче наш» в Ротенбурге-на-Таубере в 1507 году также была сурово наказана: там Макс Бер фон Веттринген на пирушке промолвил следующее: «Прости нам долги наши, или дай нам денег, и мы заплатим сами». У столба ему вырезали язык, а на лбу раскаленным железом выжгли отметины; затем на всю жизнь его изгнали из города. Примеры пародий на богохульные молитвы передавались и в катехизаторской литературе («Отец наш добрый, отец мой взыграл на мать мою…»)[367]. Весьма вероятно, что многие из «возмутительных», «жестоких» и «не подлежащих наименованию» богохульств, зафиксированных в источниках, относятся к категории этих «более свободных» кощунств.

Фекальная тема не имела такого первостепенного значения в мире премодерна, как сейчас в некоторых регионах мира, особенно в Германии, но скатологические выражения иногда использовались, чтобы обесчестить Бога. Подмастерье портного Матис Шпётге в Санкт-Галлене сказал в ходе беседы вечером в день Пятидесятницы 1463 года довольно грубо и прямолинейно, что он нагадил на Святого Духа. Подобные кощунственные высказывания в последующие дни привели к тому, что он лишился языка, а также был изгнан[368]. Угроза испражнения на святых людей или предметы выражала высшее презрение и могла усилить более обычные формы профанации, такие как сквернословие и клятва членами Бога. Например, в 1513 году в Санкт-Галлене один человек был обвинен не только в сквернословии во время игры, но и в том, что он усилил свое сквернословие словами «Я испражнялся на раны Господа нашего». Благодаря заступничеству его беременной жены, сестер и аббата он был освобожден и приговорен лишь к запрету на азартные игры и посещение таверны[369]. Скатологическое злословие было небезызвестно и в Средиземноморском регионе, где можно было услышать такие восклицания, как «Я испражнялся на Бога», или проклятия в адрес «Божьей задницы» (le cul de Dieu)[370].

Нападки на сексуальную неприкосновенность, повсеместно встречающиеся в социальных конфликтах, также могли быть использованы в кощунственной манере[371]. На немецком юго-западе мы имеем примеры богохульного варианта того, что сегодня обычно называется матерщиной. В ярчайшей форме такую «необычную клятву» можно найти в деле Меркли фон Цофингена, который был навсегда изгнан из города Базеля в 1376 году. Его наказали за то, что он поклялся словами «(пусть) Бог войдет в задний проход своей матери»[372]. Этим речевым актом Меркли нарушил божественную честь в трех отношениях: сам факт того, что он связал Бога и Марию с сексуальной активностью, был достаточно кощунственным. Но Меркли пошел еще дальше, призвав Бога нарушить табу на инцест. Такие провокации были одним из самых тяжелых видов словесного оружия, которое можно было использовать в то время, чтобы опозорить другую сторону. После таких высказываний словесная ссора обычно перерастала в полноценную конфронтацию[373]. Кроме того, в клятве Меркли инцест должен был совершаться в положении, которое в то время считалось неестественным, – сзади. В целом это нагромождение нарушений табу свидетельствует об агрессии против Творца, настолько же безмерной, насколько хорошо просчитанной.

В романских странах, особенно в Средиземноморском регионе, богохульства с сексуальным оттенком, похоже, были распространены даже больше, чем в немецкоязычных районах. Они следовали образцу мирских ругательств, затрагивающих честь, при которых женщин называли шлюхами, а мужчин – рогоносцами. В Толедо в 1526 году молодой слуга из Неаполя заявил: «Я отвергаю Бога и Пресвятую Деву, гребаную шлюху, с ее придурком-рогоносцем»[374]. В 1586 году сицилийский богохульник назвал Бога «рогатым козлом» (cabrón cornudo), а Пресвятую Деву – «ленивой шлюхой» (puta vagaza)[375].

Некоторые богохульники прямо угрожали Всевышнему насилием. В Цюрихе в конце XIV века, например, некий Кильхматтер не только пожелал, чтобы на Бога «пало зло», но и сказал, что ударил бы его ногой в живот, если бы Бог был здесь, на земле, – впечатляющая фантазия о всемогуществе![376] Трое богохульников в Страсбурге в 1359 году пошли еще дальше, совершив насилие в адрес Творца над предметом: согласно городской «Тайной книге», они оружием искромсали кресло, говоря, что, «если бы это был Бог, они бы отрезали ему ногу». После этого они «выкалывали глаза» игральным костям, крича, что, «если это был бы Бог, они бы выкололи ему глаза». В то время как большинство богохульников довольствовались тем, что называли части тела Творца, эти угрожали повредить его части тела. Говорят, что один из этих людей даже зашел так далеко, «что бросил нож в небо, сказав, что бросает его в Бога»[377].

Изображения святого из камня или дерева могли вызвать богохульные ругательства. В латинском издании «Корабля дураков» Себастьяна Бранта 1497 года дурак стоит со скипетром в левой руке, опустив ноги в яму или пруд, и тычет указательным пальцем в придорожное распятие. Из распятия как бы вырастает рука с указательным пальцем, вытянутая в том же жесте. Изображение противопоставляет дурные клятвы богохульника их антитезе – законной клятве[378]. Иллюстрация преступления богохульства в юридическом руководстве фламандского юриста Йоса де Дамхаудера середины XVI века менее аллегорична. Двое мужчин обращаются к каменному кресту в агрессивных угрожающих жестах; один обеими руками показывает распятому инвективный жест – фигу, который можно бегло описать как тогдашний эквивалент поднятого среднего пальца; другой вызывающе раздвигает уголки рта обоими пальцами и показывает зубы[379].

Нападки на художественные изображения божественного были не только материалом для моральных примеров или гравюр на дереве, но и, похоже, имели место в действительности. В Констанце рассказывали, что мальчик непочтительно обратился к распятому Христу и прикоснулся к его изображению на придорожной святыне[380]. В других местах, например на Мальте, мы находим следы жестового богохульства в виде знака рогов, а законы XV века в Северной Италии угрожали наказанием любому, кто покажет фигу Богу, его матери или святым[381]. Если здесь речь идет о неуважительном, профанирующем отношении к материальным изображениям божественного, то в эпоху Реформации вопрос об образах будет поставлен гораздо более радикально (см. главу 11).

Наконец, в столице Габсбургов Вене некоторые виды богохульных поступков все еще играли важную роль в эпоху позднего старого режима и раз за разом карались смертной казнью. Например, Анна Розина была казнена в 1702 году за то, что разрезала ножом освященную гостию, Мария Франциска Розенбергер – в 1705 году за то, что проткнула «самое святое» (т. е. причастие) иглой, а некая Елизавета – в 1709 году за то, что взяла с алтаря распятие и разбила его. Последнее произошло «из-за усталости от жизни», согласно венскому дневнику того времени. Четыре года спустя в мандате императора Карла VI появилась жалоба на то, что «молодые сироты, бродячие люди обоего пола», которые часто подвергались наказанию в судах и теперь хотели избавиться от жизни одним ударом меча, оскверняли и разрушали святые изображения[382]. На самом деле большинство из них были молодыми заключенными венских пенитенциарных и работных домов, которые стремились избежать своей мрачной участи путем казни. Такие «косвенные самоубийства с помощью казни» были совсем не редкостью в XVIII веке. Хотя в христианской Европе самоубийство считалось тяжким грехом и часто приводило к бесчестному погребению, мужчины и женщины, приговоренные к смерти, могли как бы духовно примириться со своим поступком перед казнью и вступить на эшафот как раскаявшиеся грешники с перспективой вечного спасения. Кощунственное нападение на священные предметы имеет мрачную логику в контексте такого менталитета, поскольку преступники здесь не отягощали себя убийством ребенка или людей, как, несомненно, иногда происходило в некоторых других случаях[383].

Объекты богохульства: Бог, Мария и другие

Богохульство, согласно единодушному вердикту ученых комментаторов, включало в себя не только бесчестие Бога в его трех Лицах, но и насмешки над Марией и святыми[384]. Бог даже, казалось, был особенно чувствителен к кощунствам по отношению к своей матери, следуя логике чести, преобладавшей на земле, согласно которой сексуальная неприкосновенность женщины казалась особенно уязвимой и заслуживающей защиты. Так, Этьен де Бурбон рассказывает о бакалейщике, который богохульно клялся членами Христа, занимаясь своими денежными делами. Сначала он остался безнаказанным, но когда он начал богохульно высказываться о груди Марии, то тут же умер с жутко высунутым языком. В более позднем нижненемецком варианте этой истории божественный голос комментирует происходящее, обращаясь к самому виновнику: «Ты причинил мне много зла. Я терпеливо переношу это. Тебе этого было мало, ты еще оскорблял мою дорогую мать, и я больше не мог с этим мириться»[385].

Христианский догмат о девственности Марии для христианских церквей отнюдь не был незначительным. Сомнения в ее девственности могли привести к скептицизму в отношении божественности Иисуса и тем самым пошатнуть краеугольный камень христианской веры.

Это относилось ко всем конфессиям: протестанты также высоко почитали Марию как Богородицу Деву, хотя и отвергали ее самостоятельное почитание как небесной заступницы. Поэтому неудивительно, что Марии была предоставлена особая защита в суверенных мандатах городов, принявших Реформацию. В 1526 году склонявшийся к лютеранству Нюрнбергский совет запретил кощунственные речи, будто Мария родила Иисуса, не будучи пречистой девой. Базельская реформация 1529 года запрещала хулу на «вечную, пречистую, избранную царицу»: утверждение, что мать Иисуса была женщиной, подобной другим женщинам здесь на земле, что у нее были другие дети, помимо Христа, и что она не могла оставаться вечной девственницей до и после рождения, наказывалось[386].

Но даже и до Реформации идея девственного рождения предлагала множество поводов для потенциальных богохульников, которыми пользовались отнюдь не только полемисты – евреи или еретики. То, что мать Иисуса должна была всегда сохранять девственность, трудно примирить с практическим повседневным пониманием. Согласно общественным нормам, девственность и чистота были главной частью женской чести. И наоборот: в подавляющем большинстве случаев оскорбления в адрес женщины были одновременно нападками на ее сексуальную неприкосновенность в том смысле, что ей приписывалось развратное поведение и ее называли «шлюхой». Девственность Марии была не только теологической ахиллесовой пятой христианской религии, но и, согласно обычным нормам общения, служила отменной отправной точкой для профанирования религиозного. Так, в 1400 году королевский сержант в Париже бросил вызов не только Богу, но и «кровавой блуднице, его матери»[387]. Богохульные клятвы, попавшие под прицел итальянских инквизиторов, также объединяли имя Богородицы с клеймом «блудницы»: puttana или puttanazza di Dio, либо же puttana di Maria Vergine[388]. Не всегда нужно искать более глубокий, возможно, еретический смысл таких выражений. Часто это было просто сильное сексуальное восклицание с целью шокировать.

Оскорбление святых также подпадало под преступление богохульства, по крайней мере там, где Реформация еще не успела решительно уменьшить их значение[389]. Кары, чудесным образом насылаемые на хулителей святыми, часто были частью их житий начиная с раннего Средневековья, а позже также включались в книги о чудесах и акты канонизации. Скорое наказание несчастных, осмелившихся выразить сомнение или насмешку над соответствующим святым, служило демонстрацией его силы (virtus) и, таким образом, его святости. Доминиканец – составитель уже упоминавшегося нижненемецкого сборника XIII века с мрачным удовлетворением сообщает, как наказывались хулители: рыцарь, при игре в кости оскорбивший память только что канонизированного святого Франциска и усомнившийся в его силе, поплатился за это жизнью. Нарушительница воскресенья и хулительница святого Доминика отделалась несколько легче – черви в ее глазах, посланные в наказание, были излечены покаянием и обещанием исправиться. В 1340 году Генрих фон Херфорд, доминиканский монах из Миндена, поведал в Милане следующую историю. Оруженосец из Монцы неприлично говорил о, как предполагалось, чудотворных мощах святого Петра, что, дескать, это лишь «одурачивание народа». Одолеваемый мучительными бесами, этот оруженосец должен был публично покаяться в своем богохульстве, после чего был исцелен.

Разговоры об «одурачивании народа» не должны вводить в заблуждение. Как правило, грубые речи такого типа выражали не столько сомнение и недоверие, сколько вполне конкретное разочарование говорящего, связанное с тем, что он не получил достаточной поддержки со стороны призванного им сверхъестественного помощника. Такое разочарование, возможно, также стало решающим для многих богохульников, которые были осуждены в светских судах. В 1456 году в Рейне близ Шпейера утопили человека, который проклял всех святых на небесах и обратился к «хромому святому Петру Миланскому» как к блуднику. Азартный игрок Френцелин также поклялся в Шлетштадте в 1414 году, что Бог должен наслать на всех своих святых (особенно на святого Урбана и святого Галла) падучую, а святому Петру – переломить бедро надвое.

Наконец, земные останки и атрибуты святых также могли стать жертвой кощунственных насмешек. В 1441 году вечером во время карнавала на улицах имперского города Кельна была разыграна пародия на шествие с мощами. Местный житель по имени Иоганн фон Гюнт с помощью троих мужчин и женщины изготовил ковчег, который публично пронес через весь город вместе с кисточкой и флагом. Кельнский совет постановил, что такая форма карнавальной процессии весьма обесчестила и оскорбила Бога и его святых, поэтому виновные были выставлены у позорного столба, а затем навсегда изгнаны из города[390]. Особенно широко распространенные в конце Средневековья праздничные процессии, во время которых по улицам проносили Тело Христово, могли стать объектом богохульных нападок. Опасность возросла еще больше, когда после Реформации Евхаристия стала предметом теологических дискуссий; спорили о том, реально ли в ней присутствует Христос, а если да, то как происходит пресуществление, или это просто знак тела и крови Христа. Рост популярности клятв таинствами в XVI веке, вероятно, можно объяснить не в последнюю очередь исходя из этого. Хотя протестантские власти также провозгласили глумление над таинствами наказуемым преступлением, в повседневной жизни многие постоянно говорили о таинствах, произнося клятву «Сто, тысяча или даже сто тысяч таинств». В Брюсселе около 1570 года это настолько вошло в привычку у произносителя дурных клятв по имени Корнелис Ванден Векене, что он получил прозвище Sacrament («Таинство»)[391].

Богохульство как отрицание Бога?

Сомнение и неверие не являются привилегией современности[392]. Случаи богохульства, указывающие на радикальный скептицизм, уже были известны в Средневековье. В августе 1336 года житель чешского города Часлав по имени Лев был осужден инквизицией как известный и упрямый богохульник, который не ходил на исповедь и причастие и не прекращал своих действий, несмотря на многочисленные увещевания[393]. Согласно приговору, Лев жестоко поносил Иисуса Христа, Пресвятую Деву и святых. Среди прочего, он говорил, что душа – это всего лишь глоток воздуха, поэтому покаяния излишни, а также отрицал существование ада. Показания свидетелей были ясны, и поэтому обвиняемому не оставалось ничего другого, как покаяться, признать свои высказывания и надеяться на милость инквизиции: он-де делал эти свои утверждения по безрассудству и никогда не верил в то, что утверждал в них. На самом деле церковные судьи проявили некоторое снисхождение, приговорив Льва к нескольким месяцам заключения на хлебе и воде и к публичной епитимье, предусмотренной каноническим правом, во время которой он должен был семь воскресений подряд являться в церковь в позорной одежде. Кроме того, ему было приказано нанести изображение Богородицы на стену приходской церкви. Как снисходительно комментирует современный наблюдатель, видно, что «позднесредневековые изображения Девы Марии не всегда являются выражением народного благочестия»[394].

Около 1470 года богохульник с подобными взглядами, а именно житель Кельна Тонис из Весселинга, стал объектом расследования, проведенного представителем Кельнского совета[395]. Тонис утверждал, что многие части христианского вероучения являются выдумками для дураков: жизни после смерти нет, человек погибает, как неразумный скот, а за пределами этого мира нет ни ада, ни Царствия Небесного. У счастливого человека есть свое Царствие Небесное здесь, на земле, у несчастного – свой ад. С грубой издевкой Тонис высмеивал идею воскресения плоти: если человек ложится спать вечером и встает утром, то можно говорить о воскресении плоти, или «если мужчина любит иметь дело с женщиной, то плоть его тогда восстает». Более того, Тонис оскорблял Святое семейство и называл Иосифа кровным отцом Иисуса. Наконец, Тонис обругал «чертовых попов» и папу римского, которые при помощи своих измышлений вытягивали деньги из карманов верующих. Все эти высказывания подтверждались свидетельскими показаниями. В отличие от чешского Льва, кельнский Тонис прибегал к последовательному отрицанию и представлял все приписываемые ему слова как фальсифицированные. Его стратегия защиты, очевидно, сработала, потому что ни о каком наказании не упоминается. Было ли это связано с его хорошими политическими связями (в конце концов, он заседал в совете) или с боязнью публичного скандала, сейчас уже не выяснить.

Были ли слова Льва Богемского и Тониса Кельнского ситуативной провокацией, или они указывали на систематическое неверие? Этот вопрос ведет в сердцевину давнего спора между представителями различных дисциплин о том, существовал ли или мог ли вообще существовать атеизм до Нового времени. И по сей день между двумя крайними позициями ведутся споры: одной из них придерживался, например, французский историк Люсьен Февр, который описывал начало Нового времени как век, «который хотел верить»; естественно, другой позиции придерживаются исследователи, которые, предполагают существование атеизма в Средние века[396]. Сегодня обе крайние позиции вряд ли кажутся приемлемыми: одна – потому что основана на неточных предположениях о едином архаичном, пропитанном верой менталитете людей премодерна; другая – потому что поспешно приравнивает спонтанное «нечестие» того времени к систематическому атеизму. Описанные здесь случаи богохульства мало способствуют разрешению этого спора. Тем не менее они показывают, в какой степени высмеивание религиозных верований было возможно в то время, и могут выявить удивительную преемственность. Например, рассуждения Льва, Тониса и других о душе как о преходящем глотке воздуха могут указывать на античного философа Эпикура, которого их современники в любом случае считали пагубным крестным отцом нечестия. С другой стороны, то, что человек должен погибнуть, как скот, по словам Тониса, восходило к ветхозаветному высказыванию (Еккл. 3: 19) – вот почему подобные высказывания можно найти в совершенно разное время и в разных местах[397].

Насколько основательным было неверие, стоявшее за этой насмешкой, сегодня вряд ли можно определить. Ясно лишь, что именно побудило церковные и светские власти инкриминировать соответствующие речевые акты тем, кто их совершил: это было богохульство, преступление, которое не позднее XIII века было определено с достаточной точностью, чтобы власти могли взять его под контроль. Об атеизме, неверии и сомнениях в вере речь не шла. Характерное для Нового времени предположение, рассматривающее «отсутствие веры как крайнюю форму религиозного отклонения», вводит в заблуждение и не находит подтверждения в источниках; долгое время не существовало единой нормы, которая «наказывала за утверждение о том, что Бога нет»[398]. Только в XVI веке атеизм все чаще становился клеветническим клеймом для радикальных критиков или религиозных скептиков. Однако богохульство часто оставалось подходящим ярлыком, чтобы подвергать таких людей наказанию.

Социальный сценарий: кем были богохульники?

22 июля 1520 года в Базеле были заслушаны показания свидетелей против некоего Ганса Хайнцена, названного музыкантом из Аппенцелля, по поводу вечернего происшествия в трактире «У зайца». Музыкант, который некоторое время находился в компании двух проституток из городского женского приюта, позже начал буянить и обвинил трактирщика Якоба в том, что тот его презирает. Он выплеснул свое негодование в громких ругательствах и проклятиях. По воспоминаниям хозяина дома, Ганс Хайнцен сначала поклялся «пятью ранами Господа, его страданием и его силой» и добавил, что хочет, чтобы он подошел к корове, – явный намек на содомию. Якоб заставил себя сохранять спокойствие и ответил музыканту добрыми словами, что вовсе не презирает его, но что тот полон вина и злословит. Это, однако, еще больше разъярило его противника, он назвал Якоба лжецом, осыпал его новыми проклятиями, кульминацией которых стало «Приди, дьявол, чтобы пять крестов Божьих на небе опозорили тебя». Его выставили из пивной, но на улице пьяница выкрикнул еще более крепкие слова: «Ты, Якоб, не уважаешь меня». В конце он крикнул: «Черт бы его побрал, будь он неладен». Другие свидетели подтвердили показания трактирщика и привели множество других примеров злобных богохульств, которые произносил Хайнцен (например, «Чтобы молоко Божье, которым он был вскормлен, осквернило его»). Все эти ругательства были записаны секретарем суда, а в обвинительном заключении, сформулированном чуть позже, ясно сказано, что эти речевые акты считались очень серьезными. Хайнцен произнес свои богохульства в «фривольном, озорном и дерзком духе» и тем самым серьезно опорочил Творца. Предположительно, в данном случае обвиняемый вряд ли мог удачно сослаться на небрежность и отсутствие умысла, хотя, безусловно, отправной точкой здесь послужило его пьянство. Однако приговор так и не был вынесен[399].

Сцена в таверне, компания мужчин, много алкоголя – возможно, не в деталях, но в некоторых основных чертах этот случай соответствует многим другим повествованиям о богохульстве. Это еще раз показывает, насколько важны соответствующие социальные контексты для более глубокого понимания богохульной речи. Хотя клятвы, проклятия и богохульства касаются христианской религии, их ни в коем случае нельзя понимать как в первую очередь выражение религиозной позиции. Скорее это социальные действия, которые использовались в основном в ситуациях спора и конфликта. Элементы этого сценария будут представлены ниже в сжатой форме. Они извлечены из многочисленных источников, материал которых содержит множество деталей, аналогичных тем, что были в базельском деле[400].

Мужчины и женщины

Агрессия и воинственность, проявляющиеся в клятвах и проклятиях, произнесенных в состоянии аффекта, показывают, что эти речевые акты принадлежат ярко выраженному мужскому габитусу. Лукреция Маринелла, которая в своем трактате «О благородстве женщин» (1600) выступала против женоненавистнической традиции западных философов, была убеждена, что женщины благодаря своей набожности в целом удерживают себя от такого зла, как богохульство. Напротив, типичный мужчина не боится Бога и поэтому часто разражается дикими богохульствами[401]. Конкистадор Ренхель в Мексике имел мало общего с дочерью венецианского ученого, но по сути его публично высказанное убеждение означало согласие с ней: «Клянусь телом Божьим, тот, кто не богохульствует, – не настоящий мужчина!»[402] Совершенно иного склада был вдумчивый кельнский советник Герман фон Вайнсберг, который вспоминал, как в молодости он насмехался над страданиями и ранами Бога, «как я научился этому у опустившихся парней, которые часто это делают». Ректор его студенческого братства в серьезных выражениях указал ему на то, каким преступлением является богохульство. По словам старого Вайнсберга, он так близко к сердцу принял это наставление, что впоследствии полностью воздерживался от ругательств, – по крайней мере, «насколько это было возможно для меня» и до тех пор, пока его не побуждал к этому сильный гнев, как он добросовестно добавляет[403]. Как можно судить по этому источнику, необузданные молодые подмастерья практиковались в богохульстве, и даже более степенные граждане вряд ли могли воздержаться от ругательств при определенных обстоятельствах. Богохульство, и в этом современные исследователи согласны с приведенными свидетельствами, было делом преимущественно мужским, и это несмотря на то, что в христианской традиции именно женщинам приписывалась словесная невоздержанность[404].

Количественная оценка судебных записей также подтверждает явное численное преобладание мужчин. В судах низшей инстанции, где рассматривались дела о менее тяжких преступлениях, это было не так выражено; там доля женщин иногда могла достигать четверти, а то и трети. В области более серьезных преступлений, напротив, этот показатель был ниже; среди 322 богохульников с известной гендерной принадлежностью в позднесредневековой Франции было всего девять женщин, что составляет 2,8 %. Очевидно, что в этом отношении богохульницами, представшими перед судом, становились, скорее, женщины с низким социальным статусом и репутацией, как, например, Жотт ля Нуар, произнесшая «la mort Dieu» («cмерть Бога») и другие дурные клятвы в 1453 году[405]. Это впечатление подтверждают сопоставимые случаи из немецкоязычных стран. В Цюрихе между 1376 и 1385 годами среди 62 богохульников была одна женщина. Она была и в числе наиболее сурово наказанных богохульников: помимо уплаты штрафа и изгнания из города, ее также приковали к позорному столбу за шею на железной цепи[406]. Женщина клялась особенно грубо, например, «кровавым членом Бога». Таким образом, она принадлежала к небольшой, но выдающейся группе женщин-преступниц, чьи богохульства воспринимались как особенно серьезные, конечно, из-за формулировки, но, вероятно, также и потому, что эти слова противоречили женскому кодексу поведения. Еще в XVIII веке в инквизиционном трибунале Мальты на долю женщин приходилось менее 10 % обвинений в богохульстве[407].

О том, насколько женские богохульства могли быть интегрированы в более широкий контекст девиантного поведения, свидетельствует совместная петиция соседей против кельнской вдовы Агнессы от 1576 года. В ней шесть свидетелей зафиксировали дурной образ жизни этой женщины. Они заявили, что Агнесса произнесла много «жестоких богохульных слов», а именно тех, которые касались страданий, ран, крови и таинств Христа, не только пьяная, но и трезвая. Это было великое чудо, что Всевышний до сих пор не наказал за это город, да и весь мир. Агнесса без конца говорила нецензурные слова и тем самым ставила под угрозу нравственность молодежи, а также душевное спокойствие пожилых людей. Однако, помимо богохульства, «та же Агнесса Мансверке вытворяет еще и вот что»: она выгоняет мужчин из их домов копьями и алебардами, стучит ими в двери и оскорбляет соседей как разбойников, прелюбодеев и воров[408]. Богохульные высказывания сопровождаются не только оскорблениями, но и актами физического насилия. Все поведение Агнессы показалось соседям явно мужским; она вышла из образа, выполняя «мужскую работу». Верховный суд приговорил ее к высылке из города на один год с условием, что она сможет доказать свой хороший образ жизни в случае возвращения.

Социальный статус

Не было ли богохульство в целом, даже среди мужчин, признаком маргинальной позиции в обществе? Случай с неким Иоганном Карпеном может подтвердить это подозрение. Кельнский совет проводил расследование в отношении кельнского горожанина, жившего в центре города напротив Лауренцкирхе, в мае 1572 года. Говорили, что он посещал «блудный дом» на Берлихе, хотя как женатому это было ему запрещено. Кроме того, говорили, что во время празднования Пятидесятницы в доме гильдии он выплеснул воду из окна второго этажа на улицу Шильдергассе на глазах у многочисленных женщин и мужчин. И снова среди обвинений – богохульство: гнусные клятвы ранами, таинствами и др., из-за чего всей округе, мол, грозит кара Всевышнего. Допрашиваемый отрицал лишь половину обвинений, но выдвинул в качестве смягчающего обстоятельства постоянные ссоры с женой. В результате совет отпустил его, но предупредил, что в случае повторения проступка ему грозит суровое наказание[409].

Здесь речь идет о социально состоявшемся гражданине, но ярлык богохульства также использовался для обозначения маргинального статуса людей. В «Achtbuch» («Книге опалы») города Аугсбурга второй половины XIV века содержатся списки «опасных людей». Каждый год в День святого Галла они изгонялись из города звоном набатного колокола и не должны были появляться в нем не менее трех лет. Это изгнание было основано не на конкретных, установленных судом правонарушениях, а на решении совета удалить подозрительных. Среди изгнанных чаще встречались мужчины с репутацией богохульника. В 1349 году в списке опасных людей двенадцать человек наделяются такими атрибутами, как «клянущийся Богом», «клянущийся божеством» или даже «закоренелый клянущийся Богом с новыми клятвами», почти всегда в сочетании с другими уничижительными терминами, такими как «злодей» или «вор»[410]. В определенной степени эти обозначения характеризуют названных лиц как преступников в целом. Богохульная речь и богохульное поведение стали ярлыком девиантности по преимуществу, безрелигиозность была равнозначной асоциальному поведению.

Можно привести множество примеров богохульников из среды маргинальных групп, нищих и преступников[411]; тем не менее, сужение внимания до этих социальных групп ввело бы в заблуждение. На самом деле социальный профиль богохульства гораздо менее ясен, чем его гендерная характеристика. Произносители клятв и проклятий были представителями всех слоев общества. И вряд ли что-то противоречит исходному предположению в большей степени, чем наблюдение, что богохульные обороты речи культивировались не только среди знати и князей, но даже среди духовенства. Не только примеры из проповедей рассказывают о богохульствующих рыцарях и клянущихся королях, но и в уголовных регистрах городов можно найти и низших благородных сквайров, и городских патрициев, которые были наказаны за свои словесные выпады[412]. В этих случаях глубокая религиозность и клятвы с сильными выражениями были весьма совместимы в глазах большинства современников. Когда в середине XVI века в городе Месскирх по старинному обычаю в Вербный сочельник священнослужители, ученики и несколько знатных горожан привели осла, графы Циммерны также присутствовали на этом ритуальном повторении входа Иисуса в Иерусалим. Один из мужчин, запряженных в ярмо впереди осла, упрекнул человека рядом с ним в том, что тот тянет не туда, на что тот возмущенно ответил: «К черту ли я тяну, какого тебе рожна надо?» Раздался общий хохот, но граф Готфрид фон Циммерн был в ярости: «Чтоб тебя Бог (Botz) осрамил! Ты образ нашего Господа зовешь чертом? Осрами тебя Бог (Botz) в жилах матери!»[413] Очевидно, ему не пришло в голову, что его богохульные клятвы могут быть несовместимы с его благочестивым недовольством.

Случай Готфрида не был единичным: прозвища некоторых мужчин из его семьи указывают на то, что они были закоренелыми богохульниками и произносителями клятв. Графа Йоста Никлауса I фон Циммерна называли «мучеником» за его привычку клясться божественными мученическими ранами[414]. В его строгой набожности никто не сомневался, так как несмотря на многочисленные заступничества он казнил слугу, стрелявшего в изображение страстей. Барона Вернера фон Циммерна, в свою очередь, называли «оспой» из-за его любимой клятвы (на самом деле проклятия: «Das dich Botz blater schende» – «Чтоб на тебя Бог наслал оспу»). И наряду со своим соседом Ханнсом фон Вайтингеном («Potz milz!» – «Божье молоко!») даже маркграф Кристоф фон Баден («Botz Veil!» – «Божья Плащаница!») привычно использовал хлесткие проклятия, хотя в 1495 году он издал указ, их запрещающий[415]. Также ходили слухи, что у каждого французского и английского короля была своя любимая клятва. Некоторые из них звучали чрезвычайно кощунственно, например, восклицание Карла VIII «Черт меня побери!»; а также Jarnidíe! Генриха IV, которое едва скрывало весьма сильное выражение-клятву «Я отрекаюсь от Бога!» («Je renie Dieu!»)[416]. По крайней мере, до начала XVII века, как отмечает один из историков, публичное использование богохульных выражений «имело формирующее личность значение для части французской и испанской придворной знати»[417].

Духовенство отнюдь не было застраховано от кощунственных искушений, как и не весьма последовательно избегало азартных игр и пьянства. В XV и начале XVI веков клирики, виновные в оскорблениях, насилии и богохульстве, неоднократно обращались за отпущением грехов в высший римский орган покаяния – Апостольскую пенитенциарию. Для первых поколений протестантских пасторов богохульное поведение также не было чем-то необычным. Например, во время посещения Нюрнбергского региона в 1560/1561 году проповедник Райхеншванд утверждал, что когда кто-то обильно ругался, у него «на сердце и в груди становилось легко». И само собой разумеется, что кощунственное поведение не отсутствовало в обширном списке грехов троих особенно «нечестивых» пасторов, которые пили, дрались и отпускали грубые шутки[418].

За некоторыми социальными группами особенно закрепилась слава богохульников. В колониальной Мексике это были прежде всего те, кто привык к суровым условиям кочевой, трудовой жизни: воинственные солдаты, закаленные в штормах моряки и погонщики мулов, которым нужно было вовремя привести скот. Они произносили гневные богохульства из-за упрямых животных и рвущихся мешков[419]. Эти наблюдения удивительно хорошо согласуются с данными, полученными в Старом Свете. Военно-морские уставы всех великих европейских флотов от Испании до Голландии и от Англии до России, будь то в католическом, протестантском или православном мире, содержат суровые положения о наказании за богохульные ругательства. Они показывают, что моряки имели репутацию людей, особенно склонных к таким речевым актам, а также то, что богохульство считалось особенно опасным на хрупком корабле, который отчаянно нуждался в божественной помощи[420]. Поскольку ландскнехты также считались отъявленными богохульниками, запрет на богохульство был частью тех уставных грамот, которые регламентировали их права и обязанности. Автор «Хроники Циммера» считает примечательным, что благородный полковник в Амстердаме даже в гневе не клялся «выше», чем «церковная головка» (box kirchenknopf), хотя среди военных людей были распространены гораздо более страшные клятвы[421]. Протестантский проповедник Андреас Мускулус, самоотверженный борец с богохульством, выражал лишь горькое презрение к тем хвастунам, которые хотели вести войну с помощью своего языка: немецкие воины, когда-то прославленные своей рыцарской честью, теперь были известны только как «мученики» из-за своих клятв; вероятно, они хотели одними своими нецензурными богохульствами загнать турок обратно в Константинополь[422].

Наконец, извозчики: их склонность к богохульству очевидна уже со времен Средневековья. Этьен де Бурбон рассказывает о вознице, который на пути из Парижа в Сен-Дени, столкнувшись с затруднением, яростно богохульствовал и впоследствии был пронзен молнией, в то время как лошади и пассажиры остались невредимыми[423]. В варианте XVI века этот мотив превращается в юмореску. Одна дворянка была вынуждена пользоваться услугами извозчика. Но он так сквернословил, «что Бог мог бы увидеть с небес». Такова была общая привычка извозчиков: «Если дело идет не по их разумению, то они тяжело ругаются, что нет никакого чуда, если земля поднимется и поглотит их». Теперь благородная дама призвала своего возницу воздержаться от богохульств, чтобы их не постигло несчастье. Он согласился, но его попытки загнать лошадей благочестивыми изречениями («Давайте, именем Бога, пошевеливайтесь, любезные» – «Hayle in gottes nammen! Hott, liebs mennlin») оказались тщетными, животные остались стоять в открытом поле. Только когда дама уступила и вознице было позволено снова использовать свои грубые клятвы, они смогли продолжить путь[424].

Что общего между извозчиками, ландскнехтами и лодочниками? Все они должны были утвердить себя в чужой, иногда враждебной среде, при необходимости с помощью силы. И во всех трех профессиональных группах принцип социального единения, более выраженный в старом европейском обществе, чем сегодня, был доведен до крайности. Здесь привычное богохульство служило общественным ритуалом и доказательством мужской силы.

Пьянство и игра

Богохульство было вездесущим: клятвы и проклятия можно было услышать как на городских площадях и улицах, так и в частных домах и даже в церквях. Богохульные речи произносились как на семейных собраниях, так и на собраниях гильдий, во время ссоры с женой, когда соседи болтали возле дома или во время работы в мастерской. Поиск особенно типичных мест богохульства приводит к игорным столам в трактирах: там напряжение, вызванное результатом игры, давало выход возбужденным ругательствам и проклятиям, особенно когда языки уже были развязаны употреблением большого количества алкоголя. Во всей этой сцене чувствовалась атмосфера насилия; грубые слова грозили в любой момент перерасти в физическое противостояние. В свою очередь, в них могли участвовать мужчины самых разных статусов, которые встречались в таверне, пили, играли и богохульствовали: мещане и крестьяне, дворяне и священнослужители, солдаты и изгои.

Пьянство как одна из граней чревоугодия (gula) всегда было в числе моделей поведения, критикуемых теологами и моралистами. Богохульство было одним из многих последствий этого порока, подобно прелюбодеянию и убийству. В конце Средневековья власти Германии регулировали потребление алкоголя среди своих подданных, запрещая ритуальные застолья, поскольку это, по-видимому, приводило к пьянству до потери сознания. В императорском указе 1512 года этот запрет следует непосредственно за положениями о богохульстве, где говорится, что выпивка ведет к пьянству, которое, в свою очередь, приводит к богохульству, непредумышленному убийству и многим другим преступлениям. В последующие десятилетия эта связь должна была сохраниться в имперском законодательстве, а также в предписаниях о порядке для территорий и городов[425]. Как бы ни была очевидна роль употребления алкоголя во многих судебных делах, пьянство в целом не было в центре дискуссий о богохульстве, а скорее рассматривалось как понятная крайность. К ссылке на пьянство регулярно прибегали в качестве аргумента в судебных делах, чтобы представить богохульные высказывания как что-то заурядное. В некотором смысле пьянство снимает с говорящего ответственность за его (речевые) действия и предполагает, что богохульное высказывание, клятва или проклятие было произнесено не намеренно и не с полным осознанием его содержания.

Связь между богохульством и игрой, с другой стороны, была преобладающим мотивом во всех обсуждениях богохульства в старых европейских сообществах, как в Средние века, так и в раннее Новое время[426]. В распространенных нравоучительных историях клялись, богохульствовали и проклинали в основном игроки. Те, кто хотел визуально осудить аморальность богохульства, нередко рисовали или описывали игроков, которые простирали пальцы к небу, произнося ругательства, или даже – как игроки в Виллизау в 1553 году – стремились нанести физические увечья Создателю.

Во многих правовых нормах азартные игры и богохульство выглядят почти как сиамские близнецы. Уже в XIII веке в Мельфийских конституциях императора Фридриха II Гогенштауфена вслед за угрозой отрезать языки богохульникам последовало положение об объявлении игроков в привычные игры гнусными, то есть незаконными и нечестными. Здесь, как и в других случаях, «игра» означала азартную игру. Основное внимание уделялось игральным костям, с незапамятных времен бывшим прообразом азартных игр, основанных на случайности, на что указывает старофранцузское или средневерхненемецкое название (hashart или hasard)[427]. О его негативной оценке свидетельствует не в последнюю очередь то, что в Средние века игральные кости причислялись к орудиям страстей и были видны на многих изображениях arma Christi, на которых демонстрировались орудия пыток Спасителя. В Евангелии от Иоанна (19: 23–24) рассказывается о том, как римские солдаты по жребию распределили между собой одежды распятого Христа. На многих средневековых изображениях эти солдаты нарисованы разыгрывающими его хитон в кости. Неудивительно, что богословы считали самого дьявола изобретателем этой игры и возвели игральные кости в ранг символа антихристианских учений. Францисканец Бернардин Сиенский противопоставил истинную Церковь Христа сообществу азартных игроков как «церкви лукавого». В то время, как в одной поется «Слава в вышних Богу», в другой произносятся самые страшные богохульства, словно жуткая литургия сатанинской контркультуры[428].

Для законодателей было очевидно, что нужно полностью запретить игру как источник богохульства, и это действительно неоднократно пытались сделать, например, в испанских колониях Нового Света. Но на практике трудно было обеспечить этот запрет, тем более что такие высокопоставленные люди, как генерал-капитан Эрнандо Кортес и его окружение, играли в карты у себя дома, несмотря на все запреты. И монополия на печать игральных карт в Испании и Португалии, на которой наживались государство и инквизиция, не отличалась особой последовательностью[429]. Даже если запрещалось только бросание костей или хотя бы предпринимались попытки ограничить ставки, вряд ли можно было эффективно регулировать игру, не говоря уже о ее полном подавлении.

Театр богохульства

Слова могут ранить, и в этом отношении они определенно близки физическому насилию – даже если человек, которого унижают словами, не страдает от кровоточащих ран. Как оскорбительные выражения в целом, богохульство также тесно связано с физическим насилием. Действительно, иногда богохульные восклицания – даже в скупых манускриптах, которым не одна сотня лет, – излучают почти физическую силу, равносильную удару или порыву ветра[430]. В 1478 году Хэнсли Верр предстал перед судом в Брегенце за домашнее насилие над женой и детьми. Обвинения против него также включали «множество злых, непристойных клятв», которыми он поносил Бога и его святых. В частности, он сказал, что хотел бы зарезать свою жену, будь это «(по воле или) против воли Бога и всех святых»[431]. Эти слова должны были означать, что никто, даже Бог на небесах, не сможет отговорить его от этого намерения.

То, что можно проиллюстрировать на примере множества других частных случаев, подтверждается и статистически. В частности, в Нюрнберге примерно в одной трети дел о богохульстве некоторые правонарушения, бесспорно, приводили к осуждению преступника: в качестве таковых упоминаются азартные игры, нанесение удара ножом и другие акты насилия, а также, довольно неконкретно, «блуд» или плохая репутация. Этот вывод «указывает на целую группу поведенческих моделей, в которой сквернословие, очевидно, является лишь одним из элементов»[432]. Протоколы низшего суда начала XVII века предлагают впечатляющие, хотя в основном неприглядные факты из повседневной жизни, наполненной конфликтами: Леонард Фентцель из Гогенштата требует, чтобы его противник вышел из дома, и угрожает ему смертью, неистово ругаясь и богохульствуя. Ганс Шмидт и Мишель Зингер, ссорясь в пивной, оскорбляют друг друга и богохульствуют. Сын фермера Мишель Гюлих толкает людей на улице, сталкивает женщину на землю и, нападая, богохульно клянет их. В то же время Барбара Зайнерин, «злобная карга», угрожает смертью другим женщинам, которые из-за ее богохульства призвали ее к ответу. Только с сентября 1605 года по сентябрь 1606 года в Нюрнберге было зарегистрировано около 15 дел с участием 20 человек, в которых богохульство играло определенную роль – иногда центральную, иногда второстепенную[433].

Близость к насилию или связь с насилием, похоже, проходит своего рода красной нитью в богохульном поведении. Богохульные заявления нужно понимать как театральную самодраматизацию, особенно в конфликтных ситуациях[434]. Обращение к высшим силам может нести двойное послание. С одной стороны, к потусторонним силам – в соответствии с традиционным значением клятвы – можно было обратиться за помощью. Таким образом, клятвы и проклятия могли служить для мобилизации Бога и его святых, которые, так сказать, поспешат на помощь говорящему и, если потребуется, исполнят его желание отомстить. Однако доминирующим представляется второй уровень смысла, на котором речевые акты направлены против высших сил. Через неуважительное обращение и осквернение богохульник демонстрировал собственный суверенитет, власть и силу по отношению к другим. Провокационно, дерзким, вызывающим жестом он возвышал себя над своим противником-человеком – и одновременно над Богом, давая понять своим оппонентам, что не боится даже превосходящих противников, демонстрируя свое превосходство и всемогущество, а противника выставляя бессильным и слабым.

Этот спектакль богохульства ставился на многих сценах в конце Средневековья и начале Нового времени в разных частях Европы, а также в Новом Свете. В то же время коммуникативный кодекс богохульства адаптировался к очень разным социальным контекстам, приобретая таким образом весьма различную окраску, а также, возможно, разные значения: богохульство могло выражать как сознательную провокацию, так и религиозные сомнения или политический протест[435]. Многие проявления богохульства можно объединить в три различных социальных сценария, а именно: связанный с ситуацией, связанный с ролью и связанный с личностью.

Как мы видели, азартные игры можно считать классическим ситуационным сценарием богохульства, а значит, таким, который потенциально выходит за рамки класса и сословия. Почему так произошло? Во-первых, в азартных играх конфликты предопределены: ссоры могли возникнуть, если кто-то пытался уклониться от принятого на себя в игре обязательства, если третьи лица со стороны вмешивались в процесс или если возникали двусмысленности в связи со ставками. Но воздух над игровыми столами был наполнен проклятиями и ругательствами даже тогда, когда все остальное оставалось мирным, – сам игровой стол был ареной, где происходило соревнование и где сильные эмоции стремились вырваться наружу: пьянящее возбуждение, а также тревожное ожидание и, в зависимости от случая, радостное удовлетворение или глубокое разочарование. Многие азартные игроки, которым улыбнулась фортуна, рисковали потерять голову. В 1414 году, например, эльзасец Френцелин из Айлигенстена с триумфом воскликнул: «Теперь я все-таки победил, хотел этого Бог или нет», и за этим богохульством последовали дальнейшие проклятия в адрес Творца и различных святых[436]. Проигрыш в играх, с другой стороны, активизировал приступы гнева, провоцируя вспышки ярости и другие бурные проявления возбуждения[437]. Например, Педро де Соса, проигравшись в Мексике в 1526 году, кричал, что не согласен со своим проигрышем и желает, чтобы все пошло к дьяволу. Другие в знак неуважения плевали на землю[438]. В суде многие обвиняемые утверждали, что во время игры их настолько захлестнули эмоции, что они были практически невменяемы и не могут нести ответственность за богохульства[439]. Нередко им удавалось добиться успеха и смягчить угрозу наказания.

Все эти неудачи указывают на то, что игроки меньше всего видели в происходящем безликую судьбу или слепую случайность. Для них игровой стол был ареной божественной деятельности или, во всяком случае, сверхъестественных сил. На фоне давней традиции использования игральных костей в качестве средства бросания жребия или гадания о будущей судьбе это не кажется совершенно неправдоподобным, хотя мы должны быть осторожны и не подгонять каждую азартную игру под религиозный акт или мистический опыт[440]. Сильный акцент на божественном провидении в теологии раннего Нового времени, возможно, способствовал предположению о руке Бога, направляющей падение костей или раздачу карт. По крайней мере, для богохульника игра порой принимала характер Божьего суда в буквальном смысле, и он спонтанно реагировал на этот суд с яростным неповиновением, бросая в потустороннего противника злобные ругательства или проклятия[441].

Однако многие из этих богохульств, может быть, надо было принимать не настолько всерьез, а скорее – в самом прямом смысле этого слова – в игровой форме. За игровым столом богохульный жест мужского превосходства был, возможно, менее направлен против других людей, чем в иных ситуациях, но мог быть понят как коллективно осуществляемая практика. Возможно, благодаря коллективной практике (как при подмигивании) агрессия была лишена серьезности. Во многих случаях само богохульство превращалось в игру. С этой точки зрения игрок-богохульник не столько отделял себя от своих товарищей по игре, сколько дистанцировался вместе со всем кругом от неучастников игры – богохульство служило групповой интеграции.

Особые ролевые и групповые сценарии богохульства во втором из упомянутых его аспектов, несомненно, являются наиболее сложными. Прежде всего, следует указать на характер богохульства как мужской языковой игры. Соревнование и спор, будь то в игриво-насмешливой или последовательно-кровавой манере, были описаны в этнологических трудах как важные средства установления и поддержания мужской идентичности (male bonding – «мужской связи»). У Михаэля Херцфельда действия богохульников можно понимать как черту ориентированной на соревнование «поэтики мужественности», в исполнении которой мужской субъект выстраивается и проверяет себя. Язвительные ругательства и проклятия были просто неотъемлемой частью выполнения социальных ожиданий being good at being a man («стараться быть настоящим мужчиной»)[442]. Это, вероятно, относилось ко множеству, если не к большинству, мужчин в старом европейском обществе.

Тот факт, что богохульство было межсословной практикой, не означает, что коммуникативный код в различных социальных контекстах не мог принимать свою собственную окраску. Ведь именно определенные группы мужчин использовали богохульную речь, использовали богохульство как интегрирующий код и воспроизводили роль «сурового» и «бесстрашного» мужчины в совместной коммуникативной деятельности. Для некоторых таких групп это проистекало из их повседневной или профессиональной деятельности: вряд ли удивительно, что конкистадоры, ландскнехты и солдаты использовали привычку к богохульному языку в качестве доказательства своей профессиональной готовности к насилию. То, что он был широко распространен среди моряков и извозчиков, было – как мы уже видели – вполне логичным. Различные оттенки богохульства могут быть особенно хорошо проиллюстрированы двумя противоположными социальными фигурами – аристократии и маргинальных групп. Йохан Хейзинга дал понять, что богохульство уже в XV веке могло считаться благородным видом спорта: «Что это ты, – говорит дворянин крестьянину [согласно рассказу Фруассара], – не дворянин, а возводишь хулу на Бога и сулишь дьяволу свою душу?»[443] Но для таких людей, как граф Готфрид Вернер фон Циммерн, ругань и сквернословие были не просто спортом; они вписывались в общую картину благородной самодраматизации.

Демонстративное, показное бесстрашие, телесный облик воина, несдержанная эмоциональность и спонтанные угрожающие жесты в его понимании составляют компоненты образа властителя, привычного к насилию, который должен был воплощать свои притязания на власть снова и снова, пока это правление еще не могло надежно закрепиться на столпах бюрократии и права, как в Новое время[444].

Одним словом, богохульство в данном случае принадлежало к вербальным инструментам репрезентации власти. Это соответствует тому, что ругательства и проклятия использовались и в других социальных ситуациях доминирования – мужчинами против женщин, отцами семейств против домочадцев и детей, а также кучерами и погонщиками против животных.

Однако богопротивление также было частью воинственного поведения на противоположном конце социальной шкалы – у нищих, аутсайдеров и маргинальных групп. Здесь также речь шла о демонстративном проявлении силы, но в совершенно противоположной социальной ситуации бессилия и слабости. Слово, часто единственное оружие, здесь использовалось с особой остротой, самовосхваление перед лицом реальной маргинализации было особенно острым. В уже упоминавшейся аугсбургской «Книге опалы» мы встречаем «клянущихся Богом» как отдельную категорию людей, подлежащих изгнанию, чье поведение, похоже, стало здесь настолько типичным, что превратилось в клеймо. Понятно, что грабители и мошенники уже культивировали кощунственный габитус сообразно своей «профессии», чтобы произвести впечатление на своих противников и напугать жертв. И здесь «привычные» ругательства и проклятия можно рассматривать как стратегию группового сплочения. Нарушение табу как средство объединения в субкультурное сообщество – этот сюжет доведен до крайности в страшной истории «Шварце Ротте» («Черной шайки»), своего рода разбойничьего ордена, созданного в 1572 году. Говорилось, что вместо молитвы в правило их ордена входила обязанность каждый день богохульствовать[445].

И снова становится очевидной сила стигматизации со стороны других людей. Ведь театральная самодраматизация вовсе не означает, что все актеры сами приняли описанные ролевые модели, – в отдельных случаях это может быть просто вопросом интерпретации. Вряд ли можно определить с исторической точностью, но ясно, что речь идет о социально мощной типизации. Это особенно верно для третьего вида контекстуальной реализации кодекса о богохульстве – личностного. Здесь речь идет о мужчинах, обычно городских жителях, которые снова и снова появляются в криминальных сводках как закоренелые пьяницы, насильники, бездельники и богохульники. В отличие от только что упомянутых грабителей или профессиональных преступников, это люди без групповых связей, действительно асоциальные в истинном смысле этого слова: живущие в разладе с соседями, пьющие в одиночку, а не в обществе и наносящие ущерб своим семьям своей «дурной жизнью», систематически проматывая свое имущество. Это асоциальное поведение также включало в себя привычку сквернословить. Часто именно соседи или сами страдающие члены семьи осуждали такого богохульника и таким образом приводили его под стражу или в суд. Иногда кажется, что богохульники получали огромное удовольствие от самостигматизации. Таким образом, мужественное выражение силы, которое на самом деле предусматривалось как знак превосходства и власти, могло превратиться в знак мужского бессилия. Так произошло с Гансом Хайнценом, музыкантом из Аппенцелля, чье чрезмерное богохульство только укрепило его социальную изоляцию и пренебрежение со стороны окружающих.

Богохульство и представление общества о чести

Исследование богохульства как социального феномена привело нас не столько на кафедры теологических споров, сколько в трактиры или на улицы позднего Средневековья, то есть в те места, где разгорались конфликты, предметом которых была честь. Таким образом, понятие чести становится ключом к пониманию богохульства в эпоху премодерна. Это была атака на честь Бога, но все больше и больше становилось очевидным, что это также и гораздо более ощутимо касалось конфликтов по поводу человеческой чести. Совсем не просто понять, что означало общество чести эпохи премодерна[446]. Ни у нас нынешних, ни у людей, живших в Средневековье и раннее Новое время, нет и не было четко очерченного понимания чести; даже ученые затрудняются дать ему точное определение. В некотором смысле одна из особенностей этого понятия заключается в том, что оно настолько же рыхло, насколько и текуче – как сказал суровый рыцарь Фальстаф у Шекспира в «Генрихе IV» (часть первая, V, 1): «Что же такое честь? Слово. Что же заключено в этом слове? Воздух». Историки Нового времени пытались осмыслить это понятие, возводя честь в ранг руководящей ценности сословного общества, того социального порядка премодерна, который определял своим членам их социальное место на основе их соответствующей чести. Таким образом, честь рассматривается как вопрос социального ранга, как нечто, существующее в градуированной и как бы порционной форме. Однако в обществах того времени честь становилась проблемой прежде всего тогда, когда она подвергалась нападению и ставилась под угрозу: в конфликте. Ведь в сословном обществе, в отличие от современного, вряд ли существовало четкое и определенное различие между многообразными социальными ролями на работе, в семье, церкви или даже на отдыхе: речь всегда шла о «целостном» человеке, и если казалось, что его чести что-либо угрожало, его целостность была полностью поставлена на карту. Таким образом, речь шла не о большей или меньшей чести, не о социальной градации или ранге, а о глубокой пропасти между честью и бесчестием.

В свете этого конфликты из-за чести стали характерной чертой культуры премодерна. Они регулировались с помощью словесных и символических ритуалов, следы которых можно найти в бесчисленных судебных протоколах по всей Европе. Ведь защита собственной чести осуществлялась в повседневной жизни лицом к лицу с потенциальными соперниками, в перебранках или, при необходимости, в физическом противостоянии. С другой стороны, это происходило и в суде, который должен был сдерживать и умиротворять конфликты чести с помощью своих институциональных процедур и, при необходимости, наказывать оппонентов. Оба уровня были тесно связаны друг с другом, что выражалось, например, в том, что многие бранные слова в словесных поединках происходили из сферы криминала и уголовного права: противники обзывали друг друга «ворами» или «убийцами», «шлюхами» или «ведьмами» и желали друг другу виселицы или кола. Презрительные насмешки и оскорбительные жесты или демонстративное вытаскивание из ножен холодного оружия были частью репертуара возможных перебранок, которые могли быстро привести к кровавой эскалации.

В этом более широком контексте мы должны представить себе «театр богохульства», описанный выше. Богохульные клятвы и проклятия функционировали в повседневных конфликтах чести подобно другим ругательствам и угрожающим словам. Хотя их обороты речи были очень типизированы, они могли варьироваться в зависимости от ситуации и быть связаны с другими ритуализированными формами речи или поведения. Разница между богохульными формулами и другими обычными бранными словами заключается в том, что Бог и священное таким образом втягиваются в межличностную конфронтацию, к которой они не имеют никакого отношения. Согласно нашему нынешнему представлению, а также, вероятно, представлению благочестивых богословов того времени, это было недопустимой профанацией священного. С другой точки зрения это участие высших сил в повседневных конфликтах показывает актуальность христианских идей для повседневной жизни. В этом отношении сентенция Хейзинги столетней давности о существовавшей в Средние века конфиденциальности отношений человека с Богом, которая порой приводила к потере дистанции, верна и с сегодняшней точки зрения[447].

В конце концов, все согласны с тем, что честь является архимедовой точкой опоры для кощунственного поведения. Богохульники стремились умалить честь своих противников, прежде всего, конечно же, посюсторонних, – но также и святых, к которым обращались. Власти, с другой стороны, стремились защитить или восстановить честь Бога и верующих в него. С этой целью судебная власть часто отвечала на нарушение божественной чести зеркально, симметричным бесчестием виновных – наказанием у позорного столба, кандалами, «позорными бочками»[448] или даже вырезанием языка. В конце концов, как часто сообщали проповедники, Бог действительно чувствовал себя пораженным и оскорбленным словесными нападками богохульников, иногда до такой степени, что его праведный гнев на человеческую порочность мог коллективно поразить всю общину, если бы они не предприняли решительных контрмер. Должны были пройти века, прежде чем антропоморфная концепция Бога начала медленно развенчиваться.

Богохульные еретики – еретические богохульники

В год, когда император Фридрих II в своих Мельфийских конституциях постановил, что богохульникам следует вырезать языки, была основана и церковная инквизиция. В 1231 году папа Григорий IX назначил ряд апостольских легатов в качестве специальных следователей против еретиков. Несколькими годами ранее, в 1224 году, император Штауфен также занял твердую позицию против ереси как «защитник церкви». В своем знаменитом антиеретическом указе он заявил, что еретики, осужденные и приговоренные епископом, должны быть схвачены светскими властями и по распоряжению императора сожжены. Если для устрашения других еретикам будет позволено жить, они должны, по крайней мере, лишиться языка, которым поносили церковную веру и хулили имя Господа, в соответствии с принципом зеркально-симметричного наказания[449]. Это «наказание языка» против еретиков, в то время называвшееся заместительным наказанием, было, как можно видеть, перенесено немного позже в законодательство против богохульства в качестве единственной санкции. Богохульство и ересь, как уже здесь выясняется, безусловно, имеют точки соприкосновения и, возможно, даже были тесно переплетены. Однако, как можно здесь увидеть, они не были идентичны. В этом отношении тезис о том, что богохульство было просто другим термином для обозначения ереси с поздней Античности до начала раннего Нового времени, просто неверен[450]. Напротив, мы наблюдали, как начиная с XIII века развивалась тема грехов языка, и порок богохульства как речи, бесчестящей Бога, приобрел четкие контуры в этом контексте.

Ложные высказывания – богохульные речи

Причиной того, что эта тема долгое время не получала адекватной оценки в исследованиях, проводившихся в Новое время, во многом послужило то, что их внимание ограничивалось двумя выдающимися теологами. Позднеантичный учитель церкви Августин и средневековый схоласт Фома Аквинский при обсуждении богохульства расставили акценты очень специфическим образом. В полемике с «ложными учениями» своего времени Августин определил богохульство как «ложные высказывания о Боге» и таким образом сделал акцент на ошибке интеллекта[451]. Фома Аквинский пошел по этому же пути, рассматривая богохульство не в контексте грехов словом, а в контексте неверия, отступничества и ереси[452]. Он также прежде всего подчеркивал, что богохульники делают ложные высказывания о Боге.

Но если мы посмотрим внимательнее, Фома также проводит различие между ересью и богохульством: богохульство в полном смысле (blasphemia perfecta) происходит только тогда, когда уничижение Бога проистекает не только из ложного понимания, но и из злого умысла. Таким образом, в итоге доминиканский учитель церкви приближается к пониманию богохульства как намеренной оскорбительной клеветы. Соответственно, эта нить традиции была воспринята богословами и в последующий период. «Сумма добродетелей и пороков», составленная парижским доминиканцем Лаврентием из Буа около 1280 года и позже переведенная на английский язык, например, основана на августиновском определении богохульства как ложной веры или ложного высказывания о Боге, но особенно настаивает на словесно выраженном пренебрежении к Богу (to scorn God) как на фактической сути преступления[453]. Ученые позднего Средневековья всегда помнили об этом различии между ересью и богохульством. Как и многие другие до него, венский каноник Ульрих фон Поттенштейн, например, сравнивал эти два греха в своем толковании Десяти заповедей в начале XV века.

По его мнению, «богохульство» можно оценить хуже, чем «сектанство»: в конце концов, еретик верит в истинность своей веры, в то время как богохульник «намеренно говорит против своей совести» о Боге то, что, насколько ему известно, не соответствует действительности[454].

Безоговорочное смешение еретиков с богохульниками совсем не представлялось очевидным еще и по другой причине. Как мы видели, основным видом богохульной речи считались кощунственные проклятия и клятвы. Однако наиболее значительные еретические группы того времени, особенно катары, вальденсы и лолларды, ссылаясь на Мф. 5: 37 («Но да будет слово ваше: да, да; нет, нет; а что сверх этого, то от лукавого») радикально отвергали любые клятвы. Такие ортодоксальные богословы, как епископ Бранденбургский Стефан Бодекер, которому в середине XV века пришлось отвечать на вызовы вальденсов в своем ближайшем окружении, проводили различие между дозволенными клятвами, прославляющими Бога, и клятвами, хулящими Творца. Тем не менее богословы осторожно (и иногда с некоторым почтением) отмечали, что еретики в принципе отвергали ругательства и проклятия – таких приверженцев добродетели вряд ли можно было объединить со злостными ругателями и богохульниками[455]. Английский мистик Марджери Кемп, на которую часто нападали как на еретичку из-за ее видений, но которая так и не была осуждена, в автобиографии использовала этот аргумент в ответ на обвинения: однажды люди из окружения архиепископа Йоркского поносили ее как еретичку, «уверяя под страшными клятвами, что она заслуживает сожжения». Воодушевленная Иисусом, она бесстрашно отвечала на угрозы этих господ, что не она, а они сами некогда будут гореть в вечном адском огне, потому что нарушили Божьи заповеди своими страшными клятвами. После этого ее противники удалились, пристыженные[456]. Богохульные клятвы, как показывает этот эпизод, были типичны для заметных в обществе людей, а не для упрямых еретиков или даже подозрительных еретичек.

Таким образом, ересь и богохульство никогда не отождествлялись, но существовала область потенциального пересечения между «ложной» и «плохой» речью. Брань в адрес Бога обычно передает «ложную» информацию о Нем, и наоборот, еретические высказывания скорее кажутся ортодоксам злобными и богохульными. Поэтому неудивительно, что обвинение в богохульстве было направлено против конкретных ересей и еретиков позднего Средневековья. Это обвинение не обязательно должно было иметь в виду конкретное поведение схизматиков, но стремилось выявить фундаментальную характеристику их учения. Их гордыня (superbia), заставлявшая их упорствовать в своем неправильном выборе даже вопреки учению церкви, в то же время рассматривалась как надругательство над истинной верой. Однако во многих случаях еретиков обвиняли именно в конкретных богохульных высказываниях и действиях.

Одно из самых ранних подобных осуждений содержится в известном высказывании епископа Вазо Льежского в XI веке. Он осудил убеждение манихеев, что их основатель Мани был воплощением Святого Духа, как богохульство[457]. Подобным образом взгляды и обряды катаров впоследствии чаще осуждались как богохульные. Это еретическое движение унаследовало от древних манихеев свой радикальный дуализм – предположение о существовании доброго и злого Бога[458]. Именно из-за этого дуализма бывший катар и инквизитор-доминиканец Райнерий Саккони около 1250 года осудил взгляды некоего Иоанна с Луйо как богохульные, поскольку из них следовало, что он не считает Бога всемогущим[459]. Этой группе инкриминировались и другие высказывания, например насмешливое замечание против реального присутствия Христа в освященной гостии в 1213 году: его тело, мол, должно было быть давно поглощено причащающимися, даже если бы оно было огромным, как Альпы[460]. Наконец, последние южнофранцузские катары, о которых в инквизиционных записях епископа Жака Фурнье сообщалось около 1320 года, в непристойных речах высмеивали предполагаемую девственность Марии[461].

Вопрос о соотношении ереси и богохульства иногда имел весьма практические последствия для обвиняемого. Ересью занимались церковные суды или инквизиция, в то время как дела о богохульстве рассматривались в основном светскими судами, несмотря на «смешанную» юрисдикцию. Мог ли обвиняемый рассчитывать на более мягкое наказание в том или ином суде, конечно, зависело от конкретного дела. Церковные суды, по своему определению нацеленные скорее на покаяние, чем на наказание, часто могли быть более привлекательным вариантом. В случае повторного преступления, однако, смертный приговор был неминуем, особенно если дело рассматривалось инквизицией. Очевидно, по этой причине между 1335 и 1343 годами ювелир из Брно, арестованный из-за своей ереси, пытался избежать осуждения как еретик, утверждая, что его высказывания были «всего лишь» богохульством[462]. Мы знаем об этом случае только из рассказа противоположной стороны. Здесь не отрицался кощунственный характер этих высказываний – ювелир ставил под сомнение возможность отпущения грехов через паломничество и сравнивал крестное знамение с вульвой, – но ересь в конечном итоге считалась более тяжким преступлением, всегда включавшим в себя богохульство[463]. Аргументируя, что речь шла прежде всего о богохульстве, обвиняемый пытался вывести дело из компетенции инквизиции или по крайней мере добиться смягчения приговора.

Кощунства – инквизиция

Упомянутое выше назначение особых папских посланников для борьбы с еретиками в 1231 году было важным шагом к развитию регулярного института преследования еретиков – возникла инквизиция[464]. Ее реальная форма часто не соответствует распространенному клише всевластного и вездесущего контрольного органа; только в некоторых регионах Европы она смогла опереться на настоящую бюрократию и многочисленных помощников. В конце Средневековья во многих местах она почти не действовала, но затем приобрела новую форму на Пиренейском полуострове с 1478 года (испанская инквизиция) и в Италии с 1542 года (римская инквизиция). Общей чертой инквизиции Средних веков и Нового времени является наличие легитимированного папой инквизитора с особыми полномочиями и обязанностями, а также особая процедура инквизиционного процесса. Инквизиция, конечно, изначально занималась еретиками всех мастей: вальденсами и катарами, лоллардами и гуситами в Средние века; бывшими иудеями и мусульманами, которые, несмотря на христианское крещение, якобы тайно продолжали придерживаться своих старых вероисповеданий, – на заре Нового времени; последователями Лютера, Цвингли и Кальвина в эпоху Реформации. Но уже в позднее Средневековье инквизиция стала браться не только за конкретные группы, но и за поведение, вызывающее подозрения в ереси. Эта тенденция усилилась в XVI и XVII веках, когда стражи веры все больше и больше считали, что их касаются все виды сомнительных с моральной и этической точки зрения деяний. Одним из примеров этого было преступление двойного брака (двоеженство), которое под строгим взглядом инквизиции было превращено из супружеского вопроса в потенциальную ошибку в вере[465]. Другим примером было богохульство.

Богохульство в христианстве впервые наиболее полно рассмотрел инквизитор Николаус Эймерик, чья работа «Directorium Inquisitorum» («Руководство инквизиторов»), завершенная около 1376 года, долгое время оставалась непререкаемым авторитетом[466]. В основном она различает две формы богохульства. Если кто-то богохульствует, не противореча догматам веры, например проклинает Бога или Богородицу, то это простое богохульство. Напротив, еретическое богохульство (blasphemia haeretecalia) имеет место, когда кто-то выступает против определенных христианских догм, например против всемогущества Творца, говоря, что он не может вызвать дождь, или против девственного материнства Марии, называя ее блудницей. Простые богохульники должны быть наказаны другими судьями, но еретические богохульники должны предстать перед судом инквизиции и рассматриваться как еретики. Эймерик также разобрал возможные основания для оправдания или смягчения наказания за это преступление. Богохульники часто уверяли, что в душе они добрые христиане, но инквизитор должен был тщательно проверять такие заявления. Гнев, как и пьянство, оправдывает не все.

Если переступить порог Нового времени, то мы увидим, что тогдашние инквизиции органично продолжили своих средневековых предшественников в стремлении расширить область своей компетенции. В нескольких папских буллах XVI века полномочия преследователей еретиков систематически расширялись. Теперь в компетенцию инквизиции входили вероотступничество, магия, колдовство и гадание, а также двоеженство – и богохульство[467]. Испанский юрист Франсиско Пенья, который в 1578 году переиздал и прокомментировал «Directorium Inquisitorum», подтвердил полномочия инквизиции в отношении случаев еретического богохульства[468]. В качестве таковых он квалифицировал высказывания, выражающие неверие или отречение от веры, – или же направленные против истинного исповедания. Следуя за инквизитором Хуаном де Рохасом[469], он упоминал такие фразы, как «Я отрекаюсь от Бога», «Я не верю в Бога» или «Я отрекаюсь от веры и креста Господа Иисуса Христа». С другой стороны, ругань и проклятия обычно не рассматривались как еретические богохульства. Однако степень предосудительности (и, следовательно, наказуемости) богохульства зависела от многих факторов: от характера слов и произносившего их лица, а также от времени и места. Однако, по словам Пеньи, основное подозрение заключается в том, что внешне произнесенное слово может указывать на внутреннее (еретическое) отношение и требовать расследования со стороны инквизиции. Простому утверждению, что человек богохульствует «просто так», по привычке или внезапному всплеску эмоций, верить не обязательно.

Более поздние инквизиторские руководства XVII века, в принципе, следовали за Эймериком и Пеньей, но уделяли еще больше места проблеме богохульства и создали обширную казуистическую базу для вынесения справедливого приговора[470]. Их соображения нашли отражение в практической работе инквизиторов, будь то в Испании или Италии, в Старом или Новом Свете. Так, перед трибуналом в Мехико «нечестивые сравнения» несколько раз приводили к обвинениям в еретическом богохульстве. В 1564 году Мария де Бустаманте была осуждена там за то, что она восхваляла свою дочь как человека, который был «чист и девственен, как святая Екатерина». Мариана де лос Рейес превзошла ее десятилетиями ранее. Ее любовник обвинил ее в том, что она нечиста и развлекается с мужчинами разного этнического происхождения; в ответ она не только сказала, что так же добродетельна, как святая Екатерина, но и добавила, что заслуживает поклонения, как сам Бог. Инквизиторы сочли это тяжким еретическим богохульством[471]. На Мальте выражения индивидуального бессилия в связи с религией были санкционированы как еретические, например, когда больная Элизабетта Камиллери воскликнула: «Бог совершил смертный грех, когда создал меня». Иногда такие сетования выходили за рамки размышлений об индивидуальной судьбе и приобретали черты социальной критики, например, когда Гаэтано Паче объявил парикмахеру, что даже Бог не может помочь поденщикам в их бедности, или женщина по имени Фортуната высказала мнение, что неправильно создавать одних богатыми, а других бедными. О бедных никто не заботится, «даже Ты, Боже мой!»[472].

Однако вряд ли можно говорить о последовательной реализации линии, заложенной в руководствах для инквизиторов. На Мальте жестокие оскорбления и проклятия, такие как «Если бы я мог добраться до Бога, я бы изрубил его на куски» или «Я бы убил его или перерезал ему горло», считались еретическими богохульствами. В руководствах такие выражения не были прямо квалифицированы как еретические[473]. С другой стороны, когда Андрес Гонсалес был обвинен на трибунале Толедо в 1678 году в клятве, что «ему нет дела до Бога и Девы Марии», «он не верит в Бога» и «он верит в Мухаммеда», на первый взгляд, это был кристально чистый случай еретического богохульства. Однако снисходительные инквизиторы признали пьянство Гонсалеса смягчающим обстоятельством, как и его трудную жизнь, бедность, раннее изгнание из родительского дома и террор со стороны родственников жены: они приговорили его только к трем годам изгнания[474].

Деятелям инквизиции развитие темы еретического богохульства, вероятно, служило прежде всего для того, чтобы заявить притязания на максимальное расширение полномочий преследователей еретиков в вопросе богохульства. Усиление внимания к богохульству со стороны инквизиции в Испании в специальной литературе иногда трактуется как естественная мера по созданию рабочих мест для учреждения, которому угрожала опасность нехватки еретиков[475]. Множество, если не большинство, высказываний могли быть потенциально еретическими, и даже возможный остаток «простого» богохульства отнюдь не был полностью исключен из трибуналов инквизиции. Это послужило основанием для усиления инквизиторских преследований за богохульство в XVI веке (см. главу 11). Дело осложнялось еще и тем, что около 1500 года защитники старой веры все чаще сталкивались с вызовом со стороны других религиозных течений. Не следует ли понимать некоторые богохульства в Испании как признаки подозрительных криптоиудейских настроений среди насильно крещенных евреев? И были ли хулы на Богородицу или святых в Северной Италии вызваны лишь разочарованием в молитвах, оказавшихся неудачными, или же это было свидетельством протестантского религиозного настроя?[476] С утратой религиозного единства в Европе, которое до тех пор в основном сохранялось, несмотря на противостояние с иудеями и мусульманами и вызовы со стороны ересей, проблема богохульства к началу Нового времени приобрела новый масштаб.

Раннее Новое время: богохульство в религиозной полемике

Дисциплинировать «своих»

Мы привыкли выделять поворотные исторические точки на рубеже от Средневековья к современности: Иоганн Гутенберг создал печатный станок в Майнце около 1450 года; в 1492 году Колумб искал морской путь в Индию и открыл для Старого Света новый континент; а с 1517 года тезисы Мартина Лютера об индульгенциях положили начало палитре христианских вероисповеданий. Поэтому кажется вполне логичным, что именно этот момент нередко провозглашается поворотным пунктом в истории богохульства, например, говорится, что протестантизм «заново открыл» богохульство[477]. Такие утверждения нуждаются в корректировке. Период XVI и начала XVII веков, несомненно, во многом стал кульминацией «классического века богохульства», но не потому, что появились его совершенно новые формы, а потому, что развитие событий, наблюдавшееся с XIII века, достигло апогея. Это произошло при изменившихся обстоятельствах, и именно здесь вступили в игру все три фактора, упомянутые вначале. Тот факт, что борьба с богохульством теперь велась и в Новом Свете, вероятно, в краткосрочной перспективе привел к наименее радикальным последствиям. Более важным представляется, что теперь существовал широкий спектр новой печатной продукции, а это чрезвычайно расширило борьбу с богохульством и поставило ее на новую медийную основу. Конечно, то, что распространялось в печати, было в основном теми же богословскими дискуссиями и историями с примерами, которые записывались на протяжении веков. Однако прежде всего религиозное разделение создало новый контекст для понимания богохульства, как в отношениях между вероисповеданиями, так и внутри соответствующих лагерей. С одной стороны, существование нескольких конфессий, каждая из которых претендовала на абсолютную истину, увеличивало потенциал для конфликта; он разряжался во взаимном злословии и взаимных обвинениях в богохульстве. С другой стороны, каждое вероисповедание считало себя обязанным интенсивно распространять свое учение среди своих приверженцев и соответствующим образом ориентировать их жизнь. В результате была предпринята попытка глубокого всеохватного религиозного и морального дисциплинирования, которая затронула и такие традиционные виды поведения, как богохульная брань и проклятия. Об этом мы и поговорим в первую очередь.

Новые средства информации – старые истории

Два церковнослужителя из Страсбурга воплощают вышеупомянутую преемственность в отношении к богохульству между поздним Средневековьем и Реформацией. Мы уже познакомились с соборным проповедником Гейлером фон Кайзерсбергом, с его трудами и проповедями против богохульства. Накануне Реформации он не воздержался от резкой критики членов совета эльзасского имперского города с кафедры за пренебрежение моральным воспитанием и изложил свои замечания в письменном виде в начале 1501 года. В них он очень четко осудил непропорционально мягкое наказание за богохульство: хула на Господа Бога наказывалась мягче, чем клевета на ближних или нарушение чинопочитания[478]. Век спустя Страсбург открылся Реформации, и в течение многих десятилетий религиозные события находились под значительным влиянием Мартина Буцера. Он также неоднократно – и с явным использованием средневековых городских законов – выступал против богохульников. И он же, например, в заявлении, направленном на «искоренение грубых пороков и установление доброго порядка и дисциплины», от 11 апреля 1547 года требовал введения более строгих наказаний против богохульства, клятв и ругани[479]. Сам Бог повелел побивать камнями тех, кто хулит его имя. Однако в настоящее время именем Божьим зазорно злоупотребляют, особенно в неистовых ругательствах и клятвах страстями, муками, таинствами, небом и землей всемогущего Бога. Эти «мерзости, из-за небрежности в наказании, распространились среди молодых и старых, женщин и мужчин». Не случайно в катехизисе, написанном реформаторами, была помещена гравюра, изображавшая людей, бросающих тяжелые камни в преступника, скрючившегося на земле, – несомненно, иллюстрирующая Моисеево наказание за богохульство (Лев. 24: 10–16). Так называемые домашние таблицы с десятью заповедями, которые Лукас Кранах Старший создал около 1527 года по указанию Меланхтона и которые использовались в различных лютеранских катехизисах, вероятно, послужили здесь наглядным образцом. Это изображение считается одним из немногих художественных новшеств эпохи Реформации, не имевших непосредственных предшественников в Средневековье. Выставляя напоказ суровое библейское наказание богохульника, новый тип изображения символизирует мрачную решимость протестантов окончательно покончить с пороком богохульства[480].

Страсбург в его сочетании старых традиций с новой решимостью является образцом борьбы с богохульством в эпоху Реформации. Катехизис Мартина Буцера свидетельствует о широком использовании печатных изданий, без которых успех Реформации вряд ли был бы мыслим, сторонниками новой веры. Эти средства массовой информации также открыли новые возможности для старого подхода к драматизации и осуждению порока богохульства. Это относится, в частности, к широко распространявшимся листовкам и памфлетам с краткими и убедительными рассказами о чудесах, катастрофах и неординарных судьбах. Эти издания были недорогими и доступными для более широких слоев населения, которые не только сами читали их, но и пересказывали массовой аудитории. И последнее, но не менее важное: эти истории часто становятся поводом для благочестивого морализаторства. Возможно, самый известный пример богохульства в немецкоязычном мире распространился не в последнюю очередь благодаря памфлету[481]. В нем рассказывается, как три человека играли в карты в игорном доме за городом и стали произносить злые ругательства на манер азартных игроков. У одного из них, Ульриха Шрётлера, была такая легкая рука, что он был уверен в победе. Он кощунственно воскликнул: «Если я проиграю эту партию, я зарежу Бога!» Когда Шрётлер действительно проиграл, он привел эту угрозу в действие и метнул свой кинжал в воздух, острием вперед. Оружие исчезло, но упало пять капель крови. И тут же дьявол с неистовой стремительностью ворвался в дом и забрал ослабевшего игрока с собой в вечное проклятие. Но и остальные получили свое справедливое наказание: они не вступились за своего товарища, а попытались убрать капли крови с игрового стола, однако им это не удалось. Горожане, поспешившие на место происшествия, сочли следы крови подозрительными и арестовали этих двоих. Один из них был в конце концов казнен, другой же пал жертвой ужасной болезни, когда целая стая вшей буквально сожрала его.

Эта история была несколько раз воспроизведена в печати, сначала в Аугсбурге в 1553 году, затем в Нюрнберге в 1554 году. С этого момента она должна была стать частью репертуара проповедников раннего Нового времени и попала во все соответствующие сборники. Характерно, что можно четко установить место и время описываемого события, а именно – швейцарский городок Виллизау близ Люцерна, 1553 год. Многие причастные к истории названы по имени. Заказ на печать был сделан Генрихом Вирри, жителем Золотурна, который узнал о событии от трактирщика, когда находился на месте происшествия. Предпринятое Вирри расследование события с помощью этого трактирщика и других свидетелей, изложенное от первого лица, образует, так сказать, рамочное повествование для данной истории. Оно, прежде всего, подтверждает достоверность повествования, особенно когда Вирри сообщает о своих безуспешных попытках выяснить подробности или самому осмотреть следы события – никто не знал имен двух других игроков, они были приезжими; нельзя было больше лицезреть и окровавленный игровой стол. Это была действительно «чудесная», но в то же время всецело «правдивая» история, как неоднократно подчеркивается не только в названии, но и в тексте. Как и в городских легендах наших дней, рассказчик сам не присутствовал при событии, но ему о нем поведали заслуживающие доверия очевидцы. Как и в легендах того времени, вызывает подозрение тот факт, что в этой истории звучит вариация знакомого мотива – в данном случае мотива мечущего нож азартного игрока, с которым мы уже знакомы по сборнику проповедей Стефана Бурбонского XIII века. Однако это не лишает историю правдоподобия.

Также типичным для эпохи Реформации представляется упомянутое в истории Вирри прямое вмешательство дьявола в его собственном обличье. У Стефана Бурбонского еще ничего об этом не было. Однако явление сатаны во плоти было характерно для протестантских историй о богохульствах: среди лютеранских богословов можно наблюдать настоящую одержимость этой темой[482]. В увещевании от 1531 года, которое по приказу курфюрста Саксонского должно было регулярно читаться со всех кафедр, дьявол назван виновником кощунственных преступлений против божественного величия и его имени[483]. Будучи отъявленным врагом Бога, питающим безмерную ненависть к Творцу, он постоянно пытается подстрекать человека к богохульству. Богохульников называли «детьми дьявола» или говорили, что они принадлежат к его «святому ордену», – побочный удар, между прочим, по враждебной конфессии. Кто слышит богохульника, тот слышит не человека, а самого дьявола. Однако, в отличие от того, что сказано у Гейлера фон Кайзерсберга, эта идея не утешает грешника. Для виттенбергцев сатанинское вдохновение – это уже не оправдание для богохульников, а доказательство высшей предосудительности богохульства и дьявольского характера самих богохульников. «Книги дьявола» середины XVI века считаются свидетельством одержимости лютеран дьяволом. Их авторами были богословы, обличавшие «дьяволов в штанах», «дьяволов выпивки» или «дьяволов распутства» – так их называли. Конечно, не обошлось без «дьявола ругани», описанного в 1556 году Андреасом Мускулусом, теологом из Франкфурта-на-Одере. Текст пронизан апокалиптическим духом и утверждает, что нынешний век беспрецедентным образом отмечен богохульными речами. При этом используется множество традиционных примеров и сравнений, например мотив второго распятия Христа заостренными языками богохульников, уже известный по позднему Средневековью. В сжатой форме это представлено в ксилографии на титульном листе, созданной Францем Фридрихом: здесь изображен распятый Христос, окруженный богохульствующими людьми разных сословий, из открытых ртов которых, как копья, в окровавленное тело направлены стрелы богохульств[484].

В целом деятели Реформации, рассуждая о богохульстве, следовали линии средневековых учителей церкви в неменьшей степени, чем ревнители старой веры. В XVI и XVII веках католические пастырские наставления и проповеди также во многом воспроизводили то, что уже было сказано ранее[485]. При этом благочестивые мужи церкви всех конфессий сталкивались с традиционным представлением о том, что богохульство является скорее безобидным проступком, чем тяжким преступлением. В 1625 году суперинтендент Кульмбаха Кристоф Шлейпнер в своей проповеди против сквернословия подробно привел аргументы, преуменьшающие его значимость. Например, возражают так: это делают все, даже чиновники и священники, которые должны бороться с этим, ничем не отличаются от остальных людей. Или же: человек просто бессилен перед внезапными вспышками гнева. Особенно значимый аргумент: «Ругаясь, я не имею в виду того дурного смысла, / в котором их толкуют. Я не всегда ругаюсь в гневе, / но также часто, когда не ругаться было бы бесчестием»[486]. Конечно, Шлейпнер предпринял красноречивое опровержение этих оправданий, но все его объяснения вряд ли могут скрыть тот факт, что против подобного невежества никаких средств нет. Отговорки обосновывались смешными анекдотами, которые должны были показать, что повседневная жизнь едва ли обходится без богохульных проклятий. В рассказе Георга Викрама, например, крестьяне убеждают своего господина, что они не могут заставить своих батраков работать без сильных проклятий и ругательств. Вопреки своему первоначальному строгому запрету, помещик разрешает им выбрать определенное проклятие, но оно не должно касаться страстей Христовых. Серьезно обсудив вопрос друг с другом, крестьяне бесхитростно объявляют: «Дорогой помещик, мы… умоляем тебя Божьей волей, оставь нам только чуму». «Так идите, – говорит помещик, – и даю вам в придачу французскую болезнь». Староста поблагодарил его от имени общины за этот богатый подарок, и все радостно разошлись по домам. Таким образом, история заканчивается легкой насмешкой над простодушными крестьянами, которые радуются «чуме» и «французской болезни» (т. е. сифилису)[487].

Правовое наступление

На рубеже Средневековья и современной эпохи законодатели Франции и Англии остались верны своим принципам, но каждый по-своему. В стране «христианнейших королей» серия королевских ордонансов против богохульства, которые также были приняты в XVI веке, демонстрирует явную преемственность с их предшественниками позднего Средневековья. Однако их направленность на подавление и исключение из общества усилилась в контексте религиозного раскола, так что до нас дошло больше случаев с реальным наказанием[488]. В то же время в Германии и, соответственно, в империи постановления Вормсского собора ознаменовали определенный поворотный момент: они стали важными ориентирами по отношению к богохульству. 7 августа 1495 года имперский указ в Вормсе запретил богохульства под угрозой наказания[489]. Тем же годом официально датируется гораздо более обширный королевский мандат против богохульства, но на самом деле он был составлен позже и принят 1 февраля 1497 года в Линдау[490]. Влияние этого документа трудно переоценить. Заметное место в нем уделено божественным наказаниям, которые грозят властям и сообществам, если они будут толерантны к оскорблению Бога. Помимо явной рецепции новеллы 77 Юстиниана и возможного влияния городских постановлений, обращение к идее божественной кары было связано с одним актуальным обстоятеством. В явном виде упоминается новая болезнь, «называемая дурной язвой (pösen plattern)». Речь идет о французской болезни, сифилисе, который всего несколькими месяцами ранее начал свое катастрофическое триумфальное продвижение по Северной Европе. Исходя из хронологии, кажется маловероятным, что новая болезнь действительно послужила мотивом для королевского мандата о богохульстве[491]. Но законодатели, должно быть, почувствовали подтверждение этой новой угрозы и добавили ее в текст во время окончательного редактирования. По аналогии с французскими законами, в тексте также разработана казуистика, позволяющая дифференцировать степень наказания в зависимости от статуса преступника, от того, было ли преступление первым или повторным, и от тяжести правонарушения. Например, проводится различие между богохульством «в порыве гнева, при опьянении или в тому подобном случае (sic!)», с одной стороны, и «кощунственным» богохульством – с другой, т. е. между богохульством по небрежности или в состоянии аффекта, с одной стороны, и намеренным богохульством – с другой. Небрежный богохульник наказывался крупным штрафом, а кощунники подвергались физическому наказанию.

Вслед за мандатами 1495 и 1497 годов германское законодательство активизировалось на различных уровнях, в результате чего нигде в Европе не было такой густой сети правовых положений против богохульства. На имперском уровне соответствующие нормы стали неотъемлемой частью как уголовного права – от Бамбергского уложения 1507 года (ст. 127) до Каролины 1532 года (ст. 106), – так и имперских полицейских указов 1530, 1548 и 1577 годов. В последних были прописаны санкции против легких форм богохульства. Создание норм о богохульстве на имперском уровне привело к последовательному возрождению территориального законодательства о «хорошей полиции» (т. е. хорошем порядке), либо путем буквального принятия имперских законов, либо путем поощрения принятия собственных полицейских правил и указов[492]. Точно так же многие муниципальные эдикты против дурных проклятий и других богохульств были вдохновлены имперским законодательством. Многие корпоративные уставы, артикулярные грамоты ландскнехтов, а также статуты гильдий или своды правил дворов теперь включали соответствующий пассаж.

Конечно, на эти законодательные наступления повлияли и противостояния реформаторов. Однако сущность преступления богохульства в официальных постановлениях осталась практически незатронутой конфессиональными спорами[493]. Так, новый Ульмский церковный порядок 1531 года, созданный Мартином Буцером, опирался на «закон предков». Прежние положения были признаны «разумными, мудрыми и хорошо продуманными», и их не собирались улучшать, а просто подтвердили. К чести и славе Божьей, 150-летней давности запрет на сквернословие наконец должен был неизменно выполняться[494]. Это отражало тот факт, что различные конфессии в основном были согласны с целью достижения нравственного очищения христианского общества.

Этот мотив можно проследить уже с 1500 года; затем он набрал решающую силу благодаря Реформации и был подхвачен старой церковью, самое позднее – в постановлениях Тридентского собора. Это не исключает новой, конфессиональной, постановки акцентов. Так, положения против богохульства в Вюртембергском земельном ордонансе от июня 1536 года приобретают новый, лютеранский, характер исключительно благодаря предшествующей статье «О Слове Божьем»: она ужесточает заповедь соблюдать день воскресный, запрещает посещение чужих месс, а также танцы, гуляния и азартные игры во время проповеди и, наконец, устанавливает, что никто не должен «поносить или хулить святое Евангелие и Слово Божье, как оно ныне проповедуется по Священному Писанию и согласию церкви»[495]. Таким образом, старые формы богохульства включаются в широкую категорию морально-нравственных проступков. Более того, эта трактовка связана с расширенным понятием богохульства, которое потенциально позволяло осуждать все противоположные позиции как богохульные.

В католических районах можно наблюдать аналогичное развитие событий, но с некоторой задержкой. Если до середины XVI века богохульство в Баварии относилось к разделу «моральные заповеди страны», то теперь, согласно распоряжению Альбрехта V от сентября 1569 года, оно было отнесено к религиозным делам и, таким образом, поставлено в одну категорию с такими прегрешениями, как нарушение освящения праздничных дней, праздность, употребление мяса в постные дни и другие преступления против католической религии[496]. В баварском законодательстве единственной специфически католической позицией можно считать то, что хуле на Богородицу Деву Марию уделялось сравнительно большое внимание[497]. Однако протестантские власти также выступали против хулы на Богородицу Деву[498].

Неослабевающий импульс к ужесточению моральной дисциплины, который исходил от Реформации, часто находил выражение в создании организационных структур. Например, в городе Констанце, который с середины 1520-х годов превратился в центр верхненемецко-реформатского направления в протестантизме, в 1531 году был введен институт так называемых цухтгерров (воспитателей). Они должны были противиться моральным проступкам, таким как богохульство, азартные игры и чрезмерное употребление алкоголя, сообщая городскому совету о серьезных случаях. За легкие нарушения они могли сами налагать штрафы, размер которых был установлен в зависимости от того, шла ли речь о более легких богохульствах или о более серьезных проклятиях в адрес Бога. Цухтгеррам должны были помогать еженедельно меняющиеся «ябедники» из числа горожан, обязанные обличать нарушителей. Даже такие высокопоставленные лица, как бургомистр Ханс Велльберг, не избежали этих штрафов. В 1533 году он должен был заплатить штраф три раза – в январе, июне и ноябре. Дисциплинарные структуры в Констанце не были уникальными, они было частью густой сети подобных структур в городах на юге Германии и в Швейцарии. Здесь, как и в других местах, богохульство служило главным преступлением во всей сфере моральной и религиозной дисциплины[499]. На сходство с католическими териториями указывает и то, что имперский город Уберлинген на Боденском озере, одна из немногих католических общин в регионе, в законодательстве о богохульстве строго следовал соседнему Констанцу[500].

Даже если взглянуть на Европу шире, становится очевидной всеобъемлющая конфессиональная общность. С начала XVI века Венецианская республика уделяла особое внимание борьбе с богохульством. В декабре 1537 года Совет Десяти, высший судебный и полицейский орган Серениссимы, принял решение об учреждении Esecutori Contro la Bestemmia, что в переводе означает «уполномоченные против богохульства»[501]. Три ведущих и добросовестных представителя знати должны были наказывать всех тех, «кто осмелится хулить или проклинать имя Господа Бога нашего Иисуса и его славной матери Девы Марии». Возможно, жители города-лагуны чувствовали себя особенно уязвимыми перед злом богохульства: шаткое положение на море, большое количество иммигрантов и иностранцев, а также территориальные потери в ходе османского наступления могли создать впечатление, что Создатель в данный момент не особенно благоволит венецианцам. Esecutori в основном налагали штрафы, часто в сочетании с годичным тюремным заключением или изгнанием на несколько лет. Бродяг и неспособных платить могли отправить на галеры, а в особо серьезных случаях были возможны публичные телесные наказания и бесчестье. В этих случаях провинившегося публично выставляли на несколько часов на площади Сан-Марко, политическом и духовном центре города, а его язык зажимали в тиски. О реальной деятельности Esecutori можно судить лишь по фрагментам. В период с 1550 по 1570 год мы знаем о более чем 200 людях, которые были наказаны ими[502]. Но Esecutori также принимали превентивные меры: по их распоряжению высекались из камня таблички, предупреждающие посетителей Кампо Санто-Стефано или Кампо Сан-Дзаккариа, например, о недопустимости богохульных или непристойных высказываний, а также азартных игр и других нечестных поступков, и грозящие суровыми наказаниями; прокламации печатались, прикреплялись к стенам и раздавались прохожим[503]. Предупреждение против азартных игр указывает на то, что Esecutori быстро получили дополнительные обязанности полиции нравов и полиции, ведающей иностранцами, – обязанности, касающиеся не только богохульств, что можно наблюдать и у цухтгерров в маленьком Констанце[504].

В остальной Италии и в Испании на компетенцию в делах богохульства претендовали преимущественно трибуналы инквизиции. Они основывали свои притязания большей частью на гетеродоксальных аспектах богохульства (см. главу 9). На практике, однако, разница между «простым» и «еретическим» богохульством, похоже, стала гораздо более размытой; во всяком случае, инквизиция здесь следила в первую очередь за теми повседневными выражениями, которые в других местах рассматривались в светских судах[505]. По этой причине инквизиторские кампании в области моральной дисциплины, безусловно, сопоставимы с тем, что в этой области имело место в протестантских церквях. Сходством было и то, что периоды низкой активности чередовались с более короткими фазами интенсивных кампаний. Например, в анналах архива инквизиции Толедо сохранилось почти 600 дел о богохульствах за период с 1530 по 1555 годы. В дальнейшем их число уменьшилось, а наказания за оставшиеся более серьезные дела стали намного суровее[506]. В Валенсии же пресечение повседневного богохульства стало практиковаться более интенсивно только после 1560 года; в одном только 1587 году было рассмотрено 29 дел о богохульстве[507]. Для Италии также необходимо учитывать большие региональные и временные различия[508].

В Новом Свете борьба с богохульством также входила в сферу деятельности инквизиторов – мы знаем в общей сложности почти о 500 людях, которые к 1700 году по этой причине предстали перед судами инквизиции. Настоящие кампании преследования особенно развернулись в первое время колонизации Мексики. Под руководством епископа-францисканца, апостольского инквизитора Хуана де Сумарраги, который в конечном итоге был смещен с этого поста за свои жесткие действия в отношении недавно обращенных туземцев, 56 из 152 дел, рассмотренных в период с 1536 по 1543 год, касались только богохульства[509]. Однако может показаться удивительным на первый взгляд, что среди обвиняемых, тогда или позднее, почти не было представителей коренного населения. И хотя испанские завоеватели, особенно Эрнандо Кортес, осуждали так называемое идолопоклонство ацтеков как богохульство, миссионеры вскоре со все большей горечью осуждали самих завоевателей как настоящую проблему. Следуя по стопам красноречивого доминиканца Бартоломе де Лас Касаса, францисканец Херонимо де Мендьета критиковал не только насилие и угнетение, творимые испанскими конкистадорами, но и их дурные нравы, которые передавались индейцам с азартными играми и богохульствами[510]. При этом он, возможно, имел в виду таких людей, как более чем восьмидесятилетний конкистадор Родриго Ренхель, который предстал перед инквизитором еще в 1527 году. Помимо обычных богохульных формул о том, что он не верит в Бога и бросает ему вызов («No creo en Dios, Descreo en Dios»), Ренхель, как говорят, заявил, что Бог не может исцелять больных (откровенно говоря, он был прикован к постели). Конкистадор также сомневался в девственности Марии и называл ее блудницей. Само собой разумеется, он был страстным, легко возбудимым пьяницей и азартным игроком. После длительного судебного разбирательства он был приговорен к церковному ритуалу покаяния, пяти месяцам в монастыре и целому ряду материальных взысканий[511].

Между строгостью и снисхождением

В целом спектр санкций в раннее Новое время оставался таким же широким, как и в позднем Средневековье: в зависимости от тяжести проступка, личности провинившегося и соответствующих обстоятельств, они варьировались от назиданий и штрафов, тюремного заключения или изгнания до телесных наказаний и пожизненного заключения, при этом многие постановления предусматривали постепенное усиление в случае повторных проступков. Штрафы, вероятно, были наиболее частой санкцией, но фиксировались только в исключительных случаях. Имеются две записи цухтгерров Констанца за 1532 и 1547 годы. В эти два года за сквернословие и ругательства было наложено 93 и 41 штраф соответственно, то есть 36,3 и 32,3 % всех денежных санкций, ни за одно другое правонарушение – ни за танцы, азартные игры, пьянство или пропуск проповеди – не наказывали так часто[512]. С другой стороны, в Цюрихе можно наблюдать наказания за более серьезные случаи богохульства. В случайной выборке судебных решений магистрата было обнаружено 314 дел за два с половиной века – с 1510 по 1747 год. Если брать в целом, то они составляют ничтожно малую долю от общего числа преступлений. Среди наказаний за богохульство преобладали штрафы и наказания бесчестьем, а на высылку из страны приходилось около 15 %. Тот факт, что четверть всех преступников, а именно 84, должны были искупить свои деяния жизнью, является впечатляющим исключением, лишь отчасти смягченным тем, что только 22 из них были осуждены исключительно за богохульство. Остальные казненные были виновны также в других серьезных преступлениях, таких как убийство, грабеж, крупная кража или изнасилование[513]. В большинстве других городов немецкоязычного мира смертные приговоры за богохульство оставались единичными случаями, как в реформатском Базеле, так и в лютеранском Нюрнберге или католическом Кельне[514].

Во многих местах отрезание или перерезание языка бытовало как особое наказание для богохульников, а также как отягощение наказания во время казни[515]. Не в последнюю очередь это наказание носило явно позорный характер.

В раннее Новое время наказания бесчестьем, которые прежде применялись в качестве замещающих наказаний при неспособности заплатить, все чаще использовались как самостоятельные виды наказания богохульников.

Отчасти это можно объяснить «просачиванием» церковных покаянных ритуалов в светский канон наказания, причем покаяние как необходимое условие реинтеграции в церковное сообщество все больше превращалось в позорное и общественное бесчестье, навсегда исключающее из общины. «Поцелуй земли» (Herdfall), который особенно часто встречался в Эльзасе и Швейцарии, когда проклинающий должен был согнуть колени и поцеловать землю с вытянутыми руками в знак раскаяния, также имел характер покаянного ритуала[516]. Однако прежде всего стало казаться, что бесчестие Бога должно сопровождаться бесчестием обидчика. Так, в герцогстве Бавария в 1578 году публичные наказания бесчестием впервые были введены именно в качестве санкций, угрожающих богохульникам, по той явно названной причине, что простой человек «больше не хочет испытывать отвращение, заботу, страх или ужас» перед тюремным наказанием. В дополнение к публичному выставлению в течение трех воскресений у дверей церкви с зажженной свечой в одной руке и розгой в другой (знаки покаяния и заслуженного телесного наказания), публичное хождение в кандалах или «путах» и погружение провинившегося, сидящего в корзине, в воду также перечислены в качестве возможных наказаний[517].

Связь между богохульством и публичным бесчестием особенно наглядно можно проследить в имперском городе Кельне[518]. Там в начале XVI века за это преступление было придумано специальное наказание в виде hölzerne heucke («деревянной накидки»). Этот деревянный позорный плащ, как показывают более поздние иллюстрации, представлял собой нечто вроде большой бочки, из которой выступали только голова и ноги преступника. Он должен был в воскресенье носить это тяжелое приспособление, на которое при необходимости можно было прикрепить записку с информацией о совершенном проступке. Публичность достигалась в основном за счет того, что преступник должен был в таком виде стоять перед церковью или даже в церкви. Практическое применение впервые зафиксировано в 1516 году, а первая угроза соответствующего наказания датируется 1544 годом – здесь, как и в других случаях, практика предшествовала общей норме. Упорное сопротивление отдельных преступников исполнению наказания или клеймение наказанного богохульника как «скачущего плута» (hüppen-schelm) указывают на то, что, безусловно, достигалось желаемое бесчестье. Наказание не испугало особо закоренелых преступников. Человек по имени Кнойвель Хенсген, который произвел сенсацию своими сильными богохульствами и поэтому был вынужден нести позорный плащ на ярмарке на Пятидесятницу в 1526 году, после этого провоцировал прохожих, говоря, что за небольшое вознаграждение он снова готов носить «деревянную накидку» по городу.

Ввиду широкого спектра возможных наказаний возникает вопрос о том, каковы были критерии принятия решения в каждом конкретном случае. Принципиальным здесь оставалось различие между умыслом и небрежностью. Йенский юрист Иоганн Рудольф Энгау позже сделал вывод из этого различия, включив намерение в качестве неотъемлемой части в свое определение богохульства и заключив, что без намерения нет и богохульства[519]. Эта точка зрения, возможно представляющая собой первый шаг к просветительскому смягчению старых концепций богохульства, в сущности соответствует традиционному руководящему различию для оценки каждого отдельного случая. Это уже можно наблюдать на примере консультантов Нюрнбергского совета, т. е. состоявшей из теологов и юристов коллегии советников франконского имперского города, которым неоднократно приходилось решать судьбу богохульников. Например, в декабре 1527 года коллегия разошлась во мнениях по поводу дела мещанина Кунца Айдена: не следует ли за предупреждениями о гневе Божьем в последних мандатах теперь перейти к действиям и публично выпороть человека или «немного укоротить его язык»? Или его извиняет пьянство и защищает статус гражданина и отца семейства? Дело надо решить в его пользу, утверждали юристы, в частности, потому, что недостойные клятвы и проклятия, к сожалению, были очень распространены в то время и мало наказывались. Здесь, как и в случае с другими богохульниками, важную роль играли статус и репутация преступника[520].

Юристам XVII и XVIII веков иногда было трудно найти оправдательные точки зрения. Такие наказания, как вечное изгнание или длительное заключение в крепости, отнюдь не были экзотическими, когда речь шла о более серьезных случаях богохульства; тогда обвиняемый мог даже считать себя счастливчиком, если избежал грозящего ему смертного приговора. Так было, например, с крестьянином Иоганном Штайнцером из Перхтольдсдорфа под Веной, представшим перед судьей в 1763 году за то, что ночью оскорбил статую святого Непомука и нанес ей три удара прутом – поступок, потенциально заслуживающий смерти! Однако все свидетели согласились с тем, что Штайнцер – который и вообще-то воздержанием не отличался – в момент совершения преступления был пьян. Все подтвердили, что в остальном он был благочестив, надежен и трудолюбив. На основании этой хорошей характеристики эксперт смог не только исключить возможность того, что преступление было совершено умышленно и осознанно, но и отказаться от публичного наказания: оно, мол, необходимо только в том случае, если служило для исправления провинившегося и (или) для назидания общественности, т. е. не в данном случае. Таким образом, Штайнцер отделался двумя месяцами предварительного заключения, четырьмя неделями принудительных работ и штрафом, хотя и немалым[521].

Ученые-правоведы явно балансировали на тонкой грани. Преуменьшение серьезности преступления, которое, согласно формулировке многих официальных документов, вызывало божественный гнев на все человеческое общество[522], было, разумеется, исключено. В то же время юристы мобилизовали все возможные аргументы, чтобы избавить преступника от смертной казни. В отношении людей, хорошо интегрированных в социум и в дальнейшем не сильно заметных, они старались не допускать санкций, которые бы навсегда исключали из общества. Даже в строго регламентированном Цюрихе, где возможности для смягчения наказаний были сравнительно невелики, личностные обстоятельства перевешивали сами проступки. На милосердие мог рассчитывать тот, кто имел на своей стороне заступников из круга семьи и друзей или из числа чиновников и таким образом мог продемонстрировать, что хорошо интегрирован в общество. В качестве смягчающих условий могли быть выдвинуты и особые личные обстоятельства, такие как семейное бремя, возраст, слабость или бедность. В дополнение к убедительно продемонстрированному раскаянию пьянство, внезапный гнев, дурная привычка, – одним словом, отсутствие умысла – также считались основанием для смягчения наказания[523].

Доносы – бремя и опасность

Нигде напряжение между противоположными тенденциями к драматизации и к преуменьшению вины за содеянное не было столь очевидным, как в случае доноса. Одна лишь угроза Божьего гнева, очевидно, довольно редко заставляла свидетелей кощунственных высказываний сообщать о нарушителе властям. Поэтому во многих случаях законодатели сочли необходимым пригрозить, что свидетели, медлившие с доносом, также будут наказаны. По крайней мере в отдельных случаях такие санкции действительно применялись[524]. В Средние века были известны и другие стратегии: например, информаторам можно предложить денежное вознаграждение или обязать советников, судей или домовладельцев сообщать о преступлении. Назначение тайных доносчиков также считалось в свое время испытанным средством. Их эффективность можно оценить лишь в редких случаях. В Леонберге (Вюртемберг) цифры свидетельствуют об относительном успехе тайных доносчиков по сравнению с официальными сообщениями: там за более чем 100 лет (с 1574 по 1689 годы) в публичном суде было рассмотрено всего 18 случаев богохульства (1,8 % от общего числа приговоров); при этом в гораздо меньший период, между 1644 и 1689 годами, по меньшей мере 44 дела (7,2 %) были переданы в церковный конвент, который работал с тайными информантами и, возможно, оплачивал их услуги[525].

Но доносы грозили вызвать социальные волнения. В Констанце в 1520-х годах прокатился град протестов против «ябедничества», предписанного советом. Обязанность доносить фактически противодействовала желаемой цели – созданию мирной христианской общины. Тех, кто этим занимался, называли «предателями» и «нападающими со спины», им угрожали насилием. В феврале 1529 года совет прямо пожаловался на выражаемое таким образом пренебрежение божественной честью. Однако критике подвергались и сами цухтгерры, и исполнители наказаний; их обвиняли в предвзятых решениях в пользу «важных особ»[526]. Чтобы распределить тяготы должности, совет стал еженедельно поручать обязанность информирования другим людям, так что ежегодно около 100 человек должны были доносить, что, возможно, только усиливало проблему[527].

Южноевропейские инквизиции имели под рукой мощный инструмент для принуждения к доносам – указы веры. Такие указы становились началом региональных расследований инквизиторов. В них все жители данной местности призывались сообщать религиозным властям об известных проступках членов семьи, друзей или соседей. Свидетелям, не выполнившим свои обязательства, угрожали наказанием. Например, в 1598 году на богохульство крестьянина из окрестностей Модены донесла его жена, а в качестве свидетеля выступила дочь. Этому предшествовал инквизиторский указ против богохульства и высказанное приходским священником требование донести под угрозой отказа в отпущении грехов. В то же время то, что муж был также обвинен в домашнем насилии, поднимает вопрос о том, не было ли богохульство в данном случае предлогом для решения других бытовых конфликтов[528].

Здесь становится очевидной потенциальная опасность доносов на богохульников. Конечно, мы должны остерегаться анахронизмов: термин denunciatio («донос») не обязательно имел такое уродливое звучание в старой Европе, как в эпоху современного тоталитаризма. Но опасность клеветы из корыстных побуждений была реальной уже тогда.

Литературный пример, приведенный нюрнбергским поэтом и правоведом Харсдёрффером, наглядно показывает это. В 1656 году он поведал о судьбе французского купца, который по наущению должника был обвинен в богохульстве и приговорен парламентом в Эксе к смерти. Все оправдательные показания о его примерной жизни и хорошей репутации не смогли привести к пересмотру жестокого приговора, но («Бог не оставляет невинных») произошел неожиданный поворот событий. Один из лжесвидетелей тяжело заболел, объяснился со своим духовником и перед смертью написал признание, которое оправдывало обвиняемого и изобличало авторов ложного доноса как истинных злодеев[529].

На самом деле удивительно, что у нас нет большего количества подобных ложных обвинений, чем мы знаем из нашумевших процессов над ведьмами. Причина кажется простой: инкриминируемые лингвистические действия были настолько обыденными, что зачастую их вообще не замечали, или же их характеристика как отклоняющихся от нормы не казалась подходящей для тех, кто в них участвовал. В Базеле постановление городского суда от 1557 года сухо подытожило полное драматизма рассмотрение дела. В делах суда, говорится в этом постановлении, «проходили» всевозможные богохульные клятвы, что легко видеть из допросов свидетелей, так называемых клиентов. Эти богохульства не подлежат ни юридическому обвинению, ни осуждению. Другими словами: даже в такой формализованной ситуации, как судебное заседание, где присутствовало множество чиновников, совет не мог заявить о своих правах на контроль в вопросах богохульства[530]. Неудивительно, что некий Уллин Шнидер в мае 1529 года прокомментировал новое постановление о Реформации, сказав, что советники были большими глупцами, запретив прелюбодеяние и сквернословие. Это делали уже сто лет назад – и, можно добавить, будут делать и в будущем[531]. В такой ситуации обвинение в богохульстве могло обернуться бумерангом. Когда в 1682 году на Ганса Петера Хеттиха донесли в церковный конвент в Леонберге, что он произнес проклятие «100 таинств» в гостиной своего тестя, обвиняемый признал это богохульство, но тут же перешел в контратаку: доносчик, со своей стороны, тоже проклял его. Потерпевший – это был ризничий местного прихода – также вынужден был признать это[532]. Обвинитель и обвиняемый в итоге оказались в одной лодке. Таким образом, в Европе премодерна осуждение богохульников редко достигало такого уровня социальной взрывоопасности, который мы знаем по межкультурным конфликтам недавнего прошлого (см. главу 18).

Стигматизация «других»

В середине XVII века ситуация в Англии, раздираемой религиозной гражданской войной, стала слишком запутанной. Эфраим Пейджит попытался упорядочить многообразие гетеродоксальных течений в своей «Ересиографии» – описании еретиков и сект последнего времени – и в то же время предостеречь от них. На первой странице были представлены олицетворения некоторых основных еретических групп, в первую очередь анабаптистов и иезуитов. Помимо истории этих групп и вопроса о соответствующем наказании, Пейджита интересовали «их заблуждения и богохульства», а также их опровержение[533]. За данным сочинением последовали подобные ему, такие как вскоре появившаяся гораздо более известная «Гангрена» Томаса Эдвардса. В его поистине энциклопедической выборке было уже 176 заблуждений и богохульств, заслуживающих описания. И изображение в виде характерных образов также нашло подражателей, как, например, в 1647 году в анонимно изданном «Каталоге различных сект и мнений». Помимо анабаптистов и иезуитов, среди прочих мы видим арианина как воплощение антитринитариев, обнаженного адамита, сикера как представителя религиозного течения, уже ставшего актуальным, и даже «либертина», вольнодумца, замахивающегося киркой на скрижали с десятью заповедями, чтобы разбить их[534].

Но разнообразие религиозных течений только усиливало общую потребность в однозначности и ясности – вероятно, никогда еще со времен поздней Античности Моисеево различение не было (Ян Ассман, см. главу 1) столь заразительным, и многие христиане были вынуждены определить для себя, где проходит граница между «истинной» и «ложной» верой. При этом неизбежно было умножение богохульств. Враждебные вероучения яростно бранили друг друга; разумеется, каждое неизменно настаивало на своей правоте. И наоборот, эта брань в адрес противников должна была казаться им богохульными заблуждениями. И поэтому обвинение в богохульстве в эпоху конфессиональных разногласий стало действенным оружием против «иных» или инструментом, который в принципе являл их «инаковость». Ничто так не иллюстрирует заразительность богохульства, как то, что оно использовалось для характеристики группы людей как худшей из когда-либо существовавших. Если следовать описаниям ученых-демонологов, то богохульство для дьявольских сект ведьм и колдунов было своего рода сатанинской антилитургией, которую они проводили на своих ночных сборищах[535].

Конфессиональные противники как богохульники

Пример Мартина Лютера дает первое представление о потенциальной ударной силе понятия богохульства в эпоху Реформации. В 1525 году в рамках толкования второй заповеди реформатор выделил две формы хулы на имя Божье. Первая заключается в бесполезных клятвах, проклятиях и богохульствах. До Лютера в проповедях говорилось почти только об этих хорошо известных вещах. Но наряду с этими «внешними» есть и вторая форма хулы, по сравнению с которой первая – детская игра. Эта форма гораздо более тонкая, она даже выглядит как восхваление Творца и поклонение, в то время как на самом деле является осквернением имени Божьего. Реформатор имел в виду тех грешников, которые под видом имени Божьего проповедуют «суетные дьявольские учения и человеческие законы», – то есть Римскую церковь. Папа, защищающий ложное учение во имя Божье, «полностью утонул в этом богохульстве». Но он отнюдь не одинок, он в компании «сект и духов разделения», которые хвастаются, что обладают истинной верой, а сами только и делают, что кощунствуют. Кроме того, существовали крестьяне, не так давно восставшие во имя Бога, которые притворялись, что защищают честь Бога, но вместо этого в высшей степени бесчестили его[536]. Папа, радикальные сторонники Реформации и мятежные крестьяне – все они заклеймлены Лютером как богохульники. Это не случайная прихоть Лютера, а один из центральных аргументов реформатора[537].

Почему для Мартина Лютера термин «богохульство» стал таким привлекательным? Согласно Лютеру, открытое послание Творца, Евангелие, составляет основу благочестивой жизни. Поэтому все мнения, взгляды или действия, которые он считал не соответствующими Писанию, находились в прямом противоречии с божественным откровением и даже в этом смысле могли быть истолкованы как богохульство. Антагонизм между поклонением Богу, с одной стороны, и богохульством, с другой, мог переноситься на самые разные области жизни и веры. Этот термин соответствовал склонности Лютера к дихотомическому черно-белому мышлению и резким выражениям, потому что спрямлял линию фронта в «войне последних времен», приводя разнородные враждебные силы под единый обвинительный приговор[538].

Неслучайно этот термин попал в полемический арсенал Лютера в ходе его противостояния с папством. В спорах по принципиальным вопросам христианской веры позиция противоположной стороны ранее клеймилась главным образом как ересь. Для Римской церкви это оставалось центральным понятием в борьбе, Лютер представлялся ей как «архиеретик». С другой стороны, реформатору понятие ереси должно было казаться не столь подходящим для стигматизации оппонента, поскольку оно уже использовалось папистами. В качестве альтернативы на вооружение был взят термин «богохульство». Этот термин легко запоминался, имел полемическое значение и хорошо согласовывался с теологическим мышлением Лютера. Кроме того, папа все чаще представлялся «антихристом»: не был ли то зверь из Апокалипсиса, почитаемый людьми по наущению антихриста, – зверь, из уст которого хлынула хула на Бога (Откр. 13: 5 сл.)? Наконец, нельзя недооценивать мобилизующую силу термина для светских властей – что впоследствии приобрело особенное значение в полемике с радикальным крылом Реформации. Обвинение в богохульстве ставило отклоняющиеся религиозные убеждения в разряд преступлений. Обязанность властей преследовать явных богохульников не подвергалась сомнению.

Несмотря на одержимость Лютера богохульством, нельзя сказать, что протестанты «заново открыли» богохульство в начале Нового времени[539]. В протестантском мире раздутое использование Лютером термина «богохульство» среди богословов раннего Нового времени оставалось скорее исключением. Цюрихские реформаторы Ульрих Цвингли и Генрих Буллингер уделяли проблеме богохульства лишь умеренное внимание[540]. Они также использовали этот термин, чтобы охарактеризовать неверие, отсутствие доверия к Богу и папистские суеверия. Однако он не особенно заметно выбивается из широкого круга таких терминов, как «язычество», «идолопоклонство» или даже «ересь».

Однако прежде всего клеймо богохульства было направлено против самих лютеран. Это произошло во Франции, где христианнейший король отодвинул на второй план церковные суды и сам решительно взялся за борьбу с ересью. Сначала отдельные случаи вызывали фурор, как, например, отшельник Жан Вальер, сожженный заживо на парижском свином рынке в августе 1523 года; предварительно у него был отрезан язык за гнусные богохульства против Иисуса Христа и его матери Марии. С помощью дьявольского обольщения, как говорили в то время, он перешел на сторону Лютера и проповедовал во многих деревнях вокруг Парижа, что Божья Матерь зачала Господа нашего Иисуса через своего мужа Иосифа так же, как и другие женщины. Говорили, что его склонили к этому мнению книги Лютера, которые были сожжены вместе с ним. Лютер, впрочем, не придерживался такого мнения, но его имя использовалось тогда, а также в последующие десятилетия, как собирательный термин для обозначения ереси любого рода[541].

После «Дела о плакатах» от 18 октября 1534 года общественный климат во Франции решительно обострился. Повсюду в Париже и других городах были расклеены печатные плакаты, агрессивно нападавшие на папскую мессу и католическое понимание таинств; среди прочего, в адрес старой церкви выдвигалось обвинение в богохульстве[542]. В ответ на этот анонимный вызов поднялась волна репрессий, нашедшая свое выражение как в новых законах, так и в сотнях судебных процессов против подозреваемых. Обвинение в богохульстве было тесно связано с обвинением в ереси, например, когда в 1549 году в Париже судили некоего Франсуа Бека «за его богохульства и лютеранские заблуждения». Даже там, где еретики или лютеране не упоминались напрямую, говорилось о хуле «на честь Бога»[543]. Во второй трети XVI века только в парижском суде были рассмотрены сотни дел; почти 80 богохульников были преданы смерти через огонь или на виселице, а многие другие получили тяжкие телесные наказания или подверглись публичному позору[544]. В отдельных случаях, конечно, трудно определить, в какой степени ересь и богохульство пересекались. Тогдашние французские юристы проводили четкое различие между «отвратительным» богохульством и ересью. Оба преступления классифицировались как серьезные преступления против божественного величия (lèse-majesté divine), которые, в свою очередь, были подразделом тех чудовищных дел (cas énormes), которые также включали убийство, кровосмешение, детоубийство, колдовство и содомию[545]. Когда Жан Ламуаньян, приговоренный к смертной казни через повешение в 1535 году, произнес после причастия роковую фразу о том, что он «съел парня», это «звучало в стиле скорее Рабле, чем Цвингли»[546]. Молодой человек, арестованный в Руане в 1553 году по подозрению в ереси и проговорившийся в тюрьме («У Бога не больше силы, чем у собаки, его мать была старой шлюхой»), очевидно, тоже не руководствовался протестантскими догматами веры[547].

Сочетание обвинений в богохульстве и ереси, несомненно, подготовило почву для гонений на гугенотов во второй половине века. Еще в 1560 году, за два года до начала французских религиозных войн, католический теолог Антуан де Муши, склонный к полемике, использовал богохульство как повод для радикального осуждения протестантских еретиков. По формулировке Писания, кто хулит имя Творца, тот достоин смерти. Еретики, однако, хулили не только имя Господа, но и самого Бога, а потому и заслуживали смертной казни[548]. Главным обвинением французских католиков против гугенотов всегда были ересь, отступничество и мятеж; к этому часто, как бы на втором плане, добавлялось богохульство. Более того, сторонники старой веры иногда побивали камнями протестантских еретиков – восстановление ветхозаветного наказания богохульников[549].

Анабаптисты

В Священной Римской империи германской нации крупные княжества, такие как курфюршество Саксония и ландграфство Гессен, рано открылись для Реформации и постоянно оспаривали притязания папы на власть. Поэтому имперское законодательство не могло служить инструментом для принятия мер против второй из основных конфессий. Иначе обстояло дело с радикальными течениями Реформации: против них сражались как католики, так и протестанты. Начиная с Крестьянской войны 1525 года эти разнородные группы, заклейменные как анабаптисты, поскольку они отвергали крещение младенцев, превратились в один из центральных образов врага[550]. Крестьянское восстание и тем более отмеченная духом «последних времен» диктатура анабаптистов в Мюнстере десять лет спустя вызвали опасения, что эти группы бросят фундаментальный вызов политическому и церковному порядку. Тот факт, что большинство «христианских братьев и сестер», как они себя называли, хотели только тихо отделиться от мира, по крайней мере начиная с Шлейтгеймских статей 1527 года, не устраивал власти, которым был брошен вызов. С другой стороны, именно то обстоятельство, что анабаптисты строго отделяли себя от общества, отказались от принесения присяги и военной службы и крестили только взрослых, было воспринято как вызов основополагающим принципам порядка и вызвало резко негативную реакцию.

Наиболее важными обвинениями против них изначально были ересь и мятеж – например, в служившем ориентиром императорском указе 1529 года[551]. Однако с протестантской стороны по этому вопросу существовали неопределенности и даже разногласия. Например, страсбургский проповедник Вольфганг Капитон в 1527 году протестовал против смертного приговора, вынесенного анабаптисту Михаэлю Саттлеру в Хорбе, Вюртемберг[552]. Капитон утверждал, что в соответствии с Законом Моисея светские власти должны были наказывать только за публичное богохульство, а не за внутренние убеждения, даже если они являются ошибочными. С этой точки зрения Саттлер и его последователи, конечно, не были богохульниками, если только не считать богохульством стремление избегать азартных игр, пьянства, обжорства, прелюбодеяния, войн, убийств, клеветы и всех плотских удовольствий. Благочестивая жизнь анабаптистов становится полной противоположностью тому, что понималось под богохульным образом жизни. Это относится прежде всего к их отказу от излишних клятв, которые в те времена считались самым распространенным проявлением богохульства. В этом отношении казни анабаптистов в протестантских районах, как они проводились в курфюршестве Саксония после принятия имперского законодательства, должны были раздражать многих последователей новой веры.

Курфюрст пытался обезопасить себя в этой ситуации, затребовав экспертного заключения от виттенбергских богословов. Вероятно, в октябре 1531 года Филипп Меланхтон представил свое мнение. В нем он разделил анабаптистов на три группы: зачинщиков, упрямых последователей и исправимых простаков. В то время как последние могут рассчитывать на публичное покаяние и мягкое наказание, остальные должны наказываться смертью. Расправа над зачинщиками неизбежна, потому что любой, кто считает власти нехристианскими, отвергает клятвы и подати, пропагандирует общность благ и хотел убить нечестивцев, виновен в мятеже. Но даже упрямые последователи должны подвергаться суровому наказанию. Избегание публичной проповеди – это восстание против церковного порядка и, следовательно, богохульство, за которое князь может и даже должен наказывать смертной казнью, поскольку он «перед самим Богом обязан противостоять богохульству и мятежу»[553]. Аргумент богохульства явно используется здесь для того, чтобы узаконить суровое наказание даже для менее радикальных, но непоколебимых анабаптистов: к seditio («бунту») против светских властей добавляется blasphemia («богохульство») как мятеж против властей духовных.

«Виттенбергская теория богохульства», написанная Меланхтоном, но подготовленная и явно поддержанная Мартином Лютером, должна была стать решающей для отношения протестантских властей к анабаптистам. В 1558 году, например, герцог Кристоф в Вюртемберге, протестант, осудил «ошибочные, соблазнительные, богохульные секты анабаптистов, швенкфельдеров и сакраментистов» и, таким образом, наложил клеймо богохульства на другие неортодоксальные группы наряду с анабаптистами. Термины «секты» и «богохульства» употреблялись практически как синонимы в подзаконных актах Великого церковного устава 1559 года[554]. Но это понятие распространилось и за пределы империи. В то время как около 1300 анабаптистов были приговорены к смертной казни как еретики в католическом районе испанских Нидерландов между 1525 и 1564 годами[555], виттенбергская теория богохульства нашла поддержку на Британских островах. Несколько баптистов должны были быть казнены на этом основании во времена королевы Елизаветы I[556].

Радикальные диссиденты в Англии XVII века

Сепаратистские группы, такие как анабаптисты (баптисты), приобрели большое значение в Англии, особенно в середине XVII века, во время потрясений гражданской войны, правления Кромвеля и Реставрации при короле Карле II[557]. В то время их обычно не обвиняли в богохульстве, а их герои – такие как Джон Беньян, который был заключен в тюрьму на двенадцать лет с 1661 года, – чаще были осуждены за нарушение норм английской государственной церкви. Нападкам с упором на обвинение в богохульстве подвергались другие религиозные секты: это относилось к радикальным общественным движениям, таким как диггеры или левеллеры, которые, как сикеры и рантеры, сладкоголосые певцы Израиля и магглтонианцы, а также в некоторой степени квакеры, занимали крайние религиозные позиции. В случае с так называемыми рантерами («ругателями», «слюнтяями») речь шла об их «антиномистских» убеждениях: многие из них считали, что истинный верующий полностью праведен и поэтому не может больше нарушать закон (номос). Эта безгрешная жизнь не могла быть поставлена под угрозу моральными или сексуальными проступками.

Оглядываясь на свою жизнь в качестве «предводителя рантеров» около 1650 года, Лоуренс Кларксон позже писал, что в то время он нарушал закон почти во всех отношениях, потому что был убежден, что Бог создал все вещи хорошими; зло есть только в человеческом суждении[558].

В самом деле, во время своего рантерского периода Кларксон отверг веру во многие краеугольные камни христианской веры, такие как рай, ад или воскресение. Вместо этого он считал, что Бог не запрещает ни пьянства, ни прелюбодеяния, ни воровства. Кларксон был типичным представителем тех небольших сект, которые в условиях радикальных религиозных и социальных потрясений провокационно выступали за переоценку всех ценностей и стремились перевернуть отношения между «святым» и «профанным» с ног на голову. Поэтому он называл таверну домом божьим. Для Кларксона воровство было формой поклонения – неудивительно, что оппоненты говорили, что рантеры в таверне пели богохульные песни и наслаждались бифштексом и пивом, тем самым пародируя принятие таинства Евхаристии[559].

Как никогда ранее в европейской истории, эти группы стремились к показной профанации священного как к стратегии перформанса. Это также относится к Авиезеру Коппу, священнослужителю, который яростно критиковал традиционное духовенство, отказывая ему в праве судить, «что есть грех, а что нет, что есть зло, а что нет, что есть богохульство, а что нет». Он провозгласил свою убежденность в том, что то, что называется добром, есть зло; свет есть тьма, а тьма есть свет; истина есть богохульство, а богохульство есть истина. Для чистого все чисто, проклятия одних более славны, чем молитвы других[560]. Однажды, как говорят, он ругался и проклинал с амвона целый час без перерыва. Наступление в качестве обороны и использование богохульных слов стали демонстративным выражением освобождения от всех традиционных моральных уз[561]. Закон английского парламента от 9 августа 1650 года о богохульстве – более умеренный, чем закон против унитариев двумя годами ранее, – был направлен именно против таких верований. Кларксон и Копп были арестованы на этом основании и публично отказались от своих слов; обвинительный приговор не был приведен в исполнение[562].

Кстати, поздним отголоском рантеров, которые быстро утратили свое значение в 1650-х годах, представляются заявления Джеймса Тейлора в Гилфорде, Суррей, сделанные в апреле 1675 года: Христос был распутником и бастардом, религия – обман. Тейлор не боялся ни Бога, ни дьявола, ни людей. Странным контрастом к этим критическим словам была попытка Тейлора объявить себя «младшим братом Христа» или «ангелом Божьим»: он якобы был сыном Царя и был послан на землю своим отцом. После того как Тейлор был признан вменяемым, дело рассматривалось в высшем суде Лондона (King’s Bench). Обвиняемый был приговорен к трем срокам тюремного заключения, при этом он должен был носить бирку с надписью «За богохульные слова, которые подрывают всякий порядок». Тейлору также был назначен огромный штраф, что на практике означало пожизненное заключение. Историко-правовое значение этого обвинительного приговора прежде всего в том, что впервые светский суд общего права рассмотрел дело о богохульстве (см. главу 14)[563].

С середины XVII века новое движение пробуждения – квакеры («трепещущие» – название первоначально было дано в насмешку и намекало на их трепет перед величием Бога) – также пострадало от обвинений в богохульстве. Они придавали большее значение внутреннему просвещению человека через божественный свет, чем божественному откровению, и таким образом находились в оппозиции к государственной церкви. Они резко отличались от рантеров, но тоже совершали вызывающие проступки, и их противники часто смешивали тех и других. Оба их наиболее заметных лидера, Джеймс Нейлор и Джордж Фокс, неоднократно обвинялись в богохульстве начиная с 1650 года[564]. Впечатляющим событием деятельности Нейлора стал его торжественный въезд верхом на лошади в город Бристоль в октябре 1656 года под крики «Осанна» со стороны его последователей. Был ли это пророк эсхатологического движения, представлявший себя в качестве нового мессии? Такие подозрения усилились после ареста Нейлора и его последователей, как по его собственным заявлениям, так и по заявлениям его поклонников. «Ты единственный сын Божий?» – спросили его, и он ответил двусмысленно: «Я сын Божий, но у меня много братьев». И когда его спросили, не пророк ли он, он ответил: «Ты сказал, я пророк», – намек на допрос Иисуса перед Каиафой (Матф. 26: 64). Одна прихожанка, которая настаивала на том, что Нейлер воскресил ее из мертвых, утверждала, что пророк однажды воссядет одесную Отца[565].

Бристольский магистрат передал дело в Лондон для принятия решения, после чего в парламенте разгорелись оживленные дебаты касательно судьбы квакера. Доброжелательные голоса отрицали богохульство, сторонники жесткой линии призывали к казни. На слушаниях перед воротами парламента Нейлер отверг любое почитание своей личности и подчеркнул, что он просто человек. Вердикт, который наконец был вынесен спустя добрых два месяца, был необычайно суровым: в многоэтапном публичном наказании Нейлер сначала был приговорен к позорному столбу на два часа перед парламентом в Вестминстере; затем палач вел его, избивая, по улицам Лондона до Старой фондовой биржи. Там на следующий день Нейлера снова приковали к позорному столбу на два часа, где проткнули язык раскаленным железом, а на лбу выжгли букву «B» («Blasphemer» – «богохульник»). На следующий базарный день он также был подвергнут порке в Бристоле, куда снова въехал верхом, но на этот раз сидя задом наперед, что считалось позором. Наконец, Нейлер отбывал длительный срок принудительных работ в лондонской тюрьме Брайдуэлл, пока парламент не освободил его почти через три года. Попытки добиться хотя бы частичного помилования несчастного пророка провалились – боялись падения авторитета светской власти в религиозных вопросах. Спустя чуть больше года после освобождения Нейлер, которому было всего сорок четыре года, из-за суровых наказаний скончался[566].

Антитринитарии

В 1555 году, все еще находясь в камере смертников, Джон Филпот избил одного из заключенных за его религиозные взгляды: осужденный как еретик еще во время католической Реставрации, Филпот был настолько разгневан мнением своего противника, согласно которому «Бога нет во Христе», что не мог иначе защитить честь Христа от этого «арианина» и выразил свое отвращение к этому богохульству, следуя библейскому примеру[567]. Критически относясь к другим традиционным учениям старой церкви, таким как необходимость крещения детей или реальное присутствие Христа в Евхаристии, Филпот при этом упорно придерживался идеи Троицы, единства Божьей сущности в трех личностях – Боге Отце, Иисусе Христе и Святом Духе. На самом деле, однако, некоторые ученые XVI века также подвергали сомнению эту догму, установленную в IV веке, и поэтому были заклеймлены анахроничным термином «арианство». По их мнению, учение о Троице вряд ли было совместимо со строго понимаемым монотеизмом. Позиции отдельных антитринитариев были столь же различны, как их самоназвания или названия, данные им другими, – например, одним из этих названий было «унитарии». Первоначально эти течения образовывали церковные структуры только в Восточной Европе, в шляхетской Речи Посполитой, для которой уже давно был характерен религиозный плюрализм, и в княжестве Трансильвания, которое, будучи христианским государством, тем не менее находилось под сюзеренитетом Османской империи. В XVII и XVIII веках унитарианство получило широкое распространение также в Англии и США. В остальных странах оно было представлено в основном отдельными учеными. Однако великие конфессии чувствовали особый вызов со стороны этих самобытных интеллектуальных личностей, и именно их часто обвиняли в богохульстве – иногда, как представляется, с особой яростью[568].

Этот антибогохульный настрой особенно ярко проявился в деле одного из самых известных религиозных диссидентов XVI века, испанского юриста и врача Мигеля Сервета[569]. Беспокойная жизнь Сервета закончилась в Женеве, где он был арестован, судим и приговорен к смерти по наущению реформатора Жана Кальвина. Фактическая суть обвинений против него заключалась в его антитринитарных убеждениях и выступлении против крещения младенцев. Суровый приговор был также основан на том, что Сервет называл приверженцев Троицы атеистами, поносил Троицу как чудовище с тремя головами, а крещение младенцев называл дьявольским изобретением и колдовством, – в общем, высказывал возмутительные богохульства, грубо попирающие честь и величие Бога, Его Сына и Святого Духа[570]. Ученый умер смертью еретика, заживо сожженный на костре вместе со своими книгами 27 октября 1553 года. Его насильственная смерть побудила гуманиста Себастьяна Кастеллио, преподававшего в Базеле, опубликовать теологически обоснованное заявление против убийства еретиков – один из наиболее ранних призывов к религиозной толерантности.

Дело гейдельбергских антитринитариев также имело глубокие корни в среде реформатского протестантизма[571]. В 1560-х годах столица Пфальца стала ареной ожесточенных споров между двумя протестантскими фракциями. К проигравшей стороне принадлежали два пастора, Адам Нойзер и Иоганн Сильван, которые в своем противостоянии победившей фракции радикализировались и примкнули к антитринитарным позициям. В 1570 году Сильван написал трактат, в котором выступил против «трехликого кумира и двуприродного идола антихриста»[572], признал превосходство (монотеистической) вести пророка Мухаммеда, потому что христиане исказили весть Священного Писания учением о Божьем Сыне Христе. Оба богослова собирались отправиться в Трансильванию, находившуюся под властью Османской империи, где были широко распространены антитринитарные идеи, однако были арестованы.

В то время как Нойзеру удалось бежать и через несколько промежуточных стран добраться до Стамбула, где он умер в нищете в 1576 году, Сильван предстал перед судом в Гейдельберге. Противники Сильвана настаивали на его казни, ссылаясь на приговор богохульнику в Лев. 24[573]. Несмотря на раскаяние и мольбы о помиловании, в конце концов Сильвану отрубили голову мечом как богохульнику и изменнику в декабре 1572 года. Его обвинили не только в сговоре с врагом, османским султаном, но и в богохульстве: Сильван, писал один летописец, «позорно поддался отвратительному арианскому богохульству» и «широко открыл двери перед арианством и магометанством». Однако, прежде всего, Сильван «излил совершенно шокирующие, возмутительные, отвратительные богохульства против вечного Сына Божьего, нашего верного Господа и Спасителя Иисуса Христа»[574]. В этом обвинении верно то, что Сильван и его соратники заклеймили тринитарный догмат основных конфессий как «ужасную богохульную догму», с помощью которой дьявол успешно извратил учение христиан[575]. Человек, осужденный как богохульник, тем самым обвинял в богохульстве господствующее учение.

В Англии XVII века унитарии стали главной мишенью для обвинений в богохульстве еще до радикальных рантеров и квакеров. В 1612 году купец Варфоломей Легат, отрицавший божественность Христа, был сожжен на костре в Смитфилде как богохульник и еретик[576]. Пол Бест и Джон Биддл, центральные фигуры распространения унитарианской мысли в период гражданской войны в Англии, были подвергнуты суду за богохульство. В мае 1648 года парламент, в котором доминировали строгие пуритане, даже принял суровый закон о наказании за ересь и богохульство, угрожающий отрицателям Троицы или атеистам смертью. Когда Биддл, оказавшись в центре растущей группы приверженцев, снова предстал перед судом в Лондоне, его обвинили по этому закону, но Кромвель лично вывел его из-под удара, выслав его на несколько лет из страны[577].

Скептики, неверующие, атеисты

Католики, протестанты, анабаптисты, антитринитарии – эти ярлыки для обсуждавшихся до сих пор позиций, как групп, так и отдельных людей, указывают на четкие догматические контуры. Но не все так однозначно, ведь зачастую высказывания, заклейменные как богохульные, вряд ли можно так четко разграничить. Они развивались, накладывались друг на друга или просто были настолько индивидуальны, что трудно точно определить стоящую за ними позицию. Например, антитринитарий Сервет был осужден за отрицание не только Троицы, но и крещения младенцев. В других случаях охарактеризовать догматические позиции гораздо сложнее – в частности, здесь обвинение в богохульстве давало представителям ортодоксии ценное экстренное решение, поскольку в центре внимания были скорее негативные и скандальные высказывания, чем точные доказательства ошибок в догматике.

Некоторые грубые шутки в адрес основных христианских догматов или их жесткое неприятие позволяют поставить вопрос, не появляются ли здесь первые признаки более глубокого неверия или даже систематического атеизма.

Конечно, это не относится к тем лишь на первый взгляд радикальным, очень ситуативным проклятиям, таким как «Бог – ничто» или «Я отрицаю Бога!». Однако помимо этих проклятий, как мы видели, в источниках начиная со Средних веков можно найти следы отдельных «виртуозных» богохульников, за словами которых могли скрываться более глубокие сомнения (см. главу 7).

Уже в период ранней Реформации были сомнительные случаи, в которых не совсем ясно, в какой степени такие высказывания были связаны с радикализацией реформаторской мысли, а в какой – с более фундаментальными сомнениями в вере. По мнению тогдашних теологов, трое молодых людей, арестованных и допрошенных в Нюрнберге в январе 1525 года, совершили «высшее кощунство». На основании их показаний братья Зебальд и Бартель Бехамы, а также их друг Георг Пенц вошли в историю как три нечестивых художника[578]. На самом деле, их лаконичные заявления на допросе поражают своей радикальностью: они не только выразили сомнения в Евхаристии, крещении и Священном Писании, но и официально заявили, что «ничего не знают о Христе». Очевидно ли здесь влияние радикальных реформаторов, таких как Томас Мюнцер или Ганс Денк, или речь шла уже о более фундаментальном скептицизме? А может быть, просто юношеское желание провокации? В этой ситуации Нюрнбергский совет прежде всего опасался, что религиозные взгляды будут сочетаться с опасным бунтарством. Он изгнал братьев Бехамов и Пенца из города, но через десять месяцев разрешил им вернуться благодаря заступничеству высокопоставленных лиц. Карьера молодых людей от этого не пострадала; Пенц даже стал городским художником в Нюрнберге в 1532 году.

Однако в течение XVI века в результате раскола вопрос нечестия и неверия стал более актуален. Обвинения в адрес атеистов и атеизма стали обычным делом. Из этого нельзя автоматически сделать вывод, что на основании философских обоснований отрицалось существование Бога. В истории философии такие рассуждения встречаются в основном с середины XVII века – например, в анонимном сочинении «Theophrastus redivivus» («Возрожденный Теофраст»)[579]. Но число неортодоксальных мыслителей и вольнодумцев явно росло, на что указывает и вышеупомянутое изображение вольнодумца с киркой в английском каталоге сектантов 1647 года. Некоторые из них, совершенно разные по своим мыслям и делам, столкнулись с обвинением в богохульстве; и некоторых из них ждала печальная участь. В 1546 году гуманист и издатель Этьен Доле был казнен на виселице на площади Мобер в Париже, его тело впоследствии сожгли вместе с его книгами. Скромное поведение заранее избавило его от вырывания языка и сожжения заживо. В основном Доле был осужден за богохульство, подстрекательство к мятежу и продажу запрещенных книг. Впоследствии его чествовали как раннего атеиста и мученика за свободу мысли, но истинные причины его осуждения далеко не ясны. Обвинение в богохульстве, похоже, основано, в частности, на том, что он якобы отрицал бессмертие души, исходя из перевода Платона[580].

Через год после этой показательной казни в католическом Париже от меча палача в реформатской Женеве погиб Жак Грюэ как богохульник и мятежник против городского магистрата[581]. Даже если судьба антитринитария Сервета, казненного шесть лет спустя на том же месте, привлекла больше внимания, дело Грюэ вряд ли является менее волнующим с точки зрения его предмета. Его, очевидно, давно подозревали в принадлежности к свободомыслящей оппозиции жесткому церковному режиму Кальвина, не в последнюю очередь из-за «аморального» образа жизни Грюэ с экстравагантными нарядами и запрещенными танцами. Он был арестован за пасквиль, найденный в церкви Сен-Пьер, который в резких выражениях нападал на городское духовенство. Грюэ отрицал, что написал этот текст, а также утверждал, что не является автором письма, найденного при обыске среди его бумаг. По словам Теодора Безы, это письмо содержало «невыносимые богохульства» против Моисея и Христа, и Кальвин также придерживался мнения, что автор высмеивал Священное Писание и Спасителя. Очевидно, что показания свидетелей и конфискованные документы были слишком ясны, чтобы Грюэ мог выпутаться из петли, отрицая их: Кальвин и его соратники поносились как изобретатели новой религии, Моисей двусмысленно назывался cornutus – «рогатым», вера в бессмертие души отвергалась как «глупость» и лаконично заявлялось, что «все законы, будь то божественные или человеческие, созданы для удовольствия людей»[582].

Опасения судей оправдались, когда в конце 1549 года в доме казненного была обнаружена рукопись, содержащая еще более нечестивое сочинение. В мае 1550 года книга была публично осуждена за «огромные, проклятые, презренные и отвратительные хулы на Бога, на Его Сына – Спасителя нашего Иисуса Христа, на Святого Духа, на святых патриархов, пророков, апостолов, евангелистов, на преславную Деву Марию, на все Священное Писание, на все божественное и на христианскую религию» – вердикт, который в своей почти беспрецедентной последовательности выражает пропасть между ортодоксией и свободомыслием Грюэ[583]. Сам манускрипт утрачен, но его содержание можно частично восстановить на основе записей процесса: в сущности, они документируют поразительно далеко заходящие и агрессивные нападки на основы христианской веры. Не только Моисей и ветхозаветные пророки, но и евангелисты порицаются как самозванцы, мошенники, отступники, идиоты и т. д. Чистота Марии и божественность Иисуса, его страдания и воскресение также ставятся под сомнение; Иисус со своими чудесами предстает как колдун и вообще как обольститель людей. Именно по этой причине некоторые отождествляют книгу Грюэ с легендарным трактатом о трех обманщиках, о котором ходили слухи на протяжении веков[584].

В последующие десятилетия участь Доле и Грюэ неизменно разделяли их товарищи по несчастью, осужденные за свои нетрадиционные или свободолюбивые религиозные взгляды: в 1574 году в Париже Жоффруа Валле, чья книга «Христианское счастье, или Бич веры» вместе с ним была сожжена на костре; в 1582 году в Меце Ноэль Журне, писавший о внутренних противоречиях Ветхого Завета и о желании основать лучшую религию, нежели это сделал Иисус; в 1619 г. в Тулузе отступник – итальянский монах-кармелит Джулио Чезаре Ванини, который признавал вечность материи и отрицал как создание ее Творцом, так и существование бессмертной души; и, наконец, в 1622 году в Болонье Константино Саккардино, которого вместе с тремя последователями сначала повесили, а затем сожгли. Среди прочего, он придерживался мнения, что ад является обманом, созданным властями, чтобы удержать людей от злых дел[585]. Подобные пренебрежительные высказывания о религии как инструменте правления князей и господ свидетели в Нидерландах в 1627 году приписали загадочному художнику Йоханнесу Тору Рантиусу. Судебный процесс над ним в Харлеме завершился обвинительным приговором по обвинению в нечестии, ереси и «ужасном» богохульстве. Он был приговорен к двадцати годам тюремного заключения, но через два года был освобожден из-за вмешательства высокопоставленных лиц[586].

Бродяга по имени Александр Агнью («Джок из широкой Шотландии»), который был повешен в Дамфрисшире на юге Англии в 1656 году, рассматривается в исследованиях как представитель «народного рационализма». Он отрицал, что Христос – Бог, что существует Святой Дух, что у человека есть душа, что есть рай или ад и что Священное Писание – это Слово Божье. По словам Агнью, он не имел никакого отношения к Богу, но природа дала ему все[587].

Последним, кого казнили на Британских островах за богохульство, был Томас Айкенхед, это произошло 8 января 1697 года. Более поздние исследователи называли его унитаристом или деистом или пытались вычленить из его разрозненных высказываний стройную систему антихристианских идей, например отрицание бесконечности[588]. Однако многое позволяет предположить, что его погубила не идейная основа высказываний, а их резко оскорбительная форма. В обвинительном заключении, среди прочего, говорится, что он называл теологию «рапсодией плохо придуманной чепухи». Священное Писание, по словам Айкенхеда, наполнено такой наглой смесью глупости, бессмыслицы и противоречий, что он удивляется степени тупости мира, который так долго позволял себя одурачивать им. В частности, Айкенхед назвал Ветхий Завет «баснями Эзры», поставив библейского писателя в один ряд с языческим поэтом Эзопом. По мнению Айкенхеда, Христос был мошенником (impostor), который научился своим магическим трюкам в Египте, а затем выдавал их за чудеса. Так же было и с Моисеем, но он был лучшим политиком. В целом, однако, Айкенхед говорил, что предпочитает Мухаммеда. Вера в Троицу не заслуживает опровержения, она так же абсурдна, как вера в hircus cervus, животное, которое наполовину козел, наполовину олень. В целом Айкенхед полагал, что христианство исчезнет в течение очень короткого времени[589].

Изображение и богохульство

Летом 1520 года Ули Андерс из Кеннельбаха (графство Тоггенбург) предстал перед судом в Цюрихе по обвинению в богохульстве. Ули уже привлекал к себе внимание как богохульник, высмеяв слугу кардинала в непристойной форме – с намеком на сексуальные отношения, – и, мало того, при этом грубо поклявшись пятью ранами Бога. Однако Ули Андерса погубило кощунственное действие совершенно иного качества. В трактире в Уцнахе он напал на художественно оформленный витраж с изображением распятого Христа вместе с Девой Марией и апостолом Иоанном. Ули сначала пронзил окно своим мечом, а затем полностью разнес его, воскликнув: «Идолы бесполезны, они не помогают!» Ули Андерс был приговорен к смерти и обезглавлен[590].

Сила и бессилие изображений

То, что нападение на изображение понималось как богохульство, не было чем-то из ряда вон выходящим. На протяжении веков, как мы видели, преступление богохульства включало в себя не только кощунственные слова, но и соответствующие поступки (см. главу 8). Наглядные изображения богохульства обычно показывали нападения на скульптуры святых или на стенные росписи. В период около 1500 года символом богохульства стал шут в треугольном колпаке, нападающий на придорожную часовенку. И преступления евреев, которых христиане считали богохульным народом по преимуществу, также чаще всего представлялись как нападения на христианские религиозные образы[591]. Иконоборческие действия, портящие изображения, часто без лишних слов попадали в разряд богохульных.

Что руководило людьми, которые нападали на изображение Богоматери или какого-либо святого в Средние века? Они, конечно, имели в виду не символ в смысле Нового времени, не знак, указывающий на существование отсутствующего, потустороннего святого, и уж точно не произведение искусства в современном смысле слова. Скорее, христианские придорожные кресты, скульптуры святых или картины были воплощениями, в которых святой реально присутствовал, – по аналогии с древними культовыми изображениями, в которых размещались языческие боги. В христианстве первоначально такую роль выполняли телесные останки святых заступников, реликвии, наличие которых в алтарях и церквях обеспечивало физическое присутствие святых. С раннего Средневековья наряду с мощами также и изображения святых начали творить чудеса, а не позднее XII века тоже стали почитаться как реликвии. «Им молились, водили процессии, им воскуряли ладан, целовали и помазывали благовониями; их одевали, выбирали в крестные родители, давали клятву; они также исцеляли больных, изгоняли дьявола, благословляли детей, приносили победы и даже могли воскрешать мертвых»[592]. Изображениям приписывалась особая действующая сила (virtus), которая росла благодаря благочестивому поклонению верующих и их ритуальному почитанию. В этом смысле почиталась не (только) Богоматерь или потусторонний святой как таковой, а определенный исполненный чудотворной силы благодатный образ, такой как, например, Богоматерь в монастыре Айнзидельн в кантоне Швиц. Наоборот, ранили или наказывали злодеев тоже определенные изображения: так (как сообщает Гиральд Камбрийский в начале XIII века) статуя сошла с алтаря церкви Святой Марии в Кентербери, вооружилась канделябром и побила порочного клирика, который собирался изнасиловать молодую девушку[593].

Обратной стороной власти, приписываемой изображениям, может быть их бессилие и унижение; в своем «опредмечивании» священное было одновременно и «доступным», и «подверженным человеческому вмешательству»[594]. Так, в раннем Средневековье монашеские общины иногда ритуально унижали мощи своих святых покровителей, оскорбляли их или даже били – все для того, чтобы заставить их лучше поддерживать своих подопечных; более поздние соборы осудили эту практику. В начале XVII века один баварский документ все еще критиковал обычай ремесленников ходить с процессиями, неся фигурки святых, в плохую погоду и бросать их в воду; это весьма бесчестило «наших дорогих святых Божьих»[595].

Возмутительные осквернения изображений иногда происходили задолго до Реформации, особенно в связи с военными конфликтами. Например, летописец Лаврентий из Бржезовой клеймит чешских таборитов как богохульников: они поместили изображение Христа, едущего на осле, на стене капеллы в Пражском Граде и богохульствовали: «Если ты Христос, то благослови Мейссен». После этого они столкнули фигуру со стены[596]. Если фоном гуситских войн был религиозный конфликт, то ведшаяся с большой жестокостью Старая Цюрихская война между Цюрихом и конфедератами в середине XV века была в чистом виде борьбой за политическую власть. Согласно свидетельству очевидца, швейцарские ландскнехты не только разграбили сокровища местной церкви в Хоргене в 1444 году. Они также сбивали статуи святых своими алебардами и протыкали фигуру Христа, висящего на кресте, копьями. Они убрали статую Марии из освященного пространства, поставили ее у двери и насмешливо приветствовали ее как «фрау Мец», привратницу борделя. Как бы оправдывая эти оскорбительные слова, они «вели себя нецеломудренно с женщинами» в той же церкви и даже «нагадили» на алтарь[597].

Оскорбления, демонстративная сексуальная распущенность, скатологическое замусоривание, наконец, насильственное нанесение увечий – высокий потенциал агрессии кажется поразительным. Однако, как и в случае с грубыми ругательствами и проклятиями, было бы поспешно интерпретировать действия иконоборцев как выражение нерелигиозности и неверия. Ландскнехты в Хоргене нападали не на Распятого Христа или Богоматерь как таковых, а на определенные культовые изображения, которые считались святыми покровителями враждебных цюрихцев. Своими насильственными оскорбительными действиями ландскнехты оспаривали власть этих покровителей, доказывая тем самым бессилие противников. Возвращаясь из военной кампании, те же люди шли к «своей» Госпоже из Айнзидельна, чтобы поблагодарить за защиту и помощь, и не видели в этом никакого противоречия с предшествующей профанацией хоргенского образа Девы Марии. Как и в случае с другими кощунственными речевыми актами, здесь действует то же самое: то, что на первый взгляд кажется оскорблением потусторонних сил, на самом деле было агрессией, направленной против вполне мирского противника.

Не все нападения на изображения в дореформационный период осуществлялись в русле такой коллективной логики; встречались также индивидуальные оскорбления и нападки на культовые изображения. Нашумевший случай произошел во Флоренции в июле 1501 года[598]. Антонио Ринальдески, член семьи магнатов, во время игры в кости в таверне «У смоковницы» проиграл деньги и одежду. Пьяный и разгневанный, он покинул место происшествия и стал хулить Пресвятую Матерь Божью. Дойдя до площади с церковью Санта Мария де Риччи, он набрал горсть сухого конского навоза и бросил его во фреску над порталом церкви с изображением Благовещения. Часть грязи прилипла к изображению и привлекла внимание общественности. Ринальдески был пойман, сознался и был приговорен к смертной казни в ходе ускоренного судебного разбирательства. Вероятно, из страха перед публичным линчеванием он необычным образом – ночью и в тумане – был повешен на оконном кресте дворца Барджелло. Большое внимание, уделенное этому гнусному деянию, вероятно, по крайней мере отчасти объясняется религиозно накаленной атмосферой, царившей в годы, последовавшие за смертью радикального проповедника-доминиканца Савонаролы; его сторонники по-прежнему доминировали в городской политике. Вероятно, уже год спустя был создан цикл изображений, показывающих проступок человека, подстрекаемого дьяволом, его заключение, осуждение и наказание, а заканчивающийся борьбой ангелов и демонов за душу раскаявшегося грешника. Вероятно, этот цикл был создан для оратории, который должен был стать достойным обрамлением весьма почитаемому культовому изображению. Очевидно, богохульство Ринальдески привело к подъему местного культа изображения.

Против культа образов

Однако с Реформацией система координат иконоборческих действий коренным образом изменилась, примером чему может служить иконоборческая акция Ули Андерса из Цюриха, который объявил «идолов», то есть все изображения, бесполезными. Таким образом, он сформулировал позицию, критикующую изображения, которая должна была приобрести все больший вес в начале 1520-х годов и в долгосрочной перспективе расколоть движение Реформации. Это был не первый и не последний случай, когда в христианстве возникли разногласия по вопросу изображений[599]. Ули Андерс видел в образе распятого Христа «идола», кумира, который склоняет верующих к идолопоклонству. Таким образом, Андерс расквитался с обвинением в богохульстве, выдвинутым против него почитателями изображений. В 1526 году некий Фридлин Ибергер растоптал ногами распятие в часовне и категорически заявил, что «оно было святотатством»[600].

Эта позиция уже была подробно сформулирована в 1522 году соратником Лютера, а впоследствии его противником Андреасом Боденштайном фон Карлштадтом. Ссылаясь на слово Божье, виттенбергский проповедник энергично требовал «отмены изображений» уже в заглавии своего программного памфлета. Поклонение рукотворным изображениям («кумирам», «истуканам») в церквях противоречило первой и второй заповедям Декалога[601]. Карлштадт отверг все попытки защитить изображения, хотя бы как помощь слабым в вере, – все это «папистские уловки».

Поклонение Богу и святым (культ которых Карлштадт в любом случае отвергал) в образах неизбежно привело бы к поклонению самим образам, а это чревато магическими суевериями и злоупотреблениями.

Карлштадт провокационно сравнил отношение нечестивцев к почитаемым ими образам с отношением шлюх к своим клиентам[602]. Лютер, с другой стороны, считал вопрос изображений богословски нейтральным и не исключал возможности законного использования изображений. А такой католический богослов, как Эмзер, выступал против Карлштадта и настаивал на разнице между язычниками-идолопоклонниками, о которых говорится в Ветхом Завете, с одной стороны, и Католической церковью, с другой. Хотя изображениям нельзя было поклоняться как таковым, они представляли высшие силы, поклонение которым было вполне законным[603].

Богохульство или не богохульство – в отношении спора об образах в эпоху Реформации это был прежде всего вопрос перспективы. Приверженцы старой веры придерживались традиционного мнения, что кощунство против изображений должно наказываться не только как осквернение святыни, но и как богохульство и преступление против божественного величия[604]. Поэтому известный цюрихский иконоборец Клаус Хоттингер был казнен как богохульник в Люцерне в 1524 году, а в реформатских кругах его вскоре прославили как первого протестантского мученика Швейцарии[605]. Случай с мирским проповедником Зигмундом Штайншнайдером, казненным за ересь в 1526 году в Энсисайме, центре имперской администрации, аналогичен: для базельского хрониста Фридолина Риффа он был мучеником за веру, а картузианская хроника сухо отмечает, что Штайншнайдера четвертовали за хулу на Святые Таинства и Деву Марию[606].

Таким образом, наказания, налагаемые властями за иконоборчество и богохульство, были особенно жестокими, когда эти наказания понимались как оружие в борьбе за правую веру. Об этом свидетельствует дело Жана Пуанте, который был приговорен к смерти в Париже в 1533 году за лютеранскую ересь: сначала приговор предусматривал, что его задушат, а затем сожгут; но после того, как он отказался исповедаться и преклонить колени перед статуей, наказание было резко усилено. Перед сожжением ему заживо отрезали язык[607]. С другой стороны, иконоборцы часто подвергали ритуалу наказания сами изображения. Например, судебный пристав городка Адорф в кантоне Тургау с ужасом сообщал, что распятие и все другие изображения были вынесены из церкви на Рождество, четвертованы и брошены в канавы, «как если бы они были злодеями»[608]. Наказание изображений было призвано раз и навсегда лишить их легитимности и доказать их бессилие.

В целом поучительно взглянуть на ритуальные формы иконоборчества. Следует иметь в виду, что термин «иконоборчество» обозначает целый комплекс различных действий, которые трудно свести к общему знаменателю. Имело место устранение образов (bilderentfernungen) в виде санкционированных властями иконоборческих акций, которые должны были проходить как можно более организованно. Собственно нападки на образы (bildersturm) отличаются от них как демонстративное насильственное высмеивание и уничтожение изображений, осуществляемое большими толпами. Подкатегорией этого понятия может быть кощунство против изображений (bilderfrevel) как нападение на конкретные изобразительные объекты со стороны отдельных лиц или небольшими группами[609]. Эти термины могут быть полезны для нас сегодня, но в действительности они нередко пересекались. Например, надругательство над изображениями можно наблюдать и в случае удаления изображений по приказу свыше, как в соборе Святого Вита в Праге на Рождество 1619 года, где придворный проповедник курфюрста Фридриха V Пфальцского, только что избранного королем Чехии, Авраам Скультетус с ведома «Зимнего короля» приступил к очистке церкви от реликвий и изображений. Критический отчет об «отвратительных ужасных мерзостях кощунственного запустения» скрупулезно отметил не только разбитые распятия, разгромленные надгробия и уничтоженные произведения искусства, такие как знаменитый Марианский алтарь работы Лукаса Кранаха. В отчете также прямо отмечено, что «много возмутительной, жестокой хулы было произнесено против Бога и Его дорогих святых». Изображения Божьей Матери и апостола Иоанна были поставлены друг на друга и «кощунственно сплавлены вместе: вы любили друг друга в жизни / и теперь любите друг друга»[610].

Подобные сексуализированные фантазии, связанные с насилием, уже играли определенную роль в ранней Реформации, например, во время «спонтанного» иконоборчества в швейцарском городе Вейнинген в ноябре 1523 года. Там Реформация, очевидно, была уже в полном разгаре; пастор венчал некоторых священнослужителей с их любовницами, не освящал воду и больше не совершал других старых церковных ритуалов. В этой ситуации руководство общины решило запереть драгоценный алтарный образ в камере над оссуарием, – вероятно, это был акт удаления образа по решению властей, нацеленный на то, чтобы предупредить дальнейшие беспорядки. Однако сделать это не удалось, так как радикальные сторонники Реформации вскрыли камеру и унесли алтарный образ с изображениями святого Иоанна и святой Екатерины в трактир. Там они положили святую Екатерину на стол, а святого Иоанна «сверху, думая, что они должны наделать ребят». Один из иконоборцев насмехался, что хотел схватить святую Екатерину за fud («влагалище»), но не смог добраться до ее юбки. После того, как иконоборцы натворили еще много озорства с изображениями, все было сожжено. Затем иконоборцы взяли изображение распятого Иисуса Христа («как показывают в Страстную пятницу»), кощунственно схватили его за бороду и сказали: «О ты, вор яиц, как ты долго надувал нас, сколько яиц спер». С этими словами они достали меч и отрубили голову изображению[611]. Здесь изображения подверглись образцовой профанации, становясь объектами сексуальных намеков и посягательств, вплоть до фантазий об изнасиловании в отношении святой Екатерины. Очернение распятого как вора следует логике мирской брани. В то же время оно устанавливает связь с периодом предпасхального поста, во время которого запрещалось есть яйца, и намекает на дань пасхальными яйцами, выплачиваемую церковным владыкам и монастырям. Наконец, в кульминационном пункте можно видеть очевидную отсылку к уже упомянутым ритуальным наказаниям. Впечатляет, что Сына Божьего оскверняли с той же энергией, что и святых Иоанна и Екатерину.

Подобно сексуализированному символизму, скатологическое поведение могло служить для выражения презрения богохульников[612]. Во многих других случаях насмешливые слова не только служили для выражения презрения, но и прямо бросали вызов изображениям. Широко известны базельские нападения на образы в карнавальный вторник 1529 года, когда, согласно отчету одного картузианца, священные изображения были разбиты «со множеством богохульных насмешек». Молодые парни привязывали распятие к веревке, тащили его на зерновой рынок и пели известную насмешливую песню «Ach du armer Judas» («Ах ты, бедный Иуда»). После этого они сожгли распятие со словами: «Если ты Бог, защищайся, но если ты человек, пролей кровь»[613].

Внешне иконоборческие действия во время Реформации, как можно заключить, были поразительно схожи с теми, что происходили веками ранее. Но в том, что касается их целей и намерений, интерпретационная система координат с началом Реформации решительно изменилась. Традиционный иконоборец словами и делами атаковал конкретный образ Иисуса, Марии или святого. Эти насмешки и оскорбления были направлены – из-за разочарования, гнева или других, преимущественно личных, чувств – против самого соответствующего святого, который для иконоборца реально присутствовал в образах[614]. При этом он намеревался, в полном соответствии с классическим определением богохульства, обесчеcтить святого. Иконоборчество Реформации было совсем другим: для него иконопочитание было синонимом идолопоклонства, оно было фундаментальным нарушением первой заповеди и несовместимо с протестантской сосредоточенностью на Библии и слове. Поэтому бесчестие Бога заключалось в почитании (adoratio) изображений, а не в насмешках над ними. Напротив, принижение образов было скорее направлено на то, чтобы публично продемонстрировать и запечатлеть их недостойность, чтобы восстановить славу Божию. Высмеивание образов теперь стало хорошо понятным служением Богу. Оно должно было наглядно продемонстрировать забавное бессилие данного образа (или данного типа образа, всех образов или даже святых в целом[615]), таким образом показав ожидаемый результат «испытания». С демонстрацией бессилия образов одновременно должно было осуществляться преобразование в истинную религию – ритуальный процесс, в конце которого происходило вышеупомянутое наказание образов – аналог светского уголовного правосудия. Не случайно палач иногда участвовал в уничтожении изображений, и не случайно сжигание деревянных скульптур напоминает костры, на которых казнили еретиков[616].

Однако то, что кажется безупречно правдоподобным в типичной ситуации, в отдельных случаях вызывает серьезные проблемы. Не каждый иконоборец времен Реформации может считаться проводником новой теологии образов. За многими акциями – часто проводимыми детьми и молодежью – все еще проглядывает старое понимание иконоборчества. То, как реформаторы понимали самих себя, и их конкретные действия могут находиться в противоречии друг с другом. И наоборот, приверженцы старой веры, осуждавшие насильственное иконоборчество как богохульство, также могли использовать сильные, богохульные слова. Например, в феврале 1528 года Ганс Шнайдер, католик из Берна, был так возмущен приказом совета убрать из собора алтарь, пожертвованный его гильдией, что выступил против противников изображений с ножом в руке. Он клялся «Botz wunden und leiden» («Божьими ранами и муками») и проклинал «гнусных попов и всех, кто помог убрать изображения»[617].

Что объединяло всех иконоборцев, так это их культовое понимание того, как следует поступать с изображением. Это был вопрос почитания или неприятия святого, присутствующего в образе или соприсутствующего вместе с образом. Если пойти еще дальше и интерпретировать образы как замещающих представителей систем веры и власти, то иконоборчество окажется «заместительно-представительным явлением» вплоть до недавнего времени, будь то исламский террор или свержение статуй правителей[618]. Отстраненного любования искусством в то время не существовало. Согласно авторитетному тезису Ханса Бельтинга, такое любование стало возможным только в эпоху искусства, которая последовала за эпохой (культовых) образов[619]. На эстетическую оценку изображений в лучшем случае лишь намекают слова сожаления, даже ужаса, которые могли быть вызваны иконоборчеством. Так, наблюдатель кальвинистского иконоборчества в соборе Святого Вита в Праге в 1620 году сокрушается по поводу утраты такого великолепного предмета, как алтарь Девы Марии работы Кранаха, и считает актом варварства, когда рабочие собора – вопреки своему намерению – вынуждены позволить великолепному четырехгранному кресту разбиться об пол[620]. Однако времена, когда отдельные произведения искусства или их создателей будут обвинять в богохульстве, были еще далеко.

Непристойность и богохульство

В начале XVII века обнаруживается новая грань богохульства – сочетание непристойности и богохульства в изящной литературе[621]. Эта новая связь имеет содержательное и медийное измерение. В содержательном плане ее можно рассматривать как показатель подъема либертинистско-свободомыслящих, даже атеистических, течений. Переоценка эротики и плотских удовольствий с самого начала противоречила христианской морали, отводившей сексуальности в лучшем случае очень узко определенное законное место в браке, в котором должно было быть зачато потомство. Если эта сексуальность теперь восхвалялась, даже прославлялась, в романах и поэмах ради нее самой, то «религия плоти» должна была казаться кощунственной. Именно такие романы и стихи стали средой для этих особых богохульств. Прежде в качестве богохульных осуждались высказывания и поведение в повседневной жизни, а также, разумеется, теологические или философские тексты. Напротив, «высокое» искусство и литература до сих пор практически не становились объектом обвинений в богохульстве. Теперь все дожно было измениться. Количество соответствующих судебных дел скорее умеренно, но их значение для будущего не следует недооценивать.

Отправной точкой для установления связи между богохульством и непристойностью стала – если не принимать во внимание возможных предшественников, таких как «Ragionamenti» («Рассуждения») Аретино (1536), – Франция XVII века. В этом отношении знаменитым является дело против литератора Теофиля де Вио и его сборника стихов «La Parnasse des poètes satirique» («Парнас сатирической поэзии») 1622/1623 года[622]. Очевидно, автор и типография не опасались крупных репрессий против этого произведения, на титульном листе которого даже было указано настоящее имя сочинителя. Но оно быстро попало под прицел усиливающейся государственной цензуры, его автор был обвинен и приговорен парижским судом к смертной казни на костре. Однако приговор был приведен в исполнение лишь символически, заочно, после того как де Вио удалось бежать. Позднее пересмотр судебного дела принес поэту не только длительное тюремное заключение, но и помилование в виде бессрочной ссылки, однако вскоре после этого, будучи сломленным, он скончался.

Причиной осуждения его творчества была прежде всего языковая вульгарность. В своих стихах Вио часто использовал нецензурные, разговорные выражения сексуального характера, такие как foutre («совокупляться»), vit («член») и con («влагалище»), хотя эти слова почти всегда обозначались только начальной буквой. В центре обвинения был сонет к некой Филлис, в котором мсье Теофиль жалуется на свой физический упадок. Он не оставляет читателя в неведении ни о его природе, ни о его причине: это сифилис, которым он заразился во время полового акта с этой женщиной («Phylis, le mal me vient de vous avoir…tue»). Последняя строфа поэмы начинается с прямого обращения к Богу и с предполагаемого раскаяния за свою нечестивую жизнь («Mon Dieu, je me repens d’avoir si mal vécu»). Однако в неожиданном повороте – все еще обращаясь к Богу – герой заверяет в конце, что если божественный гнев не убьет его на этот раз, то в будущем он не будет совокупляться иначе, чем в задницу: «Et si votre courroux à e coup ne me tue, Je fais voeux désormais de ne…tre qu’en cul».

Современные исследования подчеркивают прежде всего морально-сексуальную сторону поэтического преступления и в меньшей степени религиозное обоснование приговора суда, согласно которому «Сатирический Парнас» содержал «богохульства, святотатства, нечестие и прочие мерзости»[623]. Однако монументальный труд, появившийся вскоре после первого осуждения де Вио, указывает здесь четкое направление. «La Doctrine curieuse» («Занимательное учение») иезуита Франсуа Гарасса преследовало общую цель расставить по местам все разновидности либертинистского свободомыслия, и, в частности, речь шла об авторе «Парнаса» и его сонете к Филлис[624]. По мнению Гарасса, именно переплетение нечестия и моральной порочности делало столь предосудительным это произведение, фактическим автором которого в любом случае был дьявол. Из-за последней строки стихотворения, которую Гарасс понял буквально, он обвинил де Вио в содомии. В эпоху премодерна содомией считались все проявления сексуальных отклонений, в частности, все сексуальные практики, которые не могли служить деторождению: однополая сексуальность, а также сексуальные отношения с животными, как и анальный секс. Содомия и богохульство уже были помещены в непосредственной близости в новелле 77 византийского императора Юстиниана, поэтому суждение Гарасса не вызывает особого удивления.

Но было бы только половиной правды утверждать, что де Вио пал жертвой враждебной клеветы. В его стихотворении узнаваемо обыгрываются традиционные христианские мотивы только для того, чтобы превратить их в свою противоположность. Божественный гнев и покаянное обращение к Богу резко контрастируют с финальным поворотом, клятвой (кощунственной самой по себе) выбрать в будущем отверженную, но менее рискованную сексуальную практику вместо того, чтобы действительно изменить свою жизнь, – это было едва скрываемой насмешкой над божественным гневом.

Теофиль де Вио, несмотря на свою предостерегающую судьбу, оказался не единственным автором рискованной эротической или порнографической – об этом различии ведутся ожесточенные споры – литературы с богохульственным подтекстом. «L’Escole des Filles ou la Philosophie des dames» («Школа девиц, или Дамская философия») – роман, впервые напечатанный в 1655 году, в котором две молодые девушки очень открыто говорят на сексуальные темы[625]. Бóльшая часть первого издания была конфискована и уничтожена, а издатели привлечены к ответственности. Тем не менее было несколько переизданий, сначала в Амстердаме, затем в Англии и позже в Германии («Die Jungfrauen-Schule», впервые опубликованная в 1733 году), так что текст достиг определенной известности. Маниакальный автор дневника Сэмюэл Пепс приобрел французский экземпляр этого сочинения (как он выразился, «самую развратную и непристойную книгу, которую он когда-либо имел») у своего букиниста в январе 1668 года. Пепс сжег ее, как он сам признался в своем дневнике в закодированном виде, прочитав ее втайне и при этом удовлетворив себя. Предполагаемый автор книги, сборщик налогов Мишель Милло, сумел скрыться, но был заочно казнен публично, как и де Вио. В приговоре книга характеризуется как противоречащая почитанию Бога и добрым христианским нравам[626]. В книге есть по крайней мере один отрывок, где пародийно высмеивается церковное судебное разбирательство. Там, где в других работах присутствовало папское одобрение, теперь провозглашалось, что «Святейший Отец Приапус» посылает свое проклятие всем женщинам и мужчинам, которые читают или слушают эти уроки искусства любви без эякуляции или хотя бы без физического или умственного возбуждения[627].

В ходе расследования в отношении лиц, ответственных за «Школу девиц», упоминалось также имя молодого адвоката Клода ле Пти. Спустя годы, в 1662 году, этот человек, которому едва исполнилось двадцать три года, был казнен на Гревской площади: сначала ему отрубили руку, а затем задушили; Теофиль ле Жён (его псевдоним) явно подражал Теофилю де Вио[628]. Вместе с автором было сожжено его сочинение «Le Bordel des Muses» («Бордель муз»), от которого сохранились лишь фрагменты. Однако того, что известно, достаточно, чтобы объяснить, почему ле Пти был осужден судом за тяжкие кощунственные преступления против божественного и светского величия[629]. Его сатирические каприсы содержали острые сонеты, в основном серию миниатюр о «нелепых» европейских столицах, о Риме, а также Венеции, Вене, Лондоне и Мадриде. Однако, прежде всего, был оскорблен «нелепый», «дрянной» Париж с его религиозными и светскими памятниками. Дева Мария часто становилась объектом острот автора. Кроме того, непристойные стихи подспудно обвиняли в содомии иезуитов, как и недавно умершего кардинала Мазарини с его дворцом в итальянском стиле. Кажется почти пророческим, что ле Пти посвятил трогательные строки Гревской площади, этому несчастному клочку земли, где была установлена виселица и где погибло в сто раз больше людей, чем во время войны. Часто цитируется «Sonett foutatif» его раннего творчества, это суггестивное стихотворение о трахе (или трахательное стихотворение?), в котором каждая строка начинается с foutre («трахай»): «Трахай задницу, трахай влагалище, трахай небо и землю, трахай дьявола и гром, и Лувр, и Монфокон», – говорится в первой строфе. Короткое стихотворение заканчивается ироничным: «Трахай весь мир, трахай книгу и читателя, трахай сонет – что скажете?» Тем не менее для благочестивых современников, лояльных к властям, шокирующими были не только грубые, нецензурные выражения и сексуальные практики, но и непочтительность по отношению ко всем высшим силам – «трахать» королевский дворец Лувр и место королевской казни Монфокон под Парижем означало презирать их. Язык непристойности здесь действительно был направлен в почти нигилистической манере против церковных и светских властей[630].

Франция стала отправной точкой развития, которое естественным образом распространилось на другие части Европы, особенно на Англию. Например, в 1727 году получивший печальную известность издатель и книготорговец Эдмунд Керлл опубликовал непристойную книгу «Venus in Her Cloister, or the Nun in Her Smock» («Венера в монастыре, или Монахиня в облачении») – антикатолический трактат о сексуальной жизни монахинь, который был воспринят как нападение на любые религиозные чувства. Хотя это было всего лишь новое издание книги, впервые опубликованной во Франции в 1683 году и ранее выходившей в английском переводе, Керлл оказался в суде. Адвокат обвинения, лорд Хэдвик, увидел опасность для общественной морали и спокойствия. «Произносить богохульные слова – значит подрывать и церковь, и государство!»[631] Однако подобные судебные процессы оставались редкостью. То, насколько обвинение в богохульстве может быть использовано власть имущими в качестве оружия против их критиков, было продемонстрировано в XVIII веке делом Джона Уилкса, чье пародийное обожествление фаллоса стало очень ярким примером богохульной непристойности, хотя на самом деле оно не предназначалось для общественности (см. главу 14).

XVIII столетие – век Просвещения – в целом знаменовалось первым всплеском непристойно-порнографической литературы и во Франции, и за ее пределами. В 1751 году Лессинг с необычной суровостью жаловался на импорт французских произведений, «которые подрывают религию и вселяют в сердце самую постыдную похоть среди манящих образов»[632].

И действительно, на немецкоязычном книжном рынке существовал сравнительно небольшой, но тем не менее заметный сегмент эротико-порнографической литературы. Такой знаток, как герцог Карл Август Веймарский, согласно описи его «Bibliotheca Erotica» («Эротической библиотеки»), предпочитал классику во французском оригинале, например «Thérèse Philosophe» («Тереза-философ», 1748 г.) или «Histoire de Dom B***» («История дона Б***», 1741 г.). Однако в библиотеке также хранились немецкие оригиналы, такие как «Монах в своих похотях» («Der Mönch in seinen Lüsten») 1786 года[633]. Все три работы сочетают эротико-порнографические изображения с ярко выраженным антиклерикальным подтекстом. «Тереза-философ», например, начинается с коварства священника – с жестокого совращения юной ученицы ее наставником-иезуитом[634]. Похотливость духовенства открывает его двойные стандарты, поскольку, как носители христианских ценностей, клирики должны представлять понятие бестелесной любви.

Напротив, либертины XVIII века отдавали дань плотским удовольствиям и доводили освящение сексуальности до крайности своим «оптимизмом влечений», вплоть до языка, который был пронизан христианской терминологией: «На извращенном сакральном языке либертинаж проводит свое светское богослужение – как служение словами в салоне, как жертвенное служение в будуаре», как выразился один современный автор об эротическом либертинаже на словах и на деле[635]. Аббат Грекур прославлял сексуальную любовь как «наслаждение богов» (1763), при этом ему не нравилась та религия, которая стояла на пути к счастью человека, потому что лишала его чувственных удовольствий, – следовательно, он восхвалял Адама, Еву и змия, потому что благодаря грехопадению они подарили нам сладострастие[636]. Конечно, цензура – и во Франции, и в империи, и в других странах – стремилась бороться с такой безнравственностью. Однако богохульство, похоже, больше не было веским аргументом в этих случаях, каким бы решающим ни было это обвинение на заре становления непристойной литературы времен Теофиля де Вио или Клода ле Пти.

Оспоренное богохульство

Изменение формы в эпоху Просвещения

В 1717 году купец и мещанин Иоганн Георг Пильбергер был предан мечу за богохульство во Фрайштедте (Верхняя Австрия). Он был сильно пьян и яростно ругался после родов жены; оба ребенка умерли незадолго до этого. Он не только обвинил свою жену и акушерку в детоубийстве, но и, прежде всего, назвал Бога «настоящей канальей» за то, что тот позволил двум его детям умереть некрещеными и тем самым достаться дьяволу[637]. Наказание было суровым, но вряд ли необычным для того времени. Между 1703 и 1750 годами богохульство занимало значительное место в статистике публичных казней в столице Габсбургов Вене[638]. И Франция в то время также продолжала традицию публичных казней богохульников. Об этом свидетельствует, например, казнь Шарля Лербе, поставщика корма для скота, в 1724 году; он неоднократно поносил Бога и Деву Марию, и его цитировали, говоря: «Бог – окаянная собака, я бросил бы его в огонь, если бы мог его схватить»[639].

Эти примеры показывают, что в XVIII веке смертная казнь отнюдь не ушла в прошлое. Однако было бы преждевременно делать из этого вывод о непрерывности истории богохульства. Другие признаки свидетельствуют о том, что ругательства, проклятия и богохульства преследовались и наказывались с меньшим усердием. В реформатских швейцарских общинах Цюриха и Берна гонения значительно ослабли после 1690 года и практически прекратились после 1720 года. В католическом регионе – в Италии – инквизиция, похоже, в XVIII веке постепенно утратила интерес к судебному преследованию, хотя многочисленные случаи богохульства по-прежнему осуждались[640].

Когда речь заходит об установлении движущих сил потенциальных изменений, ссылка на Просвещение очевидна. В отношении богохульства, например, говорится, что его облик коренным образом изменился после того, как «теократическое уголовное право» было заменено «просвещенным уголовным правом», основанным на принципах рациональности и гуманности. При этом практика уголовного права удивительно быстро последовала за просвещенной теорией[641]. Это не совсем неверно: мышление и действия в отношении богохульства действительно изменились в эпоху Просвещения. Но, с одной стороны, это была не четкая цезура, а длительный процесс изменений, который продолжался с конца XVII до начала XIX века[642]. А с другой стороны, в долгосрочной перспективе эти изменения привели не к отрицанию, а скорее к изменению понимания богохульства, и этот процесс помогает объяснить его удивительно важную роль в настоящем.

Религия, разум и закон

Основополагающими для дискуссий и событий той эпохи являются серьезные изменения в отношении к религии, которые произошли в Европе не позднее конца XVII века и оказали долговременное влияние на отношение к богохульству[643]. Вначале происходили постепенные, но продолжительные изменения в государственной религиозной политике. В долгосрочной перспективе принуждение со стороны властей не оказалось особенно успешным инструментом для установления конфессионального единства. Несмотря на то, что отмена Людовиком XIV Нантского эдикта в 1685 году заложила основу для того, чтобы католицизм оставался единственной государственной религией во Франции в течение последующих ста лет, все больше и больше в Европе преобладала прагматичная толерантность к различным конфессиям. Наиболее рано это произошло в Республике Нидерланды и в Англии (Акт о веротерпимости 1689 года). Но даже в Священной Римской империи германской нации с ее пестрой конфессиональной картой Вестфальский мир уже сушественно сузил возможности конфессионального принуждения.

Изначально весьма прагматично мотивированная политика толерантности все больше находила свою теоретическую поддержку в просвещенном мышлении о взаимоотношениях между верой и знанием. Старые религиозные убеждения были подорваны, разумеется, – и это необходимо подчеркнуть – без полного отказа от религии[644]. Влиятельный английский философ Джон Локк, например, не предполагал противопоставлять разум и религию, но подчеркивал «разумность» христианства и библейской традиции. В то же время Локк отвергал принуждение со стороны властей в религиозных вопросах – вместо того чтобы требовать внешнего конформизма, это должно быть делом внутреннего убеждения, к которому нельзя принудить, утверждал Локк в своем «Послании о веротерпимости», впервые опубликованном в 1689 году.

В целом задачей государства является защита свобод, основанных на естественном праве и личной неприкосновенности его граждан.

Хотя религиозность самого Локка на протяжении всей его жизни вполне оставалась условно протестантской, другие течения Просвещения выточили профиль религии разума, которая стремилась раскрыть естественное ядро всех религий за пределами мифов и историй отдельных конфессий. Согласно этой точке зрения христианское откровение, в частности, должно было столкнуться с критикой, направляемой разумом, которую оно достаточно часто не выдерживало. Пионерами этого развития стали антитринитарные движения XVI и XVII веков (унитарии, социниане), которые отвергали божественность Христа и с которыми мы уже сталкивались как с жертвами судебных процессов о богохульстве. В деизме – в основном английском – эти течения привели к просветительской критике религии и распространению «естественной», или «разумной», религии. Барон Герберт из Чербери уже в 1645 году сформулировал ее суть в пяти всеобщих истинах: высшее существо существует; ему следует поклоняться; существенной частью поклонения Богу является нравственное поведение в жизни; в преступлениях следует раскаиваться; после этой жизни ожидает наказание или награда[645].

Христиан Вольф, один из двух некоронованных королей немецкого Просвещения наряду с Томазием, также тесно сближал религию и разум. Бог устроил природу в высшей степени рационально, и человек не получил от Бога ничего большего, чем свой интеллект. Подробное доказательство бытия Бога и вся концепция Бога у философа из Галле также характеризуются крайней рациональностью. Все существующее должно иметь «достаточное основание», причину, и поэтому весь мир нельзя понимать иначе как творение вечного, совершенного и всемогущего существа, «которое мы привыкли называть Богом»[646]. Это существо само обладает разумом, но разумом высшим, способным постичь необъятность всего пространства и всей вечности одновременно. Это совершенство Бога отражается, среди прочего, в том, что, в отличие от людей, в Боге «не найти аффектов», максимум – некое отстраненное «удовольствие» Творца от счастья своих созданий, которое люди называют любовью[647].

Даже если Просвещение ни в коем случае по своей сути не было антирелигиозным, уже можно было встретить совершенно «безбожные» формулировки. Во второй половине XVII века «призрак атеизма»[648] эпохи премодерна обрел материальную форму. На протяжении многих веков в ученом мире в сносках витали сообщения о легендарном трактате под названием «De tribus impostoribus» («О трех самозванцах»), в котором якобы описывался обман, осуществленный тремя основателями религии – Моисеем, Иисусом и Мухаммедом. Подобные богохульства уже приписывались императору Фридриху II из династии Гогенштауфенов в XIII веке. Теперь два автора представили публике то, что так долго искали: латинский текст с пресловутым названием, скорее всего, был написан до 1688 года гамбургским юристом Иоганном Иоахимом Мюллером; гораздо более основательная версия на французском языке («Traité de trois imposteurs» – «Трактат о трех самозванцах»), которая в значительной степени опирается на этику Спинозы, также была написана до конца века; ее автор до сих пор неизвестен[649].

Оба текста были опубликованы анонимно и лишь постепенно стали известны широкой аудитории. Аналогичная ситуация сложилась с древнейшим философским документальным свидетельством «чистого атеизма», анонимным «Theophrastus redivivus» («Возрожденный Теофраст»), или гораздо позже с «Завещанием» французского сельского священника Жана Мелье (1729)[650]. Подобно тому, как в Средние века императора из династии Гогенштауфенов уже обвиняли в богохульстве, атеисты XVIII века также иногда давали повод для подобных обвинений. В 1784 году, в год появления знаменитого кантовского определения Просвещения как выхода из состояния несовершеннолетия, в котором человек находится по собственной вине, немецкий рецензент «Трактата о трех самозванцах» написал, что даже самое храброе сердце отшатнется от богохульств этого трактата, направленных против Иисуса[651]. Несмотря на такой тон, зарождающийся атеизм лишь незначительно повлиял на дебаты о богохульстве.

В первую очередь важно подчеркнуть притязания на практическое преобразование всех сфер жизни как еще одну центральную тему Просвещения. Это прежде всего относится к законодательству. Мыслители эпохи Просвещения хотели подчинить стандарту разума не только религию, но и уголовное право, которое должно было быть организовано рационально. Трактат знаменитого реформатора Чезаре Беккариа о преступлении и наказании («Dei delitti e delle pene», 1764 г.) является характерным примером этому. Беккариа настаивал, что наказания должны назначаться только в той мере, которая полезна для поддержания порядка; кроме того, пропорциональность между тяжестью правонарушения и наказанием должна быть руководящим принципом при оценке этого последнего. Беккариа следовал «духу законов» Монтескье. Христиан Вольф уже рассуждал в аналогичном направлении десятилетиями ранее, не требуя полной отмены пыток и смертной казни так радикально, как Беккариа[652].

Германия: просвещенная дискуссия

«Невозможно, чтобы Божество было оскорблено; немыслимо, чтобы оно мстило людям за оскорбление своей чести; глупо, чтобы оно примирилось с наказанием своих обидчиков».

Этими словами в 1801 году знаменитый правовед Ансельм фон Фейербах в составленном им учебнике выбросил за борт вековые истины и как можно более четко обозначил разрыв с классической эпохой богохульства[653]. Этот приговор не пропал ни из одного изложения, касающегося данной темы; считается, что он формулирует суть предшествующих споров эпохи Просвещения. И все же, как скоро выясняется при более детальном рассмотрении, он представляет лишь очень усеченный ее фрагмент. Речь идет о дискуссии между немецкоязычными юристами и философами, которая в то же время отражает общеевропейскую историю идей, поскольку мысли и споры в Йене или Галле ни в коем случае не были изолированы от того, что происходило в Париже или Лондоне. Однако, в отличие от тамошней ситуации, немецкоязычная дискуссия не ссылалась на особо выдающиеся прецеденты или скандальные случаи на практике, что, безусловно, было связано в том числе с их политико-правовой незначительностью в Священной Римской империи германской нации.

Дискуссия о богохульстве в академической сфере, нужно заметить, была оживленной, но не играла роль центра или даже образца в мышлении эпохи Просвещения[654]. Реальность «магии» и «колдовства» или вопрос о том, в какой степени отступничество, т. е. ересь, может быть преступлением, обсуждались гораздо интенсивнее. Глава раннего немецкого Просвещения Христиан Томазий поставил эту проблему в 1697 году, решительно отрицая это преступление[655]. Он обвинил традиционных протестантских юристов в «папизме», т. е. в необдуманном включении папской католической доктрины о ереси в протестантское светское право. Одной рукой они отвергают религиозное принуждение, а другой защищают его. Целый ряд философов в своих взглядах последовали за Томазием. Они выступали за «разумное» понимание религии, выходящее за рамки конфессиональных споров, и за понятие государства, ориентированного на всеобщее благосостояние и безопасность. Однако с помощью таких понятий нельзя оправдать исключение людей, принадлежащих к другим вероисповеданим, из общества. В лучшем случае церковь как гражданское объединение может принять решение об исключении своих членов. И вот в 1782 году барон фон Соден, ссылаясь на законодательство императора Иосифа II о ереси, смог безмятежно и восторженно заявить: «Ересь… перестает быть преступлением в конце VXIII века. Толерантность, охраняемая лучшим императором, поднимает свою благосклонную голову. Фанатизм и дух преследования изгнаны обратно в свой дом – в ад»[656].

От защиты Бога…

Томазий затронул проблему богохульства только в конце своего трактата о ереси, и то очень кратко и довольно уклончиво. Он критиковал то, что обвинения в мятеже и богохульстве достаточно часто служили тиранам прикрытием для принуждения против совести – так было уже во времена первых христиан, а также и позднее в истории: «Кто может рассказать, как часто паписты или реформаты обвиняли наших еретиков в богохульстве?»[657] В 1700 году Готлиб Герхард Тициус, ученик Томазия, рассмотрел вопрос богохульства в более систематизированном виде. Важно, что Тициус начинает свои замечания[658] с разграничения: богохульство может быть наказано только в том случае, если оно совершено «со злым умыслом» и если это преднамеренное богохульство затрагивает Бога, в которого богохульник действительно верит. Тот, кто богохульствует в «правом рвении» (т. е. в гневе) или в ситуации самообороны, не имеет намерения и поэтому должен быть оправдан.

Второй аргумент более оригинален: тот, кто умышленно высмеивает другую религию, которую считает ложной, также не может быть наказан за богохульство. Это относится даже к тем, кто ошибается и хулит истинного Бога, потому что они действуют из любви к истине, а не по злому умыслу. В крайнем случае они будут подвергнуты телесным наказаниям. Эти рассуждения подразумевают, что автор спиритуализирует понятие богохульства. Он идет дальше даже в тех случаях, когда все критерии настоящего богохульства соблюдены, выступает против сурового телесного наказания и тем более смертной казни. Фактическое богохульство, утверждает он, происходит в «уме» богохульника; с помощью богохульных слов оно только предъявляется людям. Небезосновательно, что за это следует подвергать «некоторым наказаниям» – т. е. сравнительно мягким. В глазах всемогущего и всеведущего Бога, однако, слова решительно не увеличивают порочность деяния ума (в современных терминах – мыслепреступления).

Какой смысл могут иметь суровые наказания богохульников при таком положении вещей? Речь не может идти о Божьей безопасности, «потому что Бог достаточно защищен от всех таких людей». Наказание также не может привести к улучшению, потому что не может изменить сознание людей. Но если наказание не выполняет никакой функции, то какой в нем смысл? В конце концов, такие наказания даже явно несправедливы. Ибо если один человек подвергает Бога жестокой хуле лишь в своем сердце, а другой произносит ее публично, то оба преступления одинаково серьезны перед Богом, но власти наказывают одного сурово, а другого не наказывают вовсе. Если люди «выступают мстителями и защитниками божественной чести, то они должны либо наказать все богохульства, чего они не могут сделать, либо оставить их все безнаказанными, потому что в противном случае эти люди виновны в несправедливой жестокости». Вывод Тициуса: в суровом законодательстве о богохульстве много «человеческого невежества / суеверия / лицемерия / даже враждебности». Более того, имело место подражание дурному иудейскому (т. е. ветхозаветному) примеру – даже мыслители эпохи Просвещения не стеснялись прибегать к давней традиции антииудейских шаблонов для поддержки своей аргументации.

Высказывания Тициуса опередили свое время. В довольно случайно сформулированном предложении о том, что Бог «достаточно защищен» от богохульства людей, был найден эффективный рычаг для революционного изменения традиционной концепции богохульства. Позднее свое классическое выражение он нашел у Монтескье, который в середине столетия завоевал признание и в Германии. По мнению французского мыслителя, общепринятая философия наказания основывалась на идее о необходимости отомстить за Божество: «В самом деле, если бы люди стали руководствоваться этим последним правилом, то когда же наступил конец казням? Если человеческие законы должны будут мстить за существо бесконечное, то они будут сообразовываться с бесконечностью этого существа, а не со слабостями, невежеством и непостоянством человеческой природы»[659].

Немецкоязычные авторы XVIII века разнообразили и приукрасили этот аргумент. Оскорбление Божества, по словам барона фон Содена, могло быть санкционировано только перед самим божественным судом. «Как смеет бессильный человеческий законодатель мстить за оскорбление Божества? Если оно, всемогущее Божество, удерживает свою мстительную молнию против жалкого, неблагодарного червя, который, ослепленный ее добрыми делами, корчится и бунтует в пыли, или откладывает возмездие на будущее – как может человеческий законодатель осмелиться предвосхитить его?»[660] Богохульство, согласился с ним чуть позже Эрнст-Карл Виланд, не может быть светским преступлением, «потому что против Бога не может быть совершено никакого преступления. Если бы это было возможно, то Бог должен был бы оскорбляться конечными существами, своими собственными созданиями, и его совершенство должно было бы быть ограничено действиями этих созданий», что невозможно. «Следовательно, человек слишком бессилен, чтобы быть виновным в преступлении против божественного величия, потому что такое преступление предполагало бы оскорбление Бога, оскорбление божественной чести, которая, в конце концов, так же неизменна, как и сущность Бога, и не зависит от человеческих суждений, как честь человека»[661].

По словам правоведа Адама Фойгта, тот факт, что в темные и мрачные времена суеверий человеческие качества приписывались совершенному высшему существу, к реальному познанию которого человек был абсолютно неспособен, основывался исключительно на ошибочных аналогиях[662]. А Хоммель резко критикует «теологов гнева», чьи проповеди скорее воспроизводят суеверные сказки женщин и детей. Большинство людей, говорит он, склонны лепить Бога по своему образу и подобию. Те, «чья нога стучит при малейшем оскорблении, чей рот пенится, чьи вены набухают, а глаза сверкают, представляют его как ужасного буяна. Для них все становится гневом». Конечно, Откровение говорит о божественном гневе, но это всего лишь иносказание. Все остальное – грубый антропоморфизм[663]. Эта гуманизация Бога в интеллектуальном плане была окончательно разработана, за некоторыми исключениями[664], примерно к 1800 году.

…к защите человека

Тот факт, что мыслители эпохи Просвещения отвергли классическое определение богохульства как личное бесчестие Бога, отнюдь не означает, что они в принципе отвергли и смертный приговор за уголовное преступление богохульства. Скорее его цель решительно изменилась, поскольку «защита Бога» теперь была заменена «защитой человека»[665], а точнее, защитой религии, государства и общества. Христиан Вольф уже задал этому тон, решительно заявив, что религия необходима для общества: «Человек, признающий Бога, уверен, что Бог накажет зло, и боится Бога». Страх Божий предотвращает злые дела, даже те, которые совершаются тайно, никогда не становятся достоянием общественности и поэтому не могут быть преследуемы по закону – оказывается, что здесь религия просто превосходит уголовное право. Итак, ее уникальность заключается в том, что она несет «дисциплину и справедливость». Поэтому церкви и школы надо поощрять, а «презирающие религию» должны наказываться по закону. По тем же причинам атеистов не следует терпеть – удивительная речь для философа, который когда-то был уволен с прусской службы именно по обвинению в атеизме. Возможно, как раз поэтому впоследствии он занял твердую позицию в отношении тех «злостных атеистов», которых ученые мужи поспешили обвинить в нечестии[666].

При всем этом у Вольфа не было иллюзий относительно масштабов официальных санкций. Согласно распространенной поговорке, мысли «свободны как ветер», и за простые заблуждения не следует наказывать. Однако те, кто вносит заблуждения, наносящие ущерб обществу, в народ, несут за это ответственность в уголовно-правовом смысле. Власть также может заставить своих подданных соблюдать религиозные обряды, например посещать церковные службы. Отношение людей к этому может быть разным, но это тот случай, когда «в гражданской жизни лицемерие лучше, чем открытое нечестие»[667].

Поэтому неудивительно то, что Вольф лаконично заявляет в одной из своих поздних работ – в единственном коротком отрывке, где напрямую касается богохульства: «очернение Божьей чести» запрещено законом природы, который требует прославления Бога. Следовательно, богохульство – «любое высказывание или действие, ведущее к презрению или оскорблению Бога», – строго запрещено[668]. В 1756 году Регнерус Энгельхард следовал той же линии, что и его учитель Вольф. Для Энгельхарда казалось совершенно очевидным существование преступлений против Бога: «Религия, или вероучение, в высшей степени необходима для общественных нравов или государства. Соответственно, все, что ниспровергает религию, противоречит благу общественных нравов, а значит, общему благосостоянию, миру и безопасности»[669]. Религия (в этом вопросе мыслители Просвещения вплоть до позднего Канта были согласны) – «орудие государственной власти (политики)»[670], и, таким образом, преступление против религии стало, по сути, преступлением против государства.

Насколько по-разному можно расставлять акценты в рамках этой общей интерпретации, становится ясно из высказываний публициста Юлиуса фон Содена. В принципе он полностью следует вышеизложенной линии аргументации, видя в почитании высшего существа, или в религии, «главную защиту правительства»: «Без этого законы – слишком слабая плотина против страстей гражданина; один только законодатель не может оказать достаточно сильного воздействия угрозой временных наказаний на душу человека, который не верит в будущее, и после того отрезка жизни, который он пережил, больше ничего не боится. Религия, следовательно, должна поддерживать законодателя; она накладывает печать оскорбления на все действия, наносящие вред спокойствию государства, счастью общества». Однако фон Соден оценивает богохульство сравнительно мягко: гражданским (светским) преступлением является только то, которое нарушает «спокойствие государства»[671]. Здесь цель защиты смещается от активного поощрения религии к более пассивной гарантии государственного (или общественного) порядка.

В 1784 году Эрнст Карл Виланд описал, как богохульные высказывания могут конкретно угрожать общественному спокойствию. Богохульство, которое он определяет «как преднамеренное презрение и насмешку над основными религиозными принципами церкви, терпимой в государстве, выраженные в словах или действиях», может иметь очень разные негативные последствия: «Оно может ввести отдельных членов общества в заблуждение относительно принципов их поведения и заставить пренебречь своими общественными обязанностями; может спровоцировать других, которые не знают, как установить пределы своему религиозному рвению, нарушить общественный мир и дать новую подпитку религиозной ненависти; короче говоря, может стать одинаково пагубным как для церкви, так и для государства»[672]. Необходимо помешать не только обольстительной силе богохульных ненавистников религии, но и неистовой реакции фанатиков; говоря современным языком, фундаменталисты представляют угрозу и должны быть остановлены.

Последующие авторы еще больше смещают фокус своих размышлений. В 1799 году, несмотря на полезность религии для государства, адвокат Адам Фойгт прямо отрицает, что богохульство является настоящим преступлением против государства, таким как государственная измена. Вместо этого он постоянно фокусируется на религиозных сообществах как на подлинных жертвах богохульства: такие «религиозные сообщества» являются добровольными, никто не может быть принужден к вступлению в них, а их верования и обычаи изменяются. Но тем не менее они могут требовать принудительного права друг от друга и от посторонних: «Не мешайте дозволенной цели нашей религии и не оскорбляйте ее ни прямо, ни косвенно!» Поэтому следует воздерживаться от всего, что может быть воспринято как оскорбление. «Таким образом, богохульник не становится оскорбителем Бога… но он становится оскорбителем дозволенного религиозного общества». Итак, хула на Бога на самом деле является хулой на религию, это понятие Фойгт использует и в дальнейшем[673]. Его определение, по сути, соответствует взглядам Ансельма фон Фейербаха, который не считает защиту чести Творца необходимой, но признает, что церковь вполне имеет «право на честь». И каждый, кто злословит религию как основу церкви, оскорбляет саму церковь. Поэтому богохульство, по сути, должно быть определено как «оскорбление церковного общества»[674].

Определение богохульства как оскорбления церкви или религиозной общины поднимает следующий интересный вопрос – какие конкретно общины должны быть защищены запретом на богохульство?

Кажется очевидным, что эта защита не может быть ограничена только одной (тем более одной-единственной) привилегированной религиозной общиной, как в эпоху конфессионального государства. Закон о богохульстве будущего должен иметь межконфессиональную направленность. По крайней мере, все религиозные общины, терпимые в государстве, должны иметь отношение к нему. Фон Соден хочет, чтобы сфера действия запрета на богохульство была особенно широкой, принимая во внимание также пространство за пределами христианства: разнообразие культов и имен, под которыми поклоняются Богу, не должно играть никакой роли. «Поэтому мудрый христианский законодатель внушит своим гражданам одинаковое почтение к религиям всех народов». Это верно независимо от того, насколько нелепыми могут показаться соответствующие обычаи. «Как мы можем ожидать от других народов почитания нашей религии, в то время как мы не боимся осквернять, высмеивать и попирать все их обычаи? Как мы смеем осуждать иные вероучения за оскорбление нашей религии, в то время как сами безнаказанно позволяем себе любые оскорбления их религии?»[675]

В принципе, это затрагивает вопрос о том, не должно ли унижение иудейской религии также быть наказуемым. Какой бы очевидной и актуальной ни казалась нам сегодня эта проблема, мыслители Просвещения явно уклонялись от ее конкретного обсуждения. Если законы последующего периода следовали этой линии и считали клевету на «признанные религиозные общины» наказуемым преступлением, то здесь ситуация была аналогичной: их можно было бы понимать так, что оскорбление иудаизма также становилось наказуемым преступлением; однако долгое время такая идея не имела большого практического эффекта, в то же время, наоборот, антихристианские высказывания евреев, само собой разумеется, вполне закономерно инкриминировались как богохульство[676].

Если обобщить, то для обоснования наказуемости богохульства использовались две новые схемы: с одной стороны, оно наносит ущерб государству и обществу, которые вряд ли могли бы существовать без прочной религиозной основы. С другой стороны, кощунственные высказывания нападают на конкретную религиозную общину и коллективно оскорбляют ее; это представляет серьезную угрозу общественному миру. Следовательно, жаловаться на предполагаемых богохульников или выступать против них могут два типа людей: те, кто поднимает свой голос от имени государства и общественного порядка; и те, кто действует от имени отдельных религиозных общин против такого унижения их общины. Обе схемы встречаются вплоть до XX века, и обе могли и могут появляться в различных сочетаниях и конфигурациях.

Мягкая философия вынесения приговора

Переосмысление преступления богохульства не обошлось без последствий для степени суровости наказания. Только Энгельхард, повторяя Вольфа, не колеблясь отстаивал традиционное прокалывание или отрезание языка, а в крайнем случае даже смертную казнь, в качестве адекватно сурового наказания, которое было бы сдерживающим фактором[677]. Обычно рассмотрение наказания оказывалось совершенно иным, при этом авторы, возможно, не осознавали, что многие из их аргументов на самом деле не новы. Скорее они ввели смягчающие обстоятельства, которые возникли в канонах традиционной казуистики, в другой контекст[678]. Фон Соден критиковал тот факт, что до этого времени преступление оценивалось слишком строго: «И все же это преступление так часто заслуживает снисхождения! Это так часто бывает результатом минутного недомыслия и недовольства! Так часто простое преступление языка следует за первым порывом страсти! Так далеко от опасности преступлений, которые требуют не поспешных слов, а действия!» Намерение или злой умысел были обязательными для авторов конца XVIII века, иначе нельзя было бы говорить о богохульстве; безрассудство и гнев исключали такое намерение. Но «религиозное рвение», т. е. определенные теологические или философские убеждения, также не следует путать с богохульством. Если, по мнению Фойгта, важнейшие религиозные принципы оспариваются, опровергаются или поколеблены в своих основаниях, это не является богохульством, потому что не было намерения оскорбить или высмеять. Одним из основных убеждений просвещенных литераторов было то, что споры о фактах и критика должны быть разрешены, а личной полемики и оскорблений следует избегать любой ценой. Соблюдать такое разграничение было так же трудно тогда, как и сейчас[679]. Особенно важно для нашего контекста то, что эти дебаты были сосредоточены на напряженных отношениях между юридическим наказанием за злоупотребление (или правовой защитой от такого злоупотребления), с одной стороны, и правом на свободное выражение мнений – с другой. Это, несомненно, расширило рамки того, что может быть сказано законно, без наказания.

Эта новая концепция также приводила к тому, что определение преступления становилось все более узким – иногда читатель остается в некотором недоумении относительно того, какие действия вообще считались богохульством. Классические проявления богохульства, например ругательства и проклятия, упоминались лишь вскользь – такое злоупотребление божественным именем было простым «нарушением морали», более легким проступком, относившимся к компетенции полиции[680].

В конечном итоге смертная казнь и телесные наказания были отвергнуты почти всеми авторами. Хоммель, в частности, пытался доказать с помощью обширных исторических экскурсов, что жестокие наказания как таковые, а особенно те, которые нацелены на отмщение за оскорбление Божества, являются выражением архаичных и варварских обычаев. В качестве светского наказания – помимо исключения из соответствующей религиозной общины, ответственность за которое несет сама община, – упоминались, в частности, более короткие сроки тюремного заключения; также подчеркивалась необходимость религиозного обучения. Адам Фойгт привел в качестве наилучшего практического примера случай из своей работы в должности адвоката защиты. Женщина была приговорена Лейпцигским юридическим факультетом к одному году лишения свободы за резкие богохульные высказывания в женском обществе (она «испражнялась на Бога, который не мог ей помочь, и на 8-ю заповедь»). По его просьбе «просвещенное и человеколюбивое» правление коллегии в Цайце сократило срок наказания до 12 недель тюрьмы[681].

Законодательство в конце XVIII и начале XIX века

Какое практическое влияние оказали рассуждения эпохи Просвещения? Считается, что эти преобразования, а именно реформированный уголовный кодекс (Legge Criminale) Великого герцогства Тосканского при Петре Леопольде из династиий Габсбургов (1747–1792), впоследствии императоре Леопольде II, в значительной степени повлияли на реформу уголовного права за пределами империи. Парадный проект реформы, задуманный великим герцогом в соответствии с идеями Просвещения, вступил в силу в 1786 году после почти пятилетней подготовительной работы, но действовал без изменений всего четыре года, после чего был переработан, а его содержание стало более расплывчатым. В своем первоначальном виде реформа предусматривала отмену смертной казни и других телесных наказаний; рациональный процессуальный закон также не оставлял места для пыток. Это изменение коснулось и преступлений против религии. По словам одного современного исследователя, «вопреки старому уголовному праву, обоснованному и детерминированному теократией, эта группа преступлений была декриминализирована»[682]. Например, ограбление церкви больше не считалось святотатством, а квалифицировалось как хищение. Богохульство рассматривалось как нарушение, подлежащее ведению полиции, и, таким образом, относилось уже не к delitti («преступлениям»), а к contravvenzioni («проступкам»), которые должны были караться более мягкими наказаниями в порядке упрощенного судопроизводства, согласно статье 61 Уголовного кодекса Тосканы[683]. Только в случае богохульной ереси ситуация была иной: тот, кто препятствует богослужению, или виновный в другом публичном нечестии мог быть наказан принудительными работами, как и любой, кто «осмелился публично учить принципам, противоречащим нашей святой католической религии». С такими врагами общества нужно было расправляться с образцовой строгостью. На самом деле наказание в виде принудительных работ было самой суровой санкцией, предусмотренной уголовным законодательством Тосканы. Несмотря на просвещенное обоснование, «декриминализация» религиозных преступлений в Кодексе Леопольда имела четкие границы.

Напротив, прусский Общий земельный закон 1794 года, во многих других областях представляющий собой неудовлетворительный компромисс между феодальными традициями и нормами Просвещения, в области религиозного законодательства остается впечатляющим практическим воплощением обсуждаемых максим (PrALG[684] II‐20, § 214 и сл.). В программном разделе «Об оскорблении религиозных обществ» говорится: «Тот, кто оскорбляет религиозные общества, установленные в государстве, богохульствами в публичных речах или письменных текстах либо бесчестящими поступками и поведением», должен быть наказан лишением свободы на срок от четырех недель до шести месяцев. Очевидно, что в качестве жертвы богохульства фигурирует религиозная община, а не божество или государство. Дополнительные положения ясно дают понять, что общественный порядок и общественное спокойствие также являются важными объектами защиты. Таким образом, «ожесточение религиозных партий друг против друга», например посредством проповедей, также является наказуемым преступлением, и даже осуждается преувеличенное религиозное рвение между супругами (§ 227 и сл.). Наказание за «публично произнесенное грубое богохульство», которое «вызывает общее негодование», регулируется отдельно и предусматривает от двух до шести месяцев лишения свободы (§ 217).

Однако было бы неверно рассматривать такие правила как однозначный путь в направлении к современности, которому в следующем столетии следовало большинство германских государств. Даже после упразднения Империи в 1806 году правовая ситуация в Германии оставалась неясной. В стране по-прежнему преобладал плюрализм. Это касалось права в целом и тем более богохульства[685]. Королевство Бавария было исключением среди германских государств, во многом благодаря работе правового реформатора Фейербаха. В Уголовном кодексе 1813 года нет пункта о богохульстве, наказывается только препятствование богослужениям и религиозным собраниям или нападение на «служителей религии»[686]. Но у Баварии не было последователей, за исключением, возможно, герцогства Ольденбургского (Уголовный кодекс 1814 года)[687].

Подавляющее большинство заметных кодификаций уголовного права вплоть до середины XIX века содержали более или менее обширные положения о богохульстве, не ограничиваясь защитой церковных помещений и служителей. В некоторых государствах уголовное законодательство было сосредоточено на защите учений и обычаев «религиозного общества» (Королевство Вюртемберг, 1839 г.) или «религиозной партии, признанной или терпимой государством» (Великое герцогство Гессен, 1841 г.), от насмешек, унижения, оскорбительных действий, публичного презрения и «нарушения должного почтения» (Королевство Ганновер, 1840 г.)[688]. В большинстве кодификаций уголовного права того времени богохульство, как и прежде, наказывалось безоговорочно (и без дальнейшей квалификации). Даже Уголовный кодекс Королевства Пруссия 1851 года (снова) грозил тюремным заключением на срок до трех лет каждому, кто «публично хулит Бога устно, письменно или как-либо иначе»[689].

В литературе это часто рассматривается как реакционный возврат к ситуации до стандартов, принятых в дебатах эпохи Просвещения. Однако с учетом приведенных результатов исследования представляется несколько иное: ситуация характеризовалась скорее односторонним подчеркиванием идеи, что богохульство является преступлением против государства. Именно в послереволюционную эпоху бидермайера до 1848 года власти считали, что могут рассчитывать на поддержку религии «против беспокойного или даже вдумчивого гражданина». «Политическому и социальному брожению» того времени должна была противостоять религия (и уголовное право, защищающее религию) как авторитет, «держащий гражданина в узде»[690]. Ведь, как лаконично выразился барон фон Пройшен в 1841 году, «религиозная вера – главная опора государства»[691].

Великобритания: постепенно сдвигая границы

Первым современным обществом в Европе, бесспорно, считают Англию благодаря парламенту, имевшему сильное влияние со времен позднего Средневековья, и элите, которая была ориентирована на коммерцию и торговлю на относительно раннем этапе и в которой граница между дворянством и буржуазией была более размытой, чем в других странах. В то же время на Британских островах происходили ожесточенная, порой беспощадная политическая борьба и религиозные конфликты. Не в последнюю очередь эти конфликты стали катализатором общественной полемики, которая – особенно в растущем столичном Лондоне – характеризовалась широкой коммерциализированной совокупностью средств коммуникации и ожесточенной борьбой мнений. Эта общественная полемика приобрела свои первые очертания в период после Реформации в XVI веке, усилила свое значение во время гражданской войны примерно с 1640 года и наконец утвердилась в качестве определяющей силы политической жизни конституционной монархии после Славной революции 1689 года[692]. В этой неспокойной общественной атмосфере вопрос о богохульстве рассматривался неоднократно и в некоторых отношениях весьма противоречиво[693], поэтому трансформация этого преступления началась здесь раньше, чем на континенте.

Стандартный подход по отношению к богохульникам был установлен еще в XVII веке в речах, отстаивающих необходимость их сурового наказания. Будь то шотландский реформатор Джон Нокс в 1560 году, король Яков I в начале XVII века или Уильям Лод, архиепископ Кентерберийский с 1633 года, – все они были сторонниками смертной казни за богохульство. Однако ее редко применяли, не в последнюю очередь из-за неопределенности правовых оснований. С другой стороны, уже на раннем этапе выдвигалось требование далеко идущей толерантности в религиозных вопросах, например, со стороны ведущих представителей баптистов. В своей книге «Objections Аnswered» («Ответы на возражения»), вышедшей в 1615 году, Джон Мертон прямо заявил, что богохульство является самым страшным преступлением против Бога, которое только можно себе представить: атеист просто отрицает Творца, а богохульник поносит его. Но Моисеева заповедь об убийстве была отменена Христовой заповедью о любви. Мертон отвергал даже отлучение от церкви, потому что оно лишало преступника вечного блаженства. Любое возможное наказание должно оставаться за Богом[694]. Как мы уже видели, в середине XVII века именно унитарии и радикальные диссентеры стали объектом критики и преследований; в 1648 и 1650 годах парламент даже принял специальные законы против их «богохульств». Жестокое наказание квакера Джеймса Нейлера в 1657 году стало знаковым событием и также вызвало споры: после первого акта публичного наказания Нейлера, вероятно, поступило более сотни петиций от жителей Лондона с просьбой отменить остальные меры наказания; никто из авторов этих петиций не был квакером. Эти ходатайства основывались не только на физической слабости преступника, но и на требовании свободы совести в принципе: даже богохульство не должно караться физическим наказанием[695].

Мэтью Хейл

Дело «король против Тейлора», рассмотренное в 1675 году, может считаться важной вехой в отношении проблемы богохульства не столько из-за эффектных заявлений Джеймса Тейлора (см. главу 11), сколько из-за значения этого процесса для правовой системы. С одной стороны, это устранило неопределенность в отношении правового основания, на котором суд должен судить о богохульстве. Светское право в Англии (common law) не знало общих сводов законов, а основывалось на отдельных статутах и, прежде всего, на прецедентах. Дело «король против Тейлора» стало примером, согласно которому богохульство было нарушением общего права и поэтому могло быть наказано королевскими судами, такими как Суд королевской скамьи или Олд Бейли[696]. Более важным, чем этот вопрос юрисдикции, было обоснование решения, поскольку оно предвещало перспективное переосмысление взгляда на богохульство. В своем заключении Мэтью Хейл, тогдашний лорд – главный судья Королевской скамьи, заявил, что злостные богохульные слова являются не только преступлением против Бога и религии, но и одновременно «преступлением против законов, против государства и правительства». Христианство, по словам Хейла, было «частью законов Англии» («a parcel of the Laws of England»). Те, кто объявляет религию обманом, разрушают все те обязательства, благодаря которым поддерживается гражданское общество. Поэтому оскорбление Бога должно наказываться королевскими судами[697].

Значимость изречения Хейла признавалась на протяжении веков вплоть до последнего нашумевшего дела о богохульстве в Англии в 1976 году (см. главу 16). Либеральные и светские комментаторы более позднего времени осуждали лорда – главного судью как сторонника теократической концепции государства, подчиняющей общество христианской религии. В последнее время Хейла стали рассматривать, возможно, более адекватно, как представителя правовой системы, которая выступала за единообразие светского общего права во времена смуты. Настоящие сторонники теократической модели выступали за безоговорочное применение Моисеевых норм и требовали смерти богохульника по «вечно действующему» закону Левит 24: 16. Правовед Булстроуд Уайтлок язвительно возразил, что если бы закон Ветхого Завета имел непреложную силу, то Тейлора должны были не только приговорить к смерти, но и побить камнями, – а вместе с ним и всех тех непослушных людей, которые пренебрегали заповедью о соблюдении субботы[698]. По сравнению с библейским ригоризмом выступление Хейла, отстаивавшего юрисдикцию светских судов в вопросах богохульства, было скорее умеренным в отношении наказания.

Однако до сих пор слишком мало внимания уделялось тому обстоятельству, что сентенция Хейла в определенной степени предвосхитила главный итог дебатов эпохи Просвещения, с которым мы уже сталкивались на примере Германии: речь шла уже не о защите чести Бога, а о благополучии государства, для сохранения которого христианство, т. е. религия, были необходимы. Важно отметить, что мы говорим не о конкретных формах христианства, не о протестантизме, а о религии как таковой. Акцент на полезности религии для светского порядка был отнюдь не новым. Никколо Макиавелли в «Рассуждениях о первой декаде Тита Ливия» уже сделал это почти за двести лет до этого со всей желаемой ясностью. Ссылаясь на Древний Рим, он признал положительную роль религии для сплочения государства. Важно отметить, что Макиавелли волновала не истинность веры, а ее заслуги перед государством. Таким образом, он превратил «религию из нормы политики в ее средство»[699]. В словах лорда – главного судьи Хейла эта мысль использовалась – вероятно, впервые – для оправдания наказания богохульника. Согласно ей, богохульник в первую очередь угрожал не спасению отдельного человека и не общине, которую могли поразить божественные кары, а бесперебойному функционированию государства.

Толерантность или преследование?

Спустя всего полтора десятилетия после решения Хейла английский парламент принял Акт о веротерпимости 1689 года – упорядочение конфессионального ландшафта, которое было полностью в духе Хейла. Только что во время Славной революции парламентарии свергли короля Якова II, возвели на престол Вильгельма Оранского и его жену Марию в качестве новой правящей четы и навязали им ряд конституционных документов, включая Билль о правах и Акт о веротерпимости. Приверженцы ряда нонконформистских движений, включая баптистов и квакеров, получили в соответствии с этим законом ограниченную религиозную свободу при условии принесения клятвы верности. Изначально это была не настоящая толерантность в духе трактата Джона Локка, опубликованного в том же году, а скорее уступка англикан потенциальным союзникам против католиков в связи с политической ситуацией. На приверженцев Рима веротерпимость не распространялась в течение некоторого времени, как и на антитринитариев/унитариев, и они все еще вынуждены были считаться с преследованием по закону.

Пределы толерантности в Британии по отношению к богохульникам стали очень значимыми несколькими годами позже в двух аспектах: в практическом – после гибели Томаса Эйкенхеда в Эдинбурге в январе 1697 года, ставшего последним богохульником, казненным на Британских островах; и в нормативном – после принятия английским парламентом «Закона о богохульстве» (Blasphemy Act) в 1698 году. Молодой студент-медик Эйкенхед был далеко не единственным осужденным на основании крайне сурового шотландского закона о богохульстве 1661 года, который был подтвержден и детализирован в 1695 году[700]. Необычным, однако, был смертный приговор и тем более исполнение этого приговора, несмотря на все выражения раскаяния и мольбы о пощаде со стороны осужденного. Уникальность этого случая нельзя объяснить только остротой его высказываний (см. главу 11). К этому добавились индивидуальные обстоятельства и время, неблагоприятные для Айкенхеда. Среди его сокурсников был рьяный обличитель Мунго Крейг, который доказывал виновность провинившегося в суде, а также публично нападал на него. Причины были структурными: сложная политическая ситуация, поскольку страна управлялась в личной унии с Англией, борьба религиозных партий и острая угроза голода. Что может быть естественнее для властей, чем моральная кампания против нехристианского поведения, кульминацией которой стала публичная казнь богохульника Эйкенхеда? Действительно, обращает на себя внимание тот факт, что вскоре после его казни в Шотландии вновь, спустя долгое время, были выдвинуты обвинения в колдовстве. В конечном итоге их жертвами стали семь человек – возможно, эти казни также представляют собой отчаянную попытку сохранить старый благочестивый уклад[701].

Дело Эйкенхеда вызвало резонанс и в соседней Англии; однако дебаты в обществе не превратили смерть студента в публичный скандал, как это произошло примерно 70 лет спустя в случае с делом Ла Барра во Франции. Только в середине XIX века историк Маколей заклеймил казнь Эйкенхеда как юридически узаконенное убийство[702]. Но новости из Шотландии попали в Англии в накаленную атмосферу, поскольку в те годы религиозный нонконформизм и толерантность в любом случае были предметом жарких споров. В 1696 году Джон Толанд только что опубликовал книгу «Христианство без тайн» («Christianity not Mysterious»), в которой утверждал, что христианские верования Библии находятся в гармонии с естественным разумом и не нуждаются в таинственном откровении. Его сочинение считается манифестом деизма, нонконформистского течения мысли, которое добавило важную грань унитарианству как образу врага ортодоксальных христиан в XVIII веке. Хотя Толанд стремился дистанцироваться не только от ортодоксии, но и от атеизма, и книга, и автор оказались под угрозой репрессий в Англии и Ирландии. Толанд был учеником Джона Локка, открытого защитника религиозной толерантности; Локк, в свою очередь, был всесторонне информирован о деле Эйкенхеда своим шотландским другом и собрал все доступные материалы по этому вопросу.

Но и благочестивые фанатики не молчали. Общества по реформе нравов (Reformation of the Manners) были особенно активны в Англии в 1690-х годах. Они были озабочены дисциплиной в отношении повседневных грехов, таких как пьянство, сквернословие и ругательства, но также видели большую опасность в росте религиозного скептицизма. Жан Гайар, изгнанный гугенот-кальвинист, восхвалял суровое шотландское законодательство о богохульстве и предупреждал в манере ветхозаветных пророков, что враг больше не стоит у ворот, а открыто ходит по улицам. К «богохульному социнианству» теперь присоединились атеизм, деизм, сквернословие, аморальность и идолопоклонство: «С какой целью изгоняли папистов и идолопоклонников, если впустили социниан или богохульников?» Гайар прямо требовал их смертной казни в соответствии с Моисеевым законом[703]. Король Вильгельм III, по-видимому, считал уместным выставить себя в роли покровителя общественной морали, поэтому поддерживал подобные инициативы. В результате в начале 1698 года был принят Акт о богохульстве, направленный против публично выраженных «кощунственных и нечестивых мнений», таких как отрицание Святой Троицы или божественного авторства Священного Писания. Каталог наказаний различных степеней предусматривал лишение государственной должности, а в некоторых случаях и гражданских прав, а также тюремное заключение сроком на несколько лет[704].

Для Акта о богохульстве 1698 года характерен двойной парадокс. С одной стороны, формально он сохраняет свою силу и в нашем тысячелетии, но реально не был эффективен, возможно, отчасти потому, что дела о богохульстве рассматривались в рамках общего, а не статутного права. С другой стороны, этот акт был далек от практики также потому, что относился к богохульству скорее как к обычному отклонению от веры: речь шла о «мнении», а не о выражении мнения, о дурных словах. Соответственно, уважаемые ученые и их публикации до и после 1700 года подвергались проверке на предмет богохульства – например, математик Уильям Уистон. Он публично выразил убеждение, что арианство было подлинной верой ранней церкви. Сэмюэл Кларк со своей теологией разума (как и Уистон из круга Исаака Ньютона) или позднее Бернард де Мандевиль со своей «Басней о пчелах» (впервые опубликована в 1713 году), бросившей вызов христианской морали, также подверглись публичным нападкам[705]; однако никто из них не был осужден.

С лондонским теологом Томасом Вулстоном дело обстояло иначе. В 1729 году он был приговорен к крупному штрафу и тюремному заключению. Ему пришлось отбывать срок, так как он не смог собрать большую сумму залога и умер после четырех лет заключения. Вулстон написал серию популярных трактатов об отдельных чудесах Иисуса, в том числе (уже находясь в тюрьме) о воскрешении Лазаря и воскресении Христа. То, что сам автор считал аргументом против буквального прочтения Библии или за ее аллегорическое толкование, оппоненты Вулстона расценили как ужасное богохульство. Прокурор говорил о его книге «Рассуждения о чудесах нашего Спасителя» («Discourses on the Miracles of Our Saviour») как о «самой богохульной книге из когда-либо вообще опубликованных, в которой наш Спаситель сравнивается с фокусником, магом и мошенником, а Священное Писание превращается в нелепую и гротескную шутку»[706].

В глазах своих оппонентов Вулстон отличался от других религиозных вольнодумцев своего времени не столько смелостью своих мыслей, сколько провокационным и полемическим стилем своих публикаций. Именно в этом ключе главный судья лорд Реймонд инструктировал присяжных в процессе по делу Вулстона: признание подсудимого в том, что он хотел показать истинную основу христианства, не защитило его от наказания, так как он высмеивал Священное Писание. В этом контексте судья прямо сослался на тезис Хейла о том, что христианство является частью законов страны. Действительно, суд не хочет вмешиваться в научную дискуссию о богословски спорных моментах. Но если топор направлен на корни христианства, это, очевидно, влечет за собой упадок светской власти[707]. В то время как по большому счету неэффективный Акт о богохульстве был обращен на содержание веры, решающее различие между содержанием и формой, материей (matter) и способом выражаться (manner) стало очевидным в области общего права: характер богохульства как непристойного унижения священного был вновь подтвержден. В эпоху растущей толерантности форма выражения стала еще более важной по сравнению с содержанием: если власти и «доброе» общество больше не объявляют вне закона нетрадиционные религиозные взгляды, то, по крайней мере, насмешливое, злобное или даже пренебрежельное отношение к религиозным вопросам должно оставаться под постоянным запретом.

С другой стороны, каждый, кто, подобно лорду Хейлу, в качестве обоснования запретов на богохульство делал упор на функции религии по сохранению государства и общества, а не на истинно религиозную точку зрения, должен был быть готов к открытым возражениям. Эти возражения после 1700 года обозначались все более четко. Сам преступный Вулстон считал слово «богохульство» «призраком», которым пугали людей. Полностью упразднить этот призрак хотел автор, писавший под псевдонимом Джон Уиклиф, в 1729 году выдвинувший далеко идущие требования. Он хотел, чтобы государство и церковь были полностью разделены, и, соответственно, отвергал притязания государства на рассмотрение религиозных отклонений в качестве преступлений. Самые крайние позиции, будь то арианство, антитринитаризм, деизм или даже полное неверие, не должны подпадать под юрисдикцию государства, считал Уиклиф.

Религия всегда выживет, несмотря на то, что ее догмы и духовенство подвергались яростным нападкам. И наоборот, король, лорды и обычные люди могут продолжать существовать, торговля может процветать, а суды могут продолжать функционировать независимо от того, стало ли учреждение арианским, иудейским или даже неверующим[708].

Конечно, эта позиция представляла собой мнение крайнего меньшинства, но тем не менее она показывает, о чем мыслили и к каким выводам приходили в английском обществе в период после провозглашения тезиса Хейла.

XVIII век оставался двуликим Янусом. В течение долгого времени все еще можно было наблюдать, как юристы и публицисты отстаивали традиционный ригоризм в отношении богохульства. Сэр Уильям Блэкстон в своем знаменитом «Комментарии к общему праву» от 1769 года подробно рассматривал преступления против Бога и религии, не только уделив внимание религиозному нонконформизму, но и включив в «Комментарий» раздел о богохульстве. Блэкстон считал богохульством отрицание существования Бога, а также оскорбительные обвинения в адрес Христа Спасителя или кощунственные насмешки над Священным Писанием[709]. Пока юрист защищал традицию, священнослужитель противопоставил ему принципиальные аргументы в пользу толерантности. В 1770 году Филипп Фюрно опубликовал серию открытых писем к Блэкстону, в которых отвергал преступный характер религиозного нонконформизма. Фюрно не считал даже насмешки и оскорбления в адрес христианства законным основанием для наказания; любые наказания должны были быть отложены до Страшного суда[710]. Постепенно, как показывает не только это выражение мнения, рамки религиозного нонконформизма после принятия Акта о веротерпимости 1689 года значительно расширились. Проблема богохульства обсуждалась как никогда остро, но на самом деле богохульники редко имели дело с правосудием.

Джон Уилкс: богохульство как политика

Тем не менее, в середине XVIII века в Англии произошел публичный скандал, в котором богохульство сыграло важную роль. В ее центре был Джон Уилкс, ключевая фигура в борьбе за независимую прессу и свободу слова[711]. Он был политиком в Палате общин, но что более важно – радикальным журналистом. За свои публикации он претерпел несколько судебных процессов, поплатился тюремным заключением и годами изгнания. Современникам он был известен своей уродливостью, острым языком и свободным образом жизни. Историк Эдвард Гиббон, встретившийся с Уилксом в апреле 1762 года, заметил, что вряд ли когда-либо имел лучшую компанию за столом: блестяще образованный и чрезвычайно остроумный, но при этом совершенно раскованный, одиозный персонаж, который вел жизнь, полную всех мыслимых пороков, и чья речь была переполнена богохульствами и непристойностями[712]. Через год после знакомства с Гиббоном этот умный задира оказался в эпицентре крупнейшего скандала в прессе того времени – речь идет о деле «Норт-Бритон», названном так по наименованию газеты, которой руководил Уилкс. Будучи ярым противником правительства тори во главе с лордом Бейтом, журналист в своей газете взял на прицел речь короля Георга III на открытии парламента и раскритиковал его положительную оценку текущих мирных переговоров на континенте как лживую. Уилкс был арестован за клевету, ненадолго заключен в тюрьму, но быстро освобожден благодаря депутатской неприкосновенности. На этот раз его противники решили прибегнуть к обвинению в богохульстве.

Обвинение было любопытным во многих отношениях. Отправной точкой стало «Эссе о женщине», пародия на знаменитое «Эссе о мужчине» писателя Александра Поупа. Этот текст, философское размышление об отношениях между Богом и человеком в стихотворной форме, считается самым известным произведением Поупа[713]. Объектом пародии был Уильям Уорбертон, душеприказчик и издатель Поупа, впоследствии епископ Глостерский, упомянутый как предполагаемый издатель «Эссе о женщине». Его подлинным и настоящим автором был не Джон Уилкс, а Томас Поттер, в то время любовник жены Уорбертона Гертруды. Поттер умер в 1759 году и завещал рукопись своему другу Уилксу, который дополнил ее и подготовил к печати.

Текст представляет собой своеобразную смесь ученых аллюзий и бесстыдных непристойностей[714]. Уже на титульном листе они представлены во всей красе: согласно ему, «Эссе о женщинах» сочинил Pego Borewell, эсквайр (в вольном переводе: хороший бурильщик с почтенным орудием), с примечаниями Rogerus Cunaeus (Роджера Трахаря) и Vigerus Mutoniatus (сильного большим орудием). Вся рукопись вымышленным редактором Уорбертоном была посвящена мисс Фанни Мурри, очевидно, известной лондонской куртизанке. На заглавной виньетке[715] изображен эрегированный пенис, увитый листвой, нарисованная рядом линейка показывает, что он достигает значительной длины – 10 дюймов. Под виньеткой греческими буквами написано «сотер космос», т. е. «спаситель» или «хранитель космоса». Девиз «In Recto Decus», приведенный ниже, также неоднозначен; он может означать как «В праведности – красота», так и «В заднице – красота». Сочинение продолжается в таком духе. Если Поуп начинает свой текст с патетического обращения к святому Иоанну («Awake, my St John!»[716]), то данный текст обращается к уже упомянутой куртизанке («Awake, my Fanny!»[717]); и там, где Поуп призывает оставить все обыденные вещи в стороне, ибо жизнь не может предложить нам ничего другого, чем думать о людях и потом умереть («since Life can little more supply / Than just to look about us and to die»), Поттер и Уилкс видят смысл жизни в другом: «since life can little more supply / Than just a few good Fucks and then we die»[718]. Они продолжают в этом духе, всегда строго ориентируясь на модель и иногда заменяя лишь отдельные слова, но с большим эффектом: там, где Поуп обвиняет самонадеянный человеческий род в слабости, малости и слепоте, Поттер и Уилкс просто превращают «Presumptuous Man!»[719] в «Presumptuous Prick!»[720]. После завершения пародии на Поупа как добавление исключительно из-под пера Уилкса последовала пародия на один из самых известных средневековых христианских гимнов, «Veni Creator Spiritus»[721], где вместо Святого Духа по той же схеме призывается Creator Pego[722].

Все это действительно производит сильное впечатление. Однако данное произведение ни в коем случае не предназначалось для широкой публики, а было отпечатано в частной типографии для узкого круга ценителей, двенадцати джентльменов, которые – как Поттер, а затем Уилкс – принадлежали к Рыцарям святого Франциска, также известным как Клуб адского пламени. Сообщается, что уже в 1720 году существовал клуб высокопоставленных дворян «Адское пламя», который был осужден в королевской прокламации как «богохульный» и вызвал парламентские дебаты – впрочем, малозначительные – о возможном ужесточении законодательства о богохульстве[723]. В результате неудачного стечения обстоятельств одна страница эссе попала в руки противников Уилкса, и им удалось заполучить полное издание текста. Более того, один из недругов Уилкса добавил к «Veni Creator» Уилкса строчку, из-за которой все это выглядело как откровенная хула на Троицу[724].

По иронии судьбы, чтобы выдвинуть обвинение против Уилкса, было напечатано еще больше экземпляров его пародии – своего рода второе, «правительственное издание». Ибо простое хранение непристойных надписей в рукописном виде не считалось предметом судебного разбирательства, а их распространение в печатном виде считалось. Пока дело «Норт-Бритон» обсуждалось в Палате общин на открытии парламента 15 ноября 1763 года, епископ Уорбертон жаловался в Палате лордов на распространение пародийного памфлета против него. Без продолжительных дебатов собрание постановило, что брошюра не только нарушает права епископа Уорбертона, но и является «весьма скандальным, непристойным и неуважительным пасквилем (libel), грубой профанацией многих мест Священного Писания, а также нечестивой и богохульной попыткой высмеять и опорочить личность нашего высокочтимого Искупителя»[725].

Однако со своей стороны Уилкс также чувствовал себя оскорбленным – один из его противников в Палате общин назвал его трусом. Затем журналист вызвал противника на дуэль. Тяжело раненный пулей в живот, Уилкс был вынужден бежать из Лондона в Париж. Хуже того, его давний соратник Уильям Питт отрекся от него в Палате общин, заявив, что как мятежник против короля и хулитель Бога автор не заслуживает того, чтобы быть причисленным к роду человеческому[726]. Уже будучи изгнанником, Уилкс был исключен из Палаты общин в середине января 1764 года. Месяц спустя состоялись два отдельных судебных процесса – по делам «Норт-Бритон» и «Эссе о женщине», в обоих случаях Уилкс был признан виновным. В 1768 году он вернулся, был арестован и теперь лично предстал перед судом. Выступая в суде, Уилкс настаивал на том, что написал «Эссе о женщине», но без намерения опубликовать его; скорее, оно было украдено у него. Судья сэр Джозеф Йейтс, в свою очередь, назвал этот текст кощунственной атакой на сердце религии и на моральные устои человечества, на которых основано все управление. Уилкс был осужден за пасквили против короля («Норт-Бритон») и против епископа Уорбертона, но не за богохульство[727]. Дальнейшая политическая карьера Уилкса не оборвалась; его слава среди британской публики даже возросла. Однако этот пример показывает, как обвинение в богохульстве могло быть использовано в качестве острого политического меча против критика, имеющего особое мнение.

Франция: скандальная история

1 июля 1766 года в небольшом городке Абвиль на севере Франции состоялась казнь молодого дворянина, двадцатилетнего шевалье де ла Барра[728]. После последнего мучительного допроса (т. е. допроса с применением пыток) о возможных соучастниках, ла Барра повели в унизительной покаянной процессии (l’amende honourable) через весь город к паперти коллегиальной церкви Святого Вульфрана в 5 часов пополудни. На его груди и спине были таблички с надписью «Нечестие, богохульство, гнусные и отвратительные святотатства». Шевалье шел на смерть собранным и хладнокровным, даже шутил с исповедником. Перед казнью ла Барру должны были отрезать язык – наказание, которое палач милосердно имитировал перед тем, как преступнику пришлось положить голову на плаху. После обезглавливания его тело было публично сожжено, а вместе с ним и найденный при нем экземпляр «Карманного философского словаря» Вольтера[729].

Исполнение приговора ознаменовало собой окончание судебного процесса, который начался 9 августа предыдущего года. В этот день было обнаружено, что деревянное распятие на мосту через Сомму было повреждено с помощью ножа. Три «пореза», как записали следователи, были найдены на теле распятого – выбор слов говорит о том, насколько антропоморфным считался этот акт[730]. Кроме того, на городском кладбище был найден еще один крест, измазанный экскрементами. Весь небольшой северный французский городок был охвачен возмущением. Месяц спустя епископ Амьена и жители города во время покаянной процессии попросили прощения перед двумя оскверненными распятиями. Расследование быстро сосредоточилось на нескольких молодых людях из высшего общества, были собраны доносы и свидетельские показания. Помимо шевалье Франсуа-Жана Лефевра де ла Барра (1745 года рождения), в центре внимания находились Гайяр д’Эталлонд (1750 года рождения), который вовремя уклонился от судебного разбирательства, сбежав, и впоследствии был осужден заочно, и Шарль Франсуа Муанель (1749 года рождения). Говорили, что молодые люди пели насмешливые песни в адрес Пресвятой Богородицы и других святых. Более того, ла Барр и его друзья не снимали шляпы перед Пресвятым Таинством во время муниципальной процессии в праздник Тела Христова. Одна девушка рассказала, что шевалье, когда его спросили, почему он не снимает шляпу, ответил, что считает Пресвятое Таинство просто «куском воска»[731]. Возможно, этот оборот речи означает лишь, что ла Барр рассматривал гостию как мертвый объект, а не как физическое тело Бога; но, возможно, за этим стоит намек на знаменитый пример с воском в «Метафизических размышлениях» Рене Декарта (II, § 11–13) 1641 года, с помощью этого примера философ хотел проиллюстрировать превосходство интеллекта над внешним восприятием. В любом случае, свидетели дали четкие указания на то, что презрительные речи молодых людей, по крайней мере, отчасти коренились в чтении литературы Просвещения. В начале октября в результате обыска в комнате шевалье среди прочих «мерзких» книг был найден экземпляр «Карманного философского словаря» Вольтера.

Этих доказательств было достаточно, чтобы арестовать ла Барра и Муанеля и подвергнуть их первоначальному допросу. Муанель, которому было всего 16 лет, под давлением на допросе сильно ухудшил положение своего товарища по заключению, обвинив его в ряде кощунств, таких как плевки на святыни и святых, а также пение богохульных песен. В то время в корреспонденции, которой обменивались Абвиль и Париж, уже говорилось о том, что такие серьезные богохульства требуют сурового наказания. Хотя Муанель позже отказался от своих слов, а в ходе судебного процесса так и не удалось доказать, что обвиняемый осквернил оба распятия, судьба ла Барра была практически предрешена. 27 февраля 1766 года местный суд в Абвиле вынес приговор, приговорив ла Барра и д’Эталлонда к смерти; Муанель отделался публичным штрафом. Шевалье обратился в Парижский парламент, был переведен в столицу и заключен там на три месяца в Консьержери. Однако слушание в Апелляционном суде при малом числе участников привело лишь к подтверждению смертных приговоров[732].

Публичное, демонстративное зрелище наказания, которым закончилось дело молодого богохульника во французской провинции, напоминает аналогичные события в Париже или Женеве прошлых веков. Оно показывает, что даже в эпоху расцвета Просвещения назначались наказания драконовской строгости. Однако ни в прежние времена, ни в середине XVIII века они не представляли собой ординарное событие. Скорее, потребовалась целая цепь особых обстоятельств, чтобы решить судьбу такого злополучного преступника, как ла Барр. Есть много оснований полагать, что именно столкновение между сугубо религиозными и просветительскими позициями обрекло шевалье на гибель. Суд над ним мог бы принять иной оборот, если бы доводы его защитников, таких как его тетя и воспитательница, аббатиса де Вилланкур, возобладали: ссылка на его молодость, отсутствие злого умысла, непубличный характер или попытка переложить основную вину на беглеца д’Эталлонда. И, наконец, голоса в поддержку ла Барра могли указать на тот факт, что его вина в осквернении публичных распятий так и не была доказана в ходе всего судебного процесса.

Тот факт, что настоятельница была так же неспособна отстоять свои аргументы, как и другие защитники, объясняется конкретной социальной и религиозной ситуацией того времени, местными обстоятельствами, а также политическим климатом. Вопрос о том, насколько обвинители и обличители в Абвиле руководствовались личными мотивами или коррупцией, как часто предполагается, можно оставить открытым[733]. То, что местное общественное мнение было возбуждено осквернением распятий, так же очевидно, как и то, что молодые дворяне были либертинами, которые своими лозунгами шокировали набожных провинциалов, а возможно, и хотели их шокировать. Общий интеллектуально-религиозный климат в стране был отмечен антагонизмом между деятелями Просвещения – последний том «Энциклопедии» был опубликован в 1765 году – и влиятельной фракцией янсенистов в Парламенте, приверженцев жесткой линии в вопросах религии, которые добились запрета иезуитов во Франции с 1764 года. Неудивительно, что «Карманный философский словарь» Вольтера, опубликованный в том же году, играет центральную роль в данном деле как символ этого антагонизма.

В этих условиях конкретные личные и фактические обстоятельства дела ла Барра отошли на второй план перед символическим значением дела – молодой дворянин стал олицетворением безбожия нового времени.

Король Людовик XV в конце концов отказал ему в помиловании. Несколькими годами ранее он чрезвычайно жестоко казнил Дамьена, покушавшегося на жизнь короля; теперь важно было избежать впечатления, что король ценит нападение на божественное величество меньше, чем на королевское. В общем, ла Барр просто имел несчастье попасть под жернова правосудия не в то время и не в том месте. В Риме, по словам цитируемого Вольтером папского нунция, ла Барр не был бы привлечен к ответственности за свои высказывания, и даже испанская или португальская инквизиция удовлетворилась бы отлучением от причастия на несколько лет[734].

От дела ла Барра к делу Каласа

Для одних богохульство Ла Барра казалось воплощением нечестия, для других – наказание за него олицетворяло чистую бесчеловечность и тиранию. Под конец, после рассмотрения дела Апелляционным судом Парижа, этот вопрос оказался в центре внимания интеллектуальной общественности столицы. И это также означало, что в дело вмешался Вольтер, некоронованный король французского Просвещения. Будучи автором недавно опубликованного «Карманного философского словаря», он чувствовал себя задетым лично. Только что он успешно публично разоблачил скандальный судебный случай и заставил его пересмотреть, став, таким образом, образцом интеллектуала, вовлеченного в общественную жизнь[735]. В 1761 году в Тулузе купец Жан Калас вместе с его семьей был арестован как убийца собственного сына. Последний, по всей видимости, покончил жизнь самоубийством. Однако суд и местная общественность состряпали из этого дела протестантский заговор: сын, отпрыск протестантской семьи, хотел перейти в католичество, а затем был убит своей семьей. В то время как убитый был выставлен католическим мучеником, его отец был публично казнен 10 марта 1762 года после судебного вердикта, вынесенного вопреки всем очевидным доказательствам.

Чуть позже это дело дошло до сведения Вольтера. Он увидел в нем признак «ярости фанатизма»; казненный Калас, который умер как мученик, по свидетельству сопровождавших его католических капелланов, стал кровавым страстотерпцем Просвещения[736]. Философ приложил все усилия, чтобы мобилизовать общественное мнение и добиться повторного суда: Вольтер устно и письменно активизировал свои связи при дворе и в ученом мире, поручил печатать документы о произошедшем, организовал меморандумы известных адвокатов против судебной ошибки в Тулузе и сам написал памфлет с критикой правосудия. Наконец, Вольтер пригласил оставшуюся без средств вдову Каласа в Париж и поручил ей выступать в парижских салонах. За несколько дней до окончательного оправдания Каласа 9 марта 1765 года философ написал в письме, напечатанном в виде памфлета: «Я знаю, с каким рвением фанатизм восстает против философии. Как бы он хотел убить двух ее дочерей – правду и толерантность – не меньше, чем Каласа». А после его оправдания Вольтер писал в эйфории: «Общественное мнение правит миром», – а просвещенные философы правят мнением народа[737].

Дело Каласа – это парадигма потенциала общественного мнения и вовлеченного в общественную жизнь ученого, который превращается в интеллектуала, чье вмешательство меняет ход событий: «случай» с осужденным преступником стал «делом», в котором сам судебный аппарат оказался под общественным обвинением. Дело Каласа становится образцом для разоблачения других судебных скандалов, не в последнюю очередь дела ла Барра. Вольтер наблюдал за его развитием с середины июня 1766 года, в основном издалека, из своего поместья в Ферне под Женевой. Однако благодаря обширной переписке он был хорошо информирован. Уже 23 июня он написал письмо, в котором выразил надежду, что король помилует «юных безумцев» и передаст их на попечение родителей[738]. То, что этого не произошло и казнь была приведена в исполнение, усилило опасения Вольтера и его товарищей, что это дело может стать началом кампании властей против мыслителей Просвещения и их трудов.

Через две недели после исполнения приговора философ перешел в открытую контратаку и также превратил судебное дело ла Барра в публичное и скандальное[739]. Вольтер опубликовал под псевдонимом «Донесение о казни шевалье де ла Барра» («Relation de la Mort du Chevalier de la Barre»). Это было своего рода открытое письмо Чезаре Беккариа, знаменитому реформатору уголовного права, прославленному автору бестселлеров, в которых он излагал свое видение уголовного права, строго ориентированного на руководящие принципы гуманности и разума. Беккариа отвергал пытки как средство установления истины и призывал к тому, чтобы наказания были соразмерны преступлению и цели санкций. Рассматривая дело ла Барра, Вольтер обвинил судебную власть в нарушении именно этих принципов. Поступок молодых людей не причинил никакого физического вреда, это было чистое преступление против господствующего мнения. Это ни в коем случае не должно было наказываться столь же строго, как, скажем, убийство.

Во многих оборотах речи Вольтер выражал свое отвращение к действиям французской судебной системы, к ее тирании и варварству. Приговор возмутил всю Францию, да и Европу; безусловно, глава французского Просвещения сделал себя выразителем мнения всей просвещенной общественности. Однако, в отличие от дела Каласа, здесь вопрос заключался не в доказательстве совершения преступления, а в характере деяния. Вольтер не ставил под сомнение сам его факт, и он был далек от того, чтобы оправдывать его. Скорее он устанавливал его тяжесть, которая никоим образом не оправдывала смертную казнь. С осторожностью ставился вопрос об уголовном преступлении богохульства как таковом. Несколько патетично – в стиле самого Просвещения – можно тем не менее сформулировать, что здесь впервые обвинение в богохульстве рассматривается в рамках суда европейского общественного мнения.

Несколько лет спустя Вольтер позволил себе вставить статью «Богохульство» в новое расширенное издание «Философского словаря»[740]. В ней он объясняет, что в наказании богохульников действуют снисхождение, милосердие и сострадание; было бы абсурдом, если бы такое преступление наказывалось столь же строго, как убийство родителей или убийство с применением яда. Смертный приговор за преступление, которое не заслуживает столь сурового наказания, было бы ничем иным, как «убийством, совершенным мечом правосудия», – другими словами, судебным убийством. Однако дальше в своей статье Вольтер обращается к еще более фундаментальному аргументу против обвинения в богохульстве, а именно – к проблеме различных точек зрения: ведь разве не бывает так, что человек, которого в одном месте считают богохульником, в другом является благочестивым? Приведенная Вольтером древняя притча об этрусском купце, который был казнен в Египте за неуважение к местным религиозным обычаям, была явным намеком на дело ла Барра. Другие примеры указывают в том же направлении: разве первые христиане не были обвинены язычниками в богохульстве задолго до того, как первые перевернули ситуацию и обвинили последних в богохульстве? И разве иезуиты не преследовали своих внутрикатолических противников, янсенистов, как богохульников, которые, в свою очередь, пытались доказать с помощью тысяч томов научных трактатов, что именно иезуиты хулили Бога? С помощью этого аргумента культурного релятивизма Вольтер подрубает на корню само понятие богохульства.

Философ и позже не собирался уходить от темы богохульства. В июне 1775 года он попытался убедить нового монарха Людовика XVI инициировать пересмотр дела ла Барра[741]. Однако на этот раз, в отличие от дела Каласа, Вольтеру не удалось добиться успеха. Ла Барр не был реабилитирован, но остался последним богохульником во Франции, приговоренным к высшей мере наказания. Только после Французской революции позиция Вольтера принципиально возобладала. Статья 10 Декларации прав человека от августа 1789 года гласила, что никто не должен подвергаться преследованию за свои религиозные взгляды до тех пор, пока их высказывание не нарушает охраняемый законом общественный порядок. В сентябре 1791 года Франция стала первой страной в Европе, отменившей наказание за богохульство в новом уголовном кодексе. В нем, как утверждал член Учредительного собрания Лепелетье де Сен-Фаржо, будет устранена масса всех тех «мнимых преступлений», которыми были полны старые кодексы. Такие тяжкие преступления, как ересь, оскорбление Бога, колдовство и магия, «ради которых пролито много крови во имя небес», больше не будут в нем фигурировать[742]. Затем Национальный конвент подвел черту под самим делом ла Барра 23 брюмера II года (15 ноября 1793 года), посмертно реабилитировав молодого шевалье как «жертву суеверия и невежества»[743].

Репрессии и скандалы в начале современной эпохи

Можно ли отнести XIX век к современной эпохе? В принципе, об этом можно спорить, но с точки зрения истории богохульства это кажется вполне логичным. «Современность» ни в коем случае не означает, что преступление богохульства вышло из рассмотрения, – оно упразднялось лишь в редких случаях, как, например, во Франции после революции. Но даже там посягательства на религиозную мораль продолжали оставаться уголовно наказуемыми. «Современность» также не означает, что законы о богохульстве больше не могли использоваться для подавления инакомыслящих и оппонентов. Напротив, теперь, когда на первый план вышел характер богохульства как преступления против государства, возможность репрессий стала отчетливо видна.

В то же время, однако, эти репрессии стало возможно критиковать. Как сама концепция богохульства, так и соответствующие отдельные случаи теперь регулярно становились предметом ожесточенных общественных споров. В отличие от предыдущих веков была создана сфера легитимной общественной критики, в которой должна была преобладать определенная свобода мнений. Граница между законной критикой и незаконным кощунством стала предметом постоянных дебатов, как в развивающейся сфере средств социального сообщения, так и в суде. Отнюдь не было предрешено, что победят исключительно хранители традиционной морали и представители консервативной государственной власти. Богохульство имело значительный потенциал для скандалов, который политические активисты и авангардные художники порой могли использовать в своих интересах.

Франция: радикальный антиклерикализм

Первым уголовным кодексом от 25 сентября 1791 года революционная Франция прямо отменила богохульство[744]. В целом революция проводила решительно антицерковную политику. Спорная гражданская конституция духовенства, которая должна была сделать пасторов государственными чиновниками, все чаще проводилась в жизнь силой. Попытки якобинцев дехристианизировать страну достигли своего апогея с Праздником Разума и Культом Высшего Существа в 1793/1794 годах. Тем не менее католицизм оставался более глубоко укорененным во Франции во время и после революции, чем можно было бы предположить по этой яростной модернизации «сверху». Конкордат от 15 июля 1801 года, заключенный между папой Пием VII и Наполеоном Бонапартом, положил временный конец борьбе с церковью. Курия в принципе признала Республику, гражданскую конституцию церкви и плюрализм конфессий, а в преамбуле католицизм, наоборот, был назван религией «подавляющего большинства французских граждан».

Защита общественной морали

Защита религии католического большинства вернулась в политическую повестку дня начиная с 1815 года, с восстановлением после поражения Наполеона. Инструментом служило наказание за преступления против общественной морали[745]. Наполеоновский Уголовный кодекс 1810 года в статье 287 уже предусматривал наказание за распространение текстов и изображений, оскорбляющих общественную мораль. Весной 1819 года Палата депутатов Франции обсуждала законодательный пакет либерального министра юстиции де Серра. Целью было ослабление контроля и цензуры в отношении прессы, но в то же время установление ограничений на свободу слова. Неуважение к общественной морали и нравственности должно было наказываться тюремным заключением сроком до одного года или штрафом. Консервативные депутаты утверждали, что нарушения религиозной морали также должны быть наказуемы.

Либеральные оппоненты, такие как Бенжамен Констан, тщетно предостерегали от превращения залов суда в поле битвы за метафизику[746], и, разумеется, гораздо более далеко идущее предложение полностью отказаться от ограничений на свободу слова не нашло поддержки большинства. Напротив, в законе де Серра (loi de Serre) была окончательно закреплена санкция за преступления против общественной и религиозной морали. В связи с этим возникли разговоры о «возвращении преступления богохульства» через заднюю дверь[747].

Но времена изменились, религия, как и мораль, перестала быть священной и освобожденной от любых общественных дебатов.

Как отметил Констан в одной из своих работ о религиозной политике того времени, именно «искажение религии» государством, строгое регулирование фактически индивидуальных религиозных чувств государственной властью послужило стимулом для открытого исповедования противоположного мнения[748].

Однако «Закон о святотатстве» от 20 апреля 1825 года стал образцом реставрационного законодательства 1820-х годов[749]. Он предусматривал наказание не только за церковные кражи, но и за профанацию и осквернение освященных сосудов или других священных предметов; помимо длительного тюремного заключения, была возможна даже смертная казнь. Попытка убийства Бога, заявил граф де Бретей в ходе дебатов, оправдывает столь суровые наказания. В ответ маркиз де Лалли-Толлендаль привел цитаты из Беккариа: невозможно примирить величие Бога с казнью человека. Закон был принят, но отменен в ходе революции 1830 года, так что ни разу и не применялся. В любом случае, настоящие религиозные конфликты происходили в других местах, например, когда отдельные протестанты во французских провинциях были приговорены к выплате штрафов за неуважение к католическим процессиям торжества Тела Христова.

Закон об общественной морали стал применяться более строго после государственного переворота 1852 года во Второй империи, поскольку авторитарный режим Наполеона III опирался не в последнюю очередь на консервативные элиты и традиционно настроенных сельских жителей. В частности, в борьбе против реализма, считавшегося пагубным, представители государственной власти использовали закон, направленный на защиту общественной и религиозной нравственности[750]. Так, в течение нескольких месяцев два писателя друг за другом были отданы под суд за их новый, реалистический стиль. Гюстава Флобера обвиняли в непристойности за историю об адюльтере в романе «Мадам Бовари», а также в смешении чувственных образов со священными вещами. Тем не менее он был оправдан уголовным судом. Более радикальный Шарль Бодлер не отделался столь легким исходом и был приговорен к крупному штрафу. По мнению судей, его сборник стихов «Цветы зла» нарушил общественную мораль своим чувственным изображением, хотя кощунственного намерения не было.

За преступления против религиозной морали преследовались и другие общественные деятели, например радикальный социальный критик Пьер Жозеф Прудон. Он был приговорен к трем годам тюремного заключения за общее рассмотрение христианства в книге 1858 года. Преступления против религиозной морали вменялись в вину не только художникам; даже повседневные разговоры не были застрахованы от осуждения. На одном из публичных собраний некий Бриссон назвал изобретение доброго Бога старым вирусом, который необходимо уничтожить. Хотя выражение атеистических или материалистических принципов само по себе не является наказуемым, Бриссон, согласно постановлению суда, метафорой вируса явно нарушил религиозную мораль – результатом стали два месяца тюрьмы и штраф в 200 франков[751].

Тем временем в республиканской оппозиции укреплялся радикальный антиклерикализм, в основе которого лежали традиции, восходящие к революционному периоду (а возможно, и к гораздо более ранним временам). Но усиление репрессий под знаком морали и религиозной нравственности – репрессий, против которых формировалось сопротивление, – также сыграло свою роль. В первые годы Третьей республики, управляемой консерваторами, эти репрессии отнюдь не исчезли, но после укрепления республики политические и гражданские свободы были расширены. Законы лета 1881 года о свободе собраний и свободе печати, положившие конец возбуждению дел за проступки морального и нравственного характера, представляли собой в этом отношении цезуру. До этого радикальный социалист Жорж Клемансо осудил закон о нарушении религиозной морали как произвольный, монархический закон, недостойный республики. Депутату, который патетически требовал защиты католических ценностей и взглядов, Клемансо, перефразируя старый аргумент эпохи Просвещения, спокойно ответил, что Бог вряд ли нуждается в Палате депутатов для своей защиты[752]. Несколько месяцев спустя параграф о защите религии был отменен.

Но и до этого общественная жизнь, по крайней мере в Париже, отнюдь не характеризовалась боязливым ханжеством. Работы бельгийского художника Фелисьена Ропса, который добился впечатляющих успехов во французской столице начиная с 1860-х годов, отличаются значительной свободой художественного выражения. И по сей день его работы воплощают связь между религией и сексуальностью как никакие другие. Он сочетал традиционные христианские мотивы с радикальной открытостью и современностью: например, в «Искушении святого Антония» 1878 года, где благочестивый мужчина сталкивается с соблазнительной женской фигурой, висящей на кресте, а озорной сатана отталкивает страдающего Христа в сторону. С другой стороны, провокационная гравюра под названием «Святая Тереза как философ, или Религиозное призвание» изображает обнаженную женщину, интимно обнимающую и целующую распятие, – очевидно, название отсылает как к известному мистику – святой Терезе, так и к ключевому либертинскому роману XVIII века «Тереза-философ». Вряд ли можно сомневаться, что картины Ропса воспринимались многими современниками как кощунственные. Он сам и многие его поклонники, напротив, понимали их как глубоко прочувствованную борьбу с безднами человеческой чувственности. В то время его работы не были по-настоящему осуждены во Франции, хотя иллюстрированные им книги все же были конфискованы в 1888 году. Однако за три дня до этого он был награжден лентой Почетного легиона – знаком общественного признания[753].

Пропаганда под знаком секуляризма

В целом в период Третьей республики религия подвергалась нападкам не столько в искусстве, сколько в политической пропаганде. Это во многом связано с самооценкой политической элиты того времени. Эта среда видела себя наследницей традиций революции, которая хотела освободить людей от темных сил старого режима и помочь прогрессу совершить прорыв. Популярность республиканизма в значительной степени основывалась на оптимистической программе будущего, в которой наступление эры света покончило с мраком старого времени[754]. В основе этой идеологии лежала борьба за культуру против католической церкви во имя светскости (laïcité). После ожесточенных политических споров последовательное отделение церкви от государства стало реальностью благодаря Закону об отделении 1905 года. В контексте часто упоминаемых «двух Франций» (deux Frances) этот закон означал победу городской буржуазии над традиционной, сельской и католической антимодернистской Францией[755]. С принятием Закона об отделении церковь утратила свое привилегированное положение, ее статус понизился – она теперь стала лишь ассоциацией в рамках частного права. Духовенство было уволено с государственной службы. С этого момента вера стала исключительно частным делом.

Этой цезуре предшествовала ожесточенная общественная борьба. В целом на рубеже веков государство сотрясали сильные и порой жестокие конфликты, включая сенсационные убийства и попытки переворотов. В ходе знаменитого дела Дрейфуса в период с 1895 по 1900 год предметом обсуждения было не что иное, как «иерархия ценностей: верховенство закона и индивидуальная справедливость, с одной стороны, и сохранение общественного авторитета, национализма и католической идентичности Франции – с другой»[756]. В этом сражении подавляющая часть Католической церкви позиционировала себя как враждебная по отношению к республике, выступала в защиту монархическо-авторитарной формы правления, поддерживала антидрейфусарскую сторону антисемитскими и националистическими лозунгами.

Таким образом, в Республике сложилось реальное политическое ядро, сплотившееся под знаменем антиклерикализма, верное знаменитому боевому кличу политика-республиканца Леона Гамбетты «Клерикализм – враг!»[757]. Этот антиклерикализм был отнюдь не исключительно французским, а общеевропейским явлением. Он также был широко распространен, например, в католической Испании, хотя там оставался в оппозиции гораздо дольше[758]. Однако очернение католической церкви и ее представителей во французском общественном дискурсе до и после 1905 года, вероятно, превзошло все, что когда-либо наблюдалось ранее[759]. Пропаганду вели многочисленные антиклерикальные журналы, которые издавались лаицистскими и свободомыслящими ассоциациями и были основаны после введения свободы слова и свободы печати в 1881 году. После принятия закона 1905 года началась новая волна создания журналов. Одним из самых известных был антиклерикальный еженедельник «La Calotte», выходивший с 1906 года. В его заголовке фигурировала маленькая шапочка священника. «A bas la calotte!» («Шапку долой!») был одним из боевых кличей движения.

Журнал свободомыслия «Les Corbeaux», основанный в Брюсселе в 1904 году, но вскоре перенесенный в Париж, был еще более радикальным. Грубые карикатуры этих журналов не были бесспорными даже для лагеря вольнодумцев: некоторые из них хотели сосредоточиться на рациональном просвещении, а не на острой пропаганде. Утверждалось, что в антиклерикальной борьбе нельзя обойтись без эффективного инструмента – острых изображений. Однако сомнительно, чтобы эти продукты свободомыслия могли дойти до адресатов за пределами лагеря вольнодумцев и тем более изменить их мнение. Вероятнее, эта радикальная пропаганда могла углубить раскол между «двумя Франциями». Как и сопроводительные тексты, шутки и стихи, карикатуры, в частности, были скорее своего рода проповедью свободомыслия для его сторонников. В апреле 1907 года «Les Corbeaux» опубликовал пламенный призыв «К вольнодумцам! К антиклерикалам!» («Aux libres-penseurs! Aux anticléricaux!»), в котором отделение церкви от государства описывалось как лишь маленький шаг на пути к гораздо более всеобъемлющей цели: борьба будет продолжаться до тех пор, пока прожорливое чудовище религии не будет стерто с лица земли, а каждая религиозная идея полностью искоренена[760].

С нынешней точки зрения продукция антиклерикальной прессы представляет собой трудноразличимую мешанину из стереотипных образов врага, грубых и необоснованных теорий заговора, безвкусных личных нападок. Упрощенные и часто жестокие метафоры служили предрассудкам, которые имели явное родство с уничижением других групп, особенно с антисемитскими изображениями. Карикатуристы использовали широкий ассортимент оружия, в том числе физические искажения: у всех стереотипных изображений священнослужителей были громоздкие тела, демонически искаженные лица или длинные носы. Эту характеристику можно было усилить, превратив клириков в животных: в насекомоподобных паразитов, мокриц, тараканов, пауков, в глупых ослов или, что было очень популярно, в свиней. Все эти преувеличения были призваны указать на предполагаемые поведенческие недостатки духовенства, которые также в целом обличались в резких образах: сексуальная распущенность, особенно, конечно, с развратными монахинями или невинными молодыми девушками, невоздержанность в еде и питье, снова и снова жадность к деньгам, которые вымогались, в частности, у бедных.

Противовесом этому клерикальному реестру грехов были карательные фантазии о наказаниях, рассчитанные на совсем не тайную радость собственных приверженцев: Марианна, например, предстает как воплощение французской нации, торжествующей над бессильными священниками или тут же сбрасывающей священника с виселицы. Также были популярны фекально-скатологические мотивы, такие как папа в туалете или священнослужитель, пускающий газы в ухо или испражняющийся в рот. Другая ветвь антиклерикальной пропаганды была посвящена тайному мировому господству церкви: зловещий демонический иезуит держит весь мир в своих объятиях или испражняется на земной шар («клерикальная милость»). Или же церковь изображалась как пропитанный кровью мясник, который превращает всех противников – будь то еретики или атеисты, республиканцы или социалисты – в мясо и колбасу.

Несомненно, эти карикатуры при других юридических обстоятельствах вызвали бы многочисленные обвинения в богохульстве, даже если бы их направленность была в основном «только» против земных представителей церкви, поскольку они уже стали предметом распространяющихся антиклерикальных нападок со времен Средневековья еще в контексте доминирующего христианского мировоззрения[761]. Однако республиканские карикатуристы не остановились и перед потусторонним миром. Были изображения духовенства, использующего дьявола как устрашающую фигуру для извлечения денег из карманов верующих; кроме того, изображались церковники, у которых после смерти нет другого пути, кроме врат в ад, предназначенных для «мошенников» и «воров». Авторы таких изображений по-прежнему предпочитали разграничивать «хорошую небесную весть» и «плохих земных служителей». Это относилось и к трусливому священнику, который в очередной раз пригвоздил Христа к кресту со словами, что он, по сути, не кто иной, как грязный социалист.

Но программа просвещенного развенчания стремилась еще более основательно поразить религию, осужденную как суеверие, и выставить ее на посмешище. Таким образом, сам Бог чаще всего изображался как подчас ребячливый, подчас циничный старик, играющий со своим творением. Художники также высмеивали идею о том, что Иисус был Сыном Божьим. На изображениях Святого семейства Иосиф регулярно представлялся с огромными оленьими рогами на голове. Это означало, что история о девственном зачатии вряд ли могла скрыть рога, которые, в сущности, были водружены на супруга Марии. Едва ли где-либо и когда-либо открыто кощунственная художественная программа проявилась так сильно, как во Франции времен «Прекрасной эпохи». Ее влияние можно проследить вплоть до сегодняшнего дня, о чем свидетельствуют карикатуры «Charlie Hebdo». Однако с наступлением эпохи глобализации ее культурный и политический контекст решительно изменился.

Великобритания: богохульство как политическое оружие

«Преследовать меньшинство умных по приказу большинства невежественных – это кощунство. Ковать цепи и строить темницы для честных собратьев – это кощунство. Загрязнять души детей догмой о вечном наказании в аду – это кощунство».

Роберт Грин Ингерсолл, 1887[762]

История богохульства в современной Англии начинается с Томаса Пейна, связующей фигуры английской и французской истории[763], а точнее, с приговора в 1797 году его издателя Томаса Уильямса в Лондоне к году каторги и крупному денежному штрафу за публикацию книги Пейна «Век разума». К этому времени ее автор уже был известной фигурой. Как один из отцов-основателей Соединенных Штатов он выступал за независимость, права человека и демократию, а как сторонник Французской революции – защищал ее принципы в широко популярном памфлете «Права человека» в 1791 году. Обвиненный в Англии в подстрекательских сочинениях, Пейн отправился во Францию, где поначалу ему удалось стать членом Национального собрания, но затем в ходе радикализации он был арестован и едва не стал жертвой революционного террора. После казни Робеспьера Пейн был освобожден и закончил писать книгу, за которую Уильямс позже был арестован в Лондоне.

Религия и социальный протест

Пейн был честным человеком, он писал свою книгу не с богохульными намерениями и уважительно отзывался о Боге, утверждал на суде адвокат Уильямса. Это можно понять, поскольку в начале своей личной исповеди автор написал, что верит в Бога и надеется на блаженство в потустороннем мире. Более того, у автора не было ни малейшего намерения осуждать верующих. С другой стороны, он ясно дал понять, что не принадлежит ни к одной из существующих церквей: «Я не верю в вероучение ни еврейской церкви, ни римской, ни греческой, ни турецкой, ни протестантской, ни какой-либо другой церкви, о которой я знаю. Моя церковь – это мой собственный дух». Это был сильный материал, но еще более сильным показался трезвый анализ того, что все эти институты, по мнению автора, являются «человеческими изобретениями, созданными для угнетения человечества и монополизации власти и прибыли».

Все религии – институты угнетения человечества: этот тезис уже перекликается с Марксовым «опиумом для народа». Равенство всех религий, включая христианство, должно было означать что-то принципиально пренебрежительное для их представителей. И заявления Пейна о реальности, касающейся веры, также были ужасающими, но однозначными.

Хотя Иисус, несомненно, был добродетельным и любящим человеком, рассказы о его воскресении несут на своем челе все признаки «мошенничества и обмана». «Легенда» об Иисусе Христе и его происхождении, история о молодой замужней женщине, соблазненной неким духом под нечестивым предлогом, что на нее сойдет Святой Дух, – все это было «богохульно непристойно»[764]. Выдвигая обвинение в богохульстве против самого христианства, Пейн доводит свой холодно-отстраненный анализ до крайности.

Томас Пейн не был человеком науки, пишущим только для ученого мира; трактаты Пейна были нацелены на широкую публику. Будучи защитником низших классов, он отстаивал их политическое равенство, а также их право на социальное обеспечение. Осуждая религию как инструмент правителей, он связал социальные вопросы с религиозными и отменил постулат лорда Хейла о том, что порядок в стране зависит от правильной религии. Тот, кто ставил под сомнение принципы государства, должен был одновременно ставить под сомнение и религию. В связи с такой постановкой вопроса стало ясным, что обвинение в богохульстве представляет собой силовой прием для защиты господствующего положения вещей – и, следовательно, одновременно является уязвимым.

Парадоксально, но именно защитники порядка изначально подчеркнули это со всей очевидностью. Томас Эрскин, обвинитель лондонского издателя Пейна, который и сам ранее выступал в качестве защитника свободы прессы, в своем заявлении подчеркнул, что трактат Пейна лишает низшие и беднейшие слои населения утешений христианства. Эрскин красочно описал простого многодетного человека, бедного деньгами, отягощенного бременем тяжелого труда. «Век разума» Пейна лишил этого труженника последней надежды – надежды на счастливую загробную жизнь. Свобода слова и печати, утверждал Эрскин, не означает безнаказанности для отрицателей религии, на которой был основан общественный порядок. Неограниченная свобода означала побуждение низших классов к неповиновению[765].

Подобным образом Томас Старки в 1812 году в юридическом комментарии подчеркнул, что наказание за богохульство не связано с оскорблением Творца. Напротив, осуждение богохульства защищает «мир и добрый порядок гражданского общества». Старки подчеркнул характер богохульства как «акта возмущения и насилия», как «грубого оскорбления верующих» и как «безудержного, постыдного злоупотребления», которое приостанавливает фундаментальное право на критику и обсуждение[766]. В том же году другой издатель книги Пейна, Дэниел Айзек Итон, был осужден за богохульство; несмотря на свой преклонный возраст – более 60 лет, он был приговорен к 18 месяцам сурового заключения в Ньюгейте, а также поставлен у позорного столба. Тот факт, что в то же время Акт о Троице легализовал унитарианство, т. е. освободил Итона от положений Акта о богохульстве, не изменил принципа наказания богохульников.

Страх правителей перед таким критически настроенным человеком, как Томас Пейн, следует рассматривать на фоне общей ситуации, сложившейся в Великобритании после наполеоновских войн. К экономической депрессии посленаполеоновской эпохи в качестве долгосрочного фактора присоединился социальный кризис индустриализации. Низшие классы требовали большего политического влияния и лучшего социального обеспечения. Консервативные тори отреагировали репрессивными мерами. Эти меры достигли своего символического апогея в кровавой бойне, которую полиция устроила участникам большой демонстрации на поле Святого Петра под Манчестером в 1819 году; эта бойня вошла в историю под названием Петерлоо. Арсенал консервативной политики после 1815 года также включал репрессивные действия в отношении прессы, которая пыталась предотвратить или изъять из обращения дешевые памфлеты и газеты[767]. Одним из печально известных шести законов, принятых после бойни Петерлоо, был Акт о богохульной и подстрекательской клевете (Blasphemous and Seditious Libels Act), который ставил всю дешевую прессу под общее подозрение в богохульстве и подстрекательстве. Никогда не применявшийся на практике, он тем не менее имел определенное символическое значение. Возможно, более важным с практической точки зрения было введение или увеличение запретительных налогов (гербовых сборов) на продукцию прессы, чтобы сделать ее недоступной для более бедных слоев населения.

С 1817 года количество обвинений в богохульстве резко возросло, в общей сложности за последующие два десятилетия было проведено около 150 судебных процессов[768], в том числе несколько – против важных обвиняемых. Ряд показательных дел открыл процесс над Уильямом Хоуном[769]. С его появлением дебаты о богохульных высказываниях и текстах приобрели литературный аспект, которого не было раньше. Писатель и журналист, Хоун выступал за социальные реформы и использовал преимущественно сатирико-пародийные средства для передачи своих политических идей. Так было и с серией из трех пародий, которые он опубликовал в 1817 году. Все три текста формально использовали литургические формы, такие как (Афанасьевский) Символ веры или Катехизис, для критики социальных бед. Символ веры, например, начинался с наставления о том, что каждый, кто хочет спастись, должен твердо придерживаться католической веры. Хоун же начал свой Символ веры обладателя церковного бенефиция наставлением о том, что каждый такой обладатель бенефиция должен найти должность, приносящую доход без официальных обязанностей. А политическая литания Хоуна начиналась ироническим обращением к правителю, членам парламента и дворянам со стороны их бедных, облагаемых налогами и поборами подданных[770].

Несмотря на подлинно политический характер этих трудов, его обвинители привлекли автора к суду за богохульную клевету (blasphemous libel), открыв отдельное производство ex officio по каждому из трех сочинений, как это было принято для преступлений, караемых смертной казнью. Однако такой подход оказался бумерангом, поскольку Хоун защищался с большим мастерством и энергией во время процесса, который проходил в течение трех дней подряд. Хоун превратил зал суда в политическую сцену, и тысячи людей на улицах Лондона следили за ходом процесса. Хоун красноречиво отрицал, что его литургические пародии унижают христианскую религию, и зачитал в суде более ранние пародийные тексты, включая тексты Мартина Лютера и англиканского мученика Хью Латимера, вызвав сочувственный смех в зале. В итоге все три состава присяжных оправдали обвиняемого в богохульстве, и на некоторое время Хоун стал самым популярным из радикальных критиков правительства.

Дело Ричарда Карлайла было совсем иным[771]. Благодаря собственному опыту, этот издатель, происходивший из семьи скромного общественного положения, стал радикальным социальным критиком. Будучи одним из ораторов на митинге на поле Святого Петра, он был очевидцем бойни Петерлоо и стал ее обвинителем. За небольшие деньги он переиздал «Век разума» Пейна в своем маленьком издательстве. В течение нескольких месяцев были проданы тысячи экземпляров. То, что сам Карлайл предсказывал в написанном им новом предисловии, быстро сбылось: за богохульство ему были предъявлены многочисленные обвинения со стороны как государства, так и частных лиц, включая консервативное Общество нравов, которое выступало за искоренение греха и поддержание общественной морали[772]. Очевидно, что суд за богохульство был скрытой формой репрессий против политической деятельности Карлайла; обвинение в подстрекательстве было более сложным. В суде он не был особенно внушительной фигурой, харизматичным и пламенным оратором, как Хоун. Карлайл был приговорен к нескольким годам тюремного заключения, к которому добавился крупный штраф и еще более крупный залог, гарантирующий его последующее хорошее поведение.

Неспособность или отказ Карлайла платить привели к тому, что он пробыл в тюрьме в общей сложности почти десять лет. Однако именно здесь он раскрыл свои истинные качества. Благодаря своему несгибаемому характеру и упорным журналистским кампаниям, которые он вел из тюрьмы, он стал символом, даже мучеником, радикального дела – возможно, первым «политическим заключенным» в истории, который систематически использовал эту свою роль в журналистике[773]. Его издательство перешло сначала к его жене, затем к его сестре, которые также были заключены в тюрьму одна за другой. Многие сотрудники магазина пошли по их стопам, продавая книгу Пейна и газету Карлайла «The Republican». Их тоже арестовывали одного за другим и приговаривали к тюремному заключению. В общей сложности, как было подсчитано, было накоплено более 200 лет тюремного заключения – пиррова победа консервативного правительства, поскольку оно не смогло предотвратить ни распространение радикальных идей, ни растущую симпатию к армии Карлайла в общественном мнении.

Вторая волна судебных процессов по обвинению в богохульстве началась в 1840-х годах. Впервые Генри Гетерингтон предстал перед судом в 1840 году[774]. Он уже давно прославился как борец за свободу прессы благодаря своей газете «The Poor Man’s Guardian», которая провокационно издавалась без налоговой марки. Судебный процесс по обвинению его в богохульстве за публикацию радикального антицерковного трактата Чарльза Хаслама вначале проходил по образцу, знакомому по другим судебным процессам. Председательствующий судья Денман усмотрел в книге Хаслама крайне пренебрежительное отношение к Ветхому Завету и попросил присяжных рассмотреть вопрос о том, были ли «тон, стиль и дух» книги «умеренными и целомудренными», или же в ней содержались оскорбления и насмешки[775]. Присяжные приговорили издателя к четырем месяцам тюремного заключения.

Гетерингтон, однако, был полон решимости разоблачить двойные стандарты закона, который был направлен почти исключительно на преследование дешевой и, следовательно, «общедоступной» печатной продукции. Для этого Гетерингтон выбрал парадоксальную стратегию – сам выдвинул обвинение в богохульстве[776]. Оно было направлено против респектабельного издателя Эдварда Моксона. Среди прочих произведений высокой литературы Моксон опубликовал собрание сочинений поклонника Пейна – погибшего в 1822 году поэта Шелли, в том числе длинную поэму «Queen Mab» («Королева Маб») со множеством откровенно атеистических пассажей. Она уже некоторое время циркулировала в пиратских изданиях как программный текст радикальных вольнодумцев, т. е. той среды, из которой вышел сам Гетерингтон. Своим иском против поэмы он, вероятно, хотел показать двойные стандарты английской юриспруденции; вероятно, он ожидал оправдательного приговора.

На самом деле судья Денман сочувствовал издателю Моксону и подробной, детализированной контекстуализации, осуществленной его красноречивым защитником. К всеобщему удивлению, присяжные все же вынесли обвинительный вердикт, но такой, который имел мало конкретных последствий для обвиняемого. Этот процесс должен был на долгое время оставаться единственным, на котором рассматривались дела высокой литературы и искусства. В результате он подтвердил факт существования двойных стандартов именно в отношении богохульства. Как лаконично заметил Холиок чуть позже, закон разрешает богохульство в дорогой литературе, но дает полную свободу святой брезгливости, когда оно распространяется в грошовых брошюрах (penny pamphlets)[777].

Многие дела о богохульстве в 1840-х годах были возбуждены против редакторов и авторов журнала «Oracle of Reason» («Оракул разума»), который издавался с 1841 года, таких как Чарльз Саутвелл, Джордж Джейкоб Холиок и Томас Патерсон[778]. Саутвелл, ранний социалист и известный атеист, был основателем этого периодического издания. Его полемический темперамент и словесный радикализм привели к тому, что в течение весьма короткого времени он был обвинен в богохульстве. Это неудивительно, поскольку он заявил, что Бог должен быть чудовищем, дьяволом или демоном, сравнил Иисуса с бароном Мюнхгаузеном и с антисемитской злобой очернил Библию как еврейскую книгу, полную содомии, насилия и разврата. Саутвелл был приговорен к одному году тюремного заключения и выплате 100 фунтов, после чего эмигрировал в Австралию.

Его преемник Холиок, который до сих пор считается одним из основателей свободомыслящего движения, был сделан из другого теста: он стремился к посредничеству, а не к конфронтации и изменил основной тон «Оракула». Поводом для обвинения в богохульстве послужила не газетная статья, а устное заявление после лекции, которую Холиок прочитал в Челтнеме в мае 1842 года. Местный проповедник спросил, какую роль будет играть Бог при новом социалистическом строе. Холиок ответил, ссылаясь на широко распространенную бедность и высокую стоимость религиозных учреждений, что настанет время перевести Бога на половинное жалование, как это делают с демобилизованными солдатами[779]. Эта острота привела к яростной кампании против Холиока и обвинению в богохульстве, из-за чего он провел шесть месяцев в тюрьме. В глазах всей страны процесс против него быстро приобрел скандальную репутацию направленного против свободы слова и печати; это привело к созданию Союза против преследований. Холиок стал ведущей фигурой среди вольнодумцев и в 1850-х годах придумал неологизм «секуляризм».

Таким образом, хотя, с одной стороны, суд над Холиоком, как и несколько последующих, свидетельствовал о продолжающемся стремлении правящих кругов к репрессиям, с другой стороны, этот суд привел к тому, что общественное мнение выступило за бóльшую свободу прессы и свободу слова. Таким образом, судебные процессы по делам о богохульстве и публичные дебаты о них, безусловно, сыграли свою роль в постепенной либерализации прессы и расширении демократического участия, хотя их значение не следует переоценивать. В викторианскую эпоху, когда евангелические движения процветали, атеистические или свободомыслящие позиции, скрывавшиеся за «кощунственными» заявлениями, едва ли могли завоевать большинство.

Вольнодумцы и искатели истины

Начиная с середины XIX века христианские догмы все чаще подвергались сомнению благодаря широко признанной фундаментальной научной критике, историко-критическим демифологизациям, осуществленным Давидом Фридрихом Штраусом, а также теории эволюции, выдвинутой Чарльзом Дарвином. Даже такой консервативный юрист, как сэр Джеймс Фицджеймс Стивен, в 1875 году ратовал за отмену «старого ржавого оружия» – Акта о богохульстве. В то время, когда все больше и больше людей отрицали существование Бога и авторитет Библии, обвинения в богохульстве вызывали лишь симпатию к виновным и дополнительную огласку, утверждал Стивен[780]. Отмены законов о богохульстве энергично добивались ассоциации вольнодумцев, которые сформировались и стали активно действовать в последней трети XIX века. Последователь Холиока Чарльз Брэдлоу в 1866 году основал Национальное светское общество (National Secular Society), которое существует и по сей день. Журнал «The Freethinker» («Вольнодумец»), основанный в 1881 году Г. У. Футом, стал радикальным рупором движения (он издавался вплоть до недавнего времени)[781]. В первом номере «Вольнодумца» в мае 1881 года Фут программно пропагандировал использование богохульных материалов как средство борьбы за общественное мнение: «„Вольнодумец“ – антихристианский орган и поэтому, прежде всего, агрессивный. Он будет вести неустанную войну против суеверий вообще и против суеверий христианства в частности… используя оружие науки, учености и философии против Библии; и у него не будет никаких угрызений совести по поводу использования оружия насмешки или сарказма для той же цели»[782]. Насмешка и пренебрежение как открыто представленное оружие в битве мнений – никто еще не говорил об этом подобным образом. Если взять для сравнения события в соседней Франции, то это самосознание указывает на новое качество богохульства.

«Вольнодумец» был хорошо оформленным популярным еженедельным журналом по цене одного пенни; временами его тираж достигал внушительной цифры более десяти тысяч экземпляров. Самым большим нововведением в СМИ стало систематическое использование иллюстраций, которые вскоре сделались регулярной особенностью журнала. Вышедшая во Франции «Забавная Библия», написанная грубым антикатолическим полемистом Лео Таксилем, дала Футу вдохновение для карикатур[783]. Однако опубликованные впоследствии в журнале «Comic Bible Sketches» («Комические библейские зарисовки»), которые привели их оппонентов в ярость, были совершенно уникального рода: Бог в виде старика, раскуривающего свою трубку под слова Книги Бытия 1: 3 «Да будет свет!»; Ной, сидящий на своем ковчеге и смотрящий на людей, тонущих в водах потопа, который навлек на них Бог; Иисус, идущий по воде, неся на ногах два больших деревянных каноэ; и, конечно, Иисус, «привлеченный за богохульство», которого ведут два солдата[784].

Судя по всему, в журналистской кампании радикального вольнодумца Фута с самого начала учитывались юридические издержки. Хотя он не желал играть роль мученика, заявлял Фут, если потребуется, он без колебаний «вытащит монстра преследования на дневной свет», даже ценой нескольких царапин и ссадин. Фут был рад навлечь на себя враждебность своих противников и сражаться с ними. В то же время он подшучивал над щепетильностью некоторых своих товарищей, которые, образно говоря, хотели сделать омлет, не разбив яиц[785]. Этот сарказм относился, в частности, к давнишнему поборнику секуляризма Джейкобу Холиоку, который видел, как его усилия по приданию свободомыслию респектабельного облика были поставлены Футом под угрозу[786].

16 июля 1882 года «Вольнодумец» гордо вышел со штампом «Осужден за богохульство!» под заголовком[787]. Фут, очевидно, рассчитывал на юридическое преследование, хотя многие дела против него не привели к осуждению. Годичное тюремное заключение усугубило репутацию Фута как «узника за богохульство» («Prisoner for Blasphemy» – название его автобиографии, написанной в 1886 году). Затем он возобновил свою журналистскую деятельность, а в 1890 году сменил Брэдлоу на посту президента Национального светского общества. Общественное мнение по поводу дела Фута в этот момент разделилось. В то время как многие представители респектабельного среднего класса завалили Министерство внутренних дел письмами, в которых выражали свой ужас по поводу чудовищных богохульств журнала и призывали принять жесткие контрмеры, также было много писем и петиций в пользу осужденных. «Я не могу найти слов, чтобы выразить свое возмущение и стыд, что такой инцидент возможен в XIX столетии», – писал джентльмен из Манчестера, назвавший себя либеральным христианином. Он считал этот приговор национальным скандалом[788].

Судьи сами задавались вопросом, как применить старый закон о богохульстве в новые времена. Лорд Кольридж, один из судей на этом процессе, более резко, чем кто-либо до него, отметил разницу между содержанием и формой антирелигиозного заявления. Фута вряд ли можно осуждать за его мнение сегодня, когда христианство уже не является основой закона, как это было когда-то. Но правила спора (decencies of controversy), рамки приличия должны быть соблюдены.

Преступлением является нецивилизованное поведение или желание оскорбить, а не содержание высказывания.

Разграничение Кольриджа рассматривается учеными как новаторское, предвосхитившее будущее, даже если его содержание считается неудачным[789]. Вполне возможно, что сейчас, в эпоху свободы убеждений, различие между содержанием (matter) и формой (manner) проводится более резко, чем в прошлом, но на практике это решение отнюдь не означает перелома. Независимо от того, имело ли место намеренное унижение достоинства или нет (как в деле Холиока), оно всегда, по крайней мере, предполагалось и становилось руководящим принципом приговора.

Последняя крупная серия судебных процессов о богохульстве в Великобритании в начале XX века была проведена против Джона Уильяма Готта, Томаса Стюарда и ряда других социалистов-вольнодумцев[790]. Некоторые из этих процессов касались устных заявлений, другие – публикаций, таких как радикальный ежемесячник Готта «The Truthseeker» («Искатель истины»), который содержал антирелигиозные и антиклерикальные иллюстрации, аналогичные тем, что публиковались в «Вольнодумце». Несмотря на ухудшающееся здоровье, Готт был приговорен к девяти месяцам каторжных работ и умер в следующем году. Он вошел в историю как последний человек в Великобритании, который был заключен в тюрьму за богохульство[791]. Образцовая суровость действий правосудия в отношении Готта и его соратников, очевидно, была связана с тем, что они – в кругу Социалистической лиги свободомыслия – явно считали себя социалистами и вели крайне агрессивную борьбу с «религией рабов»[792]. Типичной является карикатура, символизирующая «человечество, распятое между двумя ворами»: на ней изображен висящий на кресте человек, у которого отнимают деньги священнослужитель (слева) и увенчанная короной голова (справа)[793]. Власти чутко отреагировали на такую комбинированную атаку против правящего порядка и, соответственно, против религии и церкви как опоры этого порядка.

Общественное мнение в это время было важно как никогда, поэтому многие герои выставляли себя жертвами и мучениками. «Осужден за богохульство!» – также стояло у заголовка «Искателя истины», а Гарри Боултер, приговоренный в 1908 году к одному месяцу тюрьмы за богохульные речи, позже опубликовал отчет под названием «Как я оказался среди воров». В нем он рассказывает, что тюремные власти отказывались выдавать ему светские книги, а тюремный капеллан оскорблял его[794]. В памфлете «Богохульник» о «богохульстве» 1904 года единомышленник Боултера Эрнест Пак процитировал строки, приведенные в начале «Литании об истинной природе богохульства», написанной американским вольнодумцем Робертом Ингерсоллом[795].

Однако более важным, чем самореклама активного, но небольшого меньшинства радикалов, было сочувствие критически настроенной общественности, протестующей против судебных процессов и приговоров за богохульство. Петицию в поддержку Стюарда и Готта подписали многочисленные интеллектуалы и общественные деятели, в том числе Артур Конан Дойл, Г. К. Честертон, Хэвлок Эллис и Джордж Бернард Шоу. Такие газеты, как лондонская «Times» и «Manchester Guardian», начали кампании за свободу слова. И даже епископ Лондона выступал за отмену законов о богохульстве, утверждая, что христианство может выдержать и пережить оскорбления, но перестанет быть христианством, если от его имени будет осуществляться месть[796]. Все эти голоса не возобладали в краткосрочной перспективе, но в дальнейшем они, возможно, помогли создать климат, в котором богохульство больше не считалось уголовным преступлением. Джон Уильям Готт был не только последним богохульником в Англии, наказанным тюремным заключением, но и последним, кто предстал перед судом общественных обвинителей.

В последующие десятилетия вопрос о богохульстве тем не менее неоднократно становился предметом противоречивых общественных и политических дискуссий[797]. Временами казалось, что отмена соответствующих законов неизбежна. С другой стороны, накануне Второй мировой войны христиане-фундаменталисты и антисемитские правые круги предпринимали попытки расширить состав преступления за богохульство, чтобы предотвратить проникновение в ряды вольнодумцев «чужих» и коммунистических сил, которые они считали сущим кошмаром. Сохраняется статус-кво законов, которые не применяются. Возможно, именно поэтому судья лорд Деннинг выразил мнение большинства в 1949 году, когда говорил о том, что преступление богохульства является a dead letter – лишь мертвой буквой закона[798].

Германия I: искусство и политика в империи

Долгое время считалось, что политическая культура Германии XIX века была отмечена «плесенью» Реставрации и репрессий, которая лишь на короткое время стиралась реформами и революциями. Парламентаризм и критически настроенная общественность, вероятно, играли меньшую роль, чем в Великобритании того времени. Возможно, с этим связана сравнительно низкая политизация вопроса о богохульстве. Но даже отсталое авторитарное государство не смогло подавить общественный спор о богохульстве. Борьба шла прежде всего в области искусства и культуры.

До основания империи

Значение богохульства в немецких землях в начале современной эпохи все еще требует дальнейшего изучения. С окончанием существования старой империи в 1806 году правовая ситуация ничуть не прояснилась (см. главу 14). Мы располагаем лишь фрагментарной информацией о применении соответствующих норм. На территории Пруссии в период с 1854 по 1878 год велось чуть менее ста предварительных дел по религиозным преступлениям. При общей численности населения в 17–22 миллиона человек это не так уж много, особенно если учесть, что, помимо случаев богохульства и оскорбления религии, к этой группе преступлений также относились препятствования богослужениям и осквернение могил[799]. Практически невозможно определить, какие именно конкретные преступления скрываются за этими цифрами. Отдельные случаи до 1848 года, попавшие в специальную литературу, по крайней мере показывают, что зачастую речь шла не о впечатляющих делах, а – как и в прежние времена – об обычных повседневных спорах.

Например, в 1832 году перед судом предстал обедневший бывший владелец поместья в Саксонии, живший в одной комнате со своей женой в местной богадельне[800]. Одиннадцатью годами ранее он принял католическую веру. Две соседки через тонкие стены слышали, как он рассказывал жене, что, по словам священника, гостия – это тело Христово, хоть это лишь мучное тесто. Он нуждается в ней не больше, чем в «кислой навозной жиже», которую он прежде пил в качестве вина на лютеранских богослужениях. Обвиняемый не отрицал этих слов, но пытался оправдать их своей католической позицией. Его адвокат утверждал, что это было в худшем случае преувеличенное рвение к католической конфессии. Он также говорил о том, что его клиент обнищал и находится в расстроенных чувствах. Лейпцигский суд присяжных отклонил это оправдание без дальнейших объяснений и приговорил обвиняемого к шести месяцам тюремного заключения за слова, сказанные в собственных четырех стенах. Саксонский король Антон и принц-соправитель Фридрих отказали в помиловании, «хотя сами были католиками, так как с большим уважением относились к религиозным обычаям своих протестантских подданных». Сравнительно суровое наказание, как и вся процедура, все еще дышало духом старого режима.

Несколько лет спустя, в 1835 году, мастер кузнечного дела Хауэр из Вексельбурга также был обвинен в богохульстве в Лейпциге[801]. В своей гостиной, в присутствии нескольких других ремесленников, он якобы сказал, что «Иисус был незаконнорожденным, а Иоанн – переодетой девушкой, с которой Иисус имел отношения». Адвокат прибегнул к тонкой теологической дифференциации: не сам Бог, а только Христос, Дева Мария и апостол Иоанн стали объектом насмешек и пренебрежения, что было предосудительно, но объяснимо с учетом времени – «после того как… национализм одержал победу над вероучением, почерпнутым из символических книг, а самые просвещенные и мудрые учителя религии уже давно перестали признавать троичность Божества…», т. е. после того, как один Бог стал считаться высшим существом, а Спаситель – лишь образцовым человеком, высказывания против него уже не могли рассматриваться как богохульство.

Несмотря на это, суд Лейпцига приговорил обвиняемого к одному году лишения свободы, который апелляционный суд в Дрездене сократил до трех месяцев. Суд пояснил, что руководствовался не столько несомненно аморальным характером деяния, сколько «политической точкой зрения». Государство было заинтересовано в наказании только в том случае, если «антирелигиозная дерзость вызывала общее негодование» и ставила под угрозу уважение к тому, на чем основаны «мир и порядок в государстве». Суд не увидел этой опасности из-за отсутствия огласки, а также из-за добропорядочного образа жизни подсудимого до этого момента – в общем, это было довольно мягкое наказание за довольно грубые высказывания.

Повседневные конфликты, подобные упомянутым выше, вероятно, были причиной значительной части судебных процессов по обвинению в богохульстве на протяжении XIX и начала XX века[802]. С другой стороны, значение обвинений в богохульстве на политической арене до 1871 года при нынешнем состоянии исследований трудно оценить. Обвинение против «кощунственного» культа личности вокруг лидера рабочих Фердинанда Лассаля, убитого на дуэли в 1864 году, имеет довольно причудливые черты. В борьбе фракций во «Всеобщем германском рабочем союзе» после гибели Лассаля некоторые сторонники превозносили покойного в религиозном духе, что вызвало реакцию государства. По воспоминаниям Августа Бебеля, который впоследствии критиковал «эти взгляды, слегка граничившие с идиотизмом», тема «Христос и Лассаль» стояла на повестке дня многочисленных народных собраний. Социал-демократическому политику и лирику Фридриху Вильгельму Фрицше было предъявлено обвинение в Берлине в 1868 году за соответствующую лекцию, «в которой прокурор увидел богохульство». Фрицше был оправдан только потому, что не удалось доказать наличие у него злого умысла[803]. В Хемнице представитель рабочего объединения Бохман был обвинен в богохульстве за распространение «лассальянского символа веры»:

«Я верую в Фердинанда Лассаля,

Мессию девятнадцатого столетия;

В социально-политическое возрождение

Моего народа, томящегося в страданиях,

В неопровержимые догмы рабочего класса,

Данные нам Фердинандом Лассалем,

Который родился от презренного имени,

Жил в самом сердце народа,

Пострадал от буржуазии и реакции,

Погиб от руки убийцы,

Воскрес в груди верных учеников,

Вознесся в духе трудового народа,

Откуда придет судить

Всех врагов его учения!»

Бохман отреагировал на это обвинение в воинственной манере: подобные «испытания» только укрепляют «веру» в Лассаля и делают ее неискоренимой, как это уже произошло в случае с первыми христианами[804].

Искусству и литературе той эпохи также пришлось столкнуться с рядом соответствующим образом обоснованных цензурных мер. В дополнение к обвинению в политической измене и осуждению моральной безнравственности, обвинение в унижении религии было классическим инструментом цензоров[805]. В соответствии с этим прусский министр граф Сайн-Витгенштейн-Гогенштейн в мае 1819 года заявил, что полицейские цензоры должны отказывать в разрешении на печать всех текстов, оскорбляющих правительство, безнравственных, аморальных, непристойных или «вредящих благоговению перед религией»[806]. На основании таких указаний летом 1835 года Берлинская оберцензурколлегия запретила роман «Wally die Zweiflerin» («Валли сомневающаяся»), написанный журналистом Карлом Гуцковом, представителем либерально настроенного движения молодых литераторов. Эту «никчемную» книгу, как утверждается в обосновании, стремились «прославить самым наглым очернением христианства, самыми презренными оскорблениями божественных основателей христианства и вообще самым разнузданным глумлением над любой религиозной верой». Прусский король Фридрих Вильгельм III лично пожаловался великому герцогу Баденскому на «Валли»; в результате оставшийся тираж был конфискован в Мангейме, а против автора и издателя было инициировано судебное разбирательство. Автор был заключен под стражу на шесть недель, а затем приговорен еще к четырем неделям тюремного заключения. Из многих обвинений было оставлено в силе только «пренебрежительное изображение веры христианских религиозных сообществ»[807]. Кстати, цензурные меры коснулись не только литературы, но и театра – на сцене необходимо было по возможности избегать профанации религии. Поэтому даже «Фауст» Гёте часто становился объектом мелочных стараний цензуры. «Дьяволу не место на сцене», – категорично заявила Лейпцигская консистория в 1829 году, и то же самое, конечно, относилось к самому Богу (который появляется в «Прологе на небесах»)[808].

Под знаком параграфа 166 Имперского уголовного кодекса

Возникшая в 1871 году империя, федеративное государство Германия под гегемонией Пруссии, принесла с собой не в последнюю очередь единый Имперский уголовный кодекс (RStGB)[809]. Параграф 166, определяющий преступление богохульства, оставался в силе почти сто лет: «Тот, кто публично хулит Бога оскорбительными высказываниями, вызывает негодование, или тот, кто публично оскорбляет одну из христианских церквей, или другое религиозное сообщество с корпоративными правами на федеральной территории, или его учреждения и обычаи, а также тот, кто совершает оскорбительное хулиганство в церкви… наказывается лишением свободы на срок до трех лет». Согласно статистике, количество фактических расследований на этой основе в империи остается обозримым. До конца XIX века ежегодно рассматривалось от 300 до 500 дел о религиозных преступлениях; примерно к началу нового века это число даже снизилось до менее чем 200 дел, и это при населении около 50 миллионов человек[810]. Однако нельзя недооценивать качественное значение правонарушения, например, для ограничения свободы выражения мнений.

По сей день империя имеет репутацию репрессивного авторитарного государства, и, конечно, не без оснований. Популярность такого воззрения основана не в последнюю очередь на прочно укоренившихся, но меняющихся образах врага: во время Культуркампфа 1870-х годов это были прежде всего верные Риму католики; под знаком законов о социалистах в 1880-х годах основное внимание уделялось борьбе с якобы подрывной социал-демократией. Обвинения в адрес этих врагов государства были знакомы: подрывная деятельность, безнравственность и очернение религии. Параграф 166 RStGB мог использоваться как орудие в борьбе против предполагаемого подрыва политического, социального и морального порядка[811]. Другим инструментом был закон Хайнце от 1892 года, печально известный как дубина против «развратной писанины», который позже использовался для борьбы с социально-критическими авторами, такими как Франк Ведекинд. Обвинения были комбинированными. Стихотворение «Venus Consolatrix» («Венера Утешительница») поэта-импрессиониста Рихарда Демеля было запрещено цензурой в 1897 году как непристойное и богохульное[812]. А в 1891 году суд признал редактора газеты виновным в богохульстве и безнравственности за публикацию «Песни ткачей» Генриха Гейне. Три проклятия в адрес высших властей, которые силезские ткачи вплели в свой саван для Германии, как описано в стихотворении Гейне 1845 года, должны были рассматриваться «как хула на Бога, короля и отечество»[813]. Однако в отношении Германии верно и то, что обвинение в богохульстве не всегда выполняло функцию острого меча против нежелательных мыслей и действий. В определенной степени империя действительно функционировала как конституционное государство, суды которого далеко не всегда выносили приговоры в пользу политически влиятельных лиц или людей с недостаточно высокими моральными устоями. Более того, в последние десятилетия XIX века все больше развивалась современная общественная сфера с разносторонней прессой, в которой случаи предполагаемого богохульства обсуждались критически и неоднозначно.

Есть некоторые свидетельства того, что в годы сильной конфессиональной напряженности, последовавшие за эйфорией основания империи, религиозные преступления все чаще рассматривались в судах[814]. Неудивительно, что во время Культуркампфа в 1870-х годах межконфессиональные конфликты также рассматривались на судебном уровне. Более интересным представляется тот факт, что обвинения в богохульстве вновь участились после 1890 года, т. е. спустя несколько лет после окончания Культуркампфа.

В соответствии со стратегией умиротворения общества правовые институты Баварии и Пруссии теперь были готовы преследовать антикатолические высказывания и писания, чтобы подчеркнуть их значение для политического и морального порядка. Антипротестантские высказывания преследовались гораздо реже, не говоря уже о ругательствах в адрес иудейского вероисповедания, которые в принципе также попадали под защиту параграфа 166[815].

Только после 1896 года ситуация начала несколько меняться благодаря решительному вмешательству еврейских организаций. Теперь обвинения в ритуальном убийстве могли быть истолкованы и как нападки на иудейскую религию. Если это действительно происходило, то вызывало общественный резонанс. Например, в 1903 году Католическая церковь подвергла резкой критике прокурора Баварии, который по жалобе мюнхенского раввина конфисковал открытку с репродукцией ксилографии XVII века, изображающей предполагаемое ритуальное убийство Симона Тридентского. С другой стороны, цензоры запретили филосемитские материалы об исторических гонениях на евреев, аргументируя это тем, что изображение религиозной ненависти может задеть чувства христианских зрителей.

Подобные опасения по поводу оскорбления чувств также повлияли на цензуру сценических произведений, в которых затрагивался библейский материал. В 1897 году это коснулось Германа Зудермана, одного из самых популярных драматургов того времени, который инсценировал библейскую историю Иоанна Крестителя[816]. Паулю Хейзе, впоследствии получившему Нобелевскую премию, пришлось еще труднее с его драмой «Мария из Магдалы», которая была запрещена берлинской цензурой в 1902 году. В центре пьесы – Мария Магдалина, обожаемая Иудой Искариотом, а также римлянином Флавием, который, в свою очередь, в восторженном обожании предан Мессии. Начальник полиции Берлина обосновал свой запрет на показ спектакля тем, что он «может оскорбить религиозные чувства христианского населения, поставив распятие Христа в зависимость от решения блудной женщины»[817]. Последующий юридический спор был сосредоточен на вопросе о том, в какой степени спектакль может оскорбить чувства зрителей. Первая инстанция не только отрицала это, но и превозносила пьесу Хейзе как прославление истории страстей. После апелляции Высший административный суд постановил, что история страстей Христовых в пьесе не только обросла самовольно вымышленными поэтическими дополнениями, но и «даже была тесно связана с самыми низкими и предосудительными человеческими инстинктами». По этой причине пьеса должна была рассматриваться «как нападение на христианскую религию»[818].

Дело Хейзе укрепило Федерацию Гёте, основанную в 1900 году художниками и интеллектуалами, в ее борьбе с театральной цензурой. Довольно тяжеловесная пьеса Хейзе от громкого запрета также только выиграла. Сразу же после «странного» решения издатель Котта выразил надежду, что оно будет способствовать «оживлению продаж книжного издания»[819]. Продажи произведения действительно возросли, а театрализованные чтения распространились далеко за пределы Пруссии. Всего несколько месяцев спустя писатель Генрих Харт высмеял затупившиеся когти бессильной цензуры, которая – в отличие от святой инквизиции прежних времен – могла только жужжать, но не кусаться[820].

Дело Паниццы

В октябре 1894 года в Цюрихе вышла книга, ставшая центром крупнейшего литературного скандала 1890-х годов: «Das Liebeskonzil» («Собор любви») врача и писателя Оскара Паниццы[821]. В Германии это едва опубликованное произведение было немедленно конфисковано прокурором Мюнхена после положительного отзыва о нем в социал-демократической газете. На тот момент не было продано почти ни одного экземпляра, так что прокуратура Мюнхена с трудом нашла человека, чьи религиозные чувства были оскорблены чтением Паниццы. По этой причине государственный прокурор, барон фон Сартор, направил в Лейпциг просьбу о помощи: они просили «немедленно выделить полицейского, которого можно допросить в качестве свидетеля по вышеуказанному делу». Затем полицейский по имени Мюллер сообщил из Саксонии «с самым скромным замечанием, что он обиделся на публикацию Паниццы». Мюллер подписал письмо «i. A.», т. е. «im Auftrag» – «по приказу», что, должно быть, было близко к истине[822]. Таким образом, крупнейший в империи процесс по делу о богохульстве мог идти своим чередом. В обвинительном заключении Паницце вменялось в вину то, что он более чем в 90 случаях хулил Бога, тем самым задевая религиозные чувства своих единоверцев.

«Собор любви» был, безусловно, сильным материалом – уже в 1965 году консервативный председатель мюнхенского всеобщего студенческого комитета Курт Фальтлхаузер пресек театрализованное чтение пьесы в стенах университета. В ответ на это постановка была перенесена в район Швабинга[823]. Местами действия драмы являются рай и ад. На сцену выводится не только дьявол, но и дряхлый, бессильный Бог на шатком троне, слабый Иисус и развязная Мария – последняя предстает как «суетная и бесстыдная девка, состоящая в близких отношениях с Люцифером», как заявил возмущенный прокурор в 1895 году[824]. В пьесе идет речь об изобретении эпидемии сифилиса в 1495 году. Удрученный развратом папы Борджиа Александра VI, Бог договаривается с дьяволом об изобретении страшного наказания за сексуальную распущенность, сохранив при этом возможность искупления для человека, – рождается сифилис. Паницца, находившийся под влиянием пиетизма, уже ранее обращался к католической церкви в своих литературных произведениях, например в сатире «Die unbefleckte Empfängniß der Päpste» («Непорочное зачатие пап», 1893 г.), которая была замаскирована под перевод с испанского. Уже в то время Карл Краус назвал автора одним из «самых авантюрных бойцовых петухов» в немецкой литературе[825]. «Собор любви» стоит в традициях многих старых произведений, в которых в качестве действующих лиц фигурировали небожители, – прежде всего, «Фауста» Гёте. Сочинение Паниццы по-прежнему остается яростной провокацией для исповедующих христиан, особенно католиков. По крайней мере, Теодор Фонтане оценил ее как «довольно значительную книгу», а Томас Манн защищал осуждение Паниццы «с художественной точки зрения» и отзывался о книге – вероятно, не читая ее – как о преступлении против хорошего вкуса[826].

В суде присяжных в Мюнхене автор, вероятно, с самого начала находился в проигрышной позиции. С одной стороны, «бойцовый петух» отказался идти на тактические уступки, открыто признавшись в своем атеизме и твердом намерении распространять книгу в империи. Он отрицал намерение богохульствовать. Его тонкие замечания по истории литературы не нашли отклика у присяжных, все они были набраны из простого народа[827]. Общественное мнение, мобилизованное консервативной стороной, также было против него. Сообщения прессы в Мюнхене и других городах рисовали образ человека, для которого не было ничего святого и который своей книгой хотел «высмеять религиозность простых людей»[828]. Прокурор фон Сартор превратил процесс в обвинительный акт не только против Паниццы, но и против художественной богемы Швабинга в целом. «Я не прошу вас, – сказал прокурор в заключительном слове к присяжным, – я требую от вас, чтобы вы быстрым вердиктом показали господам современникам, что у нас в Германии все еще есть законы, запрещающие так относиться к Богу, религии и священным чувствам…»[829] В результате был вынесен самый суровый приговор писателю в империи – один год одиночного заключения, который Паницце пришлось отбывать в Амберге. Радикально настроенный после тюремного заключения, но с расшатанной психикой, он впоследствии эмигрировал в Швейцарию, оттуда был выслан во Францию в 1898 году и наконец – совершенно обнищавший и одинокий – был окончательно признан недееспособным по решению своей семьи в 1904 году. Последние 16 лет своей жизни Паницца провел в психиатрической лечебнице.

Суровый приговор был объявлен во время жарких дебатов об искусстве и свободе самовыражения. Законопроект, внесенный в Рейхстаг в декабре 1884 года, обсуждался в политической среде. Этот «законопроект о подрывной деятельности» исходил от правительства Берлина, которое опасалось роста насилия со стороны анархистов[830]. Католическая партия Центра пыталась использовать законопроект для расширения действия параграфа 166. Представители этой партии выступали за защиту всей моральной основы государства и общества, которая для них включала не только монархию, но и брак, семью, собственность и религию. Согласно этой точке зрения анархизм и революция были лишь симптомами более глубокого морального кризиса «секуляризма» в целом. Дебаты в Рейхстаге более чем ясно показывают, что религиозные ультраконсерваторы также хотели криминализировать нападки ученых на религиозные догмы. Даже множество сносок не должно было в будущем защитить профессора от осуждения за публичные нападки на христианство или за неверие.

Если во Франции последний этап на пути к отделению церкви от государства начался с грубых антиклерикальных выпадов, то Германия в это же время, казалось, возвращалась к старому режиму. Либеральная, особенно протестантская, общественность была встревожена; публицисты предупреждали о «клерикализации» параграфа 166, о жестоких преследованиях в стиле инквизиции или о новой Контрреформации. Как раз в разгар дебатов приговор, вынесенный Паницце, послужил назидательным примером. Молодой Теодор Лессинг, писавший в защиту автора, предвидел наступление полицейского государства. Инициаторы законопроекта о подрывной деятельности, а именно рейхсканцлер Гогенлоэ, также почувствовали, что их первоначальный замысел был извращен. Таким образом, расширенный законопроект о подрывной деятельности столкнулся с широким фронтом противников и был провален 11 мая 1895 года во втором чтении в pейхстаге – менее чем через две недели после вынесения мюнхенского приговора Паницце.

Другие дела того времени также показывают, насколько рискованным, чреватым непредсказуемыми результатами для всех участников было юридическое и публицистическое манипулирование обвинениями в богохульстве. Это видно, в частности, на примере так называемого процесса над Толстым в Лейпциге в 1902 году, который особенно взволновал культурную протестантскую общественность[831]. Дело было возбуждено католиком – советником юстиции из Оберланштайна против немецких издателей брошюры, которую литератор Лев Толстой написал против догм Русской православной церкви на своей родине. Суд не счел брошюру оскорблением христианской церкви, засвидетельствовал высокую моральную серьезность писателя и оправдал подсудимых. Лидеры общественного мнения культурно-протестантского лагеря приветствовали решение суда и высказались за сдержанное применение статьи о богохульстве. Параграф 166 может даже представлять объективную опасность для церкви. Церковь должна бороться со своими противниками прежде всего духовным оружием и не должна создавать впечатление, что она злоупотребляет государственной судебной системой, превращая ее в палача против скептиков. Католикам же, из рядов которых исходила жалоба, оставалась только насмешка: «Средние века прошли безвозвратно, их нельзя возродить»[832].

В 1904 году к баварскому писателю Людвигу Тома в защите от обвинений в богохульстве в связи с его статьями в сатирическом журнале «Симплициссимус» удача была не столь благосклонна. В «Постной проповеди» он сравнил политическую власть партии Центра с «дореформационным господством попов». Первоначально номер журнала был конфискован, но обвинительное заключение, основанное на параграфе 166, вскоре было отменено в суде, и цензурное постановление отозвано. Немного позже ситуация изменилась, когда в одной статье в резких выражениях была осуждена лживость представителей протестантского духовенства, рекламировавших ассоциации нравственности. Тома обвинил их в том, что они забрасывают публику своим «библейским навозом», и это было еще далеко не самым сильным ругательством в тексте. Тем не менее именно это высказывание послужило поводом для жалобы на поэта со стороны Евангелической земельной церкви Пруссии. Автор защищался, говоря, что он ни в коем случае не имел в виду содержание Библии; скорее он имел в виду то, что вычитали из нее «апостолы нравственности». Но это не помогло, и он был приговорен к шести неделям тюрьмы в Штадельхайме[833].

В целом в истории империи эпохи правления Вильгельма II в зеркале судебных процессов по параграфу 166 можно наблюдать сменяющие друг друга циклы либерализма и репрессий. По большому счету многое говорит в пользу правильности ретроспективного суждения Виктора Клемперера о «старом режиме» при Вильгельме II: при последних Гогенцоллернах царила «абсолютистская и моральная строгость», «время от времени проводились судебные процессы ввиду оскорбления величия, богохульства или нарушения морали», однако настоящими гегемонами общественного мнения были «Симплициссимус» и другие печатные издания, а также театры, которые непременно выступали с резкой критикой происходящего. Цензура также осуществлялась настолько либерально, «что очень немногие случаи замалчивания должны рассматриваться как исключения»[834]. В частности, в отношении богохульства следует отметить, что каждое обвинение в нем становилось в средствах массовой информации предметом критики и споров. Таким образом, смысл слова «богохульство» становился все более проблематичным и в Германии, оно все больше превращалось в предлог для политических репрессий и сомнительного морализма.

Германия II: святые чувства в Веймаре

Веймарская конституция 1919 года установила свободу слова, прямо отменила цензуру (§ 118) и провозгласила свободу искусства и науки (§ 142). Таким образом, первая германская республика формально установила либеральный правовой и конституционный порядок.

Однако с самого начала ему угрожала нелиберальная позиция большинства судей, которые, как и другие представители господствующей элиты, отвергали новые порядки. Результатом стало «разложение формально неповрежденного правового порядка политическими установками судей».

Сопротивление этой тенденции со стороны меньшинства юристов, объединенных в Республиканскую судебную ассоциацию, часто оказывалось тщетным[835]. В арсенале врагов республики все еще действующий параграф 166 о богохульстве был полезным орудием, наряду с «моральными параграфами», такими как положения против блуда (§ 184) или против гомосексуализма (§ 175), а также запрет на аборты (§ 218). С их помощью судебная власть стремилась регулировать жизнь граждан и, в частности, дисциплинировать среду художников, основываясь на «здоровом народном духе». Как и ранее в империи, такие обвинения могли комбинироваться. Например, в 1925 году писатель-коммунист Иоганнес Р. Бехер был обвинен не только в богохульстве, но и в антигосударственной деятельности и государственной измене[836]. В 1930 году Йозеф Йос, депутат-центрист, причислял призывы к отмене параграфа 166 – наряду с отделением церкви от государства, кремацией, облегчением выхода из церкви и реформой закона о разводе – к требованиям «культурного большевизма», целью которого является «разрушение и распад глубоко нравственной традиции в браке и семье, государстве и церкви»[837].

Насколько «политическим» было судопроизводство в отношении богохульства в Веймарской республике на самом деле, трудно судить на основе абстрактной статистики. В начале 1920-х годов число обвинений составляло около 200 в год, к 1925 году оно выросло до 450, а затем снова снизилось. В 1927/1928 годах религиозные преступления составили в общей сложности 0,06 и 0,04 % уголовной статистики[838]. Утверждение в коммунистической брошюре 1930 года о том, что обвиняемые были «на 95 % организованными пролетарскими вольнодумцами»[839], может быть идеологически преувеличенным и поэтому спорным. Однако многочисленные примеры из повседневной жизни, приведенные там, показательны. Соответствующая жалоба могла поступить даже на редактора газеты, поместившего фотографию процессии с подзаголовком «Деревянная фигура должна уметь больше, чем все врачи». Писателям, которые называли церковь «отупляющим институтом» и призывали людей покинуть ее, грозили штрафы или небольшие тюремные сроки. Назвать Иисуса Христа «государственным преступником» стоило одного месяца тюремного заключения. Епископальный ординариат (а не пострадавшее духовное лицо) подал иск против редактора «Arbeiterzeitung» Мангейма, который назвал клеветой утверждение приходского настоятеля о том, что Ленин был евреем. Суд счел, что утверждение настоятеля вряд ли можно доказать, но тем не менее, поскольку оно было сделано с пасторскими намерениями и поэтому защищено законом, приговорил редактора к штрафу. Инвалид, который агитировал против «военных попов» и укорял духовенство за то, что оно «само хулит Бога», также был обвинен на основании параграфа 166. Согласно обвинительному заключению, этот инвалид «умалял честь и святость Бога». Огульное оскорбление духовенства было недопустимым обобщением, оскорбляющим религиозные чувства. Решающим фактором было то, «какой эффект произвел образ на убежденных приверженцев церкви». Поэтому неудивительно, что в Баварии мероприятия для свободомыслящих были запрещены со ссылкой на законодательство о защите религии.

Процессы против литераторов и художников привлекали больше внимания. Начало им положил скандал вокруг драмы «Die schlimme Botschaft» («Неблагая весть») Карла Эйнштейна в 1920-х годах[840]. Было легко понять, что осуществленное им переложение страстей Христовых направлено на критику современного буржуазного общества. Сначала на это произведение почти не обратили внимания, но после кампании в консервативной прессе против поэта и его издателя Эрнста Ровольта были выдвинуты обвинения в богохульстве. Два истца, владелец фабрики в Ройтлингене и суперинтендент Нордхаузена, объединились благодаря сообщению в газете «Kreuzzeitung». Несмотря на заступничество многих видных экспертов, включая Томаса Манна и теолога Пауля Тиллиха, которые настаивали на литературных качествах произведения, Берлинский земельный суд приговорил двух обвиняемых к крупным штрафам: даже если это серьезное произведение искусства, его содержание могло нарушить параграф 166. Судебный спор по поводу комедии Вальтера Газенклевера «Ehen werden im Himmel geschlossen» («Браки заключаются на небесах») в 1928 году закончился более благоприятно для автора. Он изобразил в ней Бога, изможденного старостью, который хочет последовать примеру кайзера Вильгельма и отречься от престола. В Берлине, Франкфурте и Веймаре эта пьеса привела к беспорядкам и обвинениям в богохульстве, которые, однако, были отклонены судами. В журнале «Weltbühne» драматург иронично поблагодарил Творца за милость позднего рождения, избавившую его от позорного допроса инквизиции, который, несомненно, должен был состояться в прежние времена за «очеловечивание» божественной личности[841].

Христос в противогазе

Однако крупнейший публичный скандал в связи с богохульством в Веймарской республике был еще впереди. Процесс по делу о «богохульстве» против художника Георга Гросса и его издателя Виланда Херцфельде, длившийся с 1928 по 1931 год, можно считать «самым зрелищным процессом против художника в современную эпоху на сегодняшний день»[842]. Гросс, политически активный художник-авангардист, уже сталкивался с судебными разбирательствами за оскорбление рейхсвера и распространение непристойных надписей. Предметом новых обвинений стали несколько листов из графического альбома под названием «Hintergrund» («Фон»), который был опубликован в принадлежащем Херцфельде издательстве Malik-Verlag. Первоначально Гросс создал рисунки для декораций к драматической постановке романа Ярослава Гашека о Швейке в театре Эрвина Пискатора. Все печатные копии трех работ из этого альбома были конфискованы в апреле 1928 года по требованию старшего прокурора окружного суда Шарлоттенбурга, который месяц спустя выдвинул обвинение на основании параграфа 166 Уголовного кодекса Германии.

Суд сосредоточился на одной из трех инкриминируемых работ, которую обычно называли «Христос в противогазе». На рисунке изображен распятый Христос со своими обычными атрибутами (раны, набедренная повязка, нимб, надпись INRI), но в армейских сапогах и противогазе и «вооруженный» маленьким крестом в левой руке. На рисунке была надпись: «Заткнись и продолжай служить»[843]. В декабре 1928 года окружной суд Берлина-Шарлоттенбурга приговорил каждого из двух обвиняемых к штрафу в 2000 марок за этот рисунок. Кроме того, все печатные копии должны были быть уничтожены. Рассмотрение апелляции во Второй большой уголовной коллегии земельного суда Берлин-Моабит под председательством судьи Юлиуса Зигерта, который вообще-то считался очень консервативным, неожиданно закончилось в апреле 1929 года оправдательным приговором, на который прокурор подал апелляцию – с успехом, поскольку Вторая уголовная коллегия имперского суда в Лейпциге отменила оправдательный приговор и вернула дело в суд низшей инстанции. После длительной задержки дело было вновь рассмотрено уголовной коллегией судьи Зигерта, который ранее безуспешно заявлял о своей предвзятости. На этот раз суд затянулся на два дня из-за большого количества приглашенных экспертов – в прессе с насмешкой и уважением говорили о «Моабитском соборе»[844]. В итоге снова был вынесен оправдательный приговор. Однако последнее слово было за имперским судом в Лейпциге во время второго слушания апелляции. Хотя формально он поддержал оправдательный приговор, но ограничил его, приказав конфисковать все имеющиеся экземпляры «Христа в противогазе» и уничтожить печатные копии (что в конечном итоге не было сделано)[845].

Скупые данные о юридических событиях не создают достаточного впечатления об интенсивности политической полемики в обществе, об огромном резонансе с сотнями статей не только в немецкой, но и в международной прессе и о заявлениях ассоциаций и отдельных лиц. Только в апреле 1929 года, после первого оправдательного приговора, представители разных партий шесть дней выступали по этому вопросу в прусском парламенте. И последнее, но не менее важное обстоятельство: длительность судебного процесса также то и дело возбуждала журналистские дебаты. В целом процесс по делу о богохульстве против Гросса и Херцфельде приобрел значение образца для политической культуры поздней Веймарской республики. Конечно, существует множество свидетельств, подтверждающих репрессивную практику судебной системы и подстрекательские тенденции в общественной сфере в Веймарской республике. В целом, однако, если принять во внимание широкий спектр мнений и не в последнюю очередь фактические оправдательные приговоры, вырисовывается гораздо более неоднозначная картина. Мориц Гольдштейн в газете «Vossische Zeitung» в декабре 1930 года увидел в этом событии знак того, что в эпоху брожения мужественные люди подготовили лучшее будущее[846], – взгляд, к сожалению, слишком оптимистичный, если учитывать дальнейшую историю.

Один из вопросов, обсуждавшихся в ходе судебного процесса, заключался в том, могут ли вообще художественные изображения подпадать под категорию богохульных преступлений. В первом оправдательном приговоре это отрицалось; в феврале 1930 года имперский суд признал это юридическое заключение ошибочным. «Высказывания», на которые направлено законодательство, могут быть выражены в устной и письменной форме, а также в виде изображений, постановил он. Именно через «оскорбительное изобразительное представление [может быть нанесен ущерб] чести и святости Бога, именно изображение [может] оказаться особенно оскорбительным благодаря своей непосредственной наглядности»[847].

Однако более актуальной с точки зрения того времени была дискуссия о намерениях художника и о возможных последствиях его произведений. Гросс несколько раз давал показания в суде о своих мотивах и целях. Его Христа следовало понимать как «заявление против представителей церкви, призывающих к войне»: «Я должен решительно отвергнуть идею о том, что я насмехаюсь над Христом, когда изображаю его в противогазе. Я просто показываю ужасную жестокость эпохи, способной на такие дела». По мнению Гросса, старые мастера изображали страдания Христа гораздо сильнее и поэтому все они должны были быть осуждены за богохульство[848]. Гросс также объяснил, что слова под картиной были обращены к Христу, который, если бы во время войны снова сошел на землю в качестве проповедника Евангелия, был бы встречен лишь жестоким криком «Заткнись и продолжай служить!». Поэтому он хотел нанести удар только по недостаткам и по отдельным представителям христианской веры, а не по религии в целом.

В своем первом решении земельной суд Берлина-Шарлоттенбурга выразил сомнение в благородных мотивах художника. После столь же подробного, сколь и сомнительного анализа рисунка суд пришел к выводу, что графика скорее создает у зрителя впечатление, будто именно Христос обращается к человечеству со словами, написанными под рисунком. Таким образом, суд расшифровал основной смысл всей работы (а также всего альбома «Фон») как «заявление о банкротстве христианства», вызванное войной, – тем самым судьи усмотрели здесь состав преступления согласно параграфу 166. Суд напрямую отказался от любых дальнейших рассуждений о природе и возможных границах сатиры[849]. Большинство экспертов, дававших показания в суде, смотрели на вещи иначе. Например, имперский уполномоченный по культуре Эдвин Редслоб подчеркнул, что не видит в изображении «никакого кощунства, а скорее потрясение, вызванное этическими мотивами», актуализацию христианства, «повторное переживание жертвенной смерти Христа». Еще более резко высказались евангелический пастор Август Блейлер, считавший бунт против войны, даже использующий оскорбительные средства, грехом, который может быть оправдан, левый католический публицист Вальтер Диркс, резко осудивший «милитаристских еретиков», и Ганс Альбрехт как представитель квакерской общины[850].

В ходе различных судебных разбирательств все больше выкристаллизовывались два совершенно разных критерия оценки. В судах под председательством Юлиуса Зигерта руководящими принципами были этические намерения обвиняемого и сложность его изобразительной программы. Конечно, существовала вероятность недопонимания, но она не могла быть основанием для обвинительного приговора. Доводы обвинения были совершенно иными, поскольку они считали решающим «усредненное восприятие всего общества». Имперский суд также считал мерилом «простое чувство обычного религиозно настроенного человека»[851].

Правые политики не сомневались в том, что чувствуют эти «обычные люди». В ходе дебатов в ландтаге ультраконсервативные депутаты, такие как фон Рор (Немецкая народная партия), расценили оправдательный приговор как «безграничное попрание всех христианских чувств в Германии» и быстро перебросили мостик к государственной измене. Подобным образом национально-консервативный депутат Понфик охарактеризовал приговор как «признак больного времени» и предупредил о революционном перевороте[852]. Важно отметить, что чувства простых людей не рассматривались как забота одной (хотя и большой) группы, а были объединены с предполагаемыми функциональными потребностями государства. В то же время – и, в принципе, совершенно правильно – критике Гросса приписывалось политическое измерение. Так, вроцлавский профессор теологии Фридрих Вагнер в качестве свидетеля-эксперта заявил, ссылаясь на оскорбленные чувства христиан (видимо, всех), что Иисус здесь «объективно высмеян и низведен до средства антивоенной пропаганды». В том же плане евангелический пастор и впоследствии профессор Гельмут Шрайнер назвал альбом анархической поделкой, высмеивающей все авторитеты и порядок и тем самым наносящей ущерб национальному сообществу. Некоторые судьи придерживались аналогичной точки зрения. Так, защитник Гросса вспоминал впоследствии, что судья земельного суда Тёльке понимал войну как своего рода крещение огнем – с такой точки зрения ее критика должна была представляться действительно кощунственной[853].

Война как богохульство

С другой стороны, журналистские дебаты способствовали рассмотрению концепции и сущности богохульства в исторической ретроспективе, пониманию его относительности и, таким образом, принципиальной постановке его под сомнение. Теодор Бонер, член парламента от Демократической партии Германии и председатель Союза немецких писателей (Schutzverband Deutscher Schriftsteller), вспоминал, что простые люди обращались к святому не только с благоговением и почтением, но и «с доверительной шуткой». Это свидетельствует о живости религиозного чувства – возможно, он читал «Осень Средневековья» Йохана Хейзинги, в которой можно найти похожие мысли. В рисунке Гросса видны черты своеобразной сатиры, «какой она была у всего немецкого народа в эпоху Реформации»[854]. Протестантский теолог и педагог Вальтер Нитхак-Штан писал аналогичным образом в газете «Berliner Tageblatt» от 14 ноября 1928 года: «Разве не все великие пророки, реформаторы, короче говоря новаторы в религии, были обвинены в богохульстве, подвергнуты запрету, распяты и сожжены?»[855] В августе 1930 года газета «Berliner Tageblatt» также вспомнила швейцарского пастора Боллигера, который во время войны 1915 года – со ссылкой на долг любви! – призывал христиан к оружию. Тем самым он создал образ Иисуса у пулемета – разве это не хуже, чем Христос в противогазе?[856]

Другие голоса приводили более веские с субъективной точки зрения аргументы, чтобы прояснить проблематичный характер обвинения в богохульстве. В журналистской статье, направленной против «свежего, жизнерадостного христианства военного времени», Уолтер Диркс лаконично заявил, что богохульство присутствует там, где христианство поставлено на службу государству и нации[857].

Полный отказ от обвинения в богохульстве был наиболее впечатляюще осуществлен квакером Альбрехтом в качестве свидетеля-эксперта в суде: «Мое религиозное чувство глубоко уязвлено войной. Как оно защищено? Сама война для меня – кощунство».

Его анализ изображения почти превращается в антимилитаристскую проповедь в зале суда. В идее картины нет и следа кощунства. Напротив, она говорит как раз об обратном: грозное обвинение из уст Бога в адрес кощунственных действий человека[858]. Самая острая живописная сатира на ситуацию была опубликована в декабре 1928 года Рудольфом Шлихтером, художником и соратником Гросса. В своей карикатуре он заставил высокочтимого Бога Отца самого явиться в суд, где, согласно надписи, строгий судья сказал ему: «Если свидетель утверждает, что не чувствует себя оскорбленным, то у него заметно отсутствие религиозного чувства, а значит, его показания становятся совершенно бесполезными!»[859]

С другой стороны, правые консерваторы жаловались, что религиозные чувства могут быть оскорблены совершенно безнаказанно, а антиреспубликанские усилия строго преследуются. Ультраконсервативная газета «Kreuzzeitung» жаловалась на мнимую политкорректность: политические взгляды инакомыслящих должно принимать во внимание, если только они «прикрыты черно-красно-золотым флагом». Здесь, как и в других дебатах, параграф 166 о богохульстве связывали с Законом о защите республики, который требовал наказания не только за антиреспубликанские объединения и акты насилия, но и за прославление насилия и словесное унижение. То, что справедливо для защиты государства, – таков был явный или неявный вывод, – должно быть применимо и к религии. Возмущенная либеральная газета «Vossische Zeitung» отвергла такое сравнение между жестокой «безнравственностью политической борьбы» и высоким искусством Георга Гросса[860].

Самый четкий комментарий к рассматриваемому вопросу создал философ и писатель Людвиг Маркузе для газеты «Weltbühne» под заголовком «Achtung, heilige Gefühle» («Осторожно, священные чувства!»)[861]. Он не оставлял сомнений в своих симпатиях к Гроссу и его творчеству, но проблема, по его мнению, была более фундаментальной: даже самые лучшие намерения художника не в состоянии искоренить тот факт, что люди могут оказаться уязвленными в своих самых сокровенных чувствах. В связи с этим возникает вопрос: «Имеет ли гражданин вообще право обижаться? Может ли вообще существовать такая вещь, как государственная (sic!) защита каких-либо чувств? И… какие идеи и чувства должны быть защищены, а какие нет?» Конечно, желательна далеко идущая толерантность, терпимость к другим точкам зрения. Но именно те люди и группы, которые вечно бегают с плакатом «Осторожно, священные чувства!», могут при этом иметь только очень нецивилизованное отношение к священным чувствам своих соседей. Разве война не ранит чувства пацифистов, разве не ранит атеистов «в их нечестивых безбожных святых чувствах», когда против них призывают Бога? И если Церковь чувствовала себя оскорбленной Христом в противогазе, то разве Гросс также не имел права обидеться на производство отравляющего газа? «Привилегии в обидах должны наконец прекратиться!»

Каждый человек ежедневно страдает от травм, вызванных действиями и даже просто существованием других людей. «Не ранить других – это, к сожалению, невозможно. Не быть раненным другими – это, к сожалению, невозможно. Но по крайней мере возможно не обижаться. Толерантность может означать только одно: дисциплинированность в реагировании на рану». Поэтому, по мнению Маркузе, неправильно позволять одним группам ограничивать самовыражение других групп, накладывая табу на свои (и только свои!) самые сокровенные чувства, «из-за тех чувств особого рода, за которыми стоит сила». «Толерантность означает: не осквернять свои священные чувства покровительственным отношением к ближнему. В конце концов, очень сомнительна святость тех чувств, которые выражаются не столько в блаженной вере, сколько в ненависти к проявлениям неверия».

Не только эти почти пророческие слова, которые читаются практически как комментарий к нынешней ситуации, показывают значение веймарского суда над богохульниками как образца. Здесь противоборствующие лагеря столкнулись так яростно, как никогда ранее: с одной стороны, религиозные консерваторы, видевшие в религии основу государственного строя и поэтому мобилизовавшие весь арсенал известных аргументов для защиты ее достоинства; с другой стороны, приверженцы республиканских взглядов, не только подчеркивавшие честные мотивы карикатуриста, но и наступательно отстаивавшие право на художественную критику общества, которая могла бы использовать в том числе сатирические средства. Дебаты показали относительность того, что может быть «богохульством». Таким образом, благочестивым христианам кощунственными казались именно узаконенные религией атаки ядовитыми газами, а не изображение Христа в противогазе.

Впервые была поставлена под сомнение современная, постпросвещенческая концепция богохульства в широком смысле и были подняты фундаментальные вопросы – например, о «священных чувствах», – которые волнуют нас сегодня больше, чем когда-либо. Оглядываясь назад, не менее удивительно, что здесь впервые (и ни в коем случае не как само собой разумеющееся!) изображение, а не текст, стало предметом спора. В этом отношении рассматриваемый случай представляется своего рода национальным предвестником конфликта вокруг карикатур на Мухаммеда три четверти века спустя – конфликта, в котором вопрос изображений снова выйдет на первый план, хотя и в совершенно ином, международном и межкультурном контексте.

До 1989 года: арьергард против духа времени?

1968 год обозначает огромный социокультурный переворот второй половины ХХ века: этот год сыграл ключевую роль для молодежной культуры, которая выступила под знаменем радикального протеста в сфере политики и установила новые стандарты в сфере культуры – альтернативные стили одежды, музыки и поведения. В ретроспективе цезуру «шестьдесят восьмого» можно распознать как свидетельство более долгосрочного и глубокого процесса трансформации западных обществ, который сопровождался экономическим процветанием, ростом потребления и социальным прогрессом. В ходе этого процесса старые моральные устои начали колебаться, сексуальная мораль ослабла, а религия, подвергаясь давлению, все в большей мере была вынуждена оправдываться; началась длительная дехристианизация. Церковные структуры, предлагаемые религией способы понимания реальности и христианские моральные концепции подвергались более радикальной критике, чем когда-либо прежде. Во многих местах религиозные группы и церкви пытались организовать оборонительную борьбу против этих тенденций, осуждая большие и малые богохульства. Предположительно эти группы даже не были уверены в том, что такой отпор будет успешным. Скорее ожидалось, что проблема богохульства рано или поздно будет решена.

Правовые положения

Юридическая ситуация в отношении богохульства в то время была столь же противоречивой, как и раньше. В некоторых странах не существовало никаких религиозных законов, особенно во Франции с ее светской традицией. В США[862] на уровне отдельных штатов, например в Массачусетсе, существовали законы против богохульства, корни которых уходят в колониальные времена. Профанирующие клятвы и проклятия в повседневной жизни могли наказываться незначительными штрафами. Однако Первая поправка, с ее запретом на ограничение свободы слова, печати или собраний, создавала высокий заслон против судебных процессов по обвинению в богохульстве. Со стороны христианских активистов обвинения в безнравственности и моральном разложении, соответственно, были сосредоточены на якобы непристойных или порнографических изображениях, причем критерии в этих случаях оставались такими же размытыми, как и критерии богохульства в других странах[863].

В других западных государствах старые религиозные законы продолжали существовать, иногда реформировались, иногда даже вводились заново – никакой общей тенденции не прослеживается. В либеральных Нидерландах, например, долгое время после принятия Уголовного кодекса в 1810 году не существовало уголовного положения против богохульства[864]. Это изменилось после введения в 1932 году статьи 147 Уголовного кодекса, согласно которой любой, кто «публично, устно, письменно или изобразительно оскорбляет религиозные чувства богохульством», подлежал судебному преследованию. Предпосылкой к этому послужила ожесточенная агитация атеистических и коммунистических групп против христианской религии. Была акция атеистических плакатов («Бог – зло!»), а также кампания коммунистов за отмену празднования Рождества. Кульминацией этого стала карикатура, на которой двое рабочих замахиваются топором на крест Спасителя. Министр юстиции – христианский демократ Ян Доннер – ответил на этот вызов новой статьей о богохульстве.

В немецкоязычной Центральной Европе ситуация была аналогичной. Статья 261 Уголовного кодекса Швейцарии, которая, по сути, существует с 1937 года, грозит штрафом каждому, кто «публично и гнусным образом оскорбляет или высмеивает убеждения других людей в вопросах веры, в частности, веры в Бога, или оскверняет предметы религиозного почитания»[865]. После реформы уголовного законодательства Австрии, проведенной в 1975 году, статья 188 угрожает наказанием каждому, кто публично унижает или высмеивает объект религиозного культа «при обстоятельствах, в которых его поведение может вызвать оправданное раздражение»[866].

В то же время в Федеративной Республике Германии параграф 166 имперского Уголовного кодекса 1871 года продолжал действовать до конца 1960-х годов. Поправки к нему – как компонент гораздо более комплексного пересмотра – были приняты в ходе так называемой всеобъемлющей реформы уголовного права 25 июня 1969 года[867]. Они были призваны адаптировать существующие уголовные положения к «свободолюбивому образу жизни западного индустриального общества» (по словам тогдашнего председателя Федерального суда). В центре внимания был не столько параграф 166 о религии, сколько сексуальное уголовное право, аборты и тюремные заключения[868]. Но богохульство также активно обсуждалось. Например, в 1963 году католическая комиссия по уголовному праву в ХДС/ХСС утверждала, что «честь Бога» должна оставаться под защитой как «объективная ценность»[869]. Год спустя евангелический епископ Берлина Отто Дибелиус также выступал за сохранение наказуемости богохульства под девизом «Dem Staate, was des Staates ist» («Дайте государству принадлежащее государству»). Безусловно, должны быть возможны – даже острые – разногласия. «Но нельзя допускать злонамеренных насмешек над тем, что государство торжественно провозгласило в своем Основном законе»[870]. Другие представители евангелической церкви, напротив, сомневались в том, что параграф о богохульстве соответствует веяниям времени.

Наконец, в «Альтернативном проекте» реформы уголовного права, составленном такими видными немецкими правоведами, как Клаус Роксин и Вернер Майхофер, было рекомендовано полностью упразднить преступление богохульства.

Невозможно защитить общее религиозное чувство, наказывая за богохульство; более того, это вредит религиозному чувству, «потому что возмездие государства за верующего должно умалять величие Бога», – наказание за богохульство имеет тенденцию оказаться богохульным.

По мнению авторов, параграф о богохульстве вряд ли служит социальному миру; скорее такие положения могут вызвать «множество неприемлемых разбирательств». В принципе, общая защита «идеологической и религиозной мысли других людей должна быть отвергнута», так как это умаляет свободу интеллектуальных споров. Функция уголовного права здесь перегружена. Достаточно положений против индивидуального или коллективного оскорбления верующих[871].

По этому пункту, как и по многим другим, «альтернативные профессора» не смогли одержать верх. По крайней мере, возможно, именно благодаря их влиянию защитная цель заключительного варианта параграфа о богохульстве сместилась по сравнению с большинством предварительных проектов. Там речь всегда шла об ущемлении «религиозного чувства» путем публичного оскорбления Бога (или оскорбления, которое может ущемить «общее религиозное чувство»). В конечном же итоге закон предусматривал, что любое лицо, публично «оскорбляющее религиозные или светские убеждения других лиц таким образом, что это может нарушить общественное спокойствие», будет подлежать судебному преследованию[872]. На данный момент не было сделано никаких прямых ссылок на религиозные чувства.

В уголовно-правовой практике значение этого преступления продолжало снижаться. Конечно, это ничего не говорит о значении отдельных случаев, которые, безусловно, могли иметь – желаемый или ожидаемый – символический сдерживающий эффект или вызвать общественную полемику, как, например, процесс против группы художников-ситуационистов SPUR и их богохульных высказываний в 1962 году[873]. Судебные основания для вынесения приговоров в то время, когда нарушение общественного спокойствия должно было доказываться, оставались субъективными и частично противоречивыми. Например, в 1985 году один из активистов назвал церковь «одной из крупнейших преступных организаций в мире» и изобразил распятого Иисуса с надписью «Мазохизм излечим». Было ли это грубо оскорбительным заявлением, способным нарушить общественное спокойствие? Окружной суд Геттингена расценил это таким образом и признал обоснованным приговор, присудивший подсудимого к 20 суточным выплатам 20 немецких марок каждая: демонстративное жесткое очернение содержания веры не предлагало никакого интеллектуального подхода к сущностному обсуждению и своей несерьезностью должно было также оттолкнуть противников церкви определенного интеллектуального уровня[874]. В 1982 году судебная оценка статьи в молодежном журнале («Фокус-покус в пончо»), в которой священник был описан как «гуру», верующая община – как «опасная секта», а Святое Причастие – как «древний каннибалистический обряд», была различной: в то время как Палата по делам несовершеннолетних сочла текст сатирой, Высший региональный суд Дюссельдорфа отверг эту точку зрения[875]. В 1997 году Высший административный суд Кобленца счел законным запрет на постановку пьесы «Синдром Марии», которая обрушивалась на девственное рождение и другие элементы христианской веры[876].

Дело «Gay News»

В Англии парламент тихо похоронил Закон о богохульстве 1698 года в 1967 году вместе с другими «устаревшими» правовыми нормами[877]. В общем праве обвинение в богохульной клевете оставалось возможным, но обычно рассматривалось как анахронизм – «мертвая буква», как ехидно заметил судья лорд Деннинг еще в 1949 году[878]. Четверть века спустя споры вокруг одного стихотворения должны были опровергнуть его. Шестидесятишестистрочный текст («The Love That Dares to Speak Its Name» – «Любовь, которая осмелилась произнести свое имя») был написан писателем Джеймсом Киркапом и опубликован 3 июня 1976 года в журнале «Gay News». Название отсылает к стихотворению Оскара Уайльда 1894 года. Строка, о которой идет речь («The love that dare not speak its name»), обычно понимается как намек на однополую любовь, которая в то время была под запретом, – любовь, которая не смеет произнести свое имя. Оскар Уайльд процитировал эту строчку в 1895 году в ходе судебного процесса, возбужденного против него за «грубую непристойность».

Автор стихотворения, опубликованного в «Gay News», Джеймс Киркап, был известным писателем и профессором в Киото в Японии[879]. Как он позже объяснил, строки стихотворения отражали его глубоко религиозную натуру.

На самом деле, поэма поднимает далеко идущие вопросы о взаимоотношениях между аллегорией и реализмом, вопросы, которые позже сыграют важную роль в дискуссии о «Сатанинских стихах» Рушди. Но в обоих случаях тонкие литературные соображения не играли большой роли для оппонентов. Они интерпретировали стихотворение не метафорически, а максимально буквально. Однако прошло несколько месяцев, прежде чем они обратили внимание на этот текст, – среди подлинных читателей журнала он вызвал некоторые споры, но почти не вызвал возмущения. Но затем текст попал в руки Мэри Уайтхаус, ведущей фигуры консервативного движения против смягчения традиционных правил в современном обществе: якобы она нашла его в качестве анонимного подарка на своем половике. Именно она подала иск за богохульную клевету, поскольку текст представлял собой обновленное распятие Христа оружием XX века[880]. При этом иск был подан не на самого поэта, а на журнал и его редактора Дениса Лемона как ответственных за распространение текста.

То, что делу «Уайтхаус против Лемона» вообще было позволено появиться, отнюдь не было предрешено. В конце концов, это было уголовное преступление, которое рассматривалось в Олд Бейли и могло привести к тюремному заключению, даже если в данном случае – что делает его еще более необычным – это был иск частного лица, который ранее должен был быть подан судьей. В Великобритании не выносилось наказания по подобному делу со времен Джона Уильяма Готта, осужденного в 1921 году[881]. И поэтому, когда в июле 1977 года начался суд, председательствующий судья Кинг-Гамильтон был вынужден предупредить присяжных, что закон остается законом, независимо от того, применялся ли он в недавние времена[882]. Произошло невероятное: подсудимые были признаны виновными – Лемон был приговорен к девяти месяцам условно и обязался выплатить 500 фунтов стерлингов, журнал был оштрафован на 1000 фунтов стерлингов. Приговор (хотя и не тюремный срок) должен был остаться в силе после апелляции, и даже в последней апелляции в Палату лордов первый за 55 лет приговор за богохульство был поддержан незначительным большинством голосов (3:2). Наконец, попытка передать дело о богохульстве в Европейский суд по правам человека провалилась[883].

Почему дело дошло до осуждения? Ни один из аргументов защиты не увенчался успехом: ни ссылки на анахронизм законодательства о богохульстве, ни указания на художественные качества или метафорическое содержание текста. Суд определил, что его задача – решить, имело ли место оскорбительное нападение на христианскую религию, на ее верования или на священные лица или вещи. В этом контексте, по мнению судьи Кинг-Гамильтона, простое отрицание содержания веры ни в коем случае не является наказуемым, если оно представлено в сдержанной манере. С другой стороны, «неуважение, грубость, сквернословие, унижение или безудержное оскорбление христианской религии, священного лица или предмета» все равно может считаться богохульством[884]. Прокурор также подчеркнул, что решающим фактором является то, подходят ли язык и тон публикации для того, чтобы вызвать возмущение последователей той или иной веры. Богохульство происходит, когда переступаются «границы порядочной дискуссии»[885]. Замысел автора – в данном случае утверждение, что он или она не действовали с богохульным намерением, – не имеет решающего значения; решающим является достигнутый эффект, т. е. общественное возмущение.

Неудивительно, что прогрессивная общественность восприняла это решение как шаг назад, даже как угрожающий возврат в Средневековье. Однако весьма сомнительно, что успех Мэри Уайтхаус в суде действительно приблизил ее к цели – остановить упадок христианского общества. Ведь помимо того, что она непреднамеренно привлекла к поэме большое внимание, это судебное решение мобилизовало противоборствующие силы. Сразу же был создан комитет поддержки, который очень успешно собирал пожертвования для обвиняемого Дениса Лемона и его журнала. Тот факт, что успешное рассмотрение дела о богохульстве оказалось возможным в рамках общего права, вызвал новые дебаты об окончательной отмене этой статьи. В августе 1977 года был создан Комитет против закона о богохульстве. Однако предложение об отмене в Палате общин было отозвано в 1978 году после второго чтения, когда раздавались голоса в пользу ужесточения, а не отмены[886]. Вместо этого была назначена экспертная комиссия, промежуточный отчет которой в 1981 году вызвал еще одну ожесточенную общественную полемику[887]. Окончательный отчет, представленный в Палату общин в 1985 году, содержал рекомендацию об упразднении преступления богохульства в общем праве, причем большинство проголосовало за полную отмену без замены статьи, а меньшинство – за новую версию[888].

От «Монти Пайтон» до Мадонны

Среди многочисленных сторонников «Gay News» была английская комедийная труппа «Монти Пайтон». Пока обвинения против журнала рассматривались в суде, «Пайтоны» готовились к своему следующему кинопроекту, подстегнутые успехом своего первого настоящего художественного фильма, пародии на легенду о короле Артуре[889]. Теперь они хотели взяться за Библию.

Библейские сюжеты на экране были давней традицией со времен немого кино, без каких-либо серьезных споров об изображении священного[890]. Но вряд ли кто-то раньше ставил пародию на Библию.

Поэтому уже в преддверии производства судебный процесс «Уайтхаус против Лемона» вызвал значительную неуверенность среди создателей. На самом деле финансистом фильма должен был стать влиятельный крупный лейбл EMI, но, прочитав сценарий, боссы звукозаписывающей компании струсили и отозвали свое согласие. Бывший «битл» Джордж Харрисон вложил свое состояние и создал продюсерскую компанию для фильма.

В конечном счете «Пайтоны» добились, вероятно, самого большого кассового успеха и в значительной степени были избавлены от судебных споров. Тем не менее они вызвали много нареканий. Еще до премьеры Мэри Уайтхаус получила в свои руки отрывки сценария и возбудила общественное мнение в Англии против «кощунственного фильма»[891]. Мировая премьера состоялась 17 августа 1979 года в Нью-Йорке, и протесты вначале были сосредоточены в США[892]. С большим единодушием протестовали консервативные сторонники различных вероисповедований – как ультраортодоксальный раввин Беньямин Хехт («Sacrilege and blasphemy, produced in Hell»[893]), так и лютеранский радиокомментатор Роберт Ли («Distasteful assault on religious sensitivity»[894]), а также отец Джадофф из католической архиепископии Нью-Йорка («The most blasphemous film I have ever seen»[895]). По всей территории США, особенно в печально известном «библейском поясе» Юго-Востока, проходили протесты, которые часто приводили к тому, что владельцы кинотеатров не показывали, точнее, не решались показывать фильм. Но были и несогласные голоса, и большая поддержка «Жизни Брайана».

В преддверии премьеры в английских кинотеатрах движение Уайтхаус «Фестиваль света» спустило все на тормозах и предостерегло от чрезмерной реакции на фильм: он на грани приличия, но не кощунственен в полном смысле этого слова. Юридического осуждения ожидать было нельзя, поэтому публичное осуждение привело бы только к бесплатной рекламе фильма[896]. Тем не менее несколько местных цензурных комитетов в Англии и Уэльсе временно запретили показ фильма в кинотеатрах. Проблемы были и в других странах. В Норвегии цензоры временно запретили фильм, что незамедлительно отразилось в рекламе фильма в соседней Швеции («Этот фильм настолько смешной, что в Норвегии его запретили»). А в Ирландской Республике «Жизнь Брайана» не смогла проскользнуть сквозь щели жестких цензурных правил даже в течение многих лет[897].

С точки зрения содержания фильм и близко не имел такого скандального потенциала, как поэма Киркапа, вероятно, не столько из-за возможной предварительной самоцензуры, сколько из-за общего стиля юмора «Пайтонов». Они по большому счету не чурались абсурда, но сатирическая острота не была близка им. Чтобы избежать насмешек над Иисусом, в фильме появился параллельный персонаж Брайан, который тщетно сопротивляется тому, чтобы ему поклонялись как Мессии. Сам Иисус появляется в фильме ненадолго и незаметно, чтобы показать разницу, и только некоторые части Нагорной проповеди воспроизведены слово в слово[898]. Помимо библейских ссылок, фильм также содержит множество современных аллюзий, например на многочисленные сектантские освободительные движения, которые разрывают друг друга на части вместо того, чтобы противостоять римским интервентам. В конце 1970-х годов «Народный фронт Иудеи», или «Иудейский Народный фронт», сразу же вызвал в памяти различные маоистские отколовшиеся группы[899]. Возможно, не вполне понятную сцену забивания камнями, в которой появляются только фанатичные женщины с накладными бородами, также следует рассматривать как отсылку к дискуссии о богохульстве, которая только что вновь разгорелась в Великобритании[900].

Даже если Иисус не был сатирически изображен лично, благочестивым христианам по всему миру не нравилась сама направленность фильма. Это понятно, ведь пародия всегда живет благодаря отсылке к модели, которой она подражает, – искажает, преувеличивает, высмеивает. Или, как объяснил Мервин Стоквуд, тогдашний англиканский епископ Саутуорка: «Без Иисуса фильм о Брайане никогда бы не появился»[901]. Выступление Стоквуда в программе BBC «Friday Night, Saturday Morning» 9 ноября 1979 года стало чем-то вроде кульминации общественных дебатов в Великобритании[902]. Епископа поддержал чудаковатый Малькольм Маггеридж, известный журналист, недавно перешедший в католичество, последователь Матери Терезы. С другой стороны, два «Пайтона», Майкл Пейлин и Джон Клиз, постарались отвергнуть обвинения в богохульстве. Намерением было не высмеять Иисуса, а занять критическую позицию против закрытых мировоззрений и призвать людей думать самостоятельно, как сказал Клиз. Стоквуд, напротив, выжал из себя все возможности, чтобы осудить фильм, высмеивая его «грошовый юмор», многозначительно спрашивая, что чувствовала бы Мать Тереза смотря фильм, и закончив вердиктом, что эти двое, вероятно, получат свои 30 сребреников. Его соратник Маггеридж разыграл не менее патетические ноты, ссылаясь на важнейшие произведения христианского искусства, да и всей западной цивилизации, основанные на ключевой сцене распятия, – и чем в сравнении с ними был фильм? Было очевидно, что здесь столкнулись не только разные мировоззрения, но и очень разные среды и поколения, между которыми вряд ли возможно взаимопонимание. Судя по реакции, аудитория студии была явно на стороне «Пайтонов». Однако в какой-то момент Малкольм Маггеридж оказался почти провидцем. Если бы подобный фильм был снят о Мухаммеде, сказал он, поднялся бы большой шум; все антирасисты, которые в тот момент аплодировали «Пайтонам», утверждали бы, что это форменный скандал[903].

Однако на тот момент волнения и жалобы на предполагаемое богохульство происходили в христианской культурной сфере. Как и в случае с «Gay News», это оказалось особенно взрывоопасным, когда в произведениях искусства были объединены темы секса и религии. В 1980-х годах, как и в случае с «Монти Пайтон», протесты сосредоточились на мире кино. В 1984 году фильм «Ave Maria», снятый Жаком Ришаром, произвел сенсацию во Франции[904]. Его темой было восстание молодой девушки против авторитарного режима, установленного фанатичной парой во французской деревне. Однако раздражение вызвал не сам фильм, а постер, на котором актриса Изабель Паско была изображена привязанной к кресту с обнаженной грудью. Плакат был разработан фотографом Беттиной Реймс, которая в то время уже была известна своими постановочными снимками обнаженной натуры. На рубеже тысячелетий она произвела фурор выставкой «I. N. R. I.» в Немецком историческом музее в Берлине, в которой она и писатель Серж Брамли попытались перевести библейские события на визуальный язык современности. Против этой выставки также были выдвинуты обвинения в богохульстве во французских судах[905]. В случае с киноплакатом, по крайней мере, католические ассоциации выиграли возбужденное ими дело: парижский суд запретил публичную демонстрацию киноплаката, поскольку он представлял собой агрессию против сокровенных убеждений верующих христиан. Даже в стране, где около 200 лет не было законов о богохульстве, верующие не были полностью лишены шансов в суде, если хотели добиться ограничений.

Подобным образом в 1985 году поступили c фильмом немецкого режиссера Вернера Шретера, выпущенном на рынок тремя годами ранее в австрийской земле Тироль[906]. Сценарий был основан на пьесе «Собор любви» почти 100-летней давности, которая в то время стоила автору Оскару Паницце нескольких лет заключения и в итоге разрушила его жизнь. Шретер, с одной стороны, снял фильм по пьесе, но в то же время превратил судебный процесс против Паниццы в рамочную историю, в которой сцены из пьесы были представлены в качестве доказательств. Через три года после премьеры в Берлине Институт аудиовизуальных средств информации Отто Премингера в Инсбруке объявил о показе малобюджетной постановки, которая не получила одобрения критиков и почти не нашла зрителей. В результате католическая епархия Инсбрука подала заявление о возбуждении уголовного дела против управляющего директора ассоциации за унижение религиозного учения. Хотя уголовное дело было прекращено, земельный суд Инсбрука постановил конфисковать фильм. Изображая Бога Отца дряхлым и беспомощным простофилей, а Богоматерь – развязной девицей, фильм объективно соответствовал параграфу 188 Уголовного кодекса Австрии.

Когда в 1989 году Британский совет по классификации фильмов (ранее – Британский совет киноцензоров) отказал в выдаче сертификата короткометражному фильму Найджела Уингроува «Видения экстаза» и тем самым предотвратил его распространение, в каком-то смысле это было логическим завершением десятилетия[907]. Видения, упомянутые в названии фильма, были видениями святой Терезы Авильской, которая представляла себе поцелуи и объятия с распятым Иисусом, что показалось цензорам кощунственным. Только после отмены британских законов о богохульстве в 2012 году был выпущен на DVD с маркировкой 18+. Однако оба дела – о запрете фильмов Шретера в Австрии и Уингроува в Англии – оказались в Европейском суде и стали предметом решений, привлекших внимание и послуживших отправной точкой в дальнейшем (см. главу 19)[908].

Внутренние западные споры о богохульстве 1980-х годов завершились в 1989 году фильмом Мартина Скорсезе и видеоклипом певицы Мадонны. В фильме «Последнее искушение Христа» всемирно известный режиссер решил сделать библейский материал предметом пышной голливудской постановки с выдающимся актерским составом[909]. Фильм Скорсезе рассказывает о пригвожденном ко кресту Христе, который, ведомый ангелом-спасителем, спускается вниз, создает семью с Марией Магдалиной и оставляет свою прежнюю жизнь. Только в конце его жизни становится очевидным, что предполагаемый ангел был сатаной, который пытался совратить Иисуса с пути его истинного предназначения. Христос решает завершить свое мученичество и оказывается на кресте – его жизнь простого отца семейства оказывается дьявольским видением, «последним искушением». Это была не шутка, как у «Пайтонов», но амбициозная обработка библейского материала, и режиссер был демонстративно серьезен в своих объяснениях. Скорсезе прокомментировал, что он снял «религиозный фильм», в котором речь шла о страданиях и борьбе за Бога[910].

Однако именно эта серьезность, похоже, бросила вызов многим противникам фильма. В результате взрыва бомбы в кинотеатре в Париже пострадали 13 человек и был разрушен зрительный зал. В США, по словам одного из современников, эта работа вызвала самую сильную вспышку ненависти на религиозной почве в новейшей американской истории[911]. В Лос-Анджелесе баптистский проповедник-фундаменталист Роберт Л. Хаймерс – младший возглавил гневные демонстрации, которые повредили киноэкраны и опустошили кинотеатры, а также угрожали имуществу кинопрокатной компании MCA. Некоторые из нападок были направлены лично против председателя MCA Лью Вассермана, выходца из еврейской семьи; антисемитский подтекст вряд ли можно было игнорировать. Фотографии Вассермана были сожжены, а во время публичной демонстрации человек, изображающий Христа, был прибит к кресту двойником Вассермана. Распространились местные запреты, а также «добровольные» отказы дистрибьюторов и владельцев кинотеатров от показа фильма. Истеричные голоса из христианского лагеря превзошли самих себя, а известная на телевидении католическая монахиня мать Анжелика выстрелила точно в цель: она заявила, что фильм является «самым кощунственным издевательством над Евхаристией, когда-либо совершенным в этом мире», и патетически добавила: «Этот фильм-холокост способен погубить души навечно»[912].

Наконец, в конце десятилетия Мадонна вызвала международный скандал, выпустив видеоклип на свою самую амбициозную на сегодняшний день песню «Like a Prayer»[913]. Клип – художественный и рекламный формат, достигший в то время зенита своего значения благодаря каналу MTV, – рассказал сложную, неоднозначную историю за добрых пять минут: легко одетая главная героиня встречает в церкви темнокожую фигуру святого, которая сначала начинает плакать, затем превращается в человека во плоти, целует ее и на время покидает церковь, только чтобы вернуться на прежнее место, – снова видение, как осознает пробуждающаяся Мадонна в клипе. В другой сюжетной линии клипа цветной мужчина арестован за убийство белой девушки, которое – как певица и зрители видели ранее – на самом деле было совершено бандой белых. С религиозным мотивом было связано и обвинение в расизме – из-за последовательности кадров, в которых Мадонна танцует перед горящими крестами, символом Ку-клукс-клана.

Эти горящие кресты стали одной из отправных точек для ожесточенной критики со стороны общественности США. Слева певицу обвиняли в недвусмысленном использовании расистских символов, а также в том, что она низводит женщин до уровня сексуальных объектов. В то же время консервативно-христианская сторона с подозрением относилась ко всей эротической нагруженности религиозных символов. Протесты быстро вышли за пределы Америки и особенно обострились в Италии, стране происхождения семьи Мадонны. На следующий же день после появления видеоклипа был подан первый судебный иск, а когда через год певица хотела дать концерт в Италии, папа Иоанн Павел II добился запрета на въезд артистки. В частности, компания Pepsi-Cola, главный спонсор Мадонны, оказалась под прицелом критики и ответила на призывы к бойкоту отказом от любой рекламы с участием певицы. Однако популярность Мадонны от споров не пострадала. Обвинения в богохульстве уже давно перестали представлять собой социальный мейнстрим.

В глобальную эпоху богохульства

Глобальные конфликты под знаком богохульства

1989: «Сатанинские стихи»

Новая глобальная эпоха богохульства началась с угрозы смерти писателю Салману Рушди со стороны лидера иранской революции аятоллы Хомейни в День святого Валентина в 1989 году. Этот призыв, переданный по тегеранскому радио, быстро привлек всеобщее внимание. Всего через несколько часов Рушди позвонил первый репортер. «Каково это, – спросили писателя, – быть приговоренным Хомейни к смерти?» «Плохо», – ответил автор с британской сдержанностью. Однако втайне он задавался вопросом, сколько дней или недель ему осталось жить. Рушди запер дверь, опустил жалюзи и чуть позже покинул свой дом, в который уже никогда не вернулся. В то время ни он, ни его окружение не осознавали, что этот день стал не только вехой для него, но и значительным историческим поворотом для всех.

Писатель и его книга

Дело Рушди хорошо задокументировано, не в последнюю очередь в захватывающей автобиографии «Джозеф Антон» (его подпольный псевдоним), вышедшей в 2012 году[914]. Уже в истории его семьи прослеживалось отстраненное увлечение религиозными традициями, которое позже породило «магический», или «фантастический», реализм, чем прославился первый успешный роман писателя «Дети полуночи» (1981)[915]. Рушди родился в Бомбее в 1947 году; в возрасте 13 лет отец отдал его в престижную английскую государственную школу; затем будущий писатель продолжил изучать историю в Королевском колледже в Кембридже. История его семьи, уходящая корнями на два континента, сформировала интерес Рушди к миграционным процессам, культурным разрывам и гибридным идентичностям. «Миграция, – писал Рушди в первых набросках к «Сатанинским стихам», – ставит под вопрос все: и эмигранта, и иммигранта, и личность, и культуру, и веру. Поэтому, если это роман о миграции, он должен вращаться вокруг самого этого вопроса. Он должен представлять кризис, который он описывает»[916]. В то время писатель еще не знал, что вскоре сам окажется в центре такого кризиса. Горькая ирония заключается в том, что Рушди, иммигрант с раздвоенной идентичностью, начинающий писатель, который интересовался главным образом социальными и культурными проблемами британских мусульман, сам стал символом столкновения культур.

Книга «Сатанинские стихи», оказавшаяся в центре спора, по-своему рассказывает о культурных конфликтах и гибридной идентичности[917]. У обоих главных героев, Саладина и Джибрила, индийское происхождение. Саладин отрицает эти корни и полностью отождествляет себя с британской культурой, в то время как Джибрил с неохотой тянется в Лондон, чтобы жить с английской любовницей. Бурный сюжет романа трудно пересказать вкратце: в начале книги Саладин и Джибрил вместе падают с самолета, взорванного террористами, но чудом остаются в живых и оказываются в Англии. У Саладина временно отрастают рога, и он превращается в козлоподобное, дьявольское существо, а Джибрил начинает чувствовать себя ангелом. Около трети книги посвящено сновидениям Джибрила, играющим роль вставок в основном сюжете. Обвинения в богохульстве были направлены против них, особенно против сюжетной линии о бизнесмене Махаунде. Его пророческие откровения поначалу находят лишь нескольких последователей в пустынном городе Джахилия. Он бежит, чтобы установить в оазисе Ясриб новое религиозное управление, носящее жесткий и деспотичный характер. Спустя четверть века Махаунд возвращается в Джахилию, ему удается покорить враждебный город. Поэту Баалу, который ранее сражался с пророком, удается спрятаться в изысканном борделе. Там он уговаривает проституток сыграть в ролевую игру, в которой они представляют двенадцать жен Махуанда для своих клиентов; он сам вживается в свою роль и женится на двенадцати. Однако в конечном итоге бордель закрывается; женщин, а затем и Баала арестовывают и приговаривают к смертной казни.

Многие детали этой истории вызвали гнев благочестивых мусульман, начиная с имен: Махаунд – использовавшееся средневековыми христианами оскорбительное именование для Мухаммеда как демона; Джахилия («невежество») – псевдоним Мекки; «покорность» – название новой религии, намекающее на «ислам» (что означает «покорность Богу»). Особенно ожесточенную реакцию общественности вызвала сцена в борделе, нередко высказывалось искаженное мнение, что в ней жены Мухаммеда изображены шлюхами[918]. Автор всегда настаивал, что он изображал последовательность снов, а не писал историю Мухаммеда и ислама. Такого рода аргументы вряд ли могли убедить мусульманских критиков. В сущности, их не так уж волновало то или иное оскорбительное высказывание; в их глазах свободная литературная обработка жизнеописания Пророка как таковая была богохульством.

От литературного произведения до богохульства

«Обычная жизнь» романа до того, как она превратилась в общественном восприятии в одно оскорбление ислама[919], продолжалась совсем недолго. Сразу после публикации в Великобритании в конце сентября 1988 года литературные критики приняли его неоднозначно. Одни видели в нем необыкновенный современный эпос, другие, как критик из «Observer», – роман, который «на расплавленных крыльях погрузился в пучины нечитабельности». Автор самоиронично задавался вопросом, насколько большим стал бы в случае с этой книгой легендарный «Клуб 15-й страницы», т. е. сообщество читателей, которые не могут преодолеть начало толстой книги. В любом случае вскоре стало ясно, что чтение книги не является необходимым условием для общественного возмущения[920]. Первой искрой на индийском субконтиненте еще до выхода романа в свет стали дискуссия и интервью с автором в газете «India Today». Книга была описана как атака на религиозный фундаментализм, и было высказано опасение, что она вызовет лавину протеста[921]. Член парламента Индии Сайед Шахабуддин затем напал на Рушди в открытом письме, обвинив его в «сатанинских намерениях», и призвал запретить книгу, признавшись, что не читал ее, но ему не нужно ходить по грязной канализации, чтобы знать, что такое грязь[922].

Уже 6 октября 1988 года в Индии был введен официальный запрет на ввоз «Сатанинских стихов». Чуть позже за ней последовала Южная Африка, а в последующие несколько месяцев – еще несколько стран. Осенью того года Рушди был приглашен в Йоханнесбург в качестве одного из основных докладчиков на конгресс против апартеида, но в стране нарастали протесты мусульман против «Сатанинских стихов» – появление писателя означало бы раскол в движении против апартеида, и он остался в Англии. Из левого борца с колониализмом Рушди превратился в представителя старого мирового порядка, основанного на угнетении. Фатима Мир, известная южноафриканская университетская преподавательница, представляющая мусульман индийского происхождения, заявила, что в конечном итоге Рушди своей богохульной книгой нападает на «третий мир»[923].

22 ноября 1988 года великий шейх университета Аль-Азхар в Каире потребовал, чтобы британские мусульмане приняли судебные меры против богохульной книги, которая выдавала ложь и фантазии за факты. В Великобритании уже раздавалось все больше голосов, призывающих ввести санкции против книги и ее автора. В декабре начались первые демонстрации мусульман в Англии. В частности, в Брадфорде, «столице карри» Западного Йоркшира с высокой долей выходцев из Индии, прошли сенсационные акции протеста, такие как публичное сожжение книги 4 января 1989 года. В ответ критикам представитель исламских общин заявил, что если кто-то, например Рушди, воспользовался своим правом на свободу слова, задев чувства миллионов мусульман, то им тоже должно быть позволено выразить свою обиду демократическим способом[924]. Однако вскоре на митингах против автора стали скандировать смертельные лозунги, а кукол, изображавших Рушди, подвергали унижениям или сжигали[925]. 28 января протесты достигли британской столицы: 8000 мусульман прошли маршем через лондонский Гайд-парк.

На этом фоне толпа из 2000 демонстрантов, протестовавших 12 февраля перед зданием Информационного центра США в столице Пакистана Исламабаде, казалась более скромной. Но их радикализм был несравненно сильнее: они использовали лозунги против «американских (!) собак» и призывы вроде «Повесить Салмана Рушди!». Полиция открыла огонь, но не смогла предотвратить штурм здания, кульминацией которого стало снятие американского флага, который был сожжен вместе с чучелами Рушди. Пять или шесть демонстрантов были убиты, десятки ранены[926].

Через два дня аятолла Хомейни издал свою фетву. Он объявил, что автор «Сатанинских стихов», его издатели и другие люди, помогшие ему, «приговорены к смерти». «Я призываю всех благочестивых мусульман скорее казнить их, где бы они их ни нашли, чтобы в будущем никто не посмел оскорбить священную веру мусульман. Тот, кто будет убит на этом пути, будет считаться мучеником»[927]. Днем позже в Иране был объявлен день траура, кульминацией которого стала масштабная демонстрация перед посольством Великобритании в Тегеране. В течение шести месяцев «Сатанинские стихи», очевидно, свободно продавались, но теперь все книги Рушди были запрещены к ввозу, а за голову автора назначена многомиллионная награда.

С самого начала иранская пропаганда утверждала, что это был отнюдь не единичный акт отдельного человека, а систематический заговор Запада. В Иране было объявлено, что британская разведка наняла Рушди для написания этого оскорбительного пропагандистского произведения.

В более подробной записке аятолла осудил роман Рушди как давно спланированную атаку колониальных и сионистских сил, покусившихся на корни исламской религии и ее духовность. «Бог хотел, чтобы богохульная книга „Сатанинские стихи“ была опубликована именно сейчас, чтобы мир тщеславия, высокомерия и варварства показал свое истинное лицо давно лелеемой вражды к исламу»[928].

Десять лет подполья

В первые дни угрозы неназванный поклонник послал Салману Рушди футболку с надписью «Blasphemy is a victimless crime» («Богохульство – это преступление без жертв»[929]). Это утверждение, конечно, не относилось к предполагаемому богохульнику, поскольку 14 февраля 1989 года он начал долгое мучительное испытание, которое закончилось лишь более десяти лет спустя. В скором времени его «нормальная» жизнь закончилась, и он оказался в подполье, под усиленной охраной полиции, меняя места жительства, строго ограничивая контакты с людьми и тем более публичные выступления. Страх стал постоянным спутником писателя и тех, кто его окружал. К этому добавилось общественное мнение, которое, как правило, отнюдь не благожелательно относилось к нему, остроумно комментируя его предполагаемые «привилегии», а также высокие расходы, понесенные на него.

В Великобритании публичные упреки со стороны политиков и интеллектуалов сопровождали годы пребывания Рушди в подполье настолько постоянно, что он дал излияниям британской сенсационной прессы название «Daily insult» («Ежедневное оскорбление»)[930]. Не все смотрели на ситуацию так, как Иэн Макьюэн, который заявил испанским журналистам, что охрана Рушди стоит гораздо меньше, чем охрана принца Чарльза, хотя последний никогда не писал ничего серьезного[931]. Писатели Роальд Даль и Джон ле Карре напали на своего коллегу Рушди как на извлекающего выгоду из неприятностей, а историк лорд Дакр (Хью Тревор-Ропер) дошел до высказывания, что он не возражал бы, если бы несколько мусульман устроили засаду на преследуемого в темном переулке ночью и попытались немного отшлифовать его манеры[932]. Правительства тори при Маргарет Тэтчер (которая появляется в «Сатанинских стихах» под именем Мисс Пытка) и Джоне Мейджоре, сторонником которых Рушди никогда не был, также действовали отстраненно. Норман Теббит, доверенное лицо премьер-министра Тэтчер, охарактеризовал Рушди как законченного негодяя, чья публичная жизнь была чередой достойных презрения измен своему происхождению, религии, национальности и избранной им новой родине[933]. Даже часть лейбористской оппозиции держалась в стороне.

Чтобы понять, что жизнь Рушди находится в реальной опасности, не требовались регулярные сообщения разведки об иранских отрядах убийц. В конце концов, известные иранские политики в изгнании уже становились жертвами покушений, организованных Тегераном. Сразу после публикации «Сатанинских стихов» были совершены нападения на книжные магазины. В августе 1991 года потенциальный убийца взорвал себя в Лондоне. Примерно в то же время было совершено покушение на двух переводчиков романа, в результате чего японец Хитоси Игараси был убит, а итальянец Этторе Каприоло тяжело ранен. Так и не раскрытое покушение на жизнь норвежского издателя Уильяма Нюгора в октябре 1993 года было также явным образом мотивировано фетвой Хомейни. Первыми жертвами смертного приговора, однако, стали два мусульманина: 29 марта 1989 года были расстреляны бельгийский Великий имам Абдулла аль-Ахдаль и его библиотекарь Салим эль-Бехер. Аль-Ахдаль ранее критиковал фетву как неправомерную. Наконец, ночной поджог отеля в Сивасе, Турция, в начале июля 1993 года, в ходе которого были убиты 37 деятелей искусства – алевитов, стал известен как «погром Рушди». Атака была направлена в первую очередь против Азиза Несина, который ранее нелегально (и против воли Рушди) опубликовал фрагменты «Сатанинских стихов» в Турции[934].

Попытки писателя пойти на уступки, чтобы закончить свою жизнь в подполье, не увенчались успехом. Всего через несколько дней после вынесения фетвы Рушди выразил сожаление по поводу того, что его публикация вызвала злобу среди ярых последователей ислама. В мире, где много конфессий, сказал он, все должны помнить о чувствительности других людей. Ответ из Тегерана был таков: даже если Рушди раскается и станет самым благочестивым человеком в мире, каждый мусульманин должен сделать все возможное, чтобы отправить его в ад[935].

Также и после смерти престарелого аятоллы 3 июня 1989 года его фетва осталась в силе. Даже когда в конце 1990 года Рушди, измотанный после полутора лет упорной борьбы, по настоянию умеренных британских мусульман подписал исламское исповедание веры и заявил о готовности отказаться от дальнейших изданий и переводов романа, ситуация не изменилась[936]. Начались конфликты между конкурирующими мусульманскими лидерами в Саудовской Аравии, Египте и Иране, и «участники соглашения» с Рушди не смогли или не захотели в этих обстоятельствах добиться отмены фетвы. В принципе, она остается в силе и по сей день, причем иранские организации регулярно продлевают срок ее действия. Но растущее общественное и дипломатическое давление, а также более решительная позиция британского правительства привели к тому, что в августе 1998 года иранские чиновники заявили: фетва не будет активно исполняться. Защита отдельных лиц постепенно ослабевала, а в марте 2002 года она была полностью снята. С тех пор повседневная жизнь Рушди вернулась в нормальное русло. «Эта туча прошла над моей жизнью», – признался он 15 лет спустя[937].

СМИ, политика и общество

Динамика возмущения СМИ и эскалации протестов по всему миру кажутся впечатляющими и даже определяющими будущее тенденцией в эпоху современных средств массовой информации, в том числе еще за несколько лет до того, как смартфоны и социальные сети позволили осуществлять массовые коммуникации практически в режиме реального времени. Газеты, радио и особенно телевидение уже доказали, что они являются огромным медиарезонансным пространством для глобального мусульманского протеста. Очевидно, что этот протест имел большой потенциал для построения общности; очевидно и то, что протест был подходящим средством для преодоления многочисленных трений внутри ислама, – в конце концов, духовный лидер Ирана говорил только от имени шиитов, которые в абсолютном выражении составляют меньшинство мусульман.

Центральную роль в распространении протеста сыграла мусульманская община Великобритании, где обществу пришлось примириться с мультикультурным наследием Британской империи. Положение мусульман в Англии в конце XX века преимущественно характеризовалось социальной дискриминацией и культурной изоляцией. Таким образом, гнев британских мусульман по поводу «Сатанинских стихов» был не в последнюю очередь высвобождением многочисленных переживаний обиды, в то время как протесты создали новую форму опыта общности. Когда в январе 1989 года Салман Рушди наблюдал по телевидению за сожжением книг в Брадфорде, он увидел «восторженно-гневные лица, ликующие от ярости», и «людей, которые считали, что их идентичность рождается из их ярости»[938]. Более того, сама эта акция демонстрировала важность средств массовой информации: первое ритуальное сожжение книг в Болтоне близ Манчестера в начале декабря 1988 года было почти полностью проигнорировано прессой, несмотря на большее число участников. В Брадфорде, напротив, местный фотожурналист, посланный на демонстрацию, побуждал протестующих поджечь экземпляр романа, прибитый к палке как раз для соответствуюшего снимка, и сделал этот снимок, позже широко разошедшийся в СМИ[939].

Конечно, не стоит забывать, что протесты впервые были сознательно инициированы религиозными лидерами и политиками на Индийском субконтиненте, в Иране, а также в Великобритании. Саму фетву Хомейни часто описывают как ход в перетягивании каната между радикалами и умеренными в Иране; таким образом сторонники жесткой линии смогли торпедировать сближение страны с Западом, поначалу успешно. Более того, после изнурительной и изматывающей войны против Ирака новый образ врага был необходим, чтобы скрыть внутренние слабости. И наоборот, наблюдатели полагают, что только победа умеренной фракции, выразившаяся в избрании Мохаммада Хатами президентом Ирана в мае 1997 года, сделала возможным решение дела Рушди.

Конечно, все эти повседневные политические соображения и поводы не могут объяснить глубинные причины ярости, вызванной делом Рушди в 1989 году. Очевидно, что писатель индийского происхождения начал свою игру с религиозными традициями, имея критически-провокационные намерения. Но столь же очевидно, что ни один автор до него не встречал столь резкого неприятия из-за столь же откровенных или провокационных текстов против ислама[940]. Рушди стал одной из первых жертв тенденции к фундаменталистской радикализации и одновременно политизации ислама по всему миру, которая нашла одно из самых ранних и ярких проявлений в Иране Хомейни с 1979 года[941]. Ее глубинные причины и основания здесь не могут быть исследованы. Но стоит отметить, что политический ислам и фундаментализм не просто представляют собой возвращение к «старому» исламу, даже если радикальные салафиты и самопровозглашенные спасители Запада сегодня утверждают это с редким единодушием. Скорее, согласно диагнозу такого исследователя ислама, как Томас Бауэр, налицо потеря религиозного центра и исчезновение толерантности к двусмысленности, т. е. способности терпеть неоднозначность и противоречия. Развитие в этом направлении Бауэр недвусмысленно интерпретирует как показатель процесса модернизации в исламском мире[942].

Противоположные позиции

Представители политического ислама не колеблясь полностью оправдали фетву Хомейни. Калим Сиддики, основавший в 1972 году Мусульманский институт в Лондоне, во всеуслышание призвал всех присутствующих на собрании поддержать смертный приговор Рушди поднятием рук. Среди многих британских мусульман, занявших такую позицию, был певец Кэт Стивенс, принявший ислам. Вскоре после издания фетвы он заявил, что Рушди должен быть убит, и повторил это в теледебатах два месяца спустя[943]. Письменное оправдание попытался дать летом 1989 года доктор Шаббир Ахтар, член Совета мечетей Брадфорда, в брошюре под названием «Будьте осторожны с Мухаммедом!»[944]. Как следует из названия, он пытался донести до западных читателей особую чувствительность мусульман к оскорблению пророка и его семьи. Выступив с «расчетливой клеветой и уничижением пророка ислама», Салман Рушди, этот террорист с пером, намеренно пренебрег этим предупреждением. Но защита чести пророка – долг всех мусульман: «Любой мусульманин, который не чувствует себя оскорбленным книгой Рушди, перестает быть мусульманином уже от одного этого факта. „Сатанинские стихи“ стали лакмусовой бумажкой, позволяющей отличить веру от отступничества»[945].

Ахтар обвиняет противоположную сторону, которую он называет «либеральной инквизицией», в недифференцированном черно-белом мышлении и лицемерных двойных стандартах. Если публичные сожжения книг хотя бы привели к тому, что проблемы мусульман были приняты во внимание в средствах массовой информации, то эти сожжения тут же были обращены против мусульман как «нацистские методы». В Англии до конца XIX века подстрекательские или богохульные тексты публично сжигались палачом. И разве не британские демонстранты совсем недавно публично сжигали свои налоговые декларации в знак протеста?[946] В конце концов, фетва Хомейни выглядит как оправданная самозащита против «литературного терроризма Рушди» после месяцев многострадального и безуспешного протеста[947].

В то же время среди представителей исламских ассоциаций и мусульманской интеллигенции было много умеренных голосов, которые дистанцировались от фетвы, подчеркивали мирный характер своей религии и заявляли о принципиальной поддержке свободы мнений.

Однако по существу многие разделяли мнение сторонников жесткой линии о том, что книга представляет собой собрание оскорблений, святотатств, богохульств и непристойностей и что автор, будучи урожденным индийским мусульманином, является вероотступником. Согласно этой позиции, обработка истории о пророке и его спутниках была слишком очевидна, чтобы ссылка на фантастический и вымышленный персонаж романа или сон в романе могла быть признана весомым аргументом защиты[948]. Для большинства мусульман, по словам иракского журналиста Амира Тахери, болезненна сама мысль о том, что пророк Мухаммед может фигурировать в романе. Художественная обработка религиозных откровений затрагивает фундаментальное табу. «Я лучше умру, чем увижу оскорбление ислама», – сказал аятолла Маджлеси несколько столетий назад. Арабская пословица гласит: «Убей меня, но не насмехайся над моей верой»[949]. Игра со священной мифологией, окружающей Мухаммеда и Коран, часто воспринимается как атака на ядро коллективной идентичности мусульман[950]. В вероисповедании, которое – в отличие от христианства – быстро стало доминирующей религией большинства, критика религии также рассматривается в большой степени как нарушение общественного порядка: в этом контексте «отступничество» Рушди означает измену собственному происхождению и собственной общине[951].

Однако среди критиков Рушди было и много немусульман, особенно представителей других религиозных общин[952]. Именно поэтому Иран сразу после обнародования фетвы обратился к папе Иоанну Павлу II с просьбой выступить против «Сатанинских стихов». Несколько недель спустя иранского посла при Святом Престоле спросили в интервью, серьезно ли он верит, что католики могут поддержать охоту на человека во имя Бога. В ответ собеседник сослался на смертную казнь для многих грешников, о которой говорится в Священном Писании монотеистических религий. Он своими руками и без колебаний привел бы в исполнение смертный приговор Рушди, если бы у него была такая возможность. Наконец, в ответах на вопросы посол намекнул на некий «священный союз» между исламом и христианством, который оставит в стороне все споры, чтобы вместе бороться с неверием[953].

Такой союз не возник на глобальном уровне, но Ватикан, как и многие представители католической церкви, осудил «Сатанинские стихи». Например, архиепископ Лиона кардинал Декуртре провел параллели между оскорблением христианской и мусульманской веры: «Вчера христиане были оскорблены фильмом, который исказил образ Христа. А сегодня мусульмане оскорблены этой книгой о пророке». Однозначно отвергая фанатичную реакцию, такую как фетва, которая сама по себе является оскорблением Бога, Декуртре выразил солидарность со всеми, кому придется страдать от этой боли в духе добродетели и молитвы[954]. Бывший президент США Джимми Картер, известный как глубоко верующий баптист, в связи с оскорблением, нанесенным мусульманам «Сатанинскими стихами», вспоминал свою скорбь по поводу кощунственных сцен фильма Скорсезе «Последнее искушение» и сетовал на «межкультурную рану», которую трудно залечить[955]. Похожие голоса можно было услышать и в Великобритании. Уже через несколько недель после принятия фетвы представители различных вероисповеданий, в том числе христиане, иудеи, мусульмане и индусы, жаловались на несбалансированность действующих законов о богохульстве и призывали к их расширению[956].

В то же время в феврале 1989 года был возрожден Комитет против закона о богохульстве[957]. Защитники Рушди сплотились под знаменем статьи 19 Декларации прав человека ООН, которая устанавливает право на свободу мнений и их выражения, а в США, разумеется, – под знаменем Первой поправки с ее гарантией свободы слова. Один американский журналист, говоря о спорных дебатах с представителями мусульман, сформулировал со сдержанным пафосом следующее: они должны понять, «что Первая поправка – это наша религия»[958]. Британская правозащитная организация Article 19, основанная в 1987 году, переросла в Международный комитет в защиту Салмана Рушди и его издателей, который поддержали многие национальные ПЕН-центры. Среди прочего, Комитет защиты проводил кампанию за полную отмену параграфа о богохульстве в Соединенном Королевстве[959].

Английский писатель Тони Харрисон пошел еще дальше в своем личном ответе на фетву – кинематографической поэме под названием «Банкет богохульников» (июль 1989 года). В ней он устраивает банкет с участием известных личностей мировой истории в ресторане Омара Хайяма в Брадфорде, месте, которое раньше было посвящено христианскому богослужению. Владелец ресторана – средневековый персидский математик с нетрадиционными религиозными взглядами, среди гостей – Вольтер, Мольер и лорд Байрон, а также Салман Рушди, чей стул, однако, остается пустым и чья неявка в конечном итоге испортила праздник. В реальной жизни Харрисон и Рушди встретились за ужином в доме лейбористского политика Майкла Фута; они «говорили о том, что богохульство является одним из корней западной культуры. Сократ, Иисус Христос и Галилео Галилей – всех их судили за богохульство, и все же философия, христианство и наука были в глубоком долгу перед ними»[960]. Подобным образом публицист Леон Уисельтир назвал Салмана Рушди «англо-индийским Вольтером» и напомнил, что Европа тоже была теократическим обществом, где сжигали книги и людей. «Именно богохульство освободило нас. Двукратный тост за богохульство сегодня!»[961] Всего несколькими годами ранее такое восхваление богохульства вряд ли было бы мыслимо. Дебаты о богохульстве, похоже, имеют тенденцию создавать бинарную логику и исключать оттенки серого.

Оживленные дебаты о «Сатанинских стихах» велись во многих странах. Примечательная, хотя и запоздалая, побочная сторона этого спора развернулась в Германии в мае 1995 года. Речь шла о кандидате на Премию мира немецких книготорговцев Аннемари Шиммель, гранд-даме немецких исламских исследований, которая до этого времени была известна только специалистам[962]. В интервью газете «Tagesthemen» ее спросили, изменилось ли ее представление об исламе после угрозы смерти в адрес Рушди и Таслимы Насрин со стороны Хомейни. Исследовательница ответила отрицательно и добавила, что знает причины, по которым эти писатели подверглись нападению: «Конечно, угроза смерти – это всегда что-то ужасное. Но я считаю, что даже здесь многие вещи преувеличены, если вы знакомы с менталитетом. Я видела, как взрослые мужчины плакали, когда узнали, что было в „Сатанинских стихах“. И это тоже, на мой взгляд, дурной способ задеть чувства большой толпы верующих».

Затем последовали публичные дебаты, «похожие на культурную войну», в которых приняла участие бóльшая часть немецкой интеллектуальной элиты[963]. Они характеризовались необычными союзами – «Bild», левая газета «Taz» и феминисткая «Emma» выступили яростными критиками Шиммель, – а также полемическими преувеличениями. Конечно, ее высказывания, в которых по крайней мере можно было услышать сомнительное уравнивание между призывом к убийству и оскорблением религии, безусловно, заслуживают критики. Но попытки представить Шиммель как новообращенную мусульманку, даже как религиозную фундаменталистку, явно перегнули палку. Письмо протеста в комитет жюри, подписанное многочисленными знаменитостями, призывало не присуждать Шиммель премию. Одним из подписавших письмо был Гюнтер Вальраф, представитель Германии в Комитете поддержки Салмана Рушди. Вальраф, на первый взгляд, галантно, но, по сути, несправедливо критиковал «восторженную поддержку фетвы» со стороны Шиммель и ее членство в «Партии идиотов Кэта Стивенса»[964]. Церемония награждения все же состоялась 15 октября 1995 года во Франкфурте. В ней нашли отражение предшествующие дебаты, которые (по словам федерального президента Херцога), после бесславного начала, «способствовали углублению взаимопонимания в нескольких направлениях». Заявления против приказа Хомейни об убийстве и в пользу свободы мнений, а также в пользу межкультурного диалога привели дело к вполне примирительному завершению[965].

Межкультурные перекосы

Левым интеллектуалам явно было трудно занять определенную позицию по делу Рушди. Разве они не были на стороне социально и культурно дискриминируемых мусульман в метрополии бывшей британской колониальной империи? Разве они не стремились сделать все, чтобы избежать и осудить антимусульманские стереотипы? Они не хотели, чтобы их любой ценой обвинили в колониализме, – по иронии судьбы именно это обвинение британец до мозга костей Джон ле Карре позже выдвинул в адрес индийского уроженца Рушди. Снова и снова протесты против Рушди интерпретировались как реакция на расизм и антиисламизм[966]. Образцом для такой позиции стала газетная статья, написанная Ясмин Алибхай-Браун, журналисткой, родившейся в Уганде и воспитанной в шиитском духе, в пятую годовщину фетвы. В ней автор, представляющая себя как леволиберальную, антирасистскую и феминистскую мусульманку, лишь вскользь затрагивает судьбу находящегося под угрозой смерти писателя Салмана Рушди. Она фокусируется на дискриминации миллиона британских мусульман, которых либеральная элита карикатурно изображает жестокими варварами. С одной стороны, это привело к формированию осадного менталитета, который угрожает усилением фундаментализма. Но есть и повод для оптимизма, потому что мусульманская община плюрализируется и все чаще обсуждает спорные проблемы. Статья заканчивается вопросами о взаимосвязи между свободой выражения и ответственностью, а также о возможности духовной жизни за пределами гражданского общества и индивидуализма. Выражаясь несколько эвфемистически, роковое 14 февраля стало, таким образом, продуктивным катализатором дебатов – без этого вызова, полемически утверждает автор, жизнь исчерпывалась бы неотъемлемым правом носить голубые джинсы и есть гамбургеры из «Макдональдса»[967]. Салман Рушди мог прокомментировать подобную рефлексию лишь с горькой иронией: как хорошо, что Хомейни инициировал дебаты о ценностях, несомненно стоящие того, чтобы переработать некоторых писателей в гамбургеры. В ретроспективе, посвященной 20-летию фетвы, сама автор также призналась, что недооценила страшную силу воинствующего исламизма, интерпретировав дело Рушди как часть бесконечной колониальной борьбы[968].

Еще в начале марта 1989 года впоследствии ставший знаменитым постколониальный теоретик Хоми Бхабха, один из «черных голосов в защиту Салмана Рушди», сформулировал проблему, в которой он оказался: он чувствовал себя зажатым между культурными императивами западного либерализма, с одной стороны, и абсолютистско-фундаменталистским толкованием ислама – с другой. Куда обратиться тем, кто видит пределы либерализма в той же мере, в какой боится нетерпимости фундаментализма? Ни тот ни другой полюс неприемлем для тех черных сообществ, которые поддерживают права мигрантов, беженцев и этнических меньшинств, выступая за многонациональное общество и против расовой или культурной дискриминации. Пустые антимусульманские заявления или настроения против «третьего мира» могут быть отвергнуты только с этой точки зрения. Бхабха не знает ответа на поставленные им вопросы; он лишь утверждает, что сами «Сатанинские стихи» являются подлинно «постколониальным произведением», направленным против европоцентризма и этноцентризма[969].

По-иному отнеслась к делу Рушди американская журналистка Лоретта Коттин Погребин. В своем феминистском журнале «Ms» летом 1989 года она описала свои впечатления от встречи американских писателей с представителями мусульманской общины. Последние хотели убедить писателей в неприемлемости богохульной книги, первые, наоборот, хотели убедить мусульман в святости свободы слова, закрепленной в Первой поправке. Погребин не изменила существенным образом свою позицию в ходе дискуссии; вместо этого ее «женское я» развило чувство, разделяемое с другой стороной, а именно чувство того, что «твои обиды преуменьшаются, что от них отмахиваются». Она сравнила дебаты о порнографии с дебатами о богохульстве: «Так же, как мусульманам больно видеть писателей, защищающих „Сатанинские стихи“, многим женщинам больно видеть энтузиазм, с которым известные писатели поддержали „Hustler“ против иска Джерри Фолвелла [правоконсервативного проповедника, пародируемого мужским журналом „Hustler“]. Защита прав порнографов заставляет феминисток, выступающих за гражданские права, пройти испытание на прочность. (…) То, чего хотели феминистки в деле „Hustler“, – это, я полагаю, то же самое, чего хотят мусульмане здесь: признание боли от определенных выражений»[970].

Как бы кто ни относился к этому сравнению, оно подчеркивает изменившийся контекст глобальных дебатов о богохульстве по сравнению с традиционной ситуацией в западной культуре.

Долгое время в этом конфликте стороны казались четко разграниченными: с одной стороны – доминирующие системы верований, представленные рука об руку церковью и государством; с другой стороны – неортодоксальные и непривилегированные, которые бросали вызов доминирующим системам или были поставлены ими на место. Теперь эта линия фронта была смещена, насмешливых аутсайдеров вдруг обвинили в том, что они представляют господствующее мнение.

Внезапно стало непонятно, была ли их насмешка направлена против фундаменталистских клерикальных мулл или против дискриминируемых иммигрантов из «третьего мира»; и был ли роман Рушди антиколониальной притчей, написанной мигрантом, или культурной эксплуатацией исламской религиозной истории беспринципным светским делягой[971].

2004: убийство в Нидерландах

Между 1989 годом, когда была принята фетва, и следующим глобальным конфликтом из-за богохульства, спором о карикатурах 2005 года, прошло полтора десятилетия обостренного столкновения культур. Шокирующая атака на башни Всемирного торгового центра в Нью-Йорке 11 сентября 2001 года стала переломным моментом. Три года спустя убийство Тео ван Гога 2 ноября 2004 года вновь подняло в глазах общественности вопрос о богохульстве. Голландский режиссер ехал на велосипеде в центре Амстердама, когда его догнал и застрелил другой велосипедист[972]. Мохаммед Буйери, голландец с марокканскими корнями, перерезал горло своей тяжелораненой жертве, а затем приколол мясницким ножом к ее груди пятистраничное письмо с признанием, призывая к священной войне против неверных и убийству других названных по именам людей. После этой уличной казни убийца вступил в перестрелку с полицией, вероятно, с целью умереть как мученик. Однако он был арестован и позже предстал перед судом. Перед тем как его приговорили к пожизненному заключению, в своем последнем слове Буйери заявил, что ни о чем не жалеет и в любой момент совершит преступление снова. Как мусульманин он был обязан «отрубить головы всем тем, кто оскорбляет Аллаха и его пророка»[973].

Тео ван Гог в некотором смысле был вероятным объектом ненависти экстремистов. Он привлек к себе внимание не столько своими кинематографическими работами, сколько своими необычными оскорблениями. В частности, его жертвой стал Леон де Винтер, писатель еврейского происхождения, которого он обвинил в использовании своего еврейства для саморекламы. Ван Гог не стеснялся самых отталкивающих выпадов: например, что де Винтер якобы мог удовлетворить свою жену, лишь «обмотав стальную проволоку вокруг своего члена и крича „Освенцим!“» при достижении кульминации. Эвелин Ганс, молодая еврейка, критиковавшая эти высказывания, быстро стала следующей жертвой ван Гога. Он приписал ей «влажные сны», в которых «ее трахал доктор Менгеле, врач из Освенцима». Но и разгневанные христиане уже подали в суд на ван Гога за то, что он назвал Иисуса «этой гнилой рыбой из Назарета»[974]. Мусульмане, которых он неоднократно называл «козотрахателями», были, таким образом, не единственными объектами его оскорблений. Сам ван Гог видел себя в традициях великих голландских писателей послевоенного времени Виллема Фредерика Херманса и Герарда Реве, которые оба предстали перед судом за резкие высказывания на религиозные темы. В романе, опубликованном в 1951 году, Херманс вложил в уста персонажа оскорбительные замечания о католиках («самая грязная, самая подхалимская, самая заблуждающаяся, самая отсталая часть нашего народа»). Реве, который был пылким приверженцем Римско-католической церкви и решительным критиком левых, был обвинен в богохульстве в 1966 году за некоторое описание в своем романе. Процесс прошел все инстанции, прежде чем Верховный суд окончательно снял обвинения[975].

Таким образом, убийство Тео ван Гога было гораздо большим, чем трагическая встреча заблудшего религиозного воина с голландским эксцентриком, и это также объясняет, почему это дело всколыхнуло голландское общество как никогда ранее. Произошедшее в мае 2002 года убийство правого популистского политика Пима Фортёйна радикальным борцом за права животных уже потрясло республику. Но второе убийство – убийство Тео ван Гога – было воспринято всеми сторонами как проявление «столкновения цивилизаций». Согласно письму с признанием, настоящей целью убийства была Айаан Хирси Али, член парламента Нидерландов, происходившая из Сомали. Ее жизненный опыт девочки и молодой женщины в различных исламских странах сначала поставил ее на путь мусульманской ортодоксии, но в конечном итоге привел в движение процесс внутреннего освобождения. Незадолго до предполагавшейся даты ее принудительного брака она уехала в Нидерланды. Там она быстро стала одной из самых заметных публичных фигур, критикующих ислам, особенно его сексуальную мораль и угнетение женщин. Это также стало темой фильма, который Тео ван Гог снял по сценарию Али: «Submission I» («Покорность I»), одиннадцатиминутный короткометражный фильм был показан по голландскому телевидению в августе 2004 года. Сопровождаемый ударами кнута, он рассказывает о судьбе различных женщин, которые были насильно выданы замуж или изнасилованы. В фильме стихи Корана, оправдывающие эти злоупотребления, проецируются на обнаженное тело женщины в чадре. Эта работа была не просто обсуждением фактов, она должна была провоцировать. В обоснование этого Али опиралась на историю западной религиозной критики, которая также не ограничивалась фактологическим анализом. По мнению Али, в противостоянии с исламом должно быть разрешено все, кроме насилия[976].

После убийства Тео ван Гога дебаты стали еще более радикальными. Одиночка Мохаммед Буйери стал воплощением всего ислама, и его поступок вызвал сильные антимусульманские рефлексы. Политики говорили об угрозе гражданской войны, лидер партии Фортёйн усмотрел в этом действия экстремистов, «которые плюют на нашу культуру. Они даже не говорят на нашем языке и ходят в смешной одежде»[977]. Таким образом, религия была приравнена к этническому происхождению: вскоре после нападения телетекст общественного телевидения сообщил, что преступник имел «исламскую внешность»[978]. Возникла резкая поляризация, в которой систематически проводилось различие между «голландцами» и «мусульманами», хотя последние на самом деле были людьми, родившимися в Зволле или Лейдене и говорившими с местным акцентом[979]. Здесь всплыли проблемы голландского иммиграционного общества. Если иммигрантов из Суринама еще принимали как неотъемлемую, пусть и «экзотическую», часть национальной культуры из-за колониального прошлого голландской Вест-Индии, то с гастарбайтерами из Марокко и Турции дело обстояло иначе[980]. И наоборот, полемистов и провокаторов, таких как Али и ван Гог, обвиняли в распространении всеобщей исламофобии и поощрении расизма. Даже такой здравомыслящий наблюдатель, как писатель Геерт Мак, сравнил способ создания «Submission I» с антисемитским фильмом 1940 года «Вечный жид», в котором отталкивающие образы, излишества и священные тексты были объединены, чтобы внушить, что все последователи данной религии ведут себя в соответствии с тем, за что их осуждают[981].

2005: изображения пророка

Полемика вокруг карикатур на Мухаммеда в 2005 году кажется своего рода повторением дела Рушди по прошествии времени. Но есть и разительные отличия. Вместо толстого романа, кощунственный смысл которого сначала должен был быть подчеркнут его противниками, теперь в центре внимания оказались карикатуры, агрессивные или по крайней мере полемические цели которых были сразу же очевидны. Кроме того, динамика протеста теперь в значительной степени подпитывалась новым средством – Интернетом, который позволял осуществлять глобальную массовую коммуникацию в режиме реального времени[982]. Наконец, с 1989 года коллективная чувствительность еще больше возросла, и восприятие культурной поляризации усилилось.

Конъюнктура глобального протеста

Споры вокруг карикатур начались в Дании, которая, как и Нидерланды, является сравнительно небольшой страной с колониальным прошлым[983]. 30 сентября 2005 года скандальные рисунки появились в имеющей самый большой тираж ежедневной газете «Jyllands-Posten», редакция которой находится в Орхусе. Газета предложила различным художникам «нарисовать Мухаммеда таким, каким вы его видите». Руководитель отдела искусств Флемминг Росе расценил этот призыв как эксперимент по изучению состояния свободы слова или самоцензуры в Дании. Разве не писатель Кёре Блюйтген только что жаловался, что ни один иллюстратор не осмелился проиллюстрировать его детскую книгу о пророке Мухаммеде? Из 42 художников, которым написала «Jyllands-Posten», двенадцать прислали свои работы; все они были размещены в разделе «KulturWeekend». Карикатуристы решали свою задачу очень по-разному, некоторые в отстраненной саморефлексивной манере, некоторые с помощью клишированных образов врага.

Впоследствии наибольший фурор вызвало изображение Мухаммеда, выполненное художником Куртом Вестергором. Вместо тюрбана пророк несет бомбу с уже зажженным фитилем и исламским вероучением на голове. Росе обрамлял карикатуры текстом, объясняющим подоплеку действия: в тоталитарных государствах, говорится в статье, критиков режима, которые шутили о диктаторах, арестовывали под предлогом того, что они задели чувства народа. В Дании до этого еще не дошло, но появились зловещие признаки растущей самоцензуры. Некоторые мусульмане отвергают современное светское общество и требуют особого внимания к своим религиозным чувствам. «Это несовместимо со светской демократией. Там человек должен быть готов терпеть насмешки, шутки и издевки»[984]. Редакционная статья главного редактора Карстена Юсте придерживается той же линии. Мусульмане, представляющие современный ислам, характеризуются «патологической гиперчувствительностью» к критике; любая провокация против напыщенных имамов и сумасшедших мулл немедленно интерпретируется как провокация против пророка и Корана.

Протест начинался довольно медленно. В начале октября некоторые исламские священнослужители выразили протест газете; датский имам, шейх Раед Хлайхель, пожаловался на арабском телеканале «Аль-Джазира» на карикатуры и на отношение к мусульманам в Дании в целом. Первая демонстрация в Копенгагене в середине октября собрала до 3500 человек. В то же время началось вмешательство на политическом и правовом уровне. Послы и представители одиннадцати исламских стран попросили о встрече с премьер-министром Дании Фогом Расмуссеном. В то же время глава правительства Дании получил письма от Организации исламского сотрудничества и Лиги арабских государств. Отдельные страны, такие как Египет, Бангладеш, Пакистан и Турция, также выразили свою озабоченность. Глава правительства Дании был непреклонен и отказался как от встречи, так и от политического вмешательства, сославшись на основные ценности демократии и право на свободу слова. Затем мусульманские организации попытались подать судебный иск против «Jyllands-Posten», основываясь на исключенную впоследствии статью 140, а также статью 266b (оскорбление группы лиц из-за их этнического происхождения или веры) Уголовного кодекса Дании. Во всех случаях они потерпели неудачу.

В начале декабря делегация из пяти датских имамов встретилась в Каире с генеральным секретарем Лиги арабских государств Амром Мусой. Они представили ему досье, содержащее двенадцать карикатур, но с тремя дополнительными изображениями. Два из них были отвратительными пропагандистскими изображениями неясного происхождения (Мухаммед в образе насильника-педофила и склонившегося для молитвы человека, на котором сидит собака). Еще на одном якобы был изображен мусульманин в костюме свиньи, но позже выяснилось, что это была фотография глупого французского конкурса без какой-либо отсылки к исламу. Позже, когда их обвинили в разжигании агрессии посредством этих подделок, имамы стремились представить эти изображения как примеры писем ненависти, которые они получили. Однако три дополнительных изображения были восприняты всеми как часть карикатур из «Jyllands-Posten»[985]. Досье вызвало ажиотаж на конференции Организации исламского сотрудничества, состоявшейся в Мекке несколько дней спустя. Участники приняли резолюцию, осуждающую оскорбление пророка и ссылки на свободу слова как предлог для очернения религий.

В Дании премьер-министр Фог Расмуссен в конце 2005 года постепенно перешел к обороне и предпринял первые осторожные шаги по деэскалации. Но в новом году конфликт быстро разрастался. Первые исламские государства отзывали своих дипломатов или закрывали здания посольств. Уже в январе Саудовская Аравия призвала бойкотировать не только датские, но и норвежские товары, поскольку небольшой христианский журнал в Норвегии ранее перепечатал карикатуры. Призыв к бойкоту быстро распространился в значительной части исламского мира и грозил нанести серьезный ущерб датской экономике – через шесть месяцев после начала бойкота торговая палата Дании оценила убытки в 180 миллионов долларов[986]. Отчасти он был направлен против всех скандинавских стран или, в более широком смысле, против всех государств Европейского Союза или даже всего Запада, который понимался как единый недружественный лагерь. Этот «западный» лагерь, в свою очередь, все больше расходился в своих оценках карикатур. В частности, спорным был вопрос, уместно ли перепечатывать их в знак солидарности. Многие европейские издания напечатали все рисунки или их часть, часто сопровождая это критикой карикатур. В Америке такие газеты, как «New York Times» или «Washington Post», отказались их перепечатывать.

Массовые протесты по всему миру достигли своего апогея в феврале 2006 года. Были и мирные демонстрации, как в Лондоне с 10 000 участников, в то время как в других местах ситуация обострилась. Здания датских посольств в Сирии и Ливане, в Индонезии и Иране были повреждены поджогами, в некоторых случаях значительно. Сотрудники датского посольства были отозваны из мусульманских стран, а датских граждан, находящихся за границей, призвали вернуться. В некоторых демонстрациях после пятничных молитв мусульман на Ближнем Востоке и в Африке возмущение иногда выливалось в массовые акты насилия, в которых гибли люди. В итоге массовые протесты унесли около 250 жизней, большинство из них – в Нигерии[987]. После того, как протесты утихли, террористическая угроза осталась. Террористическая сеть Аль-Каида под руководством своего лидера Усамы бен Ладена[988] незамедлительно включила споры о карикатурах в свою пропаганду. Как и в деле Рушди, жизнь главных героев оказалась под большой угрозой. Исламисты предлагали вознаграждение за убийства, журналисты «Jyllands-Posten» и карикатуристы получали полицейскую защиту. Особой опасности подвергался Курт Вестергор, иллюстратор «головы-бомбы». В феврале 2008 года полиция Орхуса сообщила об аресте трех потенциальных убийц. А на Новый 2010 год вооруженный человек ворвался в дом художника. Последний смог еле-еле добраться до безопасного места и предупредить полицию.

В международной политике и дипломатии спор о карикатурах на время привел к лихорадочной деятельности. В разгар кризиса немногие международные организации и сети оставались в стороне, активизировались Организация исламского сотрудничества и Лига арабских государств, а также Европейский Союз и Организация Объединенных Наций. Окончательным ударом по этому вопросу в «большой политике» стало избрание Фога Расмуссена генеральным секретарем НАТО в апреле 2009 года, после того как он развеял опасения Турции по поводу его поведения в споре о карикатурах.

Изображения пророка

Эскалация и всемирное возмущение отчасти могут быть непосредственно связаны с рисунками. Однако качество и выразительность двенадцати карикатур сильно различаются, и нет единого мнения относительно их интерпретации[989]. Например, карикатурист Ларс Рефн изобразил мальчика по имени Мухаммед в виде ученика седьмого класса: он стоит перед доской и указывает на текст на персидском языке (фарси), перевод которого звучит примерно так: «Редакторы „Jyllands-Posten“ – кучка реакционных провокаторов». Критик, таким образом, явно идет против намерений редакторов газеты. Прочие иллюстрации, с другой стороны, обвинялись в ориентализме и расизме, а также в подсознательных антисемитских настроениях. На одной из фотографий, например, был изображен дикий бородач с кривым мечом и черной полосой на глазах. По бокам от него стоят две женщины в паранджах, чьи прорези для глаз точно повторяют изгиб меча: действительно ли это «удачная игра со стереотипами, связанными со склонностью мусульман к насилию, многоженству и угнетению женщин»[990], или эти стереотипы здесь не просто воспроизводятся, а даже усиливаются?

То же самое относится и к бомбе Вестергора в тюрбане мракобеса, карикатуре, которая обычно рассматривается как самая представительная для всех карикатур на Мухаммеда. Был ли это образ самого пророка или заблуждающегося неверного? Позже это было поставлено под вопрос во французском суде, где эксперт признал иллюстрацию расистской: рисунок имел схожие черты с антисемитскими карикатурами начала XX века. Другие, однако, оспаривают, что иллюстрация обязательно ставит на одну доску ислам и насилие.

По словам Вестергора, он хотел показать, что радикальные мусульмане используют пророка как предлог для насилия.

С другой стороны, многие мусульмане считали, что рисунок был направлен на осуждение ислама как причины насилия и террора[991]. В пользу такой интерпретации говорит тот факт, что «голова-бомба» является частью определенной изобразительной традиции, создающей образы мусульман-врагов, – аятолла Хомейни также был изображен в виде бомбы еще в 1981 году[992]. Какой бы смысл зрители ни извлекли из этого изображения, оно хорошо запечатлевалось в памяти и обладало высокой степенью узнаваемости. Поэтому оно стало одной из самых тиражируемых карикатур современности. Несмотря на свою неоднозначность, подобное изображение может быть гораздо лучше использовано для пропаганды, чем такой объемный роман, как «Сатанинские стихи».

Однако, помимо конкретных интерпретаций изображений, многие мусульмане считают, что само существование карикатур является оскорблением, поскольку они нарушают запрет ислама на изображения. Часто отмечается, что этот запрет на изображения далеко не всегда строго соблюдался в прошлом (см. главу 6), и это свидетельство того, что исламский фундаментализм не является таким «традиционным», каким он себя позиционирует, а скорее представляет собой продукт модернизации. Например, реакция мусульман на старые киноверсии ранней исламской истории была менее возмущенной, чем сейчас, в начале XXI века. Ахмед Абу Лабан, член каирской делегации датских имамов, позже сослался, например, на голливудские фильмы, такие как «Мухаммед – посланник Бога» 1976 года с Энтони Куинном в главной роли Хамзы ибн ‘Абд аль-Мутталиба, чтобы показать, что, безусловно, существовали формы изобразительного представления, терпимые для мусульманской стороны. Однако из уважения к мусульманским традициям сам пророк не появился в этом фильме лично; даже тогда были протесты, хотя и очень ограниченные.

Однако тонкие интерпретации не нужны, чтобы понять действия «Jyllands-Posten» как провокацию и оскорбление ислама. Два рамочных текста Юсте и Росе на рисунках были слишком четкими. Совершенно очевидно, что целью всего этого начинания была проверка чувствительности мусульман. В отличие от рискованного нарушения табу Тео ван Гогом в Нидерландах здесь не было явного намеренного богохульства. Но газета, бесспорно, рассчитывала на то, что рисунки могут быть восприняты как богохульство. Информация о том, что газета отправила карикатуры мусульманским священнослужителям, чтобы иметь возможность сообщить об их возмущенной реакции[993], может быть ошибочной. Но одной публикации было достаточно, чтобы привести предсказуемые протесты в движение. Однако помимо возможных намерений газеты были и другие действующие лица, которые сыграли активную роль в разжигании возмущения. Ключевая роль, например, принадлежит пяти имамам, которые в составе делегации приехали в Каир. Один из них, шейх Раед Хлайхель, ранее стал объектом критического репортажа газеты «Jyllands-Posten» после того, как в пятничной проповеди назвал женщин «творениями дьявола» и обвинил их в развращении мужчин[994]. Тем не менее не существовало единого фронта мусульман против ощущаемого западного неуважения. В Дании, например, в феврале 2006 года было создано движение под названием «Demokratiske Muslimer» («Демократические мусульмане»), стремящееся дистанцироваться от радикальных протестов[995].

Что касается другой стороны, то многие наблюдатели решающим катализатором конфликта считают непримиримую позицию Фога Расмуссена и его правительства, которая была истолкована как неуважение к мусульманам[996]. В течение долгого времени глава датского правительства пренебрежительно реагировал на дипломатические просьбы о контактах со стороны Египта и исламских организаций. Когда в начале 2006 года он, наконец, начал занимать более компромиссную позицию, было уже слишком поздно. Очевидно, что премьер-министр недооценил взрывоопасный характер этого вопроса. Однако его реакция также отражала внутриполитические реалии. Правительство меньшинства, состоящее из либеральной партии Венстре, к которой принадлежал премьер-министр, и консерваторов, зависело от толерантности правой популистской Датской народной партии, которая заняла жесткую позицию против иммиграции и особенно против мусульман. За несколько месяцев до спора о карикатурах она стала третьей по силе партией в датской политике, получив 13 % голосов избирателей. Хотя фактическая доля мигрантов в населении Дании была сравнительно небольшой (7,2 % в 2005 году, из которых почти 60 % были выходцами из незападных стран), этот вопрос занимал видное место в политической риторике. Традиционно однородная структура населения страны способствовала формированию социального климата, в котором иностранцы рассматривались в первую очередь как угроза[997].

Националистическая радиостанция «Radio Holger» летом 2005 года заявила, что есть два возможных ответа, чтобы остановить «бомбовый террор», а именно: либо изгнать всех мусульман из Западной Европы, либо истребить фанатичных мусульман – т. е. убить значительную часть всех мусульманских иммигрантов. Лицензия станции была отозвана[998]. Вскоре после этого консервативный министр в кабинете Фога Расмуссена отличился речью, в которой пропагандировал «войну против мультикультурной идеологии». Таким образом, «столкновение цивилизаций» (kulturkampen) стало политическим лозунгом в Дании. В целом в общественном мнении Дании в 2005 году доминировала сильная поляризация между «нами» (датчанами или «западными людьми») и «ими» (мусульманами). Карикатуры были одновременно выражением и усилителем этого социального климата[999].

Поэтому большинство мусульман – а также растущее число западных критиков – подозревали, что мнимая борьба за свободу слова скрывала расистскую и ксенофобскую подоплеку. Главным аргументом в пользу этого стали двойные стандарты предполагаемых борцов с цензурой, начиная с самой газеты «Jyllands-Posten». Позже выяснилось, что за несколько лет до этой полемики о карикатурах газета отказалась публиковать карикатуру на Иисуса Христа. Редактор – коллега Росе и Юсте – обосновал карикатуристу этот отказ тем, что читателям газеты не нравятся подобные карикатуры и что их публикация может привести к протестам[1000]. Очевидно, свобода слова в «Jyllands-Posten» была далеко не такой безграничной, как утверждалось. Незамедлительно прозвучало обобщеное обвинение западной прессы в двойных стандартах. Даже Мирза Масрур Ахмад, глава диссидентской мусульманской общины Ахмадийя, высказался соответствующим образом, но призвал своих последователей ответить на провокационные рисунки милосердием и любовью[1001].

В ходе дебатов часто ссылались на тот фактически тривиальный факт, что редакторам газет каждый раз приходится принимать решение об отборе материала. В процессе отбора многие изображения и тексты не были напечатаны, потому что они либо не были достаточно важными или актуальными, либо были бесчеловечными или по каким-то другим причинам неэтичными[1002]. Антисемитизм играл роль важного критерия не в последнюю очередь потому, что некоторые карикатуры обвинялись в подсознательных отсылках в этом направлении. Конференция европейских раввинов в начале февраля 2006 года выразила обеспокоенность по поводу карикатур на Мухаммеда, поскольку они задели чувства мусульман и имели параллель с антисемитскими карикатурами. Такие опасения были использованы радикальной пропагандистской кампанией Ирана: в феврале 2006 года одна из тамошних газет призвала к проведению международного конкурса карикатур на тему Холокоста. Идея заключалась в том, чтобы выяснить, насколько далеко зашла свобода слова в западном мире. Затем Флемминг Росе объявил в эфире CNN – в попытке последовательно отстаивать свободу слова, – что его газета опубликует карикатуры. Это вызвало резкую общественную критику и временное отстранение от работы[1003]. Позже газета отказалась печатать присланные карикатуры, которые имели преимущественно антисемитский уклон.

О построении конфликта культур

Действующее законодательство о богохульстве также стало центральной темой дебатов в Дании. Во время спора вокруг карикатур в параграфе 140 Уголовного кодекса Дании (Straffeloven) говорилось, что любой, кто публично высмеивает или принижает веру признанных религиозных общин, может быть приговорен к штрафу или нескольким месяцам тюремного заключения. Однако долгое время этот закон практически не применялся. Даже когда в 1973 году датский режиссер Торсен в фильме о сексуальной жизни Иисуса изобразил распятого с эрекцией, общественный резонанс не привел к судебному преследованию, только было отменено государственное финансирование фильма. Подобное произошло и в случае с карикатурами на Мухаммеда. Как в первой инстанции, так и при апелляции прокурор отказался передавать дело в суд, мотивируя это тем, что обвинительный приговор крайне маловероятен. В дальнейшем датский парламент сделал вывод из систематического неприменения этой статьи 2 июня 2017 года, отменив старый параграф незадолго до того, как на его основании могло быть рассмотрено дело человека, который в 2015 году задокументировал сожжение Корана на видео и выложил его в социальную сеть[1004].

Хотя законы, действовавшие в то время, в юридическом смысле не действовали, их воображаемый исторический фон формировал нечто вроде мощного интерпретационного шаблона. Карстен Юсте в своей редакционной статье к рисункам описал мусульманских имамов как представителей темного и жестокого Средневековья. Флемминг Росе позже поместил свою борьбу за свободу слова в русло традиции Мигеля Сервета, антитринитария, который был сожжен как еретик и богохульник в Женеве по наущению Кальвина, и защитника Сервета – Себастьяна Кастеллио (см. главу 11)[1005]. Важно отметить, что мерилом этих суждений здесь была исключительно западная история. Так, публицисты Кристофер Хитченс и Мартин Эмис, центральные фигуры в кампании в защиту Салмана Рушди, приписали исламу средневековый характер.

Они ссылались на опасность новой инквизиции, которая может прийти к власти вслед за имамами в черных одеждах[1006].

Смешение мусульманских и привычных христианских мотивов также было очевидно в одной из карикатур. Показывая дружелюбного Мухаммеда, отвергающего прибывающих смертников у ворот рая с объяснением, что девственницы закончились, Йенс Юлиус Хансен смешал фигуру исламского пророка с христианским образом апостола Петра.

Оформление новых медиа, которое только развивалось в то время, было столь же характерным для становления кризиса, связанного с карикатурами, как и отсылка к истории. То, что позже стало Web 2.0 и социальными медиа, все еще находилось в зачаточном состоянии. Тем не менее глобальные массовые протесты против карикатур принадлежали к первому поколению событий, в которых ведущую роль играли «микромедиа», такие как электронная почта, интернет-форумы и SMS-сообщения[1007]. Эти популярные, быстрые и интерактивные средства массовой информации, используемые преимущественно молодежью, позволили за короткое время мобилизовать массы. Более того, они преодолевали механизмы фильтрации обычных печатных и электронных СМИ и тем самым способствовали нефильтрованной передаче слухов и сильных чувств. Прежде всего, карикатуры «Jyllands-Posten» и сопроводительные тексты в ряде случаев были доступны в Интернете по всему миру в любое время. Возможно, в противном случае волнение улеглось бы ранее[1008].

Таким образом, в течение многих месяцев спор из-за карикатур был одновременно центром и средством дальнейшей эскалации конфликта культур, в котором обобщения и стереотипы практически не знали границ. В разгар кризиса две трети всех респондентов в Саудовской Аравии, Пакистане и Турции и более половины всех жителей Эмиратов и палестинских территорий считали, что рисунки отражают антагонизм Запада по отношению к исламу в целом[1009]. Противопоставление «Запада» «исламу» сопровождалось грубостью тех взаимных слов, которые служили оружием в словесном противостоянии: здесь «исламофобия» – одновременно обвинение в адрес западных защитников свободы слова и аналитическая научная концепция; там – грубая дубина «исламофашизма»[1010].

Тем не менее эта поляризация была именно результатом процесса эскалации в ходе спора о карикатурах. Ее катализатором стал вопрос о репринте карикатур другими органами печати, в результате чего решение «перепечатывать или нет?» само стало предметом освещения[1011]. Замедление или даже отказ от перепечатки осуждались как трусливая самоцензура в тем большей степени, чем громче был протест и чем более жестокими были угрозы. И наоборот, перепечатка рисунков в газете однозначно приводила к сильным региональным протестам мусульман. Когда в феврале 2008 года было объявлено о планах убийства Курта Вестергора, 17 датских газет в знак солидарности на следующий день напечатали карикатуру с «головой-бомбой». На Ближнем Востоке последовала новая волна обвинений и призывов к бойкоту[1012].

В целом кризис 2005 года, связанный с карикатурами, можно понимать как сложное транснациональное медиасобытие, при котором в соответствующих национальных или региональных сегментах СМИ это событие воспринималось и интерпретировалось, комментировалось и усиливалось совершенно по-разному[1013]. Уже сами карикатуры, ставшие отправной точкой этого эксперимента, были основаны на сильной поляризации «мы» – «они» западного либерального и восточного мусульманского миров, а механизмы СМИ имели тенденцию усиливать эту поляризацию. Дифференцирующие и модерирующие голоса «другой» стороны почти не замечались, но недифференцированное восприятие «другой» стороной критиковалось очень яростно. В любом случае динамика эскалации взаимной злобы, как правило, нивелировала подобные разногласия. Таким образом, в литературе стереотипное восприятие «мусульман» осуждается как расизм и ориентализм, но в то же время и воспроизводится, например, когда ссылаются на «запрет» изображений у мусульман.

2015: смертоносные карикатуры

Среди журналов, перепечатавших карикатуры на Мухаммеда в феврале 2006 года, был «Charlie Hebdo», а также другая французская пресса[1014]. Задиристый сатирический журнал не ограничился публикацией всех двенадцати рисунков на страницах журнала, а выпустил собственную карикатуру на Мухаммеда на обложке в специальном выпуске. Автор карикатуры – художник Кабю – превзошел датские образцы своей остротой: «Трудно быть любимым идиотами…» – восклицает бородатый мужчина в тюрбане, отчаянно хлопающий руками перед лицом. «Мухаммеда одолевают фундаменталисты (les intégristes)», – поясняет надпись. Чуть позже «Charlie Hebdo» опубликовал манифест против «новой глобальной тоталитарной угрозы исламизма», подписанный главным редактором сатирического журнала Филиппом Валем и Бернаром-Анри Леви, а также авторами с семейными корнями в исламской культуре, такими как Салман Рушди, Айаан Хирси Али, Чахла Чафик и Таслима Насрин. Свобода выражения мнений, согласно манифесту, не должна ограничиваться из-за опасений развития «исламофобии»[1015].

Предыстория

В ответ на это Французский совет мусульманской веры (CFCM), ассоциация французских мусульман, вместе с другими ассоциациями подал иск против сатирического журнала[1016]. Они обвинили журнал в коллективной стигматизации мусульман своими карикатурами на основании их религиозной принадлежности. Правовой основой – в отсутствие правового регулирования богохульства – был французский закон о свободе печати от 29 июля 1881 года, который устанавливал очень широкую свободу выражения мнений в отношении принципиальных идей, но оскорбление и унижение личности при определенных условиях по-прежнему рассматривал как преступление[1017]. Этот закон запрещал диффамацию лиц или групп по признаку их внешности, происхождения, этнической и национальной принадлежности, расы или религии.

Судебный процесс, начавшийся 7 февраля 2007 года, широко освещался во Франции, а в 2008 году вышел документальный фильм Даниеля Леконта. Многие известные интеллектуалы и политики поддерживали сатирический журнал. Философ Элизабет Бадинтер сказала журналистам, собравшимся у здания суда, что если «Charlie Hebdo» будет осужден, то страна погрузится в гробовое молчание. Лидер центристской партии UDF Франсуа Байру и генеральный секретарь Социалистической партии Франсуа Олланд выступили в качестве свидетелей. Сеголен Руаяль и Николя Саркози подписали заявления о поддержке.

Главный вопрос, который стоял перед судом, заключался в том, достаточно ли в карикатурах и сопроводительных текстах проводится различие между исламом и исламистами-террористами. Речь идет о законной критике идеи (или «идеологии», или религии) или о наказуемой стигматизации группы людей?

Термин les intégristes на обложке «Charlie Hebdo» также был спорным: он был придуман в начале XX века для обозначения тех церковных сил, которые вели реакционную оборонительную борьбу против современности. Теперь он применялся к исламским фундаменталистам или, по мнению юристов мусульманских объединений, угрожал дискредитировать весь ислам как фундаменталистское движение.

Спустя полтора месяца суд пришел к непростому решению. На обложке Кабю четко разграничил мусульманское религиозное сообщество, с одной стороны, и радикальных исламистов – с другой. «Голова-бомба» вполне может быть понята как общее оскорбление, но весь контекст ясно показывает, что акция была направлена против радикалов. Даже если карикатуры шокировали и обидели мусульман, в них не было осознанного намерения оскорбить. Журнал был оправдан. Апелляция исламских ассоциаций против приговора была безуспешной, и 12 марта 2008 года апелляционный суд подтвердил это.

Вряд ли стоит удивляться тому, что «Charlie Hebdo» оказался в центре французской версии спора о карикатурах. С 1970 года еженедельный сатирический журнал не только выступал против политически влиятельных лиц в стране, но и неоднократно вызывал гнев религиозных лидеров своим резко светским и антиклерикальным курсом. Как до, так и после 2006 года нападкам подвергалась в первую очередь католическая церковь и ее представители[1018]. Журнал часто украшали обложки, нелестно представлявшие римских пап, и он неоднократно становился объектом обвинений и агитации со стороны фундаменталистского AGRIF (Всеобщий альянс против расизма и за уважение французской и христианской идентичности). В каком-то смысле сатирический журнал олицетворял светское самосознание Франции; и когда в марте 2007 года на его обложке появились рука об руку иудейский раввин, христианский епископ и мусульманский имам, единодушно призывающие «прикрыть» «Charlie Hebdo», это также говорило об определенной гордости: много врагов – много чести. Редакторы явно видели себя на левой стороне традиционной политической палитры, где эмансипаторско-секуляристский проект боролся на стороне обездоленных и угнетенных против правящих элит, чьи репрессивные инструменты включали не в последнюю очередь религию. Решительно и с явным раздражением журнал сопротивлялся тому, чтобы его воспринимали как выразителя колониально-расистского образа мышления.

Даже после исходного спора о карикатурах «Charlie Hebdo» оставался непоколебимо верен этому светскому чувству миссии[1019]. В начале ноября 2011 года журнал отреагировал на успехи исламистов на первых свободных выборах в Тунисе специальным выпуском под названием «Charia Hebdo» («Шариат Эбдо»): на обложке читателям снова улыбался Мухаммед, который также был обозначен как приглашенный главный редактор журнала и рекламировал журнал словами: «100 ударов плетью, если они не засмеются!» Еще до выхода журнала в свет редакция полностью выгорела вследствие поджога, и создателям журнала пришлось искать временное убежище в газете «Libération». Кроме того, был взломан сайт сатирического журнала, и в течение нескольких часов на нем можно было увидеть мечеть в Мекке и проклятия в адрес редакции. «Charlie» оставался воинственным. Обложку следующего номера украсил рисунок, на котором карикатурист «Charlie Hebdo» и мусульманин обмениваются французскими поцелуями; подпись гласила: «Любовь сильнее ненависти».

В начале сентября 2012 года всеобщее возмущение вызвал антиисламский пропагандистский фильм «Невинность мусульман», распространяемый христианами-фундаменталистами. В результате вооруженного нападения на американскую дипломатическую миссию в Бенгази (Ливия) погибли несколько человек, включая самого посла Дж. Кристофера Стивенса. Объектом насильственного протеста также стали другие западные посольства, включая миссию Германии в Хартуме (Судан). В этой ситуации французский сатирический журнал опубликовал номер с рисунком прикованного к инвалидной коляске мусульманина, которого толкает раввин – заголовок «Intouchables 2» отсылает к актуальному на тот момент фильму «Intouchables» (буквально «Неприкасаемые», в российском прокате «1 + 1»). «Нельзя смеяться», – в унисон провозглашают два персонажа. Это была не только ссылка на частое уравнивание антисемитизма и исламофобии в дебатах тех лет, но и свидетельство зловещей решимости «Charlie Hebdo» взять в руки оружие против религиозной чувствительности любого оттенка. Редакционная статья журнала («Смейтесь, ради Бога, черт возьми!»), а также другие рисунки внутри журнала тоже были посвящены Мухаммеду. Полиция вновь была вынуждена защищать не только редакции, но и многие другие французские учреждения в стране и за рубежом. Своей публикацией редакция журнала подлила масла в разгорающийся огонь, и критика со стороны отечественных и зарубежных политиков усилилась. Главный редактор Стефан Шарбоннье стойко защищал право своего журнала высмеивать все религии: «Мы публикуем карикатуры обо всех и обо всем каждую неделю. Но когда речь идет о пророке, это называется провокацией. Сначала нельзя рисовать Мухаммеда, потом нельзя рисовать радикального мусульманина, и каждый раз это называется провокацией для мусульман»[1020]. И журнал продолжал в том же духе, исправно публикуя карикатуры, которые вызывали новые протесты и судебные иски[1021].

Нападение и его последствия

В этой перспективе нападение на редакцию 7 января 2015 года выглядит почти логичным действием террористов-фундаменталистов. На самом деле оно означало дальнейшую эскалацию. Если гибель людей в ходе предыдущих акций протеста против богохульства была результатом общественных волнений и протестов, то теперь это было целенаправленное нападение на редакцию. Двенадцать человек были убиты, включая главного редактора Стефана Шарбоннье (Шарба) и Жана Кабю, двух иллюстраторов заглавных изображений Мухаммеда; многие другие были ранены. «Мы отомстили за пророка Мухаммеда. Мы убили „Charlie Hebdo“!» – кричали двое нападавших, убегая. Братья Саид и Шериф Куаши были уроженцами Франции, алжирскими мигрантами, которые восприняли радикальные идеи в исламистской среде Парижа, а затем в тюрьме. В 2011 году в Йемене они посетили тренировочный лагерь Аль-Каиды[1022] – террористической организации, которая спустя некоторое время взяла на себя ответственность за теракт. Братья были в бегах в течение двух дней после нападения. Ситуация усугубилась после захвата заложников в супермаркете кошерных продуктов; преступник потребовал свободного выезда для убийц. Захвативший заложников Амеди Кулибали также был французом, родившимся в семье мигрантов (она приехала из Мали). В тюрьме он подружился с Шерифом Куаши и таким образом соприкоснулся с радикальным исламизмом. Захватчик заявил, что его операция была связана с нападением двух братьев. Более вероятно, что захват заложников был скорее спонтанной, незапланированной акцией после того, как Кулибали застрелил женщину-полицейского и тяжело ранил еще двух человек на следующий день после теракта на юге Парижа. Во время захвата он убил четырех евреев – покупателей и сотрудников магазина. Днем 9 ноября братья Куаши и Шериф Кулибали были без лишних слов убиты спецназом полиции.

Нападения вызвали волну выражений солидарности. Салман Рушди вскоре после этого заявил, что он вместе с «Charlie Hebdo» выступает против «религиозного тоталитаризма», защищая искусство сатиры:

«„Уважение к религии“ стало закодированной фразой, означающей „страх перед религией“; религии, как и все другие идеи, заслуживают критики, сатиры и, да, нашей бесстрашной непочтительности»[1023].

Рушди был не одинок. Сначала в Париже и других французских городах, а затем во многих мегаполисах по всему миру (в том числе в мусульманских странах) в последующие дни были организованы траурные марши. Надпись «Je suis Charlie» («Я Charlie») быстро стала символом всемирной солидарности[1024]. Кульминацией стали республиканские митинги в честь жертв обоих терактов, которые подняли на ноги миллионы французов 10 и 11 января, от 1,5 до 2 миллионов человек только в Париже. Во главе траурного марша вместе с президентом Франции и канцлером Германии шли десятки глав государств и правительств со всего мира.

Но голоса с противоположной стороны также прозвучали. Известный явным антисемитизмом и связями с отрицателями Холокоста, неоднократно осужденный комик Дьедонне в записи в социальной сети заявил о своем восхищении захватом заложников в кошерном супермаркете: «Что касается меня, то я чувствую себя Шарли Кулибали». Еще десятки людей во Франции были арестованы за публичную поддержку и пропаганду терактов, некоторые приговорены к тюремному заключению как «защитники терроризма». Мусульманская молодежь отказалась участвовать в установленной государством минуте молчания в школах. Жители других стран также высказались под хэштегом #JeNeSuisPasCharlie («Я не Charlie»).

Дело не ограничилось словами. В соседней Бельгии двое подозреваемых были убиты в перестрелке 15 января, когда полиция расследовала деятельность радикальной исламской среды, где готовились нападения на магазины, продающие «Charlie Hebdo». Месяц спустя в Копенгагене произошло нечто вроде ужасающего повторения парижских инцидентов, хотя оно привлекло гораздо меньше внимания мировой общественности. Омар Эль-Хусейн, двадцатидвухлетний датчанин с палестинскими корнями, совершил нападение на культурный центр, где проходила конференция, посвященная теме «Искусство, богохульство и свобода самовыражения», в том числе нападению в Париже. Главной целью нападения в Копенгагене, вероятно, был карикатурист Ларс Вилкс, который в 2007 году также рисовал карикатуры на Мухаммеда. Вилкс не пострадал, но режиссер Финн Нёргор был застрелен, как и еврей-охранник в синагоге, после чего преступник был задержан и убит на следующий день. В начале мая двое террористов были уничтожены при попытке вооруженного штурма выставки в Гарленде (штат Техас), где были представлены результаты конкурса карикатур на Мухаммеда.

На обложке первого после нападения номера «Charlie Hebdo», разработанного «выжившими» в редакции «Liberation», снова был изображен Мухаммед, на этот раз печально черный. В руках он держал плакат с надписью «Je suis Charlie» («Я Charlie»). Загадочная надпись гласила «Все прощено». Что бы она ни означала, она не помогла привести к примирению. Напротив, большинство описанных акций протеста и насилия в свою очередь обосновывались как реакция на этот журнал. Таким образом, дебаты о богохульстве и свободе слова до и после парижских терактов выявили глубокое разногласие и в западном мире.

В резком тоне высказались не только радикальные мусульмане, но и французский социолог Эммануэль Тодд. В своем эссе «Кто такой Charlie?» он критиковал прошедшие по всей стране манифестации как «разновидность массовой истерии». В национальном «освящении» «Charlie Hebdo» и карикатур на Мухаммеда он увидел «тоталитарный террор мнений» с отголосками христианской инквизиции. Тодд диагностировал своего рода принуждение к богохульству в масштабах всей Франции: «Французу не только позволено становиться богохульником, он даже обязан это делать. Вольтер dixit[1025]». Социолог назвал обложку «Charlie Hebdo» с изображением Мухаммеда расизмом, который спонсируется государством («нос длиной с пенис и тюрбан из двух частей, напоминающий яички»)[1026]. Не осудив нападения, Тодд подверг резкой критике сатирическую линию журнала и сказал, что не следует путать право «насмехаться над собственной религией с правом насмехаться над религией других»: «Многократное систематическое богохульство, направленное против Мухаммеда, центральной фигуры религии слабой и дискриминируемой группы, должно быть оценено как то, чем оно является, независимо от того, что думают суды: как подстрекательство к религиозной, этнической или расовой ненависти». В этом отношении выступавшие в поддержку «Charlie Hebdo» как символа свободы в то же время «оскорбили историю».

Им следовало бы вспомнить, «как во времена антисемитизма и национал-социализма карикатуры на евреев с темной кожей и крючковатыми носами были предвестниками физического насилия»[1027].

Основная часть работы Тодда изобиловала всевозможными историческими и социально-статистическими рядами данных, с помощью которых автор стремился проникнуть в глубинную социальную структуру секуляризма, лежащую вне всех находящихся на поверхности постулатов республиканского равенства. Социолог пришел к выводу, что это была идеология, оправдывающая привилегированные средние классы, которые позиционировали себя против угнетенных рабочих пригородов. Новая жажда богохульства даже угрожает проложить путь новому антисемитизму[1028]. Эксцентричная смесь статистики и теории заговора Тодда вызвала, вполне справедливо, яростную критику. Но своим заявлением о том, что возмущенные мусульмане, как и сами нападавшие, являются не чужаками, а французами, продуктами французского общества, которое десятилетиями подавляло свои постколониальные проблемы, он попал в самую точку.

С другой стороны, представители левореспубликанского секуляризма решительно пытались избежать притяжения антиисламского правого популизма и расизма, парадигматически воплощенного во Франции Национальным фронтом. Убитый Стефан Шарбоннье сам написал манифест секуляризма. «Письмо к ловкачам исламофобии, которые играют в игру расистов» (как гласит дословный перевод) было написано незадолго до терактов, но опубликовано только после них. Для Шарба сама концепция исламофобии представляет собой форму скрытого расизма, поскольку она сводит диффамацию других к религии, т. е. к конкретной религии, а именно к исламу. Если нападению подвергается женщина в хиджабе, то ее ошибочно рассматривают как представителя ислама, а не как гражданина, на которого напали фашисты, что было бы справедливо. Жертвам расизма цыганского происхождения, выходцам из Индии, черной Африки или других экзотических мест, как саркастически заметил Шарб, «было бы неплохо поискать религию, чтобы защитить себя»[1029]. Он настаивал, что насмешки и сатира его журнала имели объектом не мусульман в целом, а террористов, ссылающихся на ислам. Но в принципе все идеологии и все религии должны были бы подвергаться критике (и сатирическому осмеянию). Делать здесь исключение и утверждать, что «можно смеяться над всем, кроме некоторых аспектов ислама, потому что мусульмане намного чувствительнее остального населения», – это не что иное, как дискриминация и инфантилизация второй по величине религии мира[1030].

Религиозная нетерпимость и политические репрессии

Обвинения в богохульстве как инструмент угнетения

В 2016 году в 71 стране мира действовали законы против оскорбления религиозных чувств или оскорбления святынь. Это добрая треть всех государств на земле, распределенных довольно равномерно по всем регионам мира[1031]. Однако эти законы преследуют совершенно разные цели и имеют столь же разные последствия. В сильно секуляризованных государствах они в основном служат для охраны общественного порядка. Тот факт, что такой закон может ограничить право на свободу слова, как правило, приводит к очень осторожному обращению с ним, так что обвинений и приговоров за богохульство становится все меньше и меньше. В других странах, напротив, соответствующие законы направлены на защиту конкретной религии, ее символов и священных предметов от унижения. Как правило, эти нормы угрожают не только свободе слова и религии, но и общим правам человека, поскольку они также могут служить для опорочивания религиозных меньшинств и признания неугодных преступниками[1032]. Ниже будет рассмотрена эта явная функция обвинений в богохульстве как инструмента религиозного и политического угнетения, тогда как ранее мы говорили о более секуляризованных странах.

Богохульство на трех континентах

Распределить государства по двум упомянутым категориям в отдельных случаях непросто. Комиссия США по международной религиозной свободе разработала систему баллов с тонкой шкалой для оценки того, насколько соответствующие законы о богохульстве нарушают международно признанные правовые принципы. Таким образом был составлен рейтинг, в котором на первом месте оказались Пакистан и Иран, а в нижней части списка – такие страны, как Ирландия, Испания и Филиппины, регламентация религиозных отношений в которых наиболее правосообразна. Однако некоторые контексты заслуживают отдельного рассмотрения. Правовая ситуация в Турции, например, оценивается в исследовании сравнительно позитивно. Статья 216/3 о богохульстве уголовного законодательства Турции, действующая с 2005 года, в значительной степени создана по образцу параграфа 166 Уголовного кодекса Германии. Практика правоприменения, однако, значительно привилегирует ислам и дискриминирует последователей других конфессий[1033]. Независимо от такой неопределенности оценки в отдельных случаях тем не менее список ясно показывает, что законы о богохульстве в настоящее время оказывают наиболее угрожающее воздействие в странах, где ислам является преобладающей религией. Конечно, это касается далеко не всех таких стран – Тунис, например, входит в десятку стран, чьи религиозные законы наиболее совместимы с международным правом, согласно данным Комиссии США. Но общая картина иная.

Список государств, чьи расплывчатые и допускающие широкое толкование нормы фактически предполагают дискриминацию и подавление инакомыслящих и религиозных меньшинств, возглавляет Иран[1034]. Согласно статье 513 его Уголовного кодекса, любому, кто оскорбит исламские святыни, имамов или пророка, грозит смертная казнь, а в незначительных случаях – от одного до пяти лет лишения свободы. Обвинение в богохульстве является одним из нескольких инструментов, которые могут быть использованы против приверженцев других конфессий (в Иране это прежде всего бахаи) или против политических оппонентов; другим инструментом может быть, например, обвинение в вероотступничестве.

То же самое относится и к Саудовской Аравии, конкуренту Ирана за роль регионального лидера на Ближнем Востоке. Здесь официальной религией является суннитский ислам, а тон задает религиозный фундаментализм в форме салафизма. Шииты, составляющие около 15 % населения, подвергаются дискриминации, а всем остальным вероисповеданиям запрещено исповедовать свою религию в общественных местах. Предполагаемое вероотступничество строго карается, а обвинения в проклятии или хуле Бога или Пророка могут закончиться смертным приговором. В международном масштабе вызвало большой резонанс дело молодого интеллектуала Раифа Бадави, который вел либеральный сайт и интернет-блог. В 2012 году он был арестован, первоначально обвинен в вероотступничестве, но затем осужден за «нарушение общественного порядка, религиозных ценностей и морали», а также за «провоцирование агрессии, оскорбления мусульманских святынь и насмешки над религиозными деятелями ислама»[1035]. Приговор – десять лет тюрьмы, 1000 ударов плетью и крупный штраф. Это вызвало возмущение во всем мире и выражение солидарности, однако первая порка была проведена 50 ударами плетью, что означало серьезные травмы для Бадави. В 2020 году он все еще находился в тюрьме, как и адвокат, защищавший его в суде.

В других странах ислам является религией большинства, но не государственной религией. Так, например, обстоит дело в Египте, где христиане и иудеи теоретически пользуются признанием наряду с мусульманами. Однако законодательство основано на нормах исламского шариата, что на практике часто приводит к дискриминации немусульман. Таким образом, в принципе представители других конфессий также могут ссылаться на статью 98 Уголовного кодекса, которая запрещает насмешки и оскорбление религий. Однако в действительности преследуются только оскорбления ислама. Еще более жестокой, чем государственная дискриминация, является растущая в последние десятилетия тенденция к исключению людей других вероисповеданий из общества, доходящая до жестоких погромов. В частности, уже в новом тысячелетии христиане-копты подвергались жестоким нападениям за «оскорбление ислама», в то время как мусульмане-реформаторы чаще подвергались преследованиям за вероотступничество.

Нигерия, самая густонаселенная страна Африки, по статистике, является религиозно сбалансированной. Здесь проживает равное количество мусульман и христиан, которые, однако, сосредоточены в разных регионах страны: юг – христианский, север – мусульманский. Хотя де-юре здесь должна господствовать свобода вероисповедания, в северных штатах растет число шариатских судов, дискриминирующих и осуждающих христиан. Не меньшую озабоченность вызывает и то, что обвинения в богохульстве могут привести к вспышкам насилия, граничащим с погромами. Например, в сентябре 2006 года портниха-христианка была вовлечена клиентом-мусульманином в религиозный спор.

«Иисус был пьяницей, потому что он превратил воду в вино», – сказал заказчик. «Согласно этим рассуждениям, многоженство должно было сделать Мухаммеда бабником», – возразила христианка.

Прохожие обвинили ее в богохульстве и потащили в суд. Суд постановил изгнать ее в течение двух дней, в противном случае она должна была быть казнена. В северном штате Кано, в частности, неоднократно происходили вспышки насилия и разрушения церквей, вызванные предполагаемым хулением пророка христианами.

В странах Юго-Восточной Азии, таких как Индонезия, Бангладеш и Малайзия, традиционно распространены более умеренные версии ислама. Но и там в последние десятилетия можно наблюдать процессы радикализации, о чем свидетельствуют участившиеся обвинения в адрес предполагаемых богохульников, используемые в качестве инструмента подавления. Ярким примером является Индонезия[1036]. Это страна с самым большим количеством мусульман в мире – это в основном сунниты, но также и шииты. В то же время – это страна большого религиозного плюрализма, где есть христиане (протестанты и католики), индуисты и буддисты, а также последователи анимистических религий. Конституция гарантирует основным монотеистическим мировым религиям свободу вероисповедания. Другие религиозные меньшинства, напротив, могут претендовать лишь на ограниченные права. Иногда они подвергаются жесткой дискриминации, как, например, бахаи или последователи мусульманской общины Ахмадийя, которых большинство других мусульман не считают мусульманами. С 1965 года в Индонезии действует закон о предотвращении богохульства. Согласно этому закону, тем, кто распространяет ненависть или порочит признанную в Индонезии религию, грозит до пяти лет лишения свободы. Он также запрещает распространение сведений, которые могут способствовать разжиганию ненависти на основе этнической, религиозной или расовой принадлежности. Хотя закон изначально был сформулирован нейтрально по отношению к религиям, его положения до сих пор служили почти исключительно для преследования случаев предполагаемого богохульства против ислама[1037].

Это стало одной из причин того, что в апреле 2010 года этот закон был оспорен в Верховном суде страны различными правозащитными организациями. В ходе судебного процесса известный журналист Атмовилото рассказал о том, как в 1990 году он был приговорен к пяти годам лишения свободы за богохульство. Его преступление кажется довольно странным: в одной из газет он призвал своих читателей назвать своих героев. Рейтинг, созданный на этой основе, возглавлял тогдашний президент Сухарто; сам Атмовилото был на десятом месте, за ним следовал только пророк Мухаммед; это оказалось достаточной причиной для обвинения и осуждения журналиста. Верховный суд Индонезии подавляющим большинством голосов поддержал закон о богохульстве и отклонил судебный иск, его оспаривающий. В последующие несколько лет последовали новые обвинительные приговоры, а также местные погромы против предполагаемых богохульников.

Все эти события весной 2017 года затмила собой кампания против Басуки Чахаи Пурнамы, известного как Ахок, губернатора Джакарты китайского происхождения. Ахок, христианин, вступил в должность в качестве заместителя и преемника Джоко Видодо, который был избран президентом Индонезии в 2014 году. На очередных выборах, состоявшихся три года спустя, компетентный и популярный политик изначально считался фаворитом. Во время избирательной кампании он критиковал мусульманских священнослужителей, которые, ссылаясь на стих 5.51 Корана, ложно утверждали, что мусульманам разрешается голосовать только за других мусульман. В ответ на это группа мусульманских священнослужителей в фетве обвинила его в богохульстве; радикальные ассоциации организовали огромные массовые демонстрации и потребовали ареста Ахока. В апреле 2017 года он проиграл губернаторские выборы с результатом 42 % против 58 %, после чего в начале мая состоялся суд. Хотя обвинение требовало легкого условного наказания, суд приговорил подсудимого к двум годам лишения свободы без права на условно-досрочное освобождение. Победил политический ислам, который беспрецедентно поляризовал общественное мнение в стране, а раскол прошел через семьи и между бывшими друзьями[1038].

Пример Пакистана

Пакистан можно считать страной, которая регулярно привлекает наибольшее внимание мировой общественности в связи с делами о богохульстве[1039]. Это государство было основано в 1947 году на преимущественно мусульманских территориях Британской Индии. Ислам является в Пакистане государственной религией, его придерживаются более 90 % жителей. В ходе десятилетий в стране возросла религиозная нетерпимость по отношению ко всем другим религиям, а также к шиитам и другим течениям в исламе, отклоняющимся от преобладающего – суннитского – направления. Изначально страна развивалась «в русле теократической демократии»[1040]. Этому развитию способствовали существенная политическая нестабильность и особенно авторитарные лидеры, которые потворстовали религиозным экстремистам, чтобы обеспечить себе их преданность. Все это привело к печально известной серии законов о богохульстве, введенных при военном диктаторе генерале Зия-уль-Хаке начиная с 1980 года. Они были настолько же обстоятельными, насколько и расплывчатыми – опасное сочетание[1041].

Первоначальная статья 295, адаптированная с колониальных времен, в которой нанесение ущерба священным местам и оскорбление религиозных чувств грозило тюремным заключением сроком до двух лет, была значительно расширена. Повреждение или осквернение Корана теперь каралось пожизненным заключением, а оскорбление святого имени пророка Мухаммеда могло караться даже смертью. Согласно формулировке статьи 295-C, такое очернение может быть совершено «устным или письменным словом, видимым изображением или упреком, намеком или инсинуацией, прямой или косвенной», – удивительно расплывчатая формулировка, на основании которой «в Пакистане буквально каждый (может) выдвинуть обвинение в богохульстве против кого угодно другого, что повлечет за собой смертную казнь»[1042]. Очернение праведных халифов или сподвижников пророка также было наказуемо. Приверженцы общины Ахмадийя подверглись особой угрозе санкций в дальнейших пунктах статьи.

В последующие 25 лет было вынесено не менее 1250 судебных обвинений в богохульстве, в том числе только 469 против ахмадитов и 150 против христиан; среди 562 мусульман, вероятно, было много шиитов[1043]. Часто судебные процессы заканчивались оправдательными приговорами, но многие – только в высших инстанциях после того, как обвиняемые провели годы в тюрьме. Первый смертный приговор за богохульство был вынесен христианину районным судом в 1992 году: основанием послужили исключительно показания истца, который, по мнению суда, выглядел как истинный (бородатый) мусульманин, поэтому в его показаниях нельзя было сомневаться[1044]. В других случаях окончательного исхода разбирательства даже не ждали. В 1993 году три человека были осуждены в первой инстанции по статье 295-C за якобы написанные на стене мечети пренебрежительные высказывания. Когда они попытались войти в здание суда в Лахоре для рассмотрения апелляции, их обстреляли, убив одного человека и ранив остальных. Как было установлено позже, все трое были неграмотными. В 1997 году аналогичное обвинение против неграмотного человека привело к разрушению церквей, домов и магазинов, принадлежащих христианам, в результате чего тысячи людей остались без крова.

Годом ранее христианин Аюб Масих был арестован и обвинен в богохульстве по показаниям своего соседа Мухаммеда Акрама[1045], поскольку якобы рекомендовал к прочтению «Сатанинские стихи» Рушди и заявил, что христианство является единственно правильной религией. В результате все христианские семьи были вынуждены покинуть это место. Власти присудили Акраму имущество арестованного. В ноябре 1997 года Акрам выстрелил в Масиха в здании суда, ранив его. Обвиняемый также подвергался физическому насилию в тюрьме. Никаких официальных действий против агрессоров предпринято не было – вместо этого Масих был приговорен к смерти в апреле 1998 года. Высший суд Лахора подтвердил этот вердикт в июле 2001 года. И только Верховный суд Пакистана отменил вердикты нижестоящих судов, придя к выводу, что Акрам доносил на обвиняемого из соображений личной выгоды. Аюб Масих нашел политическое убежище в США. Как и во многих других случаях, оправдательный приговор не обеспечил ему безопасного существования в Пакистане. Через несколько недель после вынесения смертного приговора Масиху в апреле 1998 года католический епископ Фейсалабада Джон Джозеф застрелился перед зданием суда в Сахивале. Он решил пойти на этот необычный для католического священника шаг в знак протеста против законов о богохульстве в целом и против судьбы Масиха. Уже на похоронах человека, убитого в Лахоре в 1993 году, епископ, как говорят, поцеловал ноги покойного и поклялся, что следующая кровь, пролитая из-за законов о богохульстве, будет его собственной[1046].

Кровопролитие не закончилось в прошлом тысячелетии. Мытарства Асии Биби, первой женщины, приговоренной к смертной казни за богохульство в 2010 году, длились почти десять лет[1047]. Только в 2018 году Верховный суд отменил приговор, и в 2019 году она смогла уехать в изгнание в Канаду. В 2009 году она вступила в спор с мусульманскими женщинами, которые отказались набирать из колодца воду, якобы оскверненную женщиной другой веры. То, какими именно словами они обменялись, остается под вопросом, но в результате Биби подверглась угрозам и была задержана полицией, причем арест, который первоначально был объявлен защитной мерой, превратился в арест по обвинению, угрожающему жизни. Биби едва удалось спасти свою жизнь, но на двух политиков, которые публично вступились за нее, было совершено покушение. Губернатор провинции Пенджаб – либеральный политик Салман Тасир – посетил Асию Биби в тюрьме и призвал премьер-министра помиловать ее, поскольку справедливого суда она не добилась. Из-за этого 4 января 2011 года он был застрелен своим телохранителем, который добровольно сдался властям. В качестве мотива своего поступка он назвал позицию Тасира по отношению к Биби и вопросу богохульства. Убийца, которого многие называли героем, позже был приговорен к смерти и повешен. Через два месяца после убийства Тасира в результате нападения талибов погиб еще один политик – Шахбаз Бхатти. Будучи министром по делам религиозных меньшинств, он был на тот момент единственным христианином в кабинете министров. Ранее он также проводил кампанию в поддержку Асии Биби.

Международные дебаты

Этот далеко не полный обзор влияния обвинений в богохульстве и законов о богохульстве в разных странах убедительно демонстрирует их разрушительный потенциал[1048]. В руках правителей, которые могут опираться на привилегированную государственную религию, эти законы являются гибко используемыми инструментами для подавления религиозных меньшинств и политической свободы слова. Но даже в странах с более благоприятной ситуацией, где ислам не занимает столь явно преобладающих позиций и где хотя бы формально действуют правовые механизмы и избранные политики выступают в защиту меньшинств, обвинения в богохульстве пожароопасны: они представляют собой мощное оружие для мобилизации массовых – и часто насильственных – протестов. Там, где юридическое преследование предполагаемых богохульников не удается осуществить, часто применяются неприкрытые угрозы и настоящий самосуд, оставляя пострадавшим, если они выживут, единственную возможность – бежать за границу. И наконец, что не менее важно: обвинения в богохульстве часто используются для разрешения частных конфликтов между соседями, деловыми партнерами или политическими противниками – в этом отношении соответствующие законы нередко служат лазейкой для систематических злоупотреблений.

Несмотря на эти проблемы, исламские государства также пытаются установить международные нормы против диффамации религий[1049]. В течение долгого времени центральной движущей силой этого процесса была Организация исламского сотрудничества (ОИС), в которую входят 57 стран и которая претендует на роль представителя мусульман на международном уровне. Тот факт, что ее концепция прав человека и антидискриминационная политика не обязательно совпадают с универсалистским западным пониманием, вновь и вновь становился очевидным с момента ее основания в 1969 году, например, с принятием Каирской декларации прав человека в исламе в 1990 году, где религиозно узаконенное законодательство шариата было выдвинуто в качестве стандарта, и таким образом был поставлен знак вопроса об обязательном характере Декларации прав человека ООН от 1948 года. С 1990-х годов ОИС предпринимает скоординированные усилия по созданию международных норм, направленных на борьбу с богохульством, обычно используя ярлык «антимусульманского расизма» или «исламофобии». Глобальная полемика вокруг карикатур на Мухаммеда стала поводом для проведения специально созванной конференции организации в Мекке в 2005 году.

ОИС добилась большого успеха в марте 2007 года, когда по ее просьбе Совет ООН по правам человека в Женеве принял резолюцию о всемирном запрете на публичную диффамацию религий. В этой резолюции прямо говорится о Меккской конференции и ее решениях: хотя речь всегда шла о всеобъемлющих ценностях всех религий, конкретно упоминалось лишь положение мусульман и арабов. Критике подверглось не только отождествление ислама с терроризмом, но и многочисленные «заявления против религий на форумах по правам человека, особенно против ислама и мусульман». Документ призывает к адекватной правовой защите «от актов ненависти, дискриминации, запугивания и принуждения, являющихся результатом диффамации религий». Несмотря на то, что прямо защищается право на свободу выражения своего мнения, в то же время требуется, чтобы оно осуществлялось ответственно и ограничивалось мерами, гарантирующими национальную безопасность, общественный порядок, здоровье и мораль (!), а также уважение к религиям[1050].

Неудивительно, что международные правозащитные организации выступили резко против такой резолюции, которая укрепляла право господствующих систем верований и угрожала ущемить права человека. Очевидно, в двух системах понимания прав кроется непримримое противоречие. Но даже если трезво учитывать разные концепции и разную чувствительность, трудно не увидеть в таких политических маневрах голый расчет на власть и репрессии со стороны правящих элит тех стран с преобладанием ислама, которые представляет ОИС. Хотя на международной арене они используют язык уважения и толерантности в качестве оружия, в своих собственных странах они часто жестко подавляют отклоняющиеся системы верований, а также политических диссидентов[1051].

2012: панк-молебен в Москве

Законы против богохульства и репрессии против богохульников не ограничиваются мусульманскими странами. В Индии, например, есть унаследованная от британской колониальной эпохи статья о защите от намеренного оскорбления религиозных чувств, которая в последние годы все чаще используется индуистскими националистами для преследования мусульман и христиан[1052]. И «Запад» также имеет недавний пример связи между христианством (в данном случае православным) и государством.

Редакция не может привести текст данного раздела.

Западная реакция и размышления

Как следует оценивать конфликты, разразившиеся в новую эпоху богохульства? И как на это должны реагировать закон и общественность? Будь то в Великобритании, в Дании или во Франции – в тех странах, где глобальные конфликты на почве богохульства проявились наиболее отчетливо с 1989 года, в центре внимания всегда было соответствующее законодательство. Даже в такой стране, как Франция, которая обходилась без закона о богохульстве в течение двухсот лет, необходимость подобных правил горячо обсуждалась[1053]. На Британских островах после дела «Gay News» уже была проведена обширная парламентская реформа, которая нашла сильный отклик в обществе, полностью поддержавшем ее. Дело Рушди подняло дискуссию на новый уровень. В новом тысячелетии Палата лордов Великобритании поручила комитету пересмотреть действующее религиозное законодательство. В своем отчете за 2003 год комитет указал на два возможных, но диаметрально противоположных пути: распространение соответствующего параграфа на другие религиозные общины или его полная отмена[1054]. Весной 2008 года парламент выбрал второй вариант. В разделе 79.1 крупного пакета реформы уголовного правосудия лаконично говорилось: «Богохульство и богохульные злоупотребления в общем праве Англии и Уэльса упразднены».

Несколько более сложное развитие имело место в Ирландской Республике[1055]. Ее католический характер не в последнюю очередь отразился в Конституции 1937 года в параграфе, который квалифицирует богохульные, подстрекательские или непристойные речи как уголовные преступления (статья 40.6.1.i.). Однако обвинительных приговоров не было. На острове Ирландия также все больше ощущалось противоречие между свободой слова и трактовкой богохульства как преступления. В 1991 году комиссия по реформам признала это конституционное положение устаревшим. Тем не менее законодательство было первоначально расширено законом о диффамации 2009 года (раздел 36) и адаптировано к реальности религиозного плюрализма: «грубо оскорбительные или непристойные высказывания» по вопросам, «священным для религии», наказуемы как богохульство. Закон не приобрел большой актуальности в последующие годы, несколько обвинений не привели к осуждению. Вместо этого противники активизировали свои усилия по полной отмене этого закона. Их кульминацией стал референдум, проведенный параллельно с президентскими выборами осенью 2018 года. Около двух третей всех голосов были за отмену закона о богохульстве, которая вскоре и была осуществлена, что стало убедительным доказательством быстрой дехристианизации общества, которое до недавнего времени было сугубо католическим.

В Германии, где параграф 166 Уголовного кодекса (StGB) имеет глубокие исторические корни, но был существенно изменен в 1969 году (см. главу 16), богохульство по-прежнему наказуемо, хотя на практике обвинительные приговоры здесь также редки. В период с 1996 по 2006 год в среднем только 15 дел ежегодно рассматривалось по параграфам 166 (богохульство) и 167 (препятствие отправлению религиозных обрядов), вместе взятым[1056]. Тем не менее общественные дебаты иногда были оживленными, хотя глобальное влияние и связанные с ним точки зрения присутствовали в меньшей степени, чем в других странах. Играет заметную роль тот факт, что страна не имела длительной колониальной традиции. Летом 2012 года на старой линии фронта между Римской папской церковью и ее критиками вспыхнули жаркие страсти. В июле этого года сатирический журнал «Titanic» буквально попал ниже пояса, опубликовав на обложке так называемое дело Ватиликс, карикатурно представив «утечку» в Ватикане как личное недержание папы Бенедикта XVI. В комментариях из политической и церковной сфер прозвучал призыв ужесточить законодательство против богохульства. Писатель Мартин Мозебах даже рекомендовал для современного искусства наказание за богохульство в качестве омоложения стволовыми клетками, утверждая, что, если «богохульство снова станет опасным», это будет полезно для социального климата[1057].

В целом, однако, такие голоса остались в меньшинстве среди немецких интеллектуалов. Богословы двух основных христианских конфессий особенно скептически отнеслись к возможной функции уголовных запретов: верующие должны противостоять искушению возродить преследование за богохульство в связи с уменьшением роли религий в западных обществах. По словам бельгийского теолога Жан-Пьера Вильса, богохульство является «настоящим анахронизмом» в постпросветительскую эпоху свободы слова. С богословской точки зрения богохульство «совершенно неуместно»: работа с чувствами, которые могут быть задеты богохульством, должна быть перенесена в область религиозного образования, вне всяких угроз уголовного преследования (по мнению специалиста по религиозному обучению Харальда Шретера-Виттке).

Для христиан «просто обижаться» – это признак недостатка суверенитета веры, считает специалист по философии религии Ханс-Иоахим Хён.

В диалоге с критиками религии верующие обязаны переводить свое возмущение по поводу оскорбленных чувств на «светский язык аргументации». Все стороны должны решать свои конфликты с помощью морально-рационального обсуждения, и аргументация, основанная на религиозных посылках, не имеет более высокой ценности. Наконец, богохульству как показателю определенной жизнеспособности христианства даже отводится положительная роль в религиозном контексте – более того: богохульство является своего рода оправданием «безумных» сторон христианского послания, и в этом отношении следует задаться вопросом, не обладает ли верующий «правом на богохульство», как утверждает теолог и этик Томас Лаубах[1058]. Даже архиепископ Бамберга Людвиг Шик, который в 2012 году воспринимался как явный сторонник нового закона против глумления над религиозными ценностями и чувствами (старый параграф 166 был почти забыт), два года спустя пошел на попятную: требование об ужесточении наказания за богохульство «не должно подниматься исходя из христианской веры». Он выступает лишь за то, чтобы добиться равноправия для христиан, которые в других регионах мира могут быть наказаны как богохульники просто за свою веру[1059].

Юридические проблемы

Спектр мнений немецких юристов относительно преступления богохульства весьма неоднороден. Но даже консервативные голоса не очень верят в действенность и эффективность норм против богохульства в современном мире. Адвокат по уголовным делам Михаэль Павлик, с одной стороны, с мрачным сарказмом осуждает «неослабевающую христофобию» среди немецких интеллектуалов: «Они привыкли принимать кощунственные насмешки за цивилизационную утонченность», – замечает он критически и предлагает способы корректировки параграфа 166. Но, с другой стороны, тот же Михаэль Павлик скептически относится к вопросу о том, следует ли на самом деле идти по этому пути, – утраченный консенсус общества не может быть заменен уголовной нормой[1060]. В более поздних работах после тщательного анализа основополагающего права на свободу выражения мнений и права религиозных общин делается вывод о том, что действующий параграф 166 сравнительно хорошо обеспечивает посредничество между этими двумя правами. Если бы он был отменен, возникла бы угроза «пробелов в защите»: государство в этом случае уже не смогло бы адекватно выполнять свою защитную функцию по отношению к религиям и общественному миру[1061]. Барбара Рокс не без оснований задается вопросом, действительно ли в случае богохульства основные права, имеющие равный приоритет, – с одной стороны, свобода выражения мнений и, при необходимости, свобода искусства; с другой стороны, свобода религии, – должны быть соотнесены или противопоставлены друг другу. Если свобода выражения мнений является классическим фундаментальным правом, защищающим свободу личности, то со свободой религии дело обстоит несколько иначе: будучи фундаментальным правом, она защищает очень широкое право человека беспрепятственно исповедовать свою религию. Но это не включает в себя защиту от неприятных, даже грубо кощунственных, высказываний. Верующим следует понимать, что они должны иметь с ними дело или игнорировать их[1062].

Важным моментом итога немецких дебатов является вопрос о правовом интересе, который защищен параграфом 166. Согласно формулировке закона, высказывание наказуемо, если оно «способно нарушить общественное спокойствие». Ввиду обязанности государства соблюдать идеологический нейтралитет здесь в качестве преступления рассматривается не само оскорбление религии, а лишь его последствия для социального сосуществования[1063]. Именно поэтому некоторые сторонники более жесткого уголовного стандарта в отношении богохульства считают, что богохульство в значительной степени утратило свое значение в уголовно-правовой практике. Законопроект, внесенный Норбертом Гайсом в Бундестаг в ноябре 2000 года от имени парламентской группы ХДС/ХСС, среди прочего предусматривал исключение этого элемента из состава преступления. Вместо этого параграф 166 должен был быть усилен формулировкой, согласно которой любой, кто «публично или посредством распространения произведений оскорбляет содержание религиозных или идеологических убеждений других лиц», будет наказан[1064]. Как и аналогичные инициативы до и после него, это начинание также не увенчалось успехом, поскольку предложенная формулировка была сочтена слишком расплывчатой. В любом случае можно с полным основанием утверждать, что именно фактическое толкование судами обязанности охранять мир, а не сама регламентация является причиной ее слабого воздействия[1065]. На самом деле, необходимость самостоятельного существования параграфа 166 часто ставится под сомнение в литературе по уголовному праву, поскольку в случае серьезных угроз общественному миру и ущемления религиозной толерантности на практике все равно применяется положение о подстрекательстве, предусмотренное параграфом 130 (см. стр. 441)[1066].

Насколько я могу судить, слишком мало обсуждается потенциальных опасностей и возможностей использования аргумента о защите мира, которые возникают в связи не столько с немецкими, сколько с глобальными дебатами о богохульстве последних десятилетий. Будь то мусульманские имамы в Англии и Дании или фундаменталистские группы в христианстве, существует множество примеров того, как эти круги сначала повышают уровень общественного возмущения, чтобы затем сетовать на общественное недовольство и призывать государство или суды к вмешательству. Нынешнее уголовно-правовое средство защиты мира кажется оправданным, особенно если учесть, что возможной альтернативой была бы защита «религиозных чувств». До реформы уголовного кодекса в 1969 году многие считали этот правовой актив центральным в вопросе о богохульстве. В текущих дебатах среди немецких юристов он рассматривается преимущественно критически. Вряд ли оправданно ставить свободу выражения мнений ниже «субъективно-специфических чувств». Чьи чувства следует использовать в качестве мерила, спрашивают они, – чувства, возможно, слишком впечатлительного евангелика или чувства обычного христианина, чья религиозная восприимчивость в значительной степени притуплена?[1067]

Однако недавнее прецедентное право на европейском уровне склоняется именно в сторону защиты религиозных чувств. В задачи Европейского суда по правам человека входит контроль за соблюдением Европейской конвенции по правам человека 1950 года и взвешивание изложенных в ней прав. К ним относятся свобода мысли, совести и религии (статья 9), а также свобода выражения мнения (статья 10), осуществление которой, однако, согласно формулировке закона, «связано с обязанностями и ответственностью» (статья 10.2). Кроме того, статья 17 о «запрете злоупотребления правами» также дает возможность ограничить свободу слова. Конкретное рассмотрение этих основных прав в связи с преступлением богохульства было сделано судом, например, в решении о запрете фильма «Собор любви» Вернера Шретера в австрийской провинции Тироль в сентябре 1994 года (см. главу 16)[1068]. Следует ли вмешиваться в свободу мнений и художественного выражения на основании статьи 10.2 для защиты «прав других» или для предотвращения «беспорядков»? Было достигнуто соглашение о том, что «свобода религиозной практики» ни в коем случае не означает, что к твоей вере никто не будет относиться критически или даже резко враждебно. Однако эти выражения не должны приводить к ущемлению возможности исповедовать религию. В крайних случаях, однако, вполне может случиться так, что неприятие религиозных убеждений не позволяет верующим активно практиковать эти убеждения. Соответственно, следовало рассмотреть вопрос о том, влечет ли показ фильма по драме О. Паниццы такое ограничение. В своем мнении трое судей, что составляло явное меньшинство, подчеркнули, что, хотя показ был разрекламирован для публики, он проходил в своего рода клубном кинотеатре: никому не приходилось сталкиваться с религиозно оскорбительным контентом в принудительном порядке, поэтому конфискация была чрезмерной. Большинство членов суда придерживалось иной точки зрения и в своих рассуждениях расширило цель защиты до права граждан «не быть оскорбленными в своих религиозных чувствах публичным выражением других лиц». На основании параграфа 188 Уголовного кодекса Австрии поведение, направленное против объектов религиозного почитания и способное вызвать «обоснованное возмущение», может быть наказано. Соответственно, религиозные чувства определенной группы населения, будь то меньшинство или большинство, находятся под защитой.

Другие постановления следуют тому же курсу. Суд также разрешил подвергнуть цензуре фильм Найджела Уингрова «Видения экстаза» на том основании, что государство обладает широкой свободой действий в случае, если затронуты «глубочайшие чувства и убеждения»[1069]. По тем же причинам был отклонен иск турецкого издателя, оштрафованного за богохульство из-за публикации антиисламского романа. Эта мера, по мнению суда, была принята для защиты от оскорбительных нападок на догмы, которые мусульмане считают священными. «Сформулировав это, суд открыто признает, что он озабочен правовой охраной святыни в той форме, в которой святыня определяется большинством верующих», – критически комментирует Рокс[1070]. Такие голосования не только дают повод для сомнительной субъективизации уголовного права. Более того, они поднимают вопрос о том, кто в качестве представителя коллектива может придать своим оскорбленным чувствам юридическую силу, а именно – как можно избежать опасности того, что правящие круги или радикальные «группы давления» будут использовать эту представительскую функцию для достижения своих собственных политических целей[1071].

Богохульство – просветительская добродетель или расистский хейт-спич?

Этот и многие другие вопросы выходят далеко за пределы области права. В публичных дебатах последних десятилетий противоположные оценки порой оказываются совершенно непримиримыми. Французские секуляристы позиционируют себя как самые стойкие защитники ценностей западно-универсалистской традиции Просвещения. А французский сатирический журнал «Charlie Hebdo» выступил в качестве рупора этого секуляризма. Главный редактор газеты Стефан Шарбоннье (известен под псевдонимом Шарб) незадолго до своего убийства написал памфлет, который был опубликован как его завещание. В нем он защищал право сатиры подвергать критике и осмеянию все формы веры и отвергал идею особого права для мусульман. Предоставление им права на бóльшую чувствительность означало бы настоящую дискриминацию и инфантилизацию приверженцев ислама. В то же время, будучи убежденным левым республиканцем, Шарбонье держался в стороне от ультраконсервативной критики ислама[1072]. После покушения на редакцию за дело взялась писательница-феминистка Кэролайн Фурст. В своей статье «Похвала богохульству» она также защищала универсалистский подход французских левых, право нарушать табу всех религий. Она с негодованием осудила все культурные релятивистские соображения «Oui mais», «Ja Aberer» (приблизительно: «Да, нападение – это плохо, но нужно видеть и другую сторону») как самоцензуру, трусость и отказ от ценностей свободного общества[1073].

Какой бы универсальной ни казалась эта позиция, исторически ее следует понимать как детище той специфически левореспубликанской традиции, которая вела ожесточенную культурную войну со своими ультраконсервативными противниками во Франции до и после 1900 года.

Католическая церковь подвергалась нападкам как ближайший союзник и даже воплощение антидемократической и антиреспубликанской реакции; антиклерикальные, даже откровенно кощунственные, образы и тексты служили защите республики. Наследники этой традиции игнорируют тот факт, что боевой настрой республиканских «аутсайдеров» может принять совершенно иную окраску в межкультурном контексте сегодняшнего глобализованного мира.

Соблазненные имамами-фундаменталистами простые верующие подчиняются (ибо «ислам» означает «подчинение») Всевышнему, полемически пишет Шарб. Они «наделали в штаны при мысли, что их мстительный Бог может наказать их за малейший проступок»[1074].

Такая категоричность, не омраченная никакой неуверенностью в себе, встретила решительную контратаку со стороны культурного релятивизма, который совершенно определенно считал себя не консервативным, а критическим и антирасистским. Отправной точкой такой критики часто было наблюдение двойных стандартов на Западе, который признает свою собственную чувствительность или даже табу на некоторые высказывания – явно или неявно, – но объявляет таковые неуместными для мусульман[1075]. Но критика шла еще глубже: карикатуры «Jyllands-Posten» на Мухаммеда были не сатирическими, а «оскорбительными исламофобскими стереотипами». В качестве идеологического оружия они служили потребностям бывших колониальных держав Европы в исключении «другого» из социума. Произошла «мусульманизация мусульман» в смысле культурного эссенциализма, что позволило провести безопасную грань между «нами» и «ними», между «европейскими ценностями» и «упрямыми традициями»[1076]. Уже в самом начале был выдвинут аргумент, который Эмануэль Тодд должен был повторить после нападения на «Charlie Hebdo»: есть разница, «критикую ли я свою культуру и религию, которая в ней преобладает, или я говорю о культуре и религии, которые мне не близки». Каждый волен бросать вызов своему сообществу посредством критики или сатиры. «Если геи шутят о геях, а евреи – о евреях, никто не возражает. (…) Но какая смелость нужна, чтобы высмеивать (мусульманское) меньшинство через карикатуры в обществе (христианского или светского) большинства?»[1077]

Постколониальные авторы довели эти аргументы до логического конца, пытаясь лишить западный «гегемонистский секуляризм» (как выразилась философ Джудит Батлер) ауры самоочевидности и сделать его узнаваемым как идеологию определенной исторической расстановки сил. «Является ли критика светской?» Должна ли критика следовать только светской логике, спрашивает, например, сборник эссе, в котором конфликты вокруг карикатур на Мухаммеда 2005 года обсуждались вне стереотипного противопоставления «разума», с одной стороны, и «религиозного фанатизма» – с другой[1078]. Французский философ Этьен Балибар увидел в карикатурах проявление «структурного дискурсивного насилия»: властный и в то же время высокомерный Запад заявил о своем праве коллективно оскорблять мусульманское сообщество, не зная границ и противоречий собственной идеологии либерального универсализма[1079].

Несомненно, эти и подобные им работы послужили важным индикатором слепых зон и преувеличенной самоуверенности на Западе. Однако многие аргументы, заслуживающие внимания, теряют правдоподобие при резком преувеличении и грозят опрокинуться: как бы ни были неоспоримы стереотипные ассоциации в западных дебатах, угрожающие «расизировать» ислам, полное уравнивание «исламофобии» и «расизма» вводит в заблуждение[1080]. Еще более тревожной представляется тенденция в попытке дифференциации и деконструкции скорее укреплять, чем стирать границы между культурами. Это относится как к разговорам о позиции «этих» мусульман, так и к позиции «этого» Запада[1081]. Неоднократно делается ссылка на различное понимание изображений в исламе, не принимая во внимание, что строгий запрет на изображения соответствует в лучшем случае современной вахабитской фундаменталистской трактовке и отнюдь не является бесспорным в исламе. И что делать с тонким замечанием Талала Асада[1082] о другом понимании свободы среди мусульман, которые признают свободу мысли и убеждений, но не безусловную свободу выражения, потому что она таит в себе риск «соблазнить» инакомыслящих? Не попадает ли автор в те же ловушки политической идентичности, когда выдвигает упрек в либеральном универсализме? И не относится ли это, в зеркальном отражении, к нарисованному автором образу «западной» унитарной позиции? Потому что даже на «Западе» – если присмотреться – существует огромный разброс позиций от радикального нигилизма а-ля «Charlie Hebdo» до правых популистов, защитников Запада, которые с удовольствием ввели бы уголовную ответственность за высмеивание их собственных взглядов. Наконец, позиция, согласно которой высмеивание религии допустимо только в «своей» культурной и религиозной сфере, остается полностью завязанной на логику политики идентичности. Воинствующему атеисту – независимо от его культурного происхождения – будет трудно принять, что насмешки могут быть направлены только против его «собственной» религии, которую он не хочет признавать «своей» верой. А светский критик или насмешник в среде доминирующих фундаменталистов, скорее всего, будет чувствовать себя еще более одиноким или еще более уязвимым, если его западные соратники будут лишены права действовать, как он.

Дебаты, описанные выше, еще раз демонстрируют силу и динамику публичной полемики о богохульстве, порождающей те реалии, которые она стремится отразить. Другими словами, оскорбление и ответное оскорбление, возмущение и ощущение нарушения, обвинение и противодействие – все это устанавливает и укрепляет демаркацию между «нами» и «ними». Даже если «столкновение цивилизаций» Хантингтона основано на ложных сущностных предположениях, даже если мы не разделяем его тезис о том, что «Запад» и «ислам» непримиримо противостоят друг другу из-за несовместимых традиций и ценностей, – конфликты по поводу богохульства тем не менее склонны вновь и вновь подтверждать это культурное различие. И поэтому оно может оказывать большое влияние на умы и поступки людей[1083].

Вряд ли из этих дебатов можно вынести убедительные ценностные суждения или даже конкретные указания к действию. Некоторые из более мудрых ораторов ограничиваются дифференцированным описанием ситуации и, как Жан-Пьер Вильс, выступают за «стратегию деэскалации», которая больше опирается на гражданские нормы поведения, чем на уголовное право[1084]. Философ и правозащитник Остин Дейси также встраивает понятие богохульства в широкий горизонт рассуждений об уважении и признании, чести, идентичности и создании сообщества. Этот автор с пониманием относится к негативным чувствам людей по поводу нарушения того, что они считают священным и неприкосновенным, и критически оценивает использование кощунственных высказываний в качестве оружия в публичной борьбе мнений. Тем не менее он решительно отстаивает право на свободу слова. Его вывод: это право также включает в себя возможность богохульства; однако было бы мудрее не всегда использовать эту возможность[1085]. Этот постулат «гражданского» поведения имеет мало шансов на реализацию: против него говорит не только привлекательность богохульной насмешки как словесного оружия в борьбе мнений, но и «удовольствие от богохульства»[1086], эмоциональная привлекательность насмешек и оскорблений как для богохульника, так и для того, кто может почувствовать себя задетым ими и отреагировать соответствующим образом. Не нужно обладать даром провидца, чтобы предсказать, что богохульство и в будущем будет вызывать общественный резонанс.

Обзор и перспективы

Осквернение священного – ретроспектива

Уже в древности религиозные оскорбления и уничижение стали частью европейской истории – задолго до того, как преступление богохульства преобрело свои четкие очертания. В контексте политеистических религий древности профанация священного заключалась прежде всего в нарушении правил ритуального культа, хотя уже Аристотель дал удивительно широкое определение преступлению asebeia («нечестия») в смысле «несправедливого поведения против богов». Затем богохульство приобрело четкие очертания с развитием монотеистических систем верований, парадигматически впервые в иудаизме. Ревнивый Бог Ветхого Завета требовал от своих последователей не только исключительного поклонения и наказания за любое злоупотребление его именем, но и борьбы с другими вероисповеданиями. Таким образом, взаимные богохульства сопровождали и усиливали процесс дифференциации систем верований в древнем мире: богохульства углубляли раскол и разжигали конфликты между, с одной стороны, иудеями, а с другой – их религиозным окружением; богохульства позже ознаменовали отделение христиан от иудеев; а огульным поношением иудеев, «язычников» или «еретиков» ортодоксальные христиане отделили себя от предполагаемых последователей сатаны. До Новейшего времени богохульство или обвинения в богохульстве оставались основным мотивом религиозных конфликтов в христианстве, будь то между Римской церковью и средневековыми ересями или между конфессиями раннего Нового времени после Реформации, а также подпитывали конфронтацию с другими авраамическими религиями, прежде всего с иудаизмом, а затем и с исламом. Ложная вера одних всегда подвергалась словесным нападкам других; в то же время атаки одной стороны на убеждения или на визуальные и текстовые представления священного, имеющиеся у другой стороны, осуждались как гнусные богохульства.

В законодательстве императора Юстиниана в VI веке впервые приобрел более четкую форму другой вариант богохульства, а именно незаконное использование божественного имени в неподобающих клятвах и проклятиях. Отсюда можно проследить следы более точного понимания богохульства, которое выкристаллизовалось в Средние века, – начиная с XII–XIII веков богохульство определялось как бесчестие Бога. В юридических текстах, а также в проповедях и катехизаторских трудах богословов богохульство подробно обсуждалось как существенный вариант языковых грехов. Таким образом, богохульство приобрело очертания преступления, совершаемого приверженцами своей веры, а не только «другими». Церковь и светские власти прилагали все усилия, чтобы с помощью дисциплинарных и карательных мер удержать своих верующих от гнусного богохульства. Ведь что может быть хуже, чем посягательство на честь Бога-Создателя, его Матери и его святых, а также на его образы? Принято было считать, что Всевышний весьма по-человечески реагирует на эти нападки против его величия и в гневе угрожает драконовскими коллективными карами, если община решительно не отомстит виновникам его бесчестья. Удивительно, но, несмотря на такую драматизацию, даже богословы были готовы проявить снисхождение к богохульникам. Нечистые речи и сильные богохульные клятвы часто характеризовали повседневную жизнь настолько, что благопристойное поведение едва ли было мыслимо. Особенно в конфликтных ситуациях богохульные высказывания использовались как само собой разумеющееся средство театральной саморепрезентации. Таким образом, существовала странная двойственность в оценке богохульства, которая могла варьироваться от драматизации до тривиализации. Юристы и богословы того времени пытались смягчить эту двусмысленность, проводя различие между «неосторожным» и «намеренным» богохульством.

На протяжении долгих веков профанация священного в досовременной Европе была вездесущей. Западное христианство имело бóльшую склонность к богохульству, чем почти любая другая религия, и даже сегодня оно в этом плане сильно отличается, например, от ислама. Но было бы в корне неверно интерпретировать этот факт как признак слабой или поверхностной веры. Напротив, богохульство можно понимать как своего рода оборотную сторону вездесущности религии. Недаром Йохан Хейзинга около 100 лет назад интерпретировал его как выражение иногда слишком тесного знакомства и близости с потусторонними силами.

Раннее Новое время характеризуется противоположными тенденциями. С одной стороны, богохульные высказывания стали объектом еще большего внимания, потому что в эпоху религиозного разделения конфессии соперничали за разум и сердца своих последователей. Таким образом, богохульство еще больше попало под прицел дисциплинарных мер. В то же время вероисповедания множились, понося друг друга или обвиняя друг друга в хуле на истинную веру. Кроме того, более радикальные сомнения в вере, например во Франции, жестоко критиковались как особо отвратительная форма богохульства. С другой стороны, концепция того, что понималось под богохульством, начала меняться. В 1675 году английский судья лорд Хейл провозгласил, что религия должна быть защищена от богохульников, поскольку она является основой государства и общественного строя. Это был первый отход от традиционной концепции богохульства как бесчестия Бога в пользу более функционального взгляда на религию.

В эпоху Просвещения это развитие достигло поворотного момента. Идея того, что богохульный поступок оскорбляет лично Бога, который поэтому стремится отомстить, в значительной степени устарела. Это устранило главную причину суровых телесных наказаний и пожизненных приговоров. Кроме того, религиозные идеи, которые раньше считались неортодоксальными, становились все более приемлемыми. Постепенно был установлен уровень легитимной общественной критики, которая также касалась религиозных традиций, но отныне не подлежала криминализации. Теперь было проведено более существенное, чем прежде, различие между содержанием и формой, между существом дела (matters) и способом осуществления (manners): рациональная критика религии была разрешена, но язвительное уничижение священного оставалось под запретом. Только в меньшинстве стран, например во Франции, были полностью отменены законодательные нормы против богохульства. Однако статьи о богохульстве, которые продолжали существовать, теперь выдвинули на первый план другие защитные цели, прежде всего сохранение религии как основы общественного порядка и/или защиту религиозных общин от очернения со стороны других. Все в большей мере обсуждалась защита религиозных чувств.

В XIX и начале XX века богохульство и обвинения в богохульстве нередко оказывались в центре общественного интереса. Правящие элиты часто организовывали свои репрессивные кампании «в защиту нравов», используя обвинения в богохульстве. И наоборот, богохульные скандалы на публике предоставляли критикам религии и церкви желанную отправную точку, чтобы поставить под сомнение сложившиеся взаимоотношения. Судебные споры давали как обвинителям, так и обвиняемым публичную сцену – исход этих споров не был реально просчитываем ни одной из сторон. Если споры заканчивались осуждением, то цели блюстителей морали и порядка казались достигнутыми. С другой стороны, осужденных можно было публично представить мучениками свободомыслия. А оправдательные приговоры всегда были чувствительными поражениями для представителей государственной власти и консервативных обвинителей. Число высказываний или проявлений, прямо и сознавательно направленных на «кощунство», долгое время держалось в узких пределах. В особенности это относится к сфере высокой литературы и изобразительного искусства. Исключение составляют, начиная с XVII века, те «непристойные» стихи и романы, где воспевание плотских вожделений неизбежно должно было казаться кощунственным с христианской точки зрения. В конце XIX века искусство позволяло себе больше вольностей: произведение, подобное «Собору любви» Оскара Паниццы 1894 года, из-за которого автор был заключен в тюрьму и которое в конечном итоге стоило ему жизни, ярко демонстрирует разрушительный потенциал такого искусства: сто лет спустя оно стало фильмом, подвергнутым столь же действенной цензуре. В век идеологий богохульство, возможно, более преднамеренно использовалось как оружие в сфере «низовой» пропаганды, будь то радикальные английские вольнодумцы, французские антиклерикалы или даже немецкие коммунисты.

В течение десятилетий, предшествовавших 1989 году, значение богохульства постепенно снижалось. Тот факт, что соответствующие скандалы все же имели место, безусловно, свидетельствует не в последнюю очередь о силе и растущем самосознании торжествующего оскорбительного духа большего числа противников церкви и религии. В сатирических текстах, картинах и фильмах желание богохульствовать переживалась более открыто, чем когда-либо прежде. Многие из мотивов этих произведений (например, насмешки над девственным рождением) были намного старше, чем могли осознавать сами актеры. Протесты и судебные иски против таких произведений выдвигались почти исключительно потерпевшими общинами и церквями, а не представителями государства. Несомненно, эти протесты носили характер арьергардных действий. Даже многие из тех, кто не симпатизировал насмешникам, могли ожидать, что лежащие в их основе конфликтные ситуации исчезнут в ближайшем будущем при всеобщей дехристианизации.

Ситуация резко изменилась в 1989 году, когда аятолла Хомейни издал фетву против писателя Салмана Рушди. С тех пор дальнейшие скандалы, связанные с богохульством, не только держали в напряжении страны, в которых они начинались, но и всегда приводили к волнам мирового возмущения и вспышкам насилия. Во многих случаях жалобы на кощунственное отношение к священному со стороны «других» были желанным политическим оружием в руках заинтересованных правителей, будь то на межгосударственном или внутреннем уровне. На обоих уровнях происходящее чаще всего касалось ислама; однако пример России показывает, что возмущение и использование богохульства в своих интересах не являются прерогативой мусульманских имамов и правителей. В любом случае, сильное возмущение такими кощунственными явлениями, как карикатуры на Мухаммеда, вряд ли можно полностью объяснить контролируемыми кампаниями. Несомненно, эти изображения мобилизовали сильные религиозные эмоции, значение которых все чаще и противоречиво обсуждалось в западном мире. Многие мусульмане и их единомышленники видели в кощунственных текстах и изображениях не только отсутствие уважения к святой личности, но и проявление недостатка чуткости по отношению к мусульманскому населению в отдельной западной стране и к исламу во всем мире, диагностировали разгул антиисламизма, или «исламофобии», и рассматривали богохульные высказывания как вариант расистского языка ненависти. Оппоненты, напротив, изображали богохульство как маяк свободы самовыражения, которую нужно защищать, практикуя богохульные насмешки, – чем сильнее нарушается табу, тем лучше!

Только в этом контексте богохульство в полной мере стало речевым актом, положительно оцениваемым многими людьми, в некотором смысле видом критики. То, что долгое время воспринималось в лучшем случае неоднозначно и лишь в оскорбительной форме защищалось меньшинством свободомыслящих активистов, теперь представляется политическим заявлением общества (западно-христианского) большинства – возможно, это также является свидетельством тезиса о произошедшем «объединении мира»[1087]. Вероятно, в формировании этого современного отношения к богохульству как бы подспудно сыграла роль длительная и живая традиция богохульства в христианском мире, и эту роль не следует недооценивать. Увлеченным богохульникам современной эпохи грубые изображения и резкие тексты, нападающие на священное, снова и снова представляются формой критики господства, которая осуществляется бессильным пером в адрес религии, находящейся в союзе с сильными мира сего. Напротив, многие мусульмане рассматривают богохульное унижение как то, чем оно всегда было, а именно – как инструмент уничижения конкурирующей группы. Однако то, что мусульманские общины в своей собственной сфере власти часто относятся к другим религиям в явно репрессивной манере, мешает этим общинам вызывать понимание и сочувствие к их возмущению за пределами их собственного лагеря. В целом конфликты, связанные с богохульством, с 1989 года рассматриваются многими наблюдателями как доказательство остроты часто заявляемого «столкновения культур» между Востоком и Западом. Однако наше изложение показало прежде всего, что преобладающая динамика очернения и травмирующей реакции не просто отражает этот культурный конфликт, а фактически создает и продвигает его вперед.

Освящение мирского – расширение перспективы

Богохульство, как было сказано во введении, есть оскорбление и унижение сакрального. Человек или предмет лишается своей святости и оскверняется кощунственными нападками. Это называется профанацией и означает удаление из «сакрального» пространства[1088]. В определении ничего не говорится о том, как возникает сакральная сфера за пределами повседневной жизни, как производится сакральное, и это может показаться логичным, поскольку не это было предметом данного изложения. Разве не благочестивая преданность, общинные акты посвящения или – как сказал бы социолог – коллективные ритуалы создают такую сферу? Когда дело доходит до речевых актов, не имеют ли они отношения не столько к blasphemia – богохульству (сквернословию, унижению), сколько к euphemia – благочестию, хорошо сказанному, словесной оценке в форме похвалы и молитвы, например? И все же представленные здесь явления указывают во многих местах на тесную связь между благочестием и богохульством[1089]. Ибо богохульство также различным образом способствует укреплению границы между «сакральным» и «профанным». Стигматизация и криминализация богохульства со стороны верующих, как и восхваление и поклонение Богу, могут производить священное. Даже если богохульник пытается принизить его словами и жестами, он в то же время делает его видимым. Прежде всего, это вызывает реакцию верующих, общества и государства, что подкрепляет значимость и высокую оценку сакральной сферы:

борьба с богохульством – это всего лишь еще одна форма прославления Бога и религии.

Вот почему, особенно в секуляризованную современную эпоху, религиозные группы могут весьма эффективно возмущаться высказываниями, которые воспринимаются как богохульство. Причиненная этими высказываниями травма, которую демонстрируют как можно более публично и которую разделяет как можно большее число людей, также свидетельствует о сакральном статусе человека или предмета, подвергшегося нападению.

Очевидно, что укрепление святости путем богохульства или путем обвинения в богохульстве весьма привлекательно, особенно в настоящее время. Ведь клевета на святого, в отличие от обычного оскорбления человека/группы X в адрес человека/группы Y, не ограничивается конкретными адресатами. В случае осквернения сакрального потенциально каждый гражданин может проявить свою озабоченность и опосредованно выразить собственную реакцию на кощунственный поступок. В старой Европе церковные и светские власти часто жаловались, что многие люди – несмотря на грозящий гнев Божий! – лишены этой ответственности, и массовых доносов почти не было. Напротив, в нынешнюю цифровую эпоху большое количество людей могут молниеносно оскорбиться текстами и изображениями, о которых имеют лишь слабые и искаженные сведения. Опасность того, что обвинения в богохульстве будут орудиями дискриминации или даже подавления нежелательных лиц или групп, велика.

Важно отметить, что богохульство часто используется, чтобы подчеркнуть грань между «мирским» и «священным»; это может помочь нам понять, как насмешки работают в других смежных областях. Ибо диалектика освящения и унижения никоим образом не ограничивается областью одной только религии. Словесные и символические унижения часто способствуют освящению исходно профанного, а не религиозного, т. е. переводу его в необыкновенную, сакральную сферу. Богохульство и оскорбление величества всегда были тесно связаны: там – унижение небесного, здесь – земного властителя. Ветхий Завет (Исх. 22: 27), как и ученые до Нового времени, прибегали к их сравнению, чтобы наглядно изобразить весь ужас богохульства: если оскорбление короля уже сурово наказуемо как crimen lesae maiestatis («преступление оскорбления величества»), то насколько более ужасным является оскорбление божественного величества (crimen laesae maiestatis divinae)! Но эта связь действовала и в обратную сторону, властитель наделялся сакральной аурой (в классической форме – при помазании на царство) – и соответственно наказывалось его оскорбление. Историю оскорблений величества пришлось бы писать и с точки зрения того, в какой мере правовые предписания и их нарушение способствовали укреплению исключительного положения властителя[1090].

В более поздние периоды истории оскорбления властителей все чаще рассматривались как нападки на страну в целом. Примеров тому и сегодня множество – от Таиланда, где строгие законы против оскорбления королевской семьи могут быть использованы как острое оружие против какой угодно политической критики, до Турции, где избранный президент едва ли менее строг. Но больше нет необходимости нападать на конкретную личность носителя власти, чтобы совершить особый акт унижения. Атака также может быть направлена непосредственно на абстрактные коллективные субъекты, такие как «государство», «нация» или «народ», с которыми в Новое время все в большей степени ассоциируется квазирелигиозное понимание. В политической теории идеи «освящения» государства и общества уже давно обсуждаются под рубрикой «гражданской религии» и могут быть прослежены вплоть до философа Жана-Жака Руссо в XVIII веке. Совсем недавно этим вопросом занялся социолог религии Роберт Н. Беллах[1091]. Он использовал пример Соединенных Штатов, чтобы показать, как государство или его политические институты и тексты были нагружены религиозной риторикой и метафорами, вплоть до того, что о США говорили как о «Божьей земле». И наоборот, элементы этой гражданской религии также могут быть унижены и профанированы, или же можно заниматься политикой, заявляя о таком унижении. Французская революция, которая с убийством монарха Людовика XVI в 1793 году подрубила топором корень сакральной власти и которая с осквернением храма, иконоборчеством и антирелигиозными шествиями в ходе кампании дехристианизации того же года узаконила самые грубые богохульства, создала на одном дыхании новые святые небеса, населенные такими богами, как народ, отечество и нация. Их нужно было прославлять и защищать от предательства и хулы. Ведущие якобинцы, такие как Робеспьер и Кутон, обвиняли своих оппонентов не только в измене, но и в явной хуле на республику и революцию[1092].

Понятие «народ» (Volk, people, peuple) приобрело особый сакральный заряд, который в настоящее время вновь становится весьма осязаемым. На самом деле, это конструкция политической теории (особенно у Руссо) или воображаемый актор в современных конституционных проектах (народный суверенитет), который так же ненаблюдаем в реальности, как и Бог. Именно по этой причине самым разным группам легче присвоить это понятие, заявить о себе, что они «и есть» народ, или по крайней мере говорить от его имени и защищать его от врагов. «Понятие „народ“ всегда несет с собой кровавую борьбу, которая ведется во имя его: на рубежах сверху и снизу, внутри и снаружи»[1093]. Недаром «народная общность» (Volksgemeinschaft) стала центральным пунктом идеологии национал-социализма. У нее было два отправных момента: внутри «она хотела искусственно преобразовать общество, разделенное на различные традиции, слои и социальные среды, в жертвенное сообщество достижений; снаружи она хотела дискриминировать и в конечном итоге „искоренить“ всех тех, кому по реальным или воображаемым причинам не позволялось найти место в „народной общности“: „чужие народы“, „неисправимых“ политических противников, „асоциальные личности“ и, прежде всего, евреев»[1094]. Возвеличивание, даже сакрализация, народа всегда сопровождалось пренебрежительным очернением других групп людей.

И сегодня именно эта двойственность характеризует ссылки на «народ» и делает их опасным политическим оружием. Идеологическим стержнем современного популизма является особая антиплюралистическая концепция политики, «согласно которой морально чистый, однородный народ всегда противостоит аморальным, коррумпированным и паразитическим элитам»[1095]. Эти элиты не принадлежат народу, что делает законными их публичное унижение и призыв к их наказанию. Существует четкий след, ведущий от национал-социалистического преследования «врагов народа» всех видов к вездесущим речам, порочащим «предателей народа». Основная схема манихейского противопоставления «нас» и «их» может быть прослежена, если мы вернемся к представленной здесь истории, вплоть до Моисеева различения в древности.

Споры вокруг «звезд и полос»

Для освящения государства и сообщества помимо личных представителей и абстрактных понятий часто используются яркие символы. Центральным символом американской гражданской религии, о которой говорилось выше, является национальный флаг – звездно-полосатое знамя. Диалектика богохульства и благочестия, унижения и освящения может быть особенно впечатляюще продемонстрирована на его примере. Звездно-полосатое знамя, долгое время малоизвестное, стало популярным в контексте Гражданской войны в США; церемонию поднятия флага на Юнион-сквер в Нью-Йорке в 1861 году, по некоторым данным, посетили более 100 000 человек. Растущая популярность «звезд и полос» привела к массовой коммерческой эксплуатации. Примерно с 1890 года члены движения в защиту флага выступали против нее. В прокламациях движения флаг стал объектом священного почитания. Лидер движения Чарльз Кингсбери Миллер объявил флаг «священной драгоценностью», такой же, как Библия и крест, пропагандировал настоящий священный культ этого символа и считал само собой разумеющимся, что знамя, как и все религиозные эмблемы, должно быть защищено от посягательств. Миллер начал с противодействия тем бессовестным дельцам, чье «варварство» осквернило символ: его «священные складки никогда не предназначались для использования в качестве тента, попоны, оберточной бумаги, подушек и покрывал или носовых платков, которыми вытирают пот или сморкаются в них»[1096]. Эта борьба против коммерческой профанации «звездно-полосатого знамени» продолжалась долгое время. Еще в 1973 году в Хартфорде, штат Индиана, некий Гэри Уордрип за использование флага в качестве занавески в своем минивэне был приговорен к открытому публичному позору, отказ от чего повлек бы заключение в тюрьму на год. Уордрип должен был провести три часа, совершая покаяние перед зданием местного совета с флагом в руке. Через час он скрылся в здании мэрии перед разъяренной толпой, которая обзывала его «комми» (коммунистом). Позже он рассказал о своем травмирующем опыте журналисту, которого также заверил, что занавеска в виде флага была всего лишь выражением патриотизма[1097].

Самое позднее ко времени Первой мировой войны звездно-полосатое знамя политизировалось; оно все больше становилось символом консервативного патриотизма. Главными врагами для движения в защиту флага были пацифисты, воинственные профсоюзные деятели и особенно коммунисты. Они, наоборот, все чаще использовали звездно-полосатый флаг как объект протеста, оскорбляя знамя («К черту флаг!»), используя его как тряпку или топча его. Долгое время отмечались незначительные, единичные случаи этого; но во время войны во Вьетнаме имели место также массовые демонстрации с публичным сжиганием флагов, как, например, 15 апреля 1967 года в Центральном парке Нью-Йорка[1098]. Это событие стало некоей цезурой, поскольку оно отчасти помогло совершить прорыв в ужесточении закона: впервые в истории США закон об осквернении флага был успешно проведен через обе палаты Конгресса на федеральном уровне. До этого времени аналогичные законы существовали только в нескольких штатах. Однако федеральный закон 1968 года против осквернения флага, как и предыдущие попытки такого рода, не устоял в Верховном суде: Верховный суд отдал приоритет Первой поправке над защитой звездно-полосатого знамени и счел сжигание флага – равно как и художественное осквернение – законным выражением свободы слова. Например, в 1998 году консервативный судья в штате Висконсин с тяжелым сердцем рассмотрел дело восемнадцатилетнего панка Мэтью Янссена, который после тщательно продуманного процесса по сожжению флага был признан виновным не в уничтожении звездно-полосатого знамени местного гольф-клуба и испражнении на него, а только в его краже[1099].

Американский национальный флаг – прекрасный пример религиозного наполнения изначально светского символа, когда бóльшая сакрализация этого объекта была осуществлена именно в борьбе против предполагаемой коммерческой профанации. Именно это побудило политических противников к тому, чтобы начать демонстративные унижения символа в этом его новом качестве. США – случай в этом отношении крайний, но не единичный. Особенно в недавних конфликтах, связанных с богохульством, национальные флаги неоднократно использовались в качестве символов протеста и обсуждалась их защита. Во время споров вокруг карикатур на Мухаммеда на многих мусульманских митингах протеста были сожжены датские национальные флаги. И французский указ от 23 июля 2010 года, который делает уголовно наказуемым оскорбление французского триколора, также оказался вовлеченным в дискуссию о богохульстве. Главный редактор «Charlie Hebdo» парадоксальным образом использовал термин «богохульство» для критики существующей нормы: он разоблачил ее как своего рода норму о богохульстве, направленном против Французской Республики; независимо от того, «религиозное» это или «республиканское богохульство», сказал Шарб, выражение мнения, такое как унижение триколора, не должно быть уголовно наказуемым[1100].

Оскорблять «вверх», оскорблять «вниз»

В своем классическом эссе историк Питер Берк описал уничижение Бога и святых в начале Нового времени как «самое серьезное оскорбление тех, кто выше по рангу»[1101]. И действительно, это было характерной чертой богохульства «снизу вверх» вплоть до недавнего прошлого: люди проклинают богов и святых; религиозные аутсайдеры своими высказываниями бросают вызов религиозной ортодоксии; вольнодумцы провоцируют политические власти, которые считают христианский миропорядок основой упорядоченного государства. В ходе эпохи Просвещения преступление богохульства было переосмыслено, общественный порядок в качестве объекта охраны заменил честь Бога, что еще больше укрепило вышеупомянутую модель. Освящение «государства», «нации» или «народа» в недавнем прошлом также происходило в рамках этой логики. Высшие символы общества были защищены от унижения посторонними и диссидентами, меньшинствами и теми, кто к обществу не принадлежал, а общественный порядок охраняли от возможных нарушений со стороны тех, кто не желал его соблюдать. Это менялось очень постепенно, с более широким признанием индивидуального права на самовыражение и критику, а также с более эффективной защитой прав меньшинств. Теперь целью все чаще становится (также) защита «других» от унижения со стороны реального или просто «предполагаемого» большинства – унижения, исключающего их из общества.

Для Германии это изменение можно очень ярко проиллюстрировать на примере параграфа 130 Уголовного кодекса – этот параграф до сих пор принято называть параграфом о «подстрекательстве народа». Происхождение его не в последнюю очередь связано с положением Общего земельного закона Пруссии (ALR § 227 II 20), которое относится к параграфу о богохульстве. Оно сделало наказуемым преступлением возбуждение ненависти и ожесточения между религиозными группами, например, посредством проповедей или других публичных выступлений. Другие законы немецких земель XIX века также определяли «подстрекательство в отношении групп», первоначально – в отношении религиозных общин[1102]. Это изменилось в параграфе 130 нового имперского Уголовного кодекса 1870 года: в нем побуждение «различных слоев населения к насилию друг над другом» определялось как угроза общественному спокойствию и грозило штрафом до 200 талеров или тюремным заключением на срок до двух лет. Это положение было явным образом направлено против рабочего движения, особенно против социал-демократии.

В ходе дебатов по реформе уголовного законодательства национал-социализма термин «подстрекательство классов» был заменен термином «подстрекательство народа». Согласно национал-социалистической идеологии, в новой, национально объединенной Германии любые классовые противоречия считались устраненными. Но, как было сказано, все же необходимо наказывать тех, «кто подстрекает народ, обсуждая государственные дела в подстрекательской манере». Согласно обсуждавшемуся проекту закона, любой, кто «публично делает государственные вопросы предметом подстрекательского обсуждения таким образом, что это ставит под угрозу спокойствие народа», виновен в подстрекательстве народа. Другими словами, государство должно быть защищено от нонконформистских высказываний. По мнению Роланда Фрейслера, ставшего впоследствии председателем Народного суда, подстрекательство народа было сегментом более широкого спектра преступлений «измены народу»[1103]. Поучительно увидеть, насколько глубоко укоренилось в национал-социалистической мысли расхожее слово, которое в настоящее время переживает новый бум популизма.

Однако такие соображения так и не получили силу закона. Вместо этого параграф 130 после войны стал отправной точкой для борьбы с правым экстремизмом и для защиты меньшинств, что кажется несколько парадоксальным[1104]. Однако Бундестаг смог заставить себя принять такое решение только летом 1960 года, после того как волна антисемитских граффити со свастикой всколыхнула общественность. В рамках шестого закона о внесении поправок в уголовное законодательство летом 1960 года была единогласно принята следующая норма: «Тот, кто, нарушая общественное спокойствие, посягает на человеческое достоинство других людей путем (1) разжигания ненависти к отдельным слоям населения, (2) подстрекательства к насильственным мерам или самоуправству против них или же (3) оскорбления, злонамеренного унижения или клеветы на них», будет подвергнут тюремному заключению на срок не менее трех месяцев и штрафу. В более поздних расширенных версиях закона обстоятельства совершения преступления и жертва были указаны более конкретно. С тех пор одобрение, отрицание или преуменьшение значения нацистского геноцида (1994) или угроза общественному миру и оскорбление достоинства жертв путем одобрения, прославления или оправдания насилия и произвола национал-социалистов (2005) является наказуемым преступлением. Закон об исключении меньшинств и диссидентов из общества превратился в инструмент, предотвращающий вражду к определенным группам населения и прославление нацистских массовых убийств. Одна из странностей этой эволюции заключается в том, что параграф 130 по-прежнему общеизвестен под названием «параграфа о подстрекательстве народа», хотя депутат от СДПГ Арндт критиковал в Бундестаге этот термин как неподходящий еще в 1957 году[1105].

Несмотря на этот проблематичный выбор выражений, в настоящее время в Федеративной Республике, похоже, существует широкий общественный консенсус относительно того, что разжигание ненависти к определенным группам населения или прославление массовых убийств национал-социалистов должно быть наказуемо. Конечно, в конкретных случаях всегда необходимо выяснить, где проходит грань, за которой политическое выражение заслуживает защиты. Однако такие границы в конкретных случаях всегда трудно определить, как показали недавние дебаты о богохульстве. Здесь, в частности, возникает проблема, связанная с тем, что точная политическая, социальная и культурная ситуация, в контексте которой наносится оскорбление, не всегда ясна. Западные деятели, такие как создатели «Charlie Hebdo», следовали системе координат оскорбления «снизу вверх» и видели себя простыми бойцами, использующими перо, чтобы сатирически высмеивать фанатичных мулл и репрессивные политические системы. Возмущение многих мусульман кощунственными изображениями и текстами в свою очередь проистекало из убеждения, что мусульмане являются дискриминируемым меньшинством, чьи религиозные ценности и символы отрицаются респектабельным обществом большинства. Требования этих мусульман запретить богохульства в адрес пророка подкреплялись ссылками на чувствительность западной общественности к антисемитским лозунгам или враждебным высказываниям в адрес гомосексуалистов и других меньшинств. Другими словами, спорные оценки касаются не только оскорбления как такового, но и его авторов и их адресатов. Кто имеется в виду: только фундаменталисты политического ислама или все мусульмане? Более того: кто может заявить от имени всего общества, что возмущен оскорблением?

То, что открывается в спорах о богохульстве, оказывается характерным примером для многих других разногласий последних лет. В 2016 году американская художница Дана Шуц выставила картину, вдохновленную фотографией Эммета Тилла – подростка, убитого расистами в 1955 году. Работа «Open Casket» («Открытый гроб»), по словам Шуц, была призвана сделать искусство местом сопереживания боли матери убитого. Однако афроамериканские активисты и художники отказали художнице – белой американке среднего класса – в праве использовать этот мотив. Паркер Брайт протестовал перед картиной в футболке с надписью «Black Death Spectacle» («Зрелище смерти чернокожего»), а его коллега Ханна Блэк написала открытое письмо с требованием не только убрать картину с выставки, но и уничтожить ее: «Нельзя, чтобы белый человек превращал страдания чернокожих в прибыль и развлечение». Другие комментаторы также обвинили художницу в культурной эксплуатации. Кубинско-американская художница Коко Фуско, напротив, сетовала на дух цензуры и назвала требование уничтожить произведение искусства необоснованным притязанием[1106].

Конечно, существуют четкие различия между оскорбительными заявлениями, направленными против Бога, с одной стороны, и нападками на права и целостность дискриминируемых групп – с другой. Но параллели очевидны, в том числе и в отношении диалектики «унижения» и «освящения». Гендерная и этническая идентичность, а также культурная или религиозная идентичность нередко фигурируют в современных дебатах как свойства, обладающие почти священными качествами. Их «освящение» происходит путем сетования на травмирование, унижение и профанацию этих идентичностей, как это произошло в случае с художницей Шуц. Сакрализация прав меньшинств проявилась еще более драматично в судебном решении, принятом в декабре 2019 года в американском штате Айова, – первом решении, вынесенном там в связи с «преступлением на почве ненависти». Осужденный мужчина был приговорен к 15 годам лишения свободы за то, что снял радужный флаг (pride banner – «знамя гордости») сообщества ЛГБТК с дверного проема церкви в городе Эймс и поджег его: «Я сжег их гордость», – сказал он журналистам[1107]. Суд обосновал суровый приговор опасностью преступника. Тем не менее даже внутри потерпевшего сообщества возникли разногласия по поводу уместности приговора. Должен ли приговор иметь превентивный или сдерживающий эффект, чтобы символическое унижение меньшинств не переросло в какой-то момент в явное насилие? Или же основное внимание должно уделяться защите радужного флага как «священного» символа коллективной идентичности, подобного звездно-полосатому знамени? Снова и снова свобода слова вступает в конфликт с защитой «священных» ценностей, будь то честь Бога, существование государства и общественного порядка или неприкосновенность дискриминируемых меньшинств. Таким образом, история богохульства оказывается частью гораздо более широкой борьбы между унижением возвышенного и его защитой; последняя глава этой истории еще далеко не написана.

Избранная библиография

Adang, Camilla et al. (ed.): Accusations of unbelief in Islam. A diachronic perspective on takfīr, Leiden 2015.

Appignanesi, Lisa / Sara Maitland (ed.): The Rushdie File, Syracuse 1990.

Asad, Talal; Wendy Brown; Judith Butler; Saba Mahmood: Is Critique Secular? Blasphemy, Injury, and Free Speech, New York 2013.

Assmann, Jan: Die Mosaische Unterscheidung oder der Preis des Monotheismus, München 2003.

Assmann, Jan: Totale Religion. Ursprünge und Formen puritanischer Verschärfung, Wien 2016.

Baatz, Ursula u. a.: Bilderstreit 2006. Pressefreiheit? Blasphemie? Globale Politik? Wien 2007.

Baelde, Robert: Studiën over Godsdienstdelicten, Den Haag 1935.

Balibar, Étienne: On «Freedom of Expression» and the Question of «Blasphemy», в: idem: Secularism and Cosmopolitanism. Critical Hypotheses on Religion and Politics, New York 2018, p. 149–158.

Barceló, Pedro: Religiöser Fundamentalismus in der römischen Kaiserzeit, Stuttgart 2010.

Belmas, Elisabeth: La monteé des blasphèmes à l’âge moderne du Moyen Age au XVIIe siècle, в: Delumeau, Injures et Blasphèmes, p. 13–33.

Benvéniste, Émile: Blasphémie et euphémie, в: idem: Problèmes de linguistique générale, Paris 1974, t. 2, p. 254–257.

Berkmann, Burckhard Josef: Von der Blasphemie zur «hate speech»? Die Wiederkehr der Religionsdelikte in einer religiös pluralen Welt, Berlin 2009.

Berriot, François: Un procès d’athéisme à Genève: l’affaire Gruet (1547–1550), в: Bulletin de la Société de l’Histoire du Protestantisme Français 125 (1979), p. 577–592.

Blickle, Peter (Hg.): Der Fluch und der Eid. Die metaphysische Begründung gesellschaftlichen Zusammenlebens und politischer Ordnung in der ständischen Gesellschaft, Berlin 1993.

Bogner, Ralf Georg: Die Bezähmung der Zunge. Literatur und Disziplinierung der Alltagskommunikation in der frühen Neuzeit, Tübingen 1997.

Boulègue, Jean: Le blasphème en procès 1984–2009. L’Église et la Mosquée contre les libertés, Paris 2010.

Bouwers, Eveline G. u. a.: Gotteslästerung in Europa. Religionsvergehen und Religionskritik seit 1500. Materialien für den Unterricht, Schwalbach/Ts. 2017.

Brunner, Benedikt: Das Blasphemieverbot in Deutschland – Zentrale Debatten im 20. Jahrhundert, в: Gérard Bökenkamp (Hg.): Meinungsfreiheit und Religion, Berlin 2013, S. 135–166, цит. S. 141ff.

Burke, Peter: Beleidigungen und Gotteslästerung im frühneuzeitlichen Italien, в: ders.: Städtische Kultur in Italien zwischen Hochrenaissance und Barock. Eine historische Anthropologie, Berlin 1986, S. 96–110, 205f.

Burns Coleman, Elizabeth / Kevin White (ed.): Negotiating the Sacred: Blasphemy and Sacrilege in a Multicultural Society, Canberra 2006.

Burns Coleman, Elizabeth / Maria Suzette Fernandes-Dias (ed.): Negotiating the Sacred II: Blasphemy and Sacrilege in the Arts, Canberra 2008.

Buruma, Ian: Die Grenzen der Toleranz. Der Mord an Theo van Gogh, München 2006.

Cabantous, Alain: Geschichte der Blasphemie, Weimar 1999 (франц. изд. 1998).

Casagrande, Carla / Silvana Vecchio: Les péchés de la langue. Discipline et éthique de la parole dans la culture médiévale, Paris 1991.

Charb[onnier, Stéphane]: Brief an die Heuchler und wie sie den Rassisten in die Hände spielen, Stuttgart 2015.

Clauss, Manfred: Kaiser und Gott. Herrscherkult im römischen Reich, Darmstadt 2001.

Clauss, Manfred: Ein neuer Gott für die alte Welt. Die Geschichte des frühen Christentums, Berlin 2015.

Claverie, Elisabeth: La naissance d’une forme politique: L’Affaire du Chevalier de La Barre, в: Ph. Roussin (éd.): Critique et Affaires de Blasphème à l’Epoque des Lumières, Paris 1998, p. 185–260.

Connell, William J. / Giles Constable: Sacrilege and Redemption in Renaissance Florence: The Case of Antonio Rinaldeschi, в: Journal of the Warburg and Courtauld Institutes 61 (1998), p. 53–92.

Cozzi, Gaetano: Religione, moralità e giustizia a Venezia: vincende della magistratura degli Esecutori contro la bestemmia (secoli XVI–XVII), в: Ateneó Veneto 178 (1991), p. 7–95.

Dacey, Austin: The Future of Blasphemy. Speaking of the Sacred in an Age of Human Rights, London 2012.

Debatin, Bernhard (Hg.): Der Karikaturenstreit und die Pressefreiheit. Wert— und Normkonflikte in der globalen Medienkultur, Berlin 2007.

Delumeau, Jean (Présentateur): Injures et Blasphemes, Paris 1989.

Derenne, Eudore: Les procès impiété intentés aux philosophes à Athènes au V. et au IV. siècles avant J. – C., Liège / Paris 1930.

Desmons, Éric / Marie-Anne Paveau (éd.): Outrages, insultes, blasphèmes et injures: violences du langage et polices du discours, Paris 2008.

Dressler, Jan, Philosophie vs. Religion? Die Asebie-Verfahren gegen Anaxagoras, Protagoras und Sokrates im Athen des fünften Jahrhunderts v.Chr., Norderstedt 2010.

Dülmen, Richard van: Wider die Ehre Gottes. Unglaube und Gotteslästerung in der Frühen Neuzeit, в: Historische Anthropologie 2 (1994), S. 20–38.

Eide, Elisabeth u. a. (ed.): Transnational Media Events. The Mohammed Cartoons and the Imagined Clash of Civilizations, Göteborg 2008.

Fiss, Joelle / Jocelyn Getgen Kestenbaum: Respecting Rights? Measuring the World’s Blasphemy Laws. US Commission on International Religious Freedom Special Report 2017, на сайте: https://www.uscirf.gov/sites/default/files/Blasphemy%20Laws%20Report.pdf.

Flynn, Maureen: Blasphemy and the Play of Anger in Sixteenth-Century Spain, в: Past and Present 149 (1995), p. 29–56.

Forrer, Dietrich: Der Einfluss von Naturrecht und Aufklärung auf die Bestrafung der Gotteslästerung, Zürich 1973.

Graham, Michael F.: The Blasphemies of Thomas Aikenhead. Boundaries of Belief on the Eve of the Enlightenment, Edinburgh 2008.

Hehenberger, Susanne: «Die beleidigte Ehre GOttes auf das empfindlichste zu rächen, in allweg gesonnen» Blasphemie und Sakrileg im 18. Jahrhundert, в: Martin Scheutz / Vlasta Valeš (Hg.): Wien und seine Wienerinnen, Wien 2008, S. 179–201.

Heins Marjorie: Sex, Sin, and Blasphemy. A Guide to America’s Censorship Wars, New York 1993.

Hildesheimer, Françoise: La répression du blasphème au XVIIIe siècle, в: Delumeau, Injure et blasphème, p. 63–81.

Horodowich, Elisabeth: Language and Statecraft in Early Modern Venice, Cambridge 2008.

Hughes, Geoffrey: Swearing. A social history of foul language, oaths and profanity in English, Oxford 1991.

Hütt, Wolfgang (Hg.): Hintergrund. Mit den Unzüchtigkeits— und Gotteslästerungsparagraphen des Strafgesetzbuches gegen Kunst und Künstler 1900–1933, Berlin 1990.

Isensee, Josef (Hg.): Religionsbeschimpfung. Der rechtliche Schutz des Heiligen, Berlin 2007.

Kästner, Alexander / Annette Scherer: «die heiliege dreyfaltigkeit, salva reverentia, angeschießenn». Wahrnehmung und Deutung gotteslästerlicher Worte in Leipzig im 17. Jahrhundert, в: Stefan Dreischer u. a. (Hg.): Jenseits der Geltung. Konkurrierende Transzendenzbehauptungen von der Antike bis zur Gegenwart, Berlin 2013, S. 85–102.

Kéry, Lotte: Gottesfurcht und irdische Strafe. Der Beitrag des mittelalterlichen Kirchenrechts zur Entstehung des öffentlichen Strafrechts, Köln 2006.

Klausen, Jytte: The Cartoons That Shook the World, New Haven / London 2009.

Koch, Sebastian: Die strafbare Beschimpfung von Bekenntnissen, Religionsgesellschaften und Weltanschauungsvereinigungen, Hamburg 2009.

Kohlrausch, Eduard: Die Beschimpfung von Religionsgesellschaften, Tübingen 1908.

Kunelius, Risto u. a. (ed.): Reading the Mohammed Cartoons Controversy. An International Analysis of Press Discourses on Free Speech and Political Spin, Bochum 2007.

Khan, Siraj: Blasphemy in Islamic Law: в: Coeli Fitzpatrick / Adam Hani Walker (ed.): Mohammed in History, Thought and Culture. An Encyclopaedia of the Prophet of God, vol. 1, Santa Barbara/Cal. 2014, p. 59–68.

Langer, Lorenz: Religious Offence and Human Rights. The Implications of Defamation of Religions, Cambridge 2014.

Lawton, David: Blasphemy, New York 1993.

Laubach, Thomas (Hg.): Kann man Gott beleidigen? Zur aktuellen Blasphemie-Debatte, Freiburg i.Br. 2013.

Leutenbauer, Siegfried: Das Delikt der Gotteslästerung in der bayerischen Gesetzgebung, Köln / Wien 1984.

Leveleux, Corinne: La parole interdite. Le blasphème dans la France médiévale (XIIIe – XVIe siècles): du péché au crime, Paris 2001.

Levy, Leonhard W.: Blasphemy. Verbal Offense against the Sacred, from Moses to Salman Rushdie, New York 1993.

Lind, Tore Tvarnø: Blasphemy Cries over Pussy Riot’s «Punk Prayer» (2015), на сайте: https://www.forskningsdatabasen.dk/en/catalog/2261003824.

Lindorfer, Bettina: Bestraftes Sprechen. Zur historischen Pragmatik des Mittelalters, München 2009.

Loetz, Francisca: Mit Gott handeln. Von den Zürcher Gotteslästerern der Frühen Neuzeit zu einer Kulturgeschichte des Religiösen, Göttingen 2002 (англ. изд. Dealings with God, Farnham/Surrey 2009).

Mak, Geert: Der Mord an Theo van Gogh. Geschichte einer moralischen Panik, Frankfurt am Main 2005.

Manning, David: Blasphemy in the Christian Idiom, c. 1500–2000, в: The Historical Journal 55 (2012), p. 883–897.

Marsh, Joss: Word Crimes. Blasphemy, Culture, and Literature in Nineteenth-Century England, Chicago 1998.

Marshall, Paul / Nina Shea (ed.): Silenced. How Apostasy and Blasphemy Codes Are Choking Freedom Worldwide, Oxford 2011.

Merkel, Helmut: Art. ›Gotteslästerung‹, в: Reallexikon für Antike und Christentum, Bd. 11, Stuttgart 1981, Sp. 1185–1201.

Moser, Adolf: Religion und Strafrecht, insbesondere die Gotteslästerung, Breslau 1909.

Montagu, Ashley: The Anatomy of Swearing, New York/London 1967.

Naef, Silvia: Bilder und Bilderverbot im Islam. Vom Koran zum Karikaturenstreit, München 2007.

Nash, David: Blasphemy in Modern Britain. 1789 to the Present, Aldershot 1999.

Nash, David: Blasphemy in the Christian World. A History, Oxford 2007.

Nash, David: Analyzing the History of Religious Crime. Models of Passive and Active Blasphemy Since the Medieval Period, в: Journal of Social History 41 (2007), p. 5–29.

Nokes, Gerald D.: A History of the Crime of Blasphemy, London 1928.

Pahud de Mortanges, René: Die Archetypik der Gotteslästerung als Beispiel für das Wirken archetypischer Vorstellungen im Rechtsdenken, Freiburg/Schweiz 1987.

Piatelli, Daniela: L’offensa alla divinità negli ordinamenti giuridici del mondo antico, в: Atti della Accademia Nazionale dei Lincei. Memorie. Classe di Scienze Morali, Storiche e Filologiche. Serie VIII, Vol. 21,5, 1977, p. 401–448.

Robinson, Olivia: Blasphemy and Sacrilege in Roman Law, в: The Irish Jurist 8 (1973), p. 356–371.

Roo, Egon Johann de: Godslastering. Rechtsvergelijkende Studie over Blasfemie en andere Religiedelicten, Deventer 1970.

Rose, Flemming: The Tyranny of Silence. How One Cartoon Ignated A Global Debate On The Future Of Free Speech, Washington D. C. 2014.

Rox, Barbara: Schutz religiöser Gefühle im freiheitlichen Verfassungsstaat? Tübingen 2012.

Rox, Barbara: Blasphemie im Spannungsfeld zwischen Meinungs— und Religionsfreiheit? в: Laubach, Kann man Gott beleidigen, S. 161–177.

Rudhardt, Jean: La définition du délit d’impiètè d’après la legislation attique, в: Museum Helveticum 17 (1960), p. 87–105.

Rushdie, Salman: Joseph Anton. A Memoir, New York 2012.

Sahner, Christian C.: Christian martyrs under Islam. Religious violence and the making of the Muslim world, Princeton, NJ 2018.

Saint Victor, Jacques de: Blasphemie. Geschichte eines «imaginären Verbrechens», Hamburg 2017.

Saintes, Laetitia: De la barbarie des robes noires. L’affaire La Barre vue sous l’angle des discours voltairiens, в: Revue Voltaire 17 (2017), p. 29–43.

Sauer, Eberhard: The Archeology of the Religious Hatred in the Roman and Early Medieval World, Stroud, Gloucestershire 2003.

Schäfer, Peter: Judenhass und Judenfurcht. Die Entstehung des Antisemitismus in der Antike, Berlin 2010.

Schäfer, Peter: Jüdische Polemik gegen Jesus und das Christentum. Die Entstehung eines jüdischen Gegenevangeliums, München 2016.

Scheer, Tanja: Die Gottheit und ihr Bild. Untersuchungen zur Funktion griechischer Kultbilder in Religion und Politik, München 2000.

Schilling, Werner: Gotteslästerung strafbar? Religionswissenschaftliche, theologische und juridische Studie zum Begriff der Gotteslästerung und zur Würdigung von Religionsschutznormen im Strafgesetz, München 1966.

Schmidt, Heinrich R.: Die Ächtung des Fluchens durch reformierte Sittengerichte, в: Blickle, Der Fluch und der Eid, S. 65–120.

Scholz, Nina / Heiko Heinisch: Charlie versus Mohammed. Plädoyer für die Meinungsfreiheit, Wien 2016.

Schröder, Winfried: Ursprünge des Atheismus. Untersuchungen zur Metaphysikund Religionskritik des 17. und 18. Jahrhunderts, Stuttgart 1998.

Schwerhoff, Gerd: Gott und die Welt herausfordern. Theologische Konstruktion, rechtliche Bekämpfung und soziale Praxis der Blasphemie vom 13. bis zum Beginn des 17.Jahrhunderts, Habilitationsschrift Bielefeld 1996 (сокращенный и исправленный вариант 2004 года на сайте: http://bieson.ub.uni-bielefeld.de/volltexte/2004/617/ (20.2.20).

Schwerhoff, Gerd: Blasphemie vor den Schranken der städtischen Justiz. Basel, Köln und Nürnberg im Vergleich (14.–17. Jh.), в: Ius Commune. Zeitschrift für Europäische Rechtsgeschichte 25 (1998), S. 39–120.

Schwerhoff, Gerd: Blasphemie zwischen antijüdischem Stigma und kultureller Praxis. Zum Vorwurf der Gotteslästerung gegen die Juden in Mittelalter und beginnender Frühneuzeit, в: Aschkenas 10 (2000), S. 117–155.

Schwerhoff, Gerd: Die alltägliche Auferstehung des Fleisches. Religiöser Spott und radikaler Unglaube um 1500, в: Historische Anthropologie 12 (2004), S. 309–337.

Schwerhoff, Gerd: Zungen wie Schwerter. Blasphemie in alteuropäischen Gesellschaften 1200–1650, Konstanz 2005.

Shachar, Isaiah: The Judensau. A Medieval Anti-Jewish Motif and its History, London 1974.

Shaw, Brent D.: Sacred Violence. African Christians and Sectarian Hatred in the Age of Augustine, Cambridge 2011.

Sinram, Jana: Pressefreiheit oder Fremdenfeindlichkeit? Der Streit um die Mohammed-Karikaturen und die dänische Einwanderungspolitik, Frankfurt/M. 2015.

Stark, Gary D.: Banned in Berlin. Literary Censorship in Imperial Germany 1871–1918, New York/Oxford 2012.

Tolan, John: Blasphemy and Protection of the Faith: Legal Perspectives from the Middle Ages, in: Islam and Christian-Muslim Relations 27 (2016), p. 35–60.

Türcke, Christoph: Blasphemie, в: ders., Religionswende. Eine Dogmatik in Bruchstücken, Lüneburg 1995, S. 11–24.

Veninga, Jennifer Elisa: Secularism, Theology and Islam. The Danish Social Imaginary and the Cartoon Crisis of 2005–2006, London 2014.

Vettore, Luca: Blasphemy on Trial. Slinters of Deviant Recounts from 17th Century Venice, в: Jörg Rogge (ed.): Recounting Deviance, Bielefeld 2016, p. 97–129.

Villa-Flores, Javier: Dangerous Speech. A Social History of Blasphemy in Colonial Mexico, Tuscon, Arizona 2006.

Visconti, Elliott: The Invention of Criminal Blasphemy: Rex vs. Taylor (1676), в: Representations 103 (2008), p. 30–52.

Vogel, Gereon: Blasphemie. Die Affäre Rushdie in religionswissenschaftlicher Sicht. Zugleich ein Beitrag zum Begriff der Religion, Frankfurt/Main 1998.

Walter, Nicolas: Blasphemy. Ancient and Modern, London 1990.

Webersinn, Gerhard: Die geschichtliche Entwicklung des Gotteslästerungsdelikts, Diss. Breslau 1928.

Wiederhold, Lutz: Blasphemy against the Prophet Muhammad and his Companions (Sabb Al-Rasūl, Sabb Al-Sahābah), в: Journal of Semitic Studies 42 (1997), S. 39–70.

Wils, Jean-Pierre: Gotteslästerung, Frankfurt am Main 2007.

Благодарности

Эта книга – результат действия двух факторов. С начала 1990-х я занимаюсь богохульством в период позднего Средневековья и раннего Нового времени. Моя работа «Языки как мечи», подводящая итог этим исследованиям, была опубликована в 2004 году. Я не намерен снова перечислять своих многочисленных коллег, которые поддерживали меня, но я хотел бы подчеркнуть свою неизменную благодарность им. В последние годы углубиться в эту тему и задуматься о ней как в системном, так и в исторически более широком контексте меня побудила работа в Техническом университете Дрездена, осуществляемая с 2017 года в рамках особой области исследований 1285, «Инвективность. Ситуация и динамика унижения» (www.invectivity.com), поддержанной Немецким научно-исследовательским обществом. Я хотел бы поблагодарить всех коллег в группе, вдохновлявших меня в процессе исследований. Кроме того, меня поддерживали конкретными советами и материалами Мартин Йене, Александр Кестнер, Ларс Кох, Беттина Линдорфер, Кристоф Лундгрин, Юрген Мюллер, Вильфрид Ниппель, Мартин Пшибильский, Хеннинг Зиверт и Клавдия Смола. Спасибо Антье Арнольд, которая осуществила предварительное редактирование в своей собственной манере. Я очень благодарен моему редактору Тане Хоммен из издательства «Fischer» за ее постоянные (хотя, возможно, не всегда успешные) усилия по приданию книге логичности, понятности и удобочитаемости и правильному использованию сослагательного наклонения.

Примечания

1

Vogel, Blasphemie, S. 184.

2

Stefan Jordan, Francis Fukuyama und das «Ende der Geschichte», в: Zeithistorische Forschungen / Studies in Contemporary History, Online-Ausgabe, 6 (2009), H. 1, URL: http://www.zeithistorische-forschungen.de/1-2009/id=4543, Druckausgabe: S. 159–163.

3

Türcke, Blasphemie, S. 17f.

4

Ebd., S. 23.

5

Самый свежий пример – работа Saint Victor, «Blasphemie», опубликованная на французском языке в 2016 году; на английском – исследование Nash, «Blasphemy in the Christian World»; непревзойденный по богатству материала Levy, «Blasphemy». См. мой пост в блоге о ситуации в научном мире: «Noch eine Geschichte der Blasphemie?» (26. April 2020) на: https://kliotop.hypotheses.org/92 (5.8.20).

6

Лучшее обсуждение этого смотри: Wils, Gotteslästerung.

7

Хейзинга Й., Осень Средневековья: Исследование форм жизненного уклада и форм мышления в XIV и XV веках во Франции и Нидерландах, СПб., 2011, с. 266.

8

Frans Ciappara, Society and the Inquisition in Early Modern Malta, San Gwann, Malta 2001, p. 91f.

9

То же самое относится к исследованию раннего Нового времени: Loetz, Mit Gott handeln; Villa-Flores, Dangerous Speech.

10

Как, напр., Lawton, Blasphemy, p. 5.

11

Подробнее об этом подходе см.: Gerd Schwerhoff, Invektivität und Geschichtswissenschaft Konstellationen der Herabsetzung in historischer Perspektive – ein Forschungskonzept, в: Historische Zeitschrift 311 (2020), S. 1–36.

12

Правдоподобное рассмотрение этого контекста см.: Berkmann, Von der Blasphemie zur «hate speech»?

13

К вопросу о трансцендентном и о том, чем невозможно распоряжаться, см.: Hans Vorländer (Hg.), Transzendenz und die Konstitution von Ordnungen, Berlin/Boston 2013, S. 20ff.

14

Sybille Krämer, Sprache als Gewalt oder: Warum verletzen Worte? в: Stefen K. Herrmann u. a. (Hg.): Verletzende Worte. Die Grammatik sprachlicher Missachtung, Bielefeld 2007, S. 31–48.

15

Steffen K. Herrmann / Hannes Kuch, Verletzende Worte. Eine Einleitung, в: ebd., S. 7–30, цит. S. 10. Несколько иначе обстояло дело в Средние века, см. главу 8.

16

У автора в тексте Halbdackel, дословно «полутакса». Такса в Вюртемберге и Швабии считалась глупой собакой, и это выражение означает «глупее, чем такса». В немецком языке с XVIII века появилось множество производных уничижительных ругательств: Dackelig, Grassdackel, Dachshund (прим. пер.).

17

Луман Н., Социальные системы: Очерк общей теории / Пер. В. Газиева, СПб., Наука, 2007, с. 152.

18

Elijah Wald, Talking ’Bout Your Mama: The Dozens, Snaps, and the Deep Roots of Rap, Oxford 2014.

19

Dagmar Ellerbrock u. a., Invektivität – Perspektiven eines neuen Forschungsprogramms in den Kultur— und Sozialwissenschaften, в: Kulturwissenschaftliche Zeitschrift 2 (2017), S. 2–24, цит. S. 7.

20

Saint Victor, Blasphemie.

21

О возникновении расхождения между двумя немецкими терминами для богохульства – Blasphemie и Gotteslästerung (используемыми в этой книге как синонимы), которое в других языках не встречается, см. главу 7.

22

Ситуационизм – направление в западном марксизме, выступавшее против буржуазного общества потребления (прим. пер.).

23

Aribert Reimann, Dieter Kunzelmann, Göttingen 2009, S. 88; см.: Illonka Czerny, Die Gruppe SPUR (1957–1965), Berlin 2008, S. 125ff.

24

Schwerhoff, Blasphemie zwischen antijüdischem Stigma, S. 149ff.

25

Levy, Blasphemy, p. 46; Lawton, Blasphemy, p. 84; См. также: Roo, Godslastering, p. 238.

26

Относительно христианства см.: Arnold Angenendt, Toleranz und Gewalt. Das Christentum zwischen Bibel und Schwert, 5. aktualisierte Auflage, Münster 2009; особенно – в частности, статьи Kaspar von Greyertz в: Kim Siebenhüner (Hg.), Religion und Gewalt, Göttingen 2006.

27

Krämer, Sprache als Gewalt, S. 41. См.: Axel Honneth, Anerkennung. Eine europäische Ideengeschichte, Berlin 2018.

28

Schwerhoff, Bildersturm und Blasphemie.

29

Assmann, Die Mosaische Unterscheidung, S. 12f., 38, 29. О полемике см.: Rolf Schieder (Hg.), Die Gewalt des einen Gottes, Berlin 2014.

30

Assmann, Totale Religion, S. 29ff., цит. S. 31f. См. его доклад в: Schieder, Die Gewalt des einen Gottes, S. 252ff.

31

Ebd., S. 58ff.

32

По этому и следующим вопросам: Matthias Köckert, Die Zehn Gebote, München 2007; ср. особенно: Piatelli, Daniela, L’offensa alla divinità, p. 403sgg.

33

О различных методах подсчета: Köckert, Die Zehn Gebote, S. 26ff.

34

Ebd., S. 49.

35

См. для сравнения: Christoph Uehrlinger, Exodus, Stierbild und biblisches Kultbildverbot, в: Christof Hardmeier u. a. (Hg.): Freiheit und Recht. Festschrift für Frank Crüsemann zum 65. Geburtstag, Gütersloh 2003, S. 42–77.

36

Erich Zenger u. a., Einleitung in das Alte Testament, 7. durchgesehene und erweiterte Auflage, Stuttgart 2008, S. 154.

37

Köckert, Die Zehn Gebote, S. 51.

38

Thomas Elssner, Das Namensmißbrauch-Verbot (Ex 20,7 / Dtn 5,11). Bedeutung, Entstehung und frühe Wirkungsgeschichte, Leipzig 1999, S. 145.

39

Ebd., S. 274.

40

Основным отрывком является: Гомер, Одиссея, Песнь 4, стихи 499слл. Другие источники об изнасиловании и оскорблении культового образа: W. H. Roscher, Ausführliches Lexikon der griechischen und römischen Mythologie, Band 1, Leipzig 1890, Sp. 133–140; ср.: Merkel, Gotteslästerung, Sp. 1187f.

41

Об интерпретации мотива гнева у Гомера и Аристотеля см.: Johannes F. Lehmann, Im Abgrund der Wut. Zur Kultur— und Literaturgeschichte des Zorns, Freiburg i.Br. 2012, S. 47ff.

42

Основная работа: Bernhard Linke, Antike Religion, München 2014. Для дальнейшего чтения см.: Burkhard Gladigow, Strukturprobleme polytheistischer Religionen, в: ders., Religionswissenschaft als Kulturwissenschaft, Stuttgart 2005, S. 125–137; Walter Burkert, Griechische Religion der archaischen und klassischen Epoche, Stuttgart 1977, прежде всего, S. 331ff.

43

Lehmann, Abgrund der Wut, S. 51.

44

Burkhard Gladigow, Präsenz der Bilder – Präsenz der Götter: Kultbilder und Bilder der Götter in der griechischen Religion, в: ders., Religionswissenschaft als Kulturwissenschaft, Stuttgart 2005, S. 62–72; Scheer, Kultbild.

45

Linke, Antike Religion, S. 48, 95ff.

46

Ebd., S. 7.

47

Burkert, Griechische Religion, S. 371.

48

John Scheid, Quand faire, c’est croire. Les rites sacrificiels des Romains, Paris 2005.

49

Jörg Rüpke, Pantheon. Geschichte der antiken Religionen, München 2016, S. 137.

50

Scheer, Kultbild, S. 130ff.

51

Rüpke, Pantheon, S. 155; Scheer, Kultbild, S. 307.

52

Scheer, Kultubild, S. 312.

53

Burkert, Griechische Religion, S. 372.

54

Levy, Blasphemy, S. 7. Этот автор следует все еще основополагающей по содержащемуся материалу, но частично устаревшей с точки зрения проведенного анализа работе von Derenne, Les procès impiété, p. 9ff.; см. также: Rudhardt, La définition du délit d’impiètè.

55

Burkert, Griechische Religion, S. 408ff. Цитата на S. 411.

56

Aristoteles, De Virtutibus et Vitiis 1251a30; см. Dressler, Philosophie, S. 9.

57

Burkert, Griechische Religion, S. 375.

58

Scheer, Kultubild, S. 152ff.

59

Ebd., S. 172ff.

60

О сообщении Павсания (8.23.6) в деталях: Scheer, Kultbild, S. 155ff.

61

Классический взгляд: Rudolf Hirzel, Die Strafe der Steinigung, Leipzig 1909, прежде всего S. 251ff. Среди современных изданий см., напр.: Winfried Schmitz, Nachbarschaft und Dorfgemeinschaft im archaischen und klassischen Griechenland, Berlin 2004, S. 393ff.

62

Scheer, Kultbild, S. 158ff.

63

Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Перикл 32.1. По этому поводу см.: Derenne, Les procès impiété, p. 13ff.; Dressler, Philosophie vs. Religion, S. 63f.

64

Vorsokratiker 59 A 1 (12) (http://www.gottwein.de/Grie/vorsokr/VSAnaxag01.php).

65

Derenne, Les procès impiété, p. 45ff.; Dressler, Philosophie vs. Religion, S. 89ff. Обвинения в асебии, вероятно, не затронули трагика Еврипида (вопреки Levy, Treason, p. 9f.). Dressler, Philosophie vs. Religion, S. 137f.

66

Ср. из обширной литературы последнего времени: Robin Waterfield, Why Socrates died. Dispelling the Myths, London 2009, а также Dressler, Philosophie vs. Religion, S. 113ff.

67

Диоген Лаэртский. 2.40.

68

Wolfgang Will, Der Untergang von Melos, Bonn 2006, S. 54ff., цит. S. 59; Scheer, Kultbild, S. 234ff.; Oswyn Murray, The Affair of the Mysteries: Democracy and the rinking Group, в: ders. (Hg.): Sympotica. A Symposium on the Symposion, Oxford 1994, p. 149–161.

69

Burkert, Griechische Religion, S. 426ff. Об оскорблении мистерий см.: Will, Der Untergang von Melos, S. 48ff., в частности, 87, S. 138f. Там же приведен список литературы по данной теме.

70

Против этой интерпретации см.: Murray, The Affair of the Mysteries, p. 155f.

71

Основной фрагмент Diodor 13.6.7. См.: Scheer, Kultbild, S. 230ff., а также Will, Der Untergang von Melos, S. 59ff. Не учитывая исторических обстоятельств, Will переводит (S. 71) асебию, в которой был обвинен Диодор, словом Blasphemie (богохульство), по смыслу, возможно, подходящим здесь, но все же анахроническим. К состоянию новейших исследований по Диодору см. рецензию Якуба Филоника на работу Marek Winiarczyk, Diagoras of Melos. A Contribution to the History of Ancient Atheism, Berlin 2016, в: H-Soz-Kult, 15.10.2018, www.hsozkult. de/publicationreview/id/reb-25925 (5.8.20).

72

Цицерон, О природе богов III.89.

73

Scheer, Kultbild, S. 231f.

74

Burkert, Griechische Religion, S. 411.

75

О нижеописанных событиях, прежде всего, см. остроумное изложение Klaus Bringmann, Geschichte der Juden im Altertum. Vom babylonischen Exil bis zur arabischen Eroberung, Stuttgart 2005; Peter Schäfer, Geschichte der Juden in der Antike, 2.Auflage, Tübingen 2010; по поводу древней эпохи: Manfred Clauss, Geschichte Israels. Von der Frühzeit bis zur Zerstörung Jerusalems (587 v. Chr.), München 1986.

76

См.: Clauss, Geschichte Israels, S. 102ff.

77

Ebd., S. 137ff.

78

Ebd., S. 199ff.

79

Bringmann, Geschichte der Juden im Altertum, S. 46.

80

См.: Schäfer, Geschichte der Juden in der Antike, S. 42ff.; данное изложение основывается на тогдашнем состоянии исследований; более современные представления отражены в: Joh. Chr. Bernhardt, Die jüdische Revolution. Untersuchungen zu Ursachen, Verlauf und Folgen der hasmonäischen Erhebung, Berlin/Boston 2017, а именно S. 110ff. и 217ff; автор считает вымышленными как эллинизм части еврейской верхушки, так и религиозные эдикты Антиоха IV.

81

Schäfer, Geschichte der Juden in der Antike, S. 44; ср. также сообщение о жертвоприношении Гераклу в: 2 Мак 4, 18слл.

82

1Макк. 1, 21–24; 2Макк. 5, 15–16.

83

Schäfer, Geschichte der Juden in der Antike, S. 51ff.

84

Bernhardt, Die jüdische Revolution, S. 274.

85

Ebd., S. 147ff, 174ff. См. в целом Schäfer, Judenhass.

86

Bringmann, S. 218ff.; Schäfer, Judenhass, S. 198ff.

87

См.: Иосиф Флавий, Против Апиона, ниже цитируются отрывки из этого сочинения. Подробный анализ см. у Schäfer, Judenhass, S. 85ff. (осел, человеческое жертвоприношение), а также S. 191ff. (свинина, суббота, обрезание).

88

В русских изданиях (напр., Иосиф Флавий. Иудейсиее древности. М., 2002, т. 2) нумерация отрывков сочинения «О древности иудейского народа (Против Апиона)» отличается от приведеной Шверхоффом: отрывки, цитируемые здесь и ниже, в русском издании соответствуют отрывкам 6–8 книги 2 (прим. ред.).

89

Psalmen Salomos 2, 1–8, 24–31; ср.: Bringmann, Geschichte der Juden im Altertum, S. 166f. Позднее участник триумвирата Красс предстал как разрушитель храма, также наказанный Богом, ebd., S. 169.

90

Bringmann, Geschichte der Juden im Altertum, S. 186f.

91

Ebd., S. 225f.

92

Ebd., S. 231.

93

Ebd., S. 240.

94

Clauss, Kaiser und Gott, S. 46ff.

95

Elke Blumenthal, Die Göttlichkeit des Pharao. Sakralität von Herrschaft und egitimierung im alten Ägypten, в: Franz-Reiner Erkens (Hg.): Sakralität von Herrschaft, Berlin 2002, S. 53–62, цит. S. 53.

96

Clauss, Kaiser und Gott, S. 354ff.

97

Светоний, Жизнь Тиберия 58; см. др. примеры: Clauss, Kaiser und Gott, S. 335f.

98

Ebd., S. 383.

99

Niklas Holzberg, Racheakt und «negativer Fürstenspiegel» oder literarische Maskerade? В: Gymnasium 123 (2016), S. 321–339, особенно S. 326f. См. также пример в моем блоге: Verkürbissung eines Kaisers (22. Mai 2020) auf https://kliotop.hypotheses. org/138 (5.8.20).

100

Schäfer, Judenhass, S. 200.

101

Ebd., S. 161ff.

102

Ebd., S. 168f. и 264.

103

Kurz Karen Piepenbrink, Antike und Christentum, Darmstadt 2007; содержательная, но весьма спорная из-за своей односторонности работа: Clauss, Ein neuer Gott.

104

См. об этом и нижеследующем: Friedrich Winkelmann, Geschichte des frühen Christentums, 4. aktual. Auflage, München 2007, S. 34ff.

105

Winkelmann, Geschichte des frühen Christentums, S. 48ff., цит. S. 49. То, что царь Агриппа I из рода Ирода был наказан ангелами Божьими и заразился смертельной болезнью, потому что народ поклонялся ему как богу, кажется логичным для Деяний 12: 23: он не оказал Богу необходимой чести. Schäfer, Geschichte der Juden, S. 138 говорит о его «богохульстве».

106

Schäfer, Geschichte der Juden in der Antike, S. 180.

107

Shaw, Sacred Violence, p. 287ff.

108

Ibid., p. 211.

109

Winkelmann, Geschichte des frühen Christentums, S. 30ff.

110

Тертуллиан, Апологетик 16, 12; К язычникам I, 14. Shaw, Sacred Violence, p. 269f.

111

Классическая работа о распространении легенд: Norman Cohn, Europe’s Inner Demons. An Enquiry Inspired by the Great Witch-Hunt, Sussex 1975, p. 1ff.

112

Joseph Walsh / Gunther Gottlieb, Zur Christenfrage im zweiten Jahrhundert, в: Gunter Gottlieb / Pedro Barceló (Hg.): Christen und Heiden in Staat und Gesellschaft des zweiten bis vierten Jahrhunderts, München 1992, S. 3–86, S. 21ff. выделяют в общей сложности десять причин; об агрессивном языке S. 38ff.

113

Pedro Barceló, Fundamentalistische Tendenzen in Heidentum und Christentum des 4. Jahrhunderts, в: ders., Religiöser Fundamentalismus, S. 119–134, цит. S. 122.

114

Clauss, Ein neuer Gott, S. 148.

115

Ebd., S. 146.

116

Ebd., S. 293ff.

117

Piepenbrink, Antike und Christentum, S. 70.

118

См. в общих чертах: Piepenbrink, Antike und Christentum; Jochen Martin, Spätantike und Völkerwanderung, 4. Auflage, München 2001; Peter Brown, The Rise of Western Christendom. Triumph and Diversity, A. D. 200–1000, Second Edition, Malden, Mass. 2003, p. 58ff.; Betonung von Fundamentalismus und Gewalt vor allem bei Ramsay Macmullen, Christianity and Paganism in the Fourth to Eighth Centuries, New Haven/London 1997; а также: Clauss, Ein neuer Gott, S. 293f.

119

См. в общих чертах: Karl Leo Noethlichs, Art. «Heidenverfolgung», в: Reallexikon für Antike und Christentum 13 (1986), Sp. 1149–1190, конкретно Sp. 1161.

120

Brown, The Rise of Western Christendom, p. 75. Ср.: Piepenbrink, Antike und Christentum, S. 84.

121

MacMullen, Christianity and Paganism, p. 12ff.; Sauer, Religious Hatred, S. 114ff. В полемически односторонней манере недавняя работа Catherine Nixey, The Darkening Age. The Christian Destruction of the Classical World, London 2017 подчеркивает насильственный характер этого триумфального шествия. По поводу преимущественно критического восприятия этих научных данных см., напр.: Stefan Rebenich в «Süddeutschen Zeitung» от 24.07.2019 или https://en.wikipedia.org/w/index.php?title=The_Darkening_Age&oldid=932006207 (20.2.20).

122

См., напр., доклад в: Barceló: Religiöser Fundamentalismus.

123

Barceló, Fundamentalistische Tendenzen, S. 133.

124

MacMullen, Christianity and Paganism, p. 13 говорит о систематическом «касании очернения» (touch of denigration). Хронологическое описание мер ужесточения у Noethlichs, Heidenverfolgung.

125

Martin Heimgartner, Art. ›Paganus‹, в: Der Neue Pauly, опубл. в 2006 г. на сайте: http://dx.doi.org/10.1163/1574-9347_dnp_e903690 (20.2.20). Ср.: Brown, The Rise of Western Christendom, p. 74.

126

Clauss, Ein neuer Gott, S. 374.

127

Дальнейшие пояснения см. в издании: Richard Klein (Hg.), Der Streit um den Victoriaaltar, Darmstadt 1972.

128

См.: Johannes Hahn, Gewalt und religiöser Konflikt. Studien zu den Auseinandersetzungen zwischen Christen, Heiden und Juden im Osten des Römischen Reiches, Berlin 2004, S. 78ff.; ders.: «Ausgemerzt werden muss der Irrglaube! Zur Ideologie und Praxis christlicher Gewalt gegen pagane Kulte in der Spätantike», в: Barceló, Religiöser Fundamentalismus, S. 209–248, конкретно S. 223ff.

129

Hahn, Gewalt und religiöser Konflikt, S. 87.

130

Almuth Lotz, Religiöse Intoleranz und Gewalt in der Spätantike, в: Barceló, Religiöser Fundamentalismus, S. 197–208, S. 202ff.; Hahn, Gewalt und religiöser Konflikt, S. 110ff.

131

Winkelmann, Geschichte des frühen Christentums, S. 44ff. См., напр., о радикальном насильственном обращении местной еврейской общины епископом Севером на острове Менорка в 418 г.: Severus of Minorca, p. 4ff.; ср. Clauss, Ein neuer Gott, S. 374f.; Martin, Spätantike, S. 142ff., 223f.

132

Hahn, Gewalt und religiöser Konflikt, S. 212f.

133

Hahn, Zur Ideologie und Praxis christlicher Gewalt, S. 218; ders., Gewalt und religiöser Konflikt, S. 223ff.

134

Sauer, The Archeology of the Religious Hatred, p. 159.

135

Цит. по: Shaw, Sacred Violence, p. 209f. Ср. в целом: Clauss, Ein neuer Gott, S. 394ff.

136

Sauer, Religious Hatred, p. 79ff., 89ff., 157f.

137

Hartmut Leppin, Justinian. Das christliche Experiment, Stuttgart 2011, S. 102.

138

Sauer, Religious Hatred, p. 71f. согласно Григорию Турскому, История франков 8, 15; там же, p. 11f. согласно MGH SS rer. Merov., t. 4, 1902, p. 259f., p. 289.

139

MGH SS rer. Germ. Bd. 57, ed. Wilhelm Levinson, Hannover 1905, S. 31f.

140

Различные статьи в Barceló, Religiöser Fundamentalismus в этом вопросе приходят к разным оценкам. В работе Clauss, Ein neuer Gott, напротив, последовательно (и, как критически отмечают некоторые рецензенты, подчеркнуто односторонне) проводится представление об абсолютизме истины в раннем христианстве.

141

Shaw, Sacred Violence, p. 73f.

142

Norbert Brox, Art. «Häresie», в: Reallexikon für Antike und Christentum Bd. 13, Stuttgart 1986, Sp. 248–297, цит. Sp. 283.

143

Epistola 59. Вся информация и цитаты взяты из: Bibliothek der Kirchenväter (http://www.unifr.ch/bkv/kapitel1999.htm).

144

Clauss, Ein neuer Gott, S. 13ff., цит. S. 23. Об «анимализации» подробнее: Shaw, Sacred Violence, p. 332ff.

145

«Против» (лат.).

146

О степени напряженности см. доклад: Oda Wischmeyer / Lorenzo Scornaienchi (Hg.): Polemik in der frühchristlichen Literatur. Texte und Kontexte, Berlin 2010.

147

Clauss, Ein neuer Gott, S. 447ff. См. о предшествующих событиях: Shaw, Sacred Violence, passim.

148

Clauss, Ein neuer Gott, S. 375.

149

Wischmeyer / Scornaienchi, Polemik in der frühchristlichen Literatur, S. 9.

150

Augustinus, Sermo 62 (https://www.augustinus.it/latino/discorsi/discorso_077_testo.htm), здесь цит. по: Clauss, Ein neuer Gott, S. 20.

151

Shaw, Sacred Violence, p. 272ff., p. 279.

152

Brox, Häresie, особенно S. 264; Alfred Schindler, Häresie II. Kirchengeschichtlich, в: TRE 14 (1985), S. 318–341, конкретно S. 320.

153

P. Labriolle, Art. ›Apostasie‹, в: Reallexikon für Antike und Christentum Bd. 1, Stuttgart 1950, Sp. 550f.

154

Lexikon des Mittelalters, Bd. 7, München 1995, Sp. 1276f. R. Naz, Sacrilège, в: Dictionnaire de Droit Canonique, Bd. 7, Paris 1965, Sp. 830–834.

155

Wolfgang Speyer, Art. ›Gottesfeindschaft‹, в: Reallexikon für Antike und Christentum Bd. 9, Stuttgart 1981, Sp. 996–1043, в особенности: Sp. 1034ff.; Jean-Claude Fredouille, Art. ›Götzendienst‹, в: ebd., Bd. 11, Sp. 828–895.

156

Corpus Juris Civilis, Novelle 77 «UT NON LUXURIETUR».

157

См. Leppin, Justinian; важные новые исследовательские акценты поставлены в: Mischa Meier, Das andere Zeitalter Justinians. Kontingenzerfahrung und Kontingenzbewältigung im 6. Jahrhundert n. Chr., Göttingen 2003.

158

По поводу мотива заботы о подданных см.: Meier, Das andere Zeitalter, S. 118 u. ö.

159

Leppin, Justinian, S. 170f.; Meier, Das andere Zeitalter Justinians, S. 115ff.

160

Leppin, Justinian, S. 100f.

161

Ebd., S. 105.

162

Цит. по: Leppin, Justinian, S. 206.

163

Ulrich Buentgen et al, «Cooling and societal change during the Late Antique Little Ice Age from 536 to around 66 °CE», Nature Geoscience, опубл. 8 февраля 2016 г., DOI: 10.1038/NGEO2652, см.: https://www.archaeologie-online.de/nachrichten/justinianische-pest-und-voelkerwanderung-folge-einer-kleinen-eiszeit-3043/); Meier, Das andere Zeitalter Justinians, S. 359f.

164

Я следую здесь в датировке и интерпретации: Meier, Das andere Zeitalter Justinians, S. 587ff. Далее см. о новелле 77 в: Leutenbauer, Gotteslästerung, S. 5ff.

165

Досл. «хулительные слова» (лат.).

166

Досл. «хула на Бога» (лат.).

167

Si enim impunitae non relinquuntur, multo magis dignus est supplicia sustinere («Ибо если они не останутся безнаказанными, то гораздо достойнее понести наказание») (лат.).

168

См.: Accursius: Glossa in Volumen, p. 249a.

169

Также: Accursius: Glossa in Volumen, p. 249a: Supplicijs. vltimum supplicium solam mortem interpretamur vt ff. de pe. vltimum.

170

Meier, Das andere Zeitalter Justinians, S. 598.

171

См., прежде всего: Merkel, Gotteslästerung; в дополнение: Piatelli, L’offensa alla Divinità, p. 429sgg.

172

См. Aug. serm. 71 (PL 38, 445–67); ср. в: Pierre-Patrick Verbraken, Le sermon LXXI de saint Augustin sur le blasphème contre le Saint-Esprit, в: Revue Bénédictine 75 (1965), p. 54–108; об истории толкования: Baird Tipson, A Dark Side of Seventeenth-Century English Protestantism: The Sin against the Holy Spirit, в: Havard Theological Review 77 (1984), p. 301–330.

173

Merkel, Gotteslästerung, Sp. 1193.

174

Ebd. Sp. 1196.

175

Ebd. Sp. 1197.

176

PL 26, Sp. 516f.

177

Merkel, Gotteslästerung, Sp. 1200f.

178

Иоанн Златоуст, Беседы о статуях I, 12.

179

«Говорить плохие слова о Боге» (лат.). Augustinus De moribus Manichaeorum (PL 32, Sp. 1354); ср.: Piatelli, L’offensa alla Divinità, S. 431.

180

Augustinus, Enarratio in Psalmum 146 (PL 37, 1899): Cum enim Deus laudatur de bono opere tuo, tuo laudas Deum; et cum blasphematur Deus de malo opere tuo, opere tuo blasphemas Deum (Ибо когда Бога хвалят за ваши добрые дела, вы хвалите Бога; и когда вашими злыми делами хулится Бог, вы хулите Бога своими делами – лат.).

181

Об этом см. экскурс в: Schwerhoff, Gott und die Welt, S. 263ff., а также важные дополнения и исправления в: Leveleux, La parole interdite, p. 59ff. и Lindorfer, Bestraftes Sprechen, S. 136ff. См. также мой блог: Раннее Средневековье (почти) без богохульства (23 мая 2020 г.) на: https://kliotop.hypotheses.org/143 (5.8.20).

182

См., напр., дополнительные сведения для этой главы: Schwerhoff, Blasphemie zwischen antijüdischem Stigma und kultureller Praxis.

183

См. доклады с точки зрения католического богословия в: Karl Kertelge (Hg.), Der Prozess gegen Jesus, Freiburg i. Br. 1988, а также сжато: Thomas Söding, http://www.ruhr-uni-bochum.de/imperia/md/content/nt/nt/dertojesu/ jesuprozess.pdf (5.8.20); с иудейской точки зрения: Chaim Cohn, Der Prozeß und Tod Jesu aus jüdischer Sicht, Leipzig 2001, S. 503ff., а также послесловие, подытоживающее недавнюю дискуссию: Christian Wiese; также: http://www.juedisches-recht.de/rec_prozess_jesu.php. (5.8.20). Ср. также: Merkel, Gotteslästerung, Sp. 1191f.

184

Ср. с другой литературой: Gerd Schwerhoff, Invektive Hände. Schmähgesten im Spätmittelalter und in der Frühen Neuzeit, в: Robert Jütte / Romedio Schmitz-Esser (Hg.): Handgebrauch, München 2019, S. 211–234, конкретно S. 218ff.

185

См.: Schäfer, Jesus im Talmud; Schäfer, Jüdische Polemik.

186

Schäfer, Jüdische Polemik, S. 14.

187

Schäfer, Jesus im Talmud, S. 146.

188

Ebd., S. 167ff.

189

Schäfer, Jüdische Polemik, S. 23ff. Anders Yaacov Deutsch, The Second Life of the Life of Jesus: Christian Reception of Toledot Yeshu, в: Peter Schäfer u. a. (Hg.): Toledot Yeshu Revisited, Tübingen 2011, p. 283–295. Наше последующее изложение едва ли может в достаточной мере отразить сложную и недостаточно изученную историю передачи «Толедот Йешу».

190

Hanne Trautner-Kromann, Shield and Sword. Jewish Polemics against Christianity and Christians in France and Spain from 1100–1500, Tübingen 1993, p. 57; ср. систематически по этому вопросу: ibid., p. 118ff.

191

Ibid., p. 143, 147.

192

Paola Tartakoff, The Toledot Yeshu and Jewish-Christian Conflict in the Medieval Crown of Aragon, в: Peter Schäfer u. a. (Hg.): Toledot Yeshu («The Life Story of Jesus») Revisited, Tübingen 2011, p. 297–309.

193

David Nirenberg, Antijudaismus. Eine andere Geschichte des westlichen Denkens, München 2015; Stefan Rohrbacher / Michael Schmidt, Judenbilder. Kulturgeschichte antijüdischer Mythen und antisemitischer Vorurteile, Reinbek bei Hamburg 1991.

194

L.-M. Rigollot (ed.), Ludolphus de Saxonia, Vita Jesu Christi, Tom. IV, Roma 1870, p. 500sq.

195

Franz X. Zacher (Hg.), Die Passion des Herren (Passauer Passionale). Gepredigt im Passauer Dom im Jahre 1460 von Dr. Paul Wann † 1489, Augsburg 1928, S. 55.

196

Johannes Chrysostomus, Acht Reden gegen die Juden, eingel. v. Rudolf Brändle, Stuttgart 1993, S. 73; ср. Nirenberg, Antijudaismus, S. 122ff.

197

Friedrich Battenberg, Das europäische Zeitalter der Juden. Zur Entwicklung einer Minderheit in der nichtjüdischen Umwelt Europas, Bd. I: Von den Anfängen bis 1650, Darmstadt 1990, S. 62.

198

Giles Constable (ed.), The Letters of Peter the Venerable, 1 vol., Cambridge/Mass. 1967, no. 130, p. 328. Ср.: Heinz Schreckenberg, Die christlichen AdversusJudaeos-Texte, 2. Band, Frankfurt/M. u. a. 1988, S. 180ff.; Jeremy Cohen, The Friars and the Jews. The Evolution of Medieval Anti-Judaism, Ithaca, London 1982, p. 26ff.

199

«Против иудеев» (лат.).

200

Yvonne Friedmann, Petri Venerabilis Adversus Iudeorum Inveteratam Duritiem, Turnholt 1985, p. 127; Ср.: Schreckenberg, Adversus-Judaeos-Texte Bd. 2, S. 184 для дополнительных сведений.

201

Schreckenberg, Adversus-Judaeos-Texte, Bd. 2, S. 185f.

202

Friedmann, Petri Venerabilis Adversus Iudeorum, S. 186.

203

Об этих событиях см.: Karl H. Rengstorf / Siegfried v. Kortzfleisch (Hg.), Kirche und Synagoge, Bd. 1, Stuttgart 1968, S. 227ff.; Cohen, The Friars and the Jews, p. 60ff.; Alexander Patschovsky, Der «Talmudjude». Vom mittelalterlichen Ursprung eines neuzeitlichen Themas, в: Alfred Haverkamp / Franz-Josef Ziwes (Hg.): Juden in der christlichen Umwelt während des späten Mittelalters, Berlin 1992, S. 13–27, конкретно S. 16ff.; Hans Peterse, Jacobus Hoogstraeten gegen Johannes Reuchlin, Mainz 1995, S. 112ff.

204

Ср. с источником: Hyam Maccoby (ed.), Judaism on Trial. Jewish-Christian Disputations in the Middle Ages, London u. Washington 1993, p. 153ff.

205

Heinrich Denifle / Imile Chatelain (éd.), Chartularium Universitates Parisiensis, t. 1, Paris 1889, no. 178, p. 209.

206

Shlomo Simonsohn (ed.), The Apostolic See and the Jews. Documents: 492–1404, Toronto 1988, no. 171, p. 180; no. 211, p. 216; no. 228, p. 233; no. 229, p. 235f.; no. 309, p. 321f.; Cohen, The Friars and the Jews, p. 81, p. 86 n. 27; Schwerhoff, Blasphemie zwischen antijüdischem Stigma und kultureller Praxis, S. 130f.

207

Bernard Gui, Practica Inquisitionis Heretice Pravitatis, éd. Celestine Douais, Paris 1886, II 48, 50–54, p. 67suiv.; V 5.4, p. 290–292; Cohen, The Friars and the Jews, p. 89ff.

208

Simonsohn, The Apostolic See, no. 230, p. 236 f.; no. 236, p. 244; ср.: Heinz Schreckenberg, Die christlichen Adversus-Judaeos-Texte, 3. Band, Frankfurt/M. 1994, S. 434ff.

209

Patschovsky, Der «Talmudjude», S. 23.

210

«Колчан [стрел] веры против иудев», «Ошибки иудеев» (лат.).

211

Ebd.; см. также: Carmen Cardelle de Hartmann, Drei Schriften mit dem Titel Pharetra fidei, в: Aschkenas 11 (2001), S. 327–349.

212

Haig Bosmajian, Burning Books, Jefferson/North Carolina 2006, p. 45; ср.: Henry Kamen, The Spanish Inquisition. A Historical Revision, New Haven 1997, p. 103ff.; Christopher F. Black, The Italian Inquisition, New Haven/London 2009, p. 177f.

213

Joseph Klapper (Hg.), Erzählungen des Mittelalters in deutscher Übersetzung und lateinischem Urtext, Breslau 1914, Nr. 62, S. 73f, 281f.

214

Ebd., Nr. 91, S. 103 и 307.

215

František Graus, Pest – Geißler – Judenmorde. Das 14. Jahrhundert als Krisenzeit, Göttingen 1987, S. 286f.

216

См. хотя бы только: ebd., S. 275ff.; Joshua Trachtenberg, The Devil and the Jews, New Haven 1943.

217

Wolfgang Treue, Der Trienter Judenprozess, Hannover 1996.

218

Erich Kleinschmidt, Rudolf von Schlettstadt, Historiae Memorabiles, Köln 1974, Nr. 1, S. 42.

219

Klaus Schreiner, Maria. Jungfrau, Mutter, Herrscherin, München 1994, S. 450ff.

220

Shachar, The Judensau, S. 30ff. (Wittenberg), 36f. (Frankfurt/M.); Birgit Wiedl, Laughing at the Beast. The Judensau: Anti-Jewish Propaganda and Humor from the Middle Ages to the Early Modern Period, в: Albrecht Classen (ed.): Laughter in the Middle Ages and Early Modern Times, Berlin/New York 2010, p. 325–364.

221

Wiedl, Laughing at the Beast, p. 351.

222

Hans-Martin Kirn, Das Bild vom Juden im Deutschland des frühen 16. Jahrhunderts, dargestellt an den Schriften Johannes Pfefferkorns, Tübingen 1989, S. 8, 203; Peterse, Jacobus Hoogstraeten, S. 22ff.

223

Winfried Frey, Gottesmörder und Menschenfeinde. Zum Judenbild in der deutschen Literatur des Mittelalters в: Alfred Ebenbauer, Klaus Zatloukal (Hg.): Die Juden in ihrer mittelalterlichen Umwelt, Wien 1991, S. 35–51, конкретно S. 35f.

224

Martin Luther, Werke (Weimarer Ausgabe) Bd. 13, Weimar 1889, S. 505.

225

Ebd., S. 511–522.

226

Ebd., S. 520.

227

Thomas Kaufmann, Luthers Juden, Stuttgart 2014, S. 22, 111f.

228

Luther, Werke, Bd.53, S. 528.

229

См.: Kaufmann, Luthers Juden, особенно S. 171 и далее; также Nirenberg, Antijudaismus, S. 253f.

230

Kaufmann, Luthers Juden, S. 134; Schäfer, Jüdische Polemik, S. 55.

231

Luther, Werke, Bd. 53, S. 600f.

232

Shachar, The Judensau, S. 43ff. и Pl. 39.

233

Ebd., S. 52ff. и Pl. 41–52; Treue, Der Trienter Ritualmordprozess, S. 452ff.

234

VD 16 J 1028.

235

Ср. «Ains Judenbüchlins Verlegung» Йоханнеса Эка от 1540 года в: Treue, Der Trienter Ritualmordprozess, S. 459ff.

236

Treue, Der Trienter Ritualmordprozess, S. 450f.

237

Ср. далее: Schwerhoff, Blasphemie als antijüdisches Stigma, S. 140ff.

238

Christoph Nonn, Eine Stadt sucht einen Mörder. Gerücht, Gewalt und Antisemitismus im Kaiserreich, Göttingen 2002; Helmut Walser Smith, Die Geschichte des Schlachters. Mord und Antisemitismus in einer deutschen Kleinstadt, Göttingen 2002.

239

Hubert Wolf, «Pro perfidis Judaeis». die» Amici Israel «und ihr Antrag auf eine Reform der Karfreitagsfürbitte für die Juden (1928), в: Historische Zeitschrift 279 (2004), S. 611–658, конкретно S. 612. См.: https://de.wikipedia.org/w/index.php?title=Kar freitagsf%C3%BCrbitte_f%C3%BCr_die_Juden&oldid=187698544 (5.8.20).

240

Josef van Ess, Der Eine und das Andere. Beobachtungen an islamischen häresiographischen Texten, Berlin/New York 2011, S. 1310.

241

Jonathan P. Berkey, The Formation of Islam. Religion and Society in the Near East, 600–1800, Cambridge 2003, p. 83ff., 130ff., 159ff.; Matthias Rohe, Das islamische Recht. Geschichte und Gegenwart, München 2009, S. 153ff.

242

См.: Pim Valkenburg в: David Thomas (ed.), Routledge Handbook on ChristianMuslim Relations, Abingdon-on-Thames/New York 2018, p. 39f., 49f.

243

Цит. по: Thomas, Routledge Handbook, p. 169.

244

Об этом, прежде всего, см. в: Wiederhold, Blasphemy against the Prophet; а также: Khan, Blasphemy in Islamic Law; Rohe, Das islamische Recht, p. 134f.; Tolan, Blasphemy and Protection, p. 38; Sahner, Christian martyrs under Islam, p. 120ff.; Adnang, Accusations of Unbelief (Introduction); zur Verketzerung (takfir) Ess, Der Eine und das Andere, S. 1284ff.

245

См. примеры случаев такфира, в основе которых лежат явно нечестивые («богохульные») высказывания, периода позднесредневекового правления мамлюков в: Amalia Levanoni, Takfir in Egypt and Syria during the Mamlūk Period, in: Adnang, Accusations of unbelief, p. 155–188, напр., p. 158–162, p. 172.

246

Janina M. Safran, Defining Boundaries in Al-Andalus. Muslims, Christians, and Jews in Islamic Iberia, Ithaca N. Y. 2013, p. 50f.

247

Ibid., p. 46ff.

248

Ibid., p. 73ff.

249

Christian Müller, Gerichtspraxis im Stadtstaat Córdoba. Zum Recht der Gesellschaft in einer mālikitisch-islamischen Rechtstradition des 5./11. Jahrhunderts, Leiden 1999, S. 204ff.

250

Wiederhold, Blasphemy against the Prophet, p. 43.

251

Khan, Blasphemy in Islamic Law, p. 62f.

252

Wiederhold, Blasphemy against the Prophet, p. 47ff., p. 62f.; ср. Ess, Der Eine und das Andere, S. 101.

253

Meir Litvak, Encouters between Shi’i and Sunni ›Ulama‹ in Ottoman Iraq, в: Ofra Bengio/idem (ed.): The Sunna and Shi’a in History. Division and Ecumenism in the Muslim Middle East, London 2011, p. 69–86, p. 71ff.

254

Ibid., p. 77ff.

255

Robert G. Hoyland, Seeing Islam As Others Saw It. A Survey and Evaluation of Christian, Jewish and Zoroastrian Writings of Early Islam, Princeton/New Jersey 1997, p. 72f.

256

Ibid., p. 100, p. 94.

257

Tolan, Blasphemy and Protection, p. 42.

258

Sahner, Christian martyrs under Islam, p. 130.

259

Kenneth Baxter Wolf, Christian Martyrs in Muslim Spain, Cambridge 1988; Jessica A. Coope, The Martyrs of Córdoba. Community and Family Conflict in an Age of Mass Conversion, Lincoln/Nebraska 1995; Charles L. Tieszen, Christian Identity and Islam in Mediaval Spain, Leiden 2013; Safran, Defining Boundaries, p. 91ff.; Sahner, Christian martyrs under Islam, p. 140ff.

260

Coope, The Martyrs of Córdoba, p. 19f.; Tieszen, Christian Identity, p. 39.

261

Coope, The Martyrs of Córdoba, p. 47f.; Tieszen, Christian Identity, p. 56f.

262

Coope, The Martyrs of Córdoba, p. 17f.; Tieszen, Christian Identity, p. 57.

263

В хронологическом порядке см.: Coope, The Martyrs of Córdoba, p. XV–XVII; по отдельности см. в: Wolf, Christian Martyrs, p. 23ff.

264

Wolf, Christian Martyrs, p. 116; ср. Coope, The Martyrs of Córdoba, p. 14; Safran, Defining Bounderies, p. 96.

265

Coope, The Martyrs of Córdoba, p. 66.

266

Wolf, Christian Martyrs, p. 77ff.; Coope, The Martyrs of Córdoba, p. 43; Tieszen, Christian Identity, p. 61f.

267

Safran, Defining Boundaries, p. 98.

268

Rohe, Das islamische Recht, S. 262.

269

Об этом со всей желаемой ясностью см.: Naef, Bilder und Bilderverbot.

270

Ebd., S. 129f.

271

Важнейшая работа по теме этой и следующих глав: Schwerhoff, Zungen wie Schwerter или ее несколько расширенный предварительный вариант: Gott und die Welt. Для дальнейшего чтения: Leveleux, La parole interdite; Lindorfer, Bestraftes Sprechen.

272

Peter Dinzelbacher, Handbuch der Religionsgeschichte im deutschsprachigen Raum II: Hoch— und Spätmittelalter, Paderborn 2000, S. 49; ср. для проблемно ориентированного разбора всего вопроса: John van Engen, The Christian Middle Ages as an Historiographical Problem, в: American Historical Review 91 (1986), p. 519–552, прежде всего p. 539 о периодизации; кроме того, напр.: Jacques Le Goff, Ludwig der Heilige, Stuttgart 2000, S. 36ff.

273

Lindorfer, Bestraftes Sprechen, S. 53, на изложенное в этой работе я также буду опираться и в дальнейшем.

274

Johann Geuß, Tractatus de vicijs lingue, Nürnberg 1479; Johann Geiler von Kaysersberg, Das Buch der Sünden des Mundes, Straßburg 1518.

275

Bogner, Die Bezähmung der Zunge, S. 117ff.

276

Схему см. во второй части в: Casagrande / Vecchio, Les péchés de la langue, p. 173suiv.

277

Все цитаты выше по: Schwerhoff, Zungen wie Schwerter, S. 28 и S. 31. Ср. далее: Leveleux, La parole interdite, p. 107suiv.

278

Цит. по: Schwerhoff, Zungen, S. 29, Anm. 76.

279

Geiler von Kaysersberg, Das Buch der Sünden des Mundes, S. 19v.

280

Antoninus Florentinus, Summa Theologica, t. 2, Verona 1740, p. 839.

281

По этому вопросу см.: Schwerhoff, Zungen wie Schwerter, S. 32ff.

282

Schwerhoff, Zungen wie Schwerter, S. 37.

283

Ebd., S. 40.

284

Bernardinus Senensis, De orrendo peccato blasphemiae et de impietatibus eius,в: Opera Omnia, t. 2, Ad Claras Aquas (Quaracchi) 1950, Sermo XLI, p. 5–19.

285

Schwerhoff, Zungen wie Schwerter, S. 45ff.

286

A. Lecoy de la Marche (éd.), Anecdotes Historiques Légendes et Apologues Tirés du Recueil inédit d’Etienne de Bourbon, Dominicain du XIIIe Siècle, Paris 1877, no. 392, p. 343.

287

Ibid., no. 386, p. 341f.; ср.: Schwerhoff, Zungen wie Schwerter, S. 49ff.

288

Gerd Schwerhoff, Christus zerstückeln. Das Schwören bei den Gliedern Gottes und die spätmittelalterliche Passionsfrömmigkeit, в: Klaus Schreiner (Hg.): Frömmigkeit im Mittelalter, München 2002, S. 499–527, конкретно S. 512ff.

289

Schwerhoff, Zungen wie Schwerter, S. 211.

290

Bernardinus Sentnsis: De orrendo peccato blasphemiae, art. I, cap. 1, S. 7.

291

Thomas F. Crane (ed.), Jaques de Vitry, The Exempla or Illustrative Stories from the Sermones Vulgares, London 1890, no. 220, p. 91f.

292

Botz (также варианты Pox, Potz) – эвфемизм для слова Gott (Бог). Этимология этого слова не совсем ясна. Различные словосочетания с этим словом, используемые в качестве проклятия, неоднократно встречаются на страницах «Хроники графов фон Циммерн» – выдающегося источника по истории немецкой дворянской культуры XVI века (прим. пер.).

293

Albert Wesselski (Hg.), Heinrich Bebel, Schwänke, 2. Bände, München und Leipzig 1907, Bd. 1, S. 51

294

«Ошибка языка» (лат.). Lindorfer, Bestraftes Sprechen, S. 128.

295

Schwerhoff, Zungen wie Schwerter, 216f.

296

Doctoris irrefragabilis Alexandri de Hales (О. М.) Summa Theologica, t. 3: Secunda Pars, Secundi Libri, Ad Claras Aquas (Quaracchi) 1930, p. 466.

297

Schwerhoff, Zungen wie Schwerter, S. 38.

298

Georg Steer u. a. (Hg.), Die ›Rechtssumme‹ Bruder Bertholds. Eine deutsche abecedarische Bearbeitung der ›Summa Confessorum‹ des Johannes von Freiburg, Bd. 1, Tübingen 1987, B 64, S. 508–510.

299

См. статью: Christian Schwab на сайте http://www.historisches-lexikonbayerns.de/Lexikon/Geistliche_Gerichtsbarkeit (5.8.20).

300

Emil Friedberg (Hg.), Corpus Iuris Canonici, 2 Bände, Leipzig 1879/81, цит.: Bd. 2, Sp. 826f. Ср. Schwerhoff, Gott und die Welt, S. 95ff.; Leveleux, La parole interdite, p. 78suiv.; Kéry, Gottesfurcht, S. 541ff.

301

Schwerhoff, Gott und die Welt, S. 99.

302

Schwerhoff, Gott und die Welt, S. 97; Leveleux, La parole interdite, p. 88suiv.

303

Leveleux, La parole interdite, p. 82suiv.

304

Hermann Conrad u. a. (Hg.), Die Konstitutionen Friedrichs II. von Hohenstaufen für sein Königreich Sizilien, Köln/Wien 1973, S. 348; см.: Schwerhoff, Zungen, S. 119f.

305

Schwerhoff, Zungen wie Schwerter, S. 123f.

306

Ле Гофф Ж., Людовик IX Святой. М., [2001], с. 187.

307

VD 17 23:677439H.

308

Ле Гофф, Людовик IX Святой, с. 169–170.

309

Предполагаемый ордонанс короля Филиппа Августа от 1182 года был утерян. Вероятно, это стилизация более позднего периода, см.: Leveleux, La parole interdite, p. 293suiv.

310

Ordonnances des Roys de France de la troisiéme race, t. 1, Paris 1723, p. 99–102; ср.: Leveleux, La parole interdite, p. 299suiv.

311

Leveleux, La parole interdite, p. 306suiv., цит. p. 312.

312

Schwerhoff, Gott und die Welt, S. 121.

313

Charles Giraud (éd.), Essai sur l’histoire du droit française au Moyen Age, t. 2, Paris 1846, p. 196.

314

Peter Csendes (Hg.), Die Rechtsquellen der Stadt Wien, Wien 1986, Nr. 4, Art. 15, S. 36; ср.: Schwerhoff, Zungen wie Schwerter, S. 124f.

315

Проверить данные Montagu, The Anatomy of Swearing, p. 108 о наказаниях за языковые преступления в шотландском законодательстве X века не удалось.

316

См. обзор: Schwerhoff, Gott und die Welt, S. 282; Schwerhoff, Zungen wie Schwerter, S. 133f.

317

Antoninus Florentinus, Summa Theologica, t. 2, Verona 1740, p. 840; ср.: Friedberg, Corpus Iuris Canonici, Bd. 2, Sp. 827; Schwerhoff, Gott und die Welt, S. 101; Horodowich, Language and Statecraft, p. 59ff.

318

Schwerhoff, Gott und die Welt, S. 102f.

319

Ebd., S. 111ff.; см. в деталях для городов Базель, Кельн и Нюрнберг: Schwerhoff, Blasphemie vor den Schranken, S. 59ff.; для Цюриха: Susanna Burghartz, Leib, Ehre und Gut. Delinquenz in Zürich Ende des 14. Jahrhunderts, Zürich 1990, S. 134–137 и 267–69. Для Франции: Leveleux, La parole interdite, p. 373suiv., особ. tab. p. 394; цифровые данные там, однако, не всегда находят подтверждение.

320

Peter Schuster, Eine Stadt vor Gericht. Recht und Alltag im spätmittelalterlichen Konstanz, Paderborn 2000, S. 71, 74–76.

321

Lecoy de la Marche, Anecdotes Historiques, no. 385, p. 340; также: Crane, Jacques de Vitry, no. 219, p. 91. В отношении последующего раздела в целом см.: Schwerhoff, Zungen wie Schwerter, S. 180f.

322

Belmas, La montée, p. 23. Однако божественное величие уже упоминалось в законе Святого Людовика. Подобный мотив был известен в каноническом праве XIII в., ср.: Kéry, Gottesfurcht, S. 542, 545.

323

Jodocus Damhouder, Praxis Rerum Criminalium, Antwerpen 1601, cap. 61, р. 108ff., цит. 123 [113]. В 1565 г. юридические советники Нюрнбергского собора вполне естественно говорили о богохульстве как о crimen lese Maiestatis divinae, не связывая с ним особо суровых наказаний. (StaatsAN Ratschlagbuch, Nr. 17, fol. 67v–69v.)

324

Христианнейший король (лат.). См.: Jean Gerson, Adversus Blasphemiae Crimen, в: Œuvres Complètes, t. 9, Paris 1973, p. 168–170, конкретно p. 169.

325

Leveleux, La parole interdite, p. 332suiv. Ср.: Belmas, La montée, p. 13f.; Hildesheimer, La répression, p. 67.

326

Heinz Angermeier (Hg.), Deutsche Reichstagsakten unter Maximilian I. V. Band, Bd. 1, Teil 1, Göttingen 1981, Nr. 458, S. 576. См. в целом: Schwerhoff, Zungen wie Schwerter, S. 148ff. об акте, ebd., S. 190ff. о богословии возмездия.

327

Schmidt, Die Ächtung des Fluchens, S. 73ff.; Sebastian Frenzel, Die Ordnung des Zorns. Der Zorn Gottes in den Policeygesetzen der Reichsstadt Ulm, в: Alexander Kästner / Gerd Schwerhoff (Hg.): Göttlicher Zorn und Menschliches Maß. Religiöse Abweichung in frühneuzeitlichen Stadtgemeinschaften, Konstanz 2013, S. 45–71.

328

Johannes Schnell (Hg.), Rechtsquellen von Basel Stadt und Land, 1. Teil, Basel 1856, Nr. 185, S. 215. См.: Schwerhoff, Zungen wie Schwerter, S. 192f.

329

Schwerhoff, Blasphemie vor den Schranken, S. 56; Hermann Rennefahrt (Hg.), Die Rechtsquellen des Kantons Bern, VI.1, Aarau 1960, VI.1, S. 109.

330

Далее см.: Schwerhoff, Zungen wie Schwerter, S. 180ff.

331

Günter Jerouschek, Die Herausbildung des peinlichen Inquisitionsprozesses im Spätmittelalter und in der frühen Neuzeit, в: Zeitschrift für die gesamte Strafrechtswissenschaft 104 (1992), S. 328–360, конкретно S. 353, 358.

332

Leveleux, La parole interdite, p. 352suiv.

333

Ebd., S. 384ff.; Schwerhoff, Blasphemie vor den Schranken, S. 51ff.; Schwerhoff, Zungen wie Schwerter, S. 137ff.

334

Schwerhoff, Zungen wie Schwerter, S. 139; Burghartz, Leib, Ehre und Gut, S. 137.

335

Schuster, Eine Stadt vor Gericht, S. 76.

336

В отношении нижеизложенного см. в целом со многими другими примерами: Schwerhoff, Zungen wie Schwerter, S. 196ff.

337

Ср. с другой литературой по всему рассматриваемому комплексу тем: Blickle, Der Fluch und der Eid; Paolo Prodi, Das Sakrament der Herrschaft. Der politische Eid in der Verfassungsgeschichte des Okzidents, Berlin 1997; Peter Friedrich / Manfred Schneider (Hg.): Fatale Sprachen. Eid und Fluch in der Literatur— und Rechtsgeschichte, München 2009.

338

Thomas Aquinas, De juramento, в: Kevin D. O’Rourke (edg.), St. Thomas Aquinas, Summa Theologica, Vol. 39, Blackfriars 1964, quaestio 89, p. 202–235.

339

Ibid., p. 218.

340

Otto Feger (Hg.), Vom Richtebrief zum Roten Buch. Die ältere Konstanzer Ratsgesetzgebung, Konstanz 1955, Nr. 35, S. 139f.; H. Zeller-Werdmüller (Hg.), Die Zürcher Stadtbücher des XIV. und XV. Jahrhunderts, Bd. 1, Leipzig 1899, Nr. 340, S. 164f.

341

Ср.: Hughes, Swearing, p. 13.

342

От sacramentum – «таинство» (лат.). См.: Schwerhoff, Blasphemie vor den Schranken, S. 115f.

343

Schwerhoff, Christus zerstückeln, S. 520f.

344

Geiler von Kaysersberg, Des hochwirdigen doctor Keiserspergs Narrenschiff…, Straßburg 1520 (VD 16 G 780), fol. 173raf.

345

Schwerhoff, Christus zerstückeln, особенно S. 516ff.

346

Раны (англ.).

347

Montagu, The Anatomy of Swearing, p. 115, 128, 130f. На фреске в церкви Броутона (Бакингемшир) также изображен мотив Христа, над которым издеваются молодые безобразники, клянущиеся частями его тела, ср.: Christopher Woodforde, A medieval campaign against blasphemy, в: The Downside Review 55 (N. S. 36) 1937, p. 357–362, конкретно p. 358.

348

Ordonnances des Roys de France, t. 1, p. 99; Leveleux, La parole interdite, p. 414suiv.

349

«Перед лицом Бога» (итал.).

350

Horodowich, Language and Statecraft, S. 73; Black, The Italian Inquisition, p. 137.

351

Villa-Flores, Dangerous Speech, p. 196f.; ср.: Flynn, Blasphemy.

352

См. выше прим. 71. Далее см.: Schwerhoff, Zungen wie Schwerter, S. 222ff.

353

Geiler von Kaysersberg, Das Buch der Sünden des Mundes, fol. 38va.

354

См.: Christian Jaser, Ecclesia maledicens. Rituelle und zeremonielle Exkommunikationsformen im Mittelalter, Tübingen 2013, S. 40ff.

355

Schwerhoff, Blasphemie vor den Schranken, S. 63; Otto Feger (Hg.), Das Rote Buch, Konstanz 1949, S. 100; Montagu, Anatomy of Swearing, p. 52ff.

356

Schwerhoff, Zungen wie Schwerter, S. 226.

357

Wilfried Enderle, Konfessionsbildung und Ratsregiment in der katholischen Reichsstadt Überlingen (1500–1618), Stuttgart 1990, S. 357 Anm. 170.

358

Schwerhoff, Blasphemie vor den Schranken, S. 47.

359

Ср.: Schmidt, Die Ächtung des Fluchens, S. 92.

360

Rennefahrt, Rechtsquellen Bern, S. 105.

361

Schwerhoff, Zungen wie Schwerter, S. 230f. и др. примеры.

362

Schmidt, Die Ächtung des Fluchens, S. 87ff., прежде всего S. 91ff. и S. 98f. С др. стороны, ср.: Schwerhoff, Gott und die Welt, S. 272ff. и Loetz, Mit Gott handeln, S. 301ff.

363

Montagu, The Anatomy of Swearing, S. 72.

364

Schwerhoff, Blasphemie vor den Schranken, S. 109f.

365

См., напр.: Hans Folz, Ein spil ein hochzeit zu machen, в: ders.: Auswahl, bearb. v. Ingeborg Spriewald, Berlin 1960, S. 32 V.31–34; S. 33 V.55f.; S. 36 V.33–44.

366

См. далее: Schwerhoff, Zungen wie Schwerter, S. 236ff.

367

Ebd., S. 41.

368

Carl Moser-Nef, Die Freie Reichsstadt und Republik Sankt Gallen, Bd. 5: Geschichte ihres Strafrechts, 1. Teil, Zürich 1951, S. 383.

369

Ebd., S. 385.

370

Jean-Pierre Dedieu, La Modèle Religieux: Les disciplines du langage et de l’action, в: Bartolomé Bennassar et al.: L’Inquisition espagnole, XVe – XIXe siècle, Paris 1979, p. 241–267, p. 245.

371

Schwerhoff, Zungen wie Schwerter, S. 238.

372

Staatsarchiv Basel Ratsbücher A 2, fol. 76a.

373

См. в отношении инцеста в целом: Burghartz, Leib, Ehre und Gut, S. 132; Gerd Schwerhoff, Köln im Kreuzverhör. Kriminalität, Herrschaft und Gesellschaft in einer frühneuzeitlichen Stadt, Bonn/Berlin 1991, S. 316.

374

«Reniego de Diu e de nuestra dona puta fututa en el culo cornuda», цит. в: Flynn, Blasphemy, p. 32 по-английски: «I deny God and our Fucking Lady, the whore of the cucolded arse-hole».

375

Burke, Beleidigungen und Gotteslästerungen, S. 103. Согласно списку преступников тюрьмы Шатле в Париже за 1391 г., Жан Пелар открыто клялся «кровавым влагалищем Бога» (par le sanglant foutre Dieu), ср.: Leveleux, La parole interdite, p. 416 A 243.

376

Burghartz, Leib, Ehre und Gut, S. 136 и S. 269 Anm. 75.

377

Karl Hegel (Hg.), Die Chroniken der oberrheinischen Städte, Straßburg, Bd. 2, Leipzig 1871, S. 1021f. Ср. пример, приведенный выше, в гл. 7.

378

Schwerhoff, Christus zerstückeln, S. 513f., 525 (Abb.).

379

Damhouder, Praxis rerum criminalium, cap. 61, p. 102v.

380

Philipp Ruppert (Hg.), Die Chroniken der Stadt Konstanz, Konstanz 1891, S. 91f., 381f.

381

Schwerhoff, Invektive Hände, S. 232.

382

Hehenberger, Blasphemie und Sakrileg, S. 190ff.

383

Evelyne Luef, Per Hinrichtung ins Himmelreich, в: https://www.univie.ac.at/fer netzt/per-hinrichtung-ins-himmelreich/ (опубликовано 16 июня 2017 г., просмотрено 20 февраля 2020 г.

384

См. далее: Schwerhoff, Zungen wie Schwerter, S. 246ff. О том высказывании Иисуса, согласно которому прощаются все хулы, кроме хулы на Святого Духа (Мк. 3: 29), см.: Tipson, A Dark Side.

385

Lecoy de la Marche, Anecdotes Historiques, no. 131, p. 112; Schwerhoff, Zungen wie Schwerter, S. 246.

386

Schwerhoff, Blasphemie vor den Schranken, S. 87f., 79 Anm. 152.

387

Leveleux, La parole interdite, p. 417; ср.: ibid., p. 415.

388

Burke, Beleidigung und Gotteslästerung, S. 102f:, Black, The Italian Inquisition, p. 137. О Новом Свете см.: Villa-Flores, Dangerous Speech, p. 100.

389

Доказательства нижеописанного см.: Schwerhoff, Zungen wie Schwerter, S. 249ff.

390

Schwerhoff, Blasphemie vor den Schranken, S. 59; по этой теме в целом см.: Gerd Schwerhoff, Das Ritual als Kampfplatz. Konflikte um Prozessionen in der spätmittelalterlichen und frühneuzeitlichen Stadt, в: Dietrich Boschung u. a. (Hg.): Raum und Performanz. Rituale in Residenzen von der Antike bis 1815, Stuttgart 2015, S. 309–332.

391

Fernand Vanhemelryck, De criminaliteit in den ammanie van Brussel van de late Middeleeuwen tot het einde van het Ancien Régime (1404–1789), Brussel 1981, p. 73.

392

Das Folgende nach Schwerhoff, Zungen wie Schwerter, S. 289ff.

393

Alexander Patschovsky (Hg.), Quellen zur böhmischen Inquisition im 14. Jahrhundert, Weimar 1979, S. 226f.; ders., Die Anfänge einer ständigen Inquisition in Böhmen. Ein Prager Inquisitoren-Handbuch aus der ersten Hälfte des 14. Jahrhunderts, Berlin/New York 1975, Nr. 22, S. 130–32.

394

Patschovsky, Die Anfänge, S. 14.

395

Подробный анализ и публикация источника в: Schwerhoff, Die alltägliche Auferstehung.

396

Lucien Febvre, Das Problem des Unglaubens im 16. Jahrhundert, Stuttgart 2002, S. 397; Überblick zur Forschung bei Dorothea Weltecke, «Der Narr spricht: Es ist kein Gott». Atheismus, Unglauben und Glaubenszweifel vom 12. Jahrhundert bis zur Neuzeit, Frankfurt/M. 2010; в отношении нижеследующего см. также: Schwerhoff, Zungen wie Schwerter, S. 294ff.

397

Schwerhoff, Die alltägliche Auferstehung, S. 322f.

398

Weltecke, Atheismus, S. 367f.

399

Gerd Schwerhoff, Starke Worte. Blasphemie als theatralische Inszenierung von Männlichkeit an der Wende vom Mittelalter zur Neuzeit, в: Martin Dinges (Hg.): Hausväter, Priester, Kastraten. Zur Konstruktion von Männlichkeit in Spätmittelalter und Früher Neuzeit, Göttingen 1998, S. 237–263, конкретно 238ff.

400

См. далее: Schwerhoff, Zungen wie Schwerter, S. 255ff.

401

Horodowich, Language and Statecraft, p. 85.

402

Villa-Flores, Dangerous Speech, p. 37.

403

Konstantin Höhlbaum (Hg,), Das Buch Weinsberg, Kölner Denkwürdigkeiten aus dem 16. Jh., I. Band, Leipzig 1886, S. 158.

404

Belmas, La montée des blasphèmes, p. 21; Flynn, Blasphemy, p. 53; Cabantous, Geschichte der Blasphemie, S. 116; Loetz, Mit Gott handeln, S. 542. Наконец, по теме женской болтливости см.: Villa-Flores, Dangerous Speech, p. 106ff.

405

Leveleux, La parole interdite, p. 407suiv. Др. примеры см.: Schwerhoff, Zungen wie Schwerter, S. 264.

406

Burghartz, Leib, Ehre und Gut, S. 135 f.; S. 268 Anm. 64.

407

Ciappra, Society, p. 90f.

408

HAStK Verf. u. Verw. G 215, fol. 190bf. См.: Schwerhoff, Blasphemie vor den Schranken, S. 113f.

409

Ebd., S. 113.

410

Adolf Buff, Verbrechen und Verbrecher zu Augsburg in der zweiten Hälfte des 14. Jahrhunderts, в: Zeitschrift des Historischen Vereins für Schwaben und Neuburg 4 (1878), S. 160–231, конкретно 204, 223ff.

411

См.: Loetz, Mit Gott handeln, 318f.

412

Schwerhoff, Zungen wie Schwerter, S. 260f.

413

Paul Herrmann (Hg.), Zimmersche Chronik, 4 Bände, Meersburg/Leipzig 1932, Bd. 2, S. 96f.

414

Ebd., Bd. 1, S. 450f.

415

Ebd., Bd. 2, S. 22; ср. Bd. 1, S. 423, 433, 479. О Ганнсе фон Вайтингене: ebd. Bd. 3, S. 93; о маркграфе Кристофе: ebd., Bd. 2, S. 391f.

416

Belmas, La montée des blasphèmes, p. 19; в отношении Англии см, напр.: Montagu, Anatomy of Swearing, S. 108 и S. 132.

417

Cabantous, Geschichte der Blasphemie, S. 113.

418

Gerhard Hirschmann (Hg.), Die Kirchenvisitation im Landgebiet der Reichsstadt Nürnberg 1560 und 1561, Neustadt a. d. Aisch 1994, S. 54, 78, 80.

419

Villa-Flores, Dangerous Speech, p. 58ff.

420

Cabantous, Geschichte der Blasphemie, S. 101f.

421

Herrmann, Zimmersche Chronik, Bd. 2, S. 269.

422

Andreas Musculus, Der Fluchteufel (Von dem unchristlichen, erschrecklichen und grausamen fluchen und Gottslestern, 1556), в: Ria Stambaugh (Hg.): Teufelsbücher in Auswahl, 4. Bd., Berlin 1978, S. 62, 71.

423

Lecoy de la Marche, A. (Hg.), Anecdotes Historiques, no. 389, p. 342f.

424

Martin Montanus, Schwankbücher (1557–1566), hg. v. Johannes Bolte, Tübingen 1899, Nr. 75, S. 333. См. также: Cabantous, Geschichte der Blasphemie, S. 112.

425

Leutenbauer, Das Delikt der Gotteslästerung, S. 29f.; Frenzel, Die Ordnung des Zorns, S. 58.

426

Schwerhoff, Zungen wie Schwerter, S. 269ff. Об игре в целом см.: Walter Tauber, Das Würfelspiel im Mittelalter und in der frühen Neuzeit, Frankfurt/M. 1987; JeanMichel Mehl, Les jeux au royaume de France du XIIIe au début du XVIe siècle, Paris 1990.

427

Эти слова, как и рус. «азарт», восходят к арабскому названию игральной кости (прим. ред.).

428

Bernhardinus Senensis, Contra alearum ludos, в: Opera Omnia, t. 2, Ad Claras Aquas (Quaracchi) 1950, p. 20–34, p. 23.

429

Villa-Flores, Dangerous Speech, p. 82ff.

430

См.: Petra Gehring, Über Körperkraft von Sprache, в: Herrmann/Kuch, Verletzende Worte, S. 211–228, 213f.

431

Alois Niederstätter (Hg.), Vorarlberger Urfehdebriefe, Dornbirn 1985, Nr. 38, S. 46.

432

Schwerhoff, Blasphemie vor den Schranken, S. 65.

433

Ebd., S. 111f. Ср. аналогичную ситуацию в герцогстве Бавария: Leutenbauer, Das Delikt der Gotteslästerung, S. 111ff.

434

Дальнейшее изложение – согласно: Schwerhoff, Zungen wie Schwerter, S. 281ff.; ср.: Schwerhoff, Starke Worte, S. 248ff. Относительно более позднего периода см., прежде всего: Loetz, Mit Gott handeln, S. 315ff.; Villa-Flores, Dangerous Speech.

435

См. более подробно о различиях: Loetz, Mit Gott handeln.

436

Joseph Gény (Hg.), Schlettstadter Stadtrechte, Heidelberg 1902, S. 629.

437

Ebd., S. 604.

438

Villa-Flores, Dangerous Speech, p. 89, 94ff.

439

Flynn, Blasphemy, p. 50.

440

Ibid., p. 53.

441

Так понимал ситуацию уже ее современник – эльзасский проповедник Мурнер, ср.: Meier Spanier (Hg.), Thomas Murners Narrenbeschwörung, Halle a. d. S. 1894, cap. 81, S. 398.

442

См.: Michael Herzfeld, The Poetics of Manhood. Contest and Identity in a Cretan Mountain Village, Princeton 1985, p. 10ff., особенно: p. 11, 16.

443

Хейзинга, Осень Средневековья, с. 275.

444

Norbert Schindler, Habitus und Herrschaft. Zum Wandel der aristokratischen Herrschaftspraxis im 16. Jahrhundert, в: ders.: Widerspenstige Leute, Frankfurt/M. 1992, S. 47–77, конкретно S. 59.

445

Wolfgang Beck, Protestantische Beispielerzählungen und Illustrationsmaterien. Ein Katalog aufgrund der Erbauungsbücher von Johann Jacob Otho, Würzburg 1992, Nr. 583, S. 112.

446

См. подробно: Gerd Schwerhoff, Early Modern Violence and the Honour Code: From Social Integration to Social Distinction? в: Crime, Histoire & Sociétés 17 (2013), 27–46; кратко: Wolfgang Reinhard, Lebensformen Europas, München 2004, S. 523f.

447

Хейзинга, Осень Средневековья, с. 266.

448

«Позорный плащ», «позорная бочка» – специальное устройство в виде бочки без дна, изготовленное из дерева и обшитое изнутри металлом, иногда утяжеленное грузами. Надевалось через голову на человека. См. главу 10, раздел «Между строгостью и снисхождением» (прим. пер.).

449

Kurt-Victor Selge (Hg.), Texte zur Inquisition, Gütersloh 1967, S. 37. См.: Hermann Conrad u. a. (Hg.), Die Konstitutionen Friedrichs II. von Hohenstaufen für sein Königreich Sizilien, Köln/Wien 1973, S. LXXXIV.

450

Levy, Blasphemy, p. 46. Также см.: Nash, Blasphemy, p. 48.

451

Joseph Zycha (Hg.), Aurelius Augustinus: Ad Consentium contra mendacium (CSEL 41), Prag 1900, V. 8, S. 479 f.; S. 480f.; XIX, 39, S. 523f. См., однако, его определение в: Johannes B. Bauer (Hg.), Aurelius Augustinus: De moribus ecclesiae catholicae et de moribus Manichaeorum libri duo (CSEL 90), Wien 1992, lib. 2, cap. 20, S. 106. Ferner Merkel, Gotteslästerung, Sp. 1199f.

452

Thomas von Aquin, Summa Theologica II–II. Vollständige, ungekürzte deutsch-lateinische Ausgabe, Bd. 15 [II–II, 1–16], Heidelberg 1950, quaestio 13. См. более подробное объяснение в: Schwerhoff, Zungen wie Schwerter, S. 74ff.; Casagrande / Vecchio, Les péchés de la langue, p. 153suiv.

453

W.N. Francis (ed.), The Book of Vices and Virtutes, Oxford 1942, p. 67.

454

Цит. по: Schwerhoff, Zungen wie Schwerter, S. 78.

455

Ebd., S. 208f.

456

Montagu, The Anatomy of Swearing, p. 125.

457

Walter L. Wakefield / Austin P. Evans (ed.), Heresies of the High Middle Ages, New York 1969, p. 90.

458

Ibid., p. 198.

459

Ibid., p. 341.

460

Ibid., p. 238f.; ср. p. 271.

461

Schwerhoff, Zungen wie Schwerter, S. 81.

462

Patschovsky, Quellen zur böhmischen Inquisition, S. 94ff.

463

Ebd., S. 272.

464

См. в целом: Gerd Schwerhoff, Die Inquisition, 4. Auflage, München 2019.

465

Kim Siebenhüner, Bigamie und Inquisition in Italien 1600–1750, Paderborn 2006, S. 48.

466

Nicolaus Eymericus, Directorium Inquisitorum cum commentariis Francisci Pegnae, Venetia 1595, pars II, quaestio 41, p. 332sqq.

467

Siebenhüner, Bigamie und Inquisition, S. 41.

468

Eymericus, Directorium Inquisitorum, pars II, comment. LXVI [Peña], p. 334sq.

469

Jean-Pierre Dedieu, L’administration de la foi. L’Inquisition de Tolède XVIe – XVIIIe siècle, Madrid 1989, p. 247.

470

См., напр.: Cesare Carena, Tractatus de Officio Sanctissimae Inquisitionis, Bologna 1668, pars II., tit. 7, p. 120sqq., а также: Francesco Albizzi, De Inconstantia in iure admittenda, Amsterdam 1683, cap. 31, p. 317sqq.; об обоих авторах: Siebenhüner, Bigamie und Inquisition, S. 49.

471

Villa-Flores, Dangerous Speech, p. 116f.

472

Ciappara, Society, p. 93f.

473

Ibid., p. 93.

474

Kamen, Inquisition, p. 196.

475

Dedieu, Le modèle religieux, p. 244suiv.

476

Kamen, Inquisition, p. 40; Black, The Italian Inquisition, p. 132f.

477

Levy, Blasphemy, p. 58; Leveleux, Le parole interdite, p. 429; Horodowich, Language and Statecraft, p. 57f.

478

Gerhard Bauer (Hg.), Johann Geiler von Kaysersberg: Sämtliche Werke, I 1.1, Berlin 1989, S. 193f.; Uwe Israel, Johannes Geiler von Kaysersberg (1445–1510), Berlin 1997, S. 261f.

479

Schwerhoff, Gott und die Welt, S. 86.

480

Schwerhoff, Zungen wie Schwerter, S. 54f.

481

См.: VD 15 W 3597, 3598, 3599. Изложение в: Schwerhoff, Zungen wie Schwerter, S. 59f.

482

Schwerhoff, Zungen wie Schwerter, S. 61f. См. в дополнение к приведенным там примерам: VD16 ZV 23 733 (Памфлет о безбожно ругающейся женщине, которую похитил дьявол).

483

См.: Schwerhoff, Zungen wie Schwerter, S. 57f.; здесь: VD16 ZV 24728.

484

Musculus, Fluchteufel, S. 35, 323f.

485

Schwerhoff, Zungen wie Schwerter, S. 64; Cabantous, Geschichte der Blasphemie, S. 11ff.

486

Christoph Schleupner, Nothwendiger und trewhertziger Bericht […] vom Fluchen: Was Gottslesterung für ein unverantwortliches/ abschewliches/und hochstrräffliches Laster sey, Leipzig 1625 (VD 17 23:324916P), S. 75ff., конкретно 76f. Об оправданиях и извинениях за грехи языка см.: Bogner, Die Bezähmung der Zunge, S. 94f.

487

H.-G. Roloff (Hg.), Georg Wickram: Das Rollwagenbüchlein, Berlin 1973, Nr. 50, S. 97f.

488

Leveleux, Le parole interdite, p. 289suiv., 321suiv.

489

См. далее: Schwerhoff, Zungen wie Schwerter, S. 149ff., данный пример – S. 150.

490

Heinz Angermeier (Hg.), Deutsche Reichstagsakten unter Maximilian I., V. Band, 1.1, Göttingen 1981, Nr. 458, S. 575–577.

491

Schwerhoff, Gott und die Welt, S. 155.

492

Ebd., S. 125ff.

493

Schwerhoff, Zungen wie Schwerter, S. 162.

494

Schwerhoff, Gott und die Welt, S. 85f.

495

A. L. Reyscher (Hg.), Vollständige, historisch und kritisch bearbeitete Sammlung der württembergischen Gesetze, Bd. 12, Tübingen 1841, Nr. 21, S. 85f. Ср. о реформатском Цюрихе: Loetz, Mit Gott handeln, S. 113ff.

496

Leutenbauer, Das Delikt der Gotteslästerung, S. 82f.

497

Ebd., S. 102f.

498

Schwerhoff, Zungen wie Schwerter, S. 248.

499

Schwerhoff, Gott und die Welt, S. 131f.; Wolfgang Dobras, Reformierte Sittenzucht in Konstanz 1531–1534, в: Schriften des Vereins für Geschichte des Bodensees und seiner Umgebung 106 (1988), S. 59–105, конкретно S. 87, 93; ders., Ratsregiment, Sittenpolizei und Kirchenzucht in der Reichsstadt Konstanz 1531–1548, Gütersloh 1993, S. 168ff.

500

Enderle, Konfessionsbildung und Ratsregiment, S. 357.

501

Horodowich, Language and Statecraft, p. 56ff., конкретно р. 61ff.; Cozzi, Religione, moralità e giustizia.

502

Horodowich, Language and Statecraft, p. 72; ср. отличающиеся цифры в: Cozzi, Religione, moralità e giustizia, p. 26. О XVII в. см.: Vettore, Blasphemy on Trial.

503

Horodowich, Language and Statecraft, p. 65ff.

504

Ebd., S. 63, 80.

505

См. также: Stephen Haliczer, Inquisition and Society in the Kindom of Valencia, 1478–1834, Berkeley 1990, p. 297.

506

Dedieu, Le modèle religieux, p. 244suiv.

507

Haliczer, Inquisition and Society, p. 297.

508

См.: Black, The Italian Inquisition, tab. p. 263f., а также: 48ff., 136ff.

509

Richard E. Greenleaf, Zumárraga and the Mexican Inquisition, 1536–1543, Washington 1961, p. 11ff., 100ff.; Villa-Flores, Dangerous Speech, p. 5f.

510

Villa-Flores, Dangerous Speech, p. 30.

511

Greenleaf, Zumárraga, p. 102f.

512

Dobras, Ratsregiment, Tab. 1, S. 379.

513

Loetz, Mit Gott handeln, S. 181 (Tabelle), S. 183, Zitat S. 219; см. в целом: Schwerhoff, Zungen wie Schwerter, S. 177ff.

514

Schwerhoff, Blasphemie vor den Schranken, S. 95 (Baumans) и 96ff. в отношении Нюрнберга и Базеля.

515

Ebd., S. 97; Schwerhoff, Gott und die Welt, S. 196.

516

Schwerhoff, Zungen wie Schwerter, S. 170 Anm. 652.

517

Leutenbauer, Das Delikt der Gotteslästerung, S. 94f.

518

Schwerhoff, Blasphemie vor den Schranken, S. 72ff., 84.

519

Johann Rudolph Engau, De Blasphemia, Jena 1736, § XXf.

520

Schwerhoff, Blasphemie vor den Schranken, S. 101ff.

521

Andrea Griesebner, Konkurrierende Wahrheiten. Malefizprozesse vor dem Landgericht Perchtoldsdorf im 18. Jahrhundert, Wien 2000, S. 83f.; S. 180ff. – см. мой блог: Mildernde Umstände? Frühneuzeitliche Rechtsgutachten in Sachen Blasphemie (6 августа 2020 г.) на: https://kliotop.hypotheses.org/278.

522

См. пример г. Ульм: Frenzel, Die Ordnung des Zorns.

523

Loetz, Mit Gott handeln, S. 188.

524

Georg Friedrich Harpprecht, Decisiones criminales, Tübingen 1746, XXXXVI, p. 332.

525

Achim Landwehr, Policey im Alltag. Die Implementation frühneuzeitlicher Policeyordnungen in Leonberg, Frankfurt a. M. 2000, S. 163f. и 343ff.

526

Dobras, Ratsregiment, S. 171, 203ff.

527

Ebd., S. 184f., 203.

528

Black, The Italian Inquisition, p. 230; см.: Dedieu, L’administration de la foi, p. 137suiv.

529

Georg Philipp Harsdörffer, Der große Schauplatz jämmerlicher Mordgeschichte, Hamburg 1656, S. 356–361 («Das falsche Zeugnis»).

530

Schnell, Rechtsquellen von Basel, Nr. 286, S. 4115ff.; см.: Schwerhoff, Blasphemie vor den Schranken, S. 91.

531

Schwerhoff, Zungen wie Schwerter, S. 176.

532

Landwehr, Policey im Alltag, S. 158.

533

Ephraim Pagitt. Heresiography, London 1662. Онлайн-версия: https:// luna.folger.edu/ luna/servlet/detail/FOLGERCM1~6~6~847408~155465: Heresiography, – or-A-de scription-and (20.2.20).

534

https://commons.wikimedia.org/wiki/File: Catalogue_of_Sects.GIF (20.2.20); Ср.: Piltz Eric, Schwerhoff Gerd, Religiöse Devianz im konfessionellen Zeitalter – Dimensionen eines Forschungsfeldes // Dies (Hg.). Gottlosigkeit und Eigensinn. Berlin, 2015. S. 9–50, конкретно S. 30.

535

Ср.: Schwerhoff Gerd. Böse Hexen und fahrlässige Flucher: Frühneuzeitliche Gottlosigkeiten im Vergleich, в: Dies (Hg.). Gottlosigkeit und Eigensinn. Berlin, 2015. S. 187–206. Подробнее см. в моем блоге: Rituelle Lästerungen. Die imaginäre Hexensekte und der Vorwurf der Blasphemie in der Frühen Neuzeit (6. August 2020) на: https://kliotop.hypotheses.org/270.

536

Martin Luther, Werke (Weimarer Ausgabe), Bd. 16, Weimar 1899, S. 466–473.

537

См., напр.: Schwerhoff, Zungen wie Schwerter, S. 67ff. Для более широкого контекста: Gerd Schwerhoff, Radicalism and invectivity. «Hate speech» in the German Reformation, в: Bridget Heal / Anorthe Cremers (ed.). Radicalism and Dissent in the World of Protestant Reform, Göttingen 2017, p. 36–52.

538

Данная формулировка – в работе: Heiko A. Oberman, Luther. Mensch zwischen Gott und Teufel, München 1986, S. 242.

539

Так ошибочно названа глава в: Levy, Blasphemy, p. 58.

540

Loetz, Mit Gott handeln, S. 123ff., особ. S. 127.

541

Leveleux, La parole interdite, S. 435f. В том же году молодой правовед Гийом Жобер был публично казнен по аналогичному обвинению в богохульстве: ibid., p. 445. См.: E. William Monter, Judging the French Reformation. Heresy Trials by Sixteenth-Century Parlements, Cambridge/Mass. 1999, p. 62f.

542

Текст в: Gabrielle Berthoud, Antoine Marcourt, Réformateur et Pamphlétaire du ›Livres des marchands‹ aux Placards de 1534, Genève 1973, p. 287–289, цит. p. 287.

543

Leveleux, La parole interdite, p. 461, 468suiv. См. также: Barbara Diefendorf, The Saint Bartholomew’s Day Massacre. A Brief History with Documents, Boston 2009, p. 58.

544

Leveleux, La parole interdite, p. 448.

545

Monter, Judging the French Reformation, p. 4, 10, 18.

546

Ibid., p. 74.

547

Ibid., p. 200f.

548

Denis Crouzet, La nuit de la Saint-Barthélemy. Un rêve perdu de la Renaissance, Paris 1994, p. 497.

549

Denis Crouzet, Les guerriers de Dieu. La violence au temps des troubles des religion (vers 1525 – vers 1610), 2 t., Seyssel 1990, p. 270suiv. О побивании камнями см. также: p. 237, 341.

550

См. далее основополагающую статью: Astrid von Schlachta, Erzählungen von Devianz. Die «wiedertauffer» zwischen interner Absonderung und äußerer Exklusion, в: Piltz / Schwerhoff, Gottlosigkeit und Eigensinn, S. 311–332; Päivi Räisänen, Ketzer im Dorf. Visitationsverfahren, Täuferbekämpfung und lokale Handlungsmuster im frühneuzeitlichen Württemberg, Konstanz 2011.

551

См. далее: Horst W. Schraepler, Die rechtliche Behandlung der Täufer in der deutschen Schweiz, Südwestdeutschland und Hessen 1525–1618, Tübingen 1957, S. 24ff.; доп. лит-ра: Schwerhoff, Zungen wie Schwerter, S. 89ff.

552

Manfred Krebs / Hans Georg Rott (Hg.), Quellen zur Geschichte der Täufer: Elsaß,1. Teil, Gütersloh 1959. Nr. 83.

553

Philipp Melanchthon, De Anabaptistis. Bedenken der Theologen zu Wittenberg: ob man die Wiedertäufer mit dem Schwert strafen möge, в: K.G. Bretschneider (Hg.): Opera quae supersunt omnia Bd. 4, Halle 1837, Sp. 737–740, здесь S. 738f., 740.

554

Kirchenordnung von 1559, VD 16 W 4527, fol. 194b.; Räisänen, Ketzer im Dorf, S. 121f.

555

Monter, Judging the French Reformation, S. ##.

556

Levy, Blasphemy, p. 87f., 89f.

557

См.: Kaspar von Greyerz, Religion und Kultur. Europa 1500–1800, Göttingen 2000, S. 135ff., 259ff.; классическая работа об этих движениях: Christopher Hill, The World Turned Upside Down, London 1972; новейшая литература: Lionel Laborie, Sex, Drugs and Rock n’Roll: Religiöse Devianz im England des späten 17. Jahrhunderts, в: Piltz / Schwerhoff, Gottlosigkeit und Eigensinn, S. 413–433.

558

Levy, Blasphemy, p. 136.

559

Hill, The World, p. 200.

560

Levy, Blasphemy, p. 141.

561

Hill, The World, p. 201f.

562

Ibid., p. 208, 210ff., 213ff.; Levy, Blasphemy, p. 156.

563

Levy, Blasphemie, p. 219 f.; Visconti, The Invention of Criminal Blasphemy.

564

Levy, Blasphemy, p. 176ff., о Нейлере p. 184ff.; ср. Hill, The World, p. 248ff.

565

Levy, Blasphemy, p. 185, 186f.

566

Ibid., p. 201ff.

567

Ibid., p. 87f.

568

Kęstudis Daugirdas, ст. «Unitarier», в: Enzyklopädie der Neuzeit Bd. 13, Stuttgart 2011, Sp. 995–1000.

569

См. об этом подробно и с доказательствами: Schwerhoff, Zungen wie Schwerter, S. 91f.

570

Приговор в: Johannes Calvin, Opera quae supersunt omnia, t. 8, Braunschweig 1870, Sp. 827ff.

571

См.: Christopher J. Burchill (Bearb.), The Heidelberg Antitrinitarians, Baden-Baden 1989; Thomas Maissen, Thomas Erastus und der Erastianismus. Der innerreformierte Streit um die Kirchendisziplin in der Kurpfalz, в: Christoph Strohm (Hg.), Profil und Wirkung des Heidelberger Katechismus, Gütersloh 2015, S. 189–206; Martin Mulsow, Fluchträume und Konversionsräume zwischen Heidelberg und Istanbul. Der Fall Adam Neuser, в: ders. (Hg.): Kriminelle – Freidenker – Alchemisten. Räume des Untergrunds in der Frühen Neuzeit, Köln 2014, S. 33–59.

572

Burchhill, Heidelberg Antitrinitarians, S. 72.

573

Curt Horn, Johann Sylvan und die Anfänge des Heidelberger Antitrinitarismus, в: Neue Heidelberger Jahrbücher 17 (1973), S. 219–310, здесь S. 277f.

574

Hans Rott, Neue Quellen für eine Aktenrevision des Prozesses gegen Sylvan und seine Genossen, в: Neues Archiv für die Geschichte der Stadt Heidelberg und der rheinischen Pfalz 8 (1910), S. 184–259, цит. S. 248f.

575

Burchhill, Heidelberg Antitrinitarians, S. 161.

576

Levy, Blasphemy, p. 97.

577

Ibid., p. 112ff., 120 f., 125ff.

578

См. об этом всестороннее исследование: Gerd Schwerhoff, Wie gottlos waren die «Gottlosen Maler»? Zur Rekonstruktion des Verfahrens von 1525 und seiner Hintergründe [mit einer Aktenedition], в: Jürgen Müller / Thomas Schauerte (Hg.): Die gottlosen Maler von Nürnberg, Nürnberg 2011, S. 33–48.

579

Schröder, Ursprünge des Atheismus, S. 404ff.

580

Richard C. Christie, Étienne Dolet, the martyr of the renaissance 1508–1546, London 1899, p. 461 f., 470ff.

581

Berriot, Un procès d’athéisme.

582

Ibid., p. 485suiv.

583

Ibid., p. 582.

584

Ibid., p. 587suiv. См.: Winfried Schröder (Hg.), Traktat über die drei Betrüger, Hamburg 1992, S. XV.

585

См. касательно этого дела: Alain Mothu, Deux «jeunes éventés»: Geoffroy Vallée et Noël Journet, в: Les Dossiers du Grihl [En ligne], Les dossiers de Jean-Pierre Cavaillé, Libertinage, athéisme, irréligion. Essais et bibliographie, 2009 (http://journals.openedition.org/dossiersgrihl/2083, 20.2.20); Frédéric Lachèvre, Mélanges sur le Libertinage au XVIIe siècle, Genève 1968, p. 6suiv.; David Wootton, New Histories of Atheism, в: Michael Hunter / Idem. (ed.), Atheism from Reformation to the Enlightenment, Oxford 1992, p. 13–53, 13ff., 29; Nicholas Davidson, Unbelief and Atheism in Italy, 1500–1700, в: Hunter / Wootton, Atheism, p. 55–86, конкретно p. 73f., 80f.; Schröder, Ursprünge des Atheismus, S. 328ff., 478ff.

586

Baelde, Studiën over Godsdienstdelicten, S. 123ff., особ. S. 127; см.: Maaike Dirkx, The remarkable case of Johannes Torrentius (2014), https://arthistoriesroom.word press.com/2014/02/10/johannes-torrentius-1-life/.

587

Hill, The World, p. 209; также: Levy, Blasphemy, p. 167.

588

Так считает Michael Hunter, ›Aikenhead the Atheist‹: The Context and Consequences of Articulate Irreligion in the Late Seventeenth Century, в: Hunter / Wootton (Hg.): Atheism, p. 221–254, цит. p. 253.

589

Graham, The Blasphemies of Thomas Aikenhead, p. 103.

590

Lee Palmer Wandel, Voracious idols and violent hands. Iconoclasm in reformation Zurich, Strasbourg and Basel, Cambridge 1999, p. 53. Настоящая глава в некоторых аспектах опирается на: Gerd Schwerhoff, Bildersturm und Blasphemie. Zum Spannungsfeld von Transzendenz und Gemeinsinn in der Reformationszeit, в: Hans Vorländer (Hg.): Transzendenz und die Konstitution von Ordnungen, Berlin 2013, S. 186–206.

591

См. об этом: Norbert Schnitzler, Ikonoklasmus – Bildersturm. Theologischer Bilderstreit und ikonoklastisches Handeln während des 15. und 16. Jahrhunderts, München 1996, S. 123ff., в целом: S. 131ff., 140ff.

592

Arnold Angenendt, Geschichte der Religiosität im Mittelalter, Darmstadt 1997, S. 371f.; Guy P. Marchal, Das vieldeutige Heiligenbild. Bildersturm im Mittelalter, в: Peter Blickle u. a. (Hg.): Macht und Ohnmacht der Bilder, München 2002, S. 307–332, конкретно S. 308ff. Классическая работа: Hans Belting, Bild und Kunst. Eine Geschichte des Bildes vor dem Zeitalter der Kunst, München 1990.

593

Marchal, Bildersturm, S. 312f. Ср. другой пример: Lecoy de la Marche, Anecdotes Historiques, no. 130, p. 111.

594

Marchal, Bildersturm, S. 316.

595

Ср. со свидетельствами: Schwerhoff, Blasphemie und Bildersturm, S. 191.

596

Schnitzler, Ikonoklasmus, S. 90.

597

См. отрывок из источника и пояснения: Guy P. Marchal в Cécile Dupeux u. a. (Hg.): Bildersturm. Wahnsinn oder Gottes Wille? Zürich 2000, S. 108f.; также: Marchal. Bildersturm, S. 320f.

598

Connell / Constable, Sacrilege and Redemption; Farbabbildung в: Dupeux, Bildersturm, S. 113.

599

См. о споре между иконоборцами и иконопочитателями в Византии в VIII и IX вв.: Patricia Karlin-Hayter, Iconoclasm, в: Cyril Mango (ed.): The Oxford History of Byzantium, Oxford 2002, p. 153–168; Belting, Bild und Kunst, S. 164ff.; об иконоборчестве в Нидерландах и Франции в 1560-х гг.: Olivier Christin, Frankreich und die Niederlande – Der zweite Bildersturm, в: Dupeux, Bildersturm, S. 57–66.

600

Emil Dürr / Paul Roth (Hg.), Aktensammlung zur Geschichte der Basler Reformation in den Jahren 1519 bis Anfang 1534, Band 1, Basel 1921, Nr. 439, S. 357.

601

Karlstadt, Von Abtuung der Bilder; см. о противоречивой позиции Жана Вирта в: Dupeux, Bildersturm, S. 28–37.

602

Andreas Karlstadt, Von Abtuung der Bilder, в: Adolf Laube [u. a.] (Hg.): Flugschriften der Reformationszeit, Bd. 1, Berlin 1983, S. 105–127, цит. S. 118.

603

Hieronymus Emser, Antwort auf Karlstadts Buch von der Abtuung der Bilder, в: Adolf Laube (Hg.), Flugschriften gegen die Reformation, Berlin 1997, S. 305–343, цит. S. 324.

604

Olivier Christin, L’ikonoclaste et le blasphémateur au début du XVIe siècle, в: Delumeau, Injures et Blasphemes, p. 35–47, цит. p. 43ff.

605

Wandel: Voracious Idols, p. 72ff., 197f.; Schnitzler, Ikonoklasmus, S. 131ff.

606

Wilhelm Vischer /Alfred Stern (Hg.), Basler Chroniken, Bd. 1, Leipzig 1872, S. 36f., 383f.

607

Christin, L’ikonoclaste, p. 45.

608

Dupeux, Bildersturm, S. 118.

609

Sergius Michalski, Das Phänomen Bildersturm. Versuch einer Übersicht, в: Bob Scribner (Hg.): Bilder und Bildersturm im Spätmittelalter und in der frühen Neuzeit, Wiesbaden 1990, S. 69–125, цит. S. 69.

610

Выдержка из «Письма / которое из Праги […]» [1620], VD 1714:006949B, на сайте: https://de.wikisource.org/w/index.php?title=Extract _eines_schreibens_au%C3%9F_Prag_wegen_zerstoerung_der_ Thumbkirchen&oldid=3167722 (5.8.20).

611

Dupeux, Bildersturm, S. 116; дальнейшее изложение – согласно: Schwerhoff, Bildersturm und Blasphemie, S. 200.

612

Schwerhoff, Bildersturm und Blasphemie, S. 199; Dupeux, Bildersturm, S. 120.

613

Dupeux, Bildersturm, S. 128; о песне про Иуду: ebd., S. 125.

614

См. соответствующий контекст исследования, связанный с именами Динцельбахера и Скрибнера: Schwerhoff, Bildersturm und Blasphemie, S. 190.

615

Об этом важном различии см.: Michalski, Phänomen Bildersturm, S. 97.

616

Ebd., S. 104f.; Schwerhoff, Blasphemie und Bildersturm.

617

Dupeux, Bildersturm, S. 128. Ср. аналогичный пример в Базеле: Dürr / Roth, Aktensammlung Bd. 1, Nr. 155, S. 128; в целом: Wandel, Voracious Idols.

618

Blickle, Macht und Ohnmacht der Bilder, S. 2.

619

Belting, Bild und Kunst.

620

См. прим. 137.

621

До сих пор исследователи систематически уделяли этому слишком мало внимания. См.: Levy, Blasphemy, p. 304.

622

Документальная база: Frédéric Lachèvre, Le Procès du poet Théophile de Viau, t. 1, Genève 1968; для дальнейшего изучения см.: Joan DeJean, The Reinvention of Obscenity: Sex, Lies, and Tabloids in Early Modern France, Chicago 2002, p. 29ff.; Michel Jeanneret, Éros rebelle, Littérature et dissidence au xviie siècle, Paris 2003, p. 123suiv.; в целом см.: Robert Muchembled, Orgasm and the West. A History of Pleasure from the 16th Century to the Present, Cambridge 2008, p. 103ff.

623

Lachèvre, Le Procès, p. 142.

624

См. выдержки: Lachèvre, Le Procès, p. 175suiv.; DeJean, Reinvention of Obscenity, p. 44ff.

625

Lachèvre, Mélanges, p. 82suiv.; DeJean, Reinvention of Obscenity, p. 56ff.; Jeanneret, Éros rebelle, p. 201suiv.

626

Lachèvre, Mélanges, p. 96, 120; DeJean, Reinvention of Obscenity, p. 63.

627

DeJean, Reinvention of Obscenity, p. 64, 153, n. 19; см. Jeanneret, Éros rebelle, p. 203.

628

См. также: Frédéric Lachèvre, Les œuvres libertines de Claude Le Petit, Genève 1968; см.: Jeanneret, Éros rebelle, p. 216suiv.

629

Lachèvre, Frédéric, Les œuvres libertines, p. XLVIII.

630

Ibid., p. 153; XXXsuiv., 162suiv., 122; 143; 107.

631

Levy, Blasphemy, p. 306f.; см., однако, исправление фактических неточностей: Paul Baines / Pat Rogers, Edmund Curll, Bookseller, Oxford 2007, p. 155ff.

632

Цит. по: Dirk Sangmeister / Martin Mulsow (Hg.): Deutsche Pornographie in der Aufklärung, Göttingen 2018, S. 359f.

633

Ebd., S. 104ff., S. 723ff.

634

Robert Darnton, Denkende Wollust oder: Die sexuelle Aufklärung der Aufklärung, Frankfurt/M. 1996, S. 13ff.

635

Peter Prange, Das Paradies im Boudoir. Glanz und Elend der erotischen Libertinage im Zeitalter der Aufklärung, Marburg 1990, S. 77.

636

Ebd., S. 17, 21ff.

637

Schwerhoff, Zungen wie Schwerter, S. 312.

638

Hehenberger, Blasphemie und Sakrileg, S. 197.

639

Hildesheimer, Françoise, La répression du blasphème, p. 74suiv.

640

Ebd., p. 70f.; Loetz, Mit Gott handeln, S. 505; Black, The Italian Inquisition, p. 263ff. Дополнительную информацию см. в: Schwerhoff, Zungen wie Schwerter, S. 312f.

641

Forrer, Der Einfluss von Naturrecht, S. 11, 128.

642

Это не в последнюю очередь проясняет Cabantous, Geschichte der Blasphemie, S. 150ff., который, однако, уклоняется от четких заявлений относительно хронологии.

643

Вот лишь небольшая часть имеющейся литературы по этому вопросу: Barbara Stollberg-Rilinger, Europa im Jahrhundert der Aufklärung, Stuttgart 2000, S. 94ff.; Winfried Schröder, Religion bzw. Theologie, natürliche bzw. vernünftige, в: Historisches Wörterbuch der Philosophie, Bd. 8, Basel 1992, Sp. 713–727.

644

David Sorkin, The Religious Enlightenment. Protestants, Jews, and Catholics from London to Vienna, Princeton 2008.

645

Schröder, Religion/Theologie, Sp. 719.

646

Christian Wolff, Vernünfftige Gedancken von Gott, der Welt und der Seele des Menschen […], Halle 1720, § 945.

647

Ebd. § 1070.

648

Martin Mulsow, Moderne aus dem Untergrund. Radikale Frühaufklärung in Deutschland 1680–1720, Hamburg 2002, S. 118.

649

Schröder, Ursprünge, S. 424ff., 452; Schröder, Traktat über die drei Betrüger.

650

Schröder, Ursprünge, S. 404ff. и 493f.

651

Schröder, Traktat über die drei Betrüger, S. XXXVIII.

652

Christian Wolff, Vernünfftige Gedancken von dem gesellschafftlichen Leben der Menschen und insonderheit dem gemeinen Wesen, Frankfurt u. a. 1740, II. Buch, 3 Kap., § 341ff. См.: Шарль Луи Монтескье, О духе законов, М., 1992.

653

Paul Johann Anselm von Feuerbach, Lehrbuch des gemeinen in Deutschland geltenden Peinlichen Rechts, Gießen 1801, § 344.

654

Во Франции ситуация была иной: Cabantous, Geschichte der Blasphemie, S. 150 со ссылкой на Бейля.

655

Christian Thomasius, An Haeresis sit Crimen? Halle 1697; см. также: Auserlesene und in Deutsch noch nie gedruckte Schriften, Halle 1705, S. 211ff.; см.: Matthias J. Fritsch, Religiöse Toleranz im Zeitalter der Aufklärung. Naturrechtliche Begründung – konfessionelle Differenzen, Hamburg 2004, S. 48ff. И самое новое исследование: Ian Hunter, Thomasius on the Toleration of Heresy, в ders u. a. (Hg.): Heresy in Transition. Transforming Ideas of Heresy in Medieval and Early Modern Europe, London/New York 2016, p. 155–167.

656

Julius von Soden, Geist der teutschen Criminal-Gesetze, Erster Band, Dessau 1782, § 86.

657

Thomasius, Auserlesene Schriften, S. 292; см.: ders., An sit Haeresis crimen, S. 38f.

658

Gottlieb Gerhard Titius, Eine Probe des Deutschen Geistlichen Rechts […], 2. Auflage, Leipzig 1709, III. Buch, 5. Kapitel, § 23–32, S. 495–499.

659

Монтескье, О духе законов XII, 4 (с. 167).

660

Soden, Geist der deutschen Kriminalgesetze § 80.

661

Ernst Carl Wieland, Geist der peinlichen Gesetze, Zweiter Theil, Leipzig 1784, § 400.

662

Adam Fr.Chr. Voigt, Prüfung der Lehre des peinlichen Rechts von der Gotteslästerung, nach neuren Begriffen, в: Neues Juristisches Journal Bd. 1, Ronneburg/Leipzig 1799, S. 435–501, цит. S. 445f.

663

Karl Ferdinand Hommel, Philosophische Gedanken über das Criminalrecht, Breslau 1784, § 39; см.: Leutenbauer, Das Delikt der Gotteslästerung, S. 208f. с еще одной длинной цитатой.

664

См. об этом в: Michael Pawlik, Der strafrechtliche Schutz des Heiligen, в: Isensee, Religionsbeschimpfung, S. 31–61, здесь S. 33, Anm. 13.

665

Так в 1902 у Woldemar von Rohland, цит. по ebd., S. 34.

666

Wolff, Vernünfftige Gedancken von dem gesellschafftlichen Leben, § 366 (ff.).

667

Ebd., § 359f. и § 421.

668

Christian Wolff, Grundsätze des Natur— und Völckerrechts […], Halle a. d. Saale 1754, § 165f.

669

Regnerus Engelhard, Versuch eines allgemeinen peinlichen Rechts aus den Grundsätzen der Weltweisheit, Frankfurt und Leipzig 1756, § 221f.

670

Иммануил Кант, Антропология с прагматической точки зрения (Собрание сочинений в 8 т., М., 1994, т. 7, с. 375): «К характеру нашего рода относится также то, что в своем стремлении к гражданскому устройству он нуждается также в дисциплине посредством религии, чтобы то, чего нельзя достигнуть внешним принуждением, достигалось бы внутренним принуждением (совести)».

671

Soden, Geist der deutschen Kriminalgesetze, § 74, 80.

672

Wieland, Geist der peinlichen Gesetze, § 401f.

673

Voigt, Prüfung der Lehre, S. 449, 451f.

674

Feuerbach, Lehrbuch § 344.

675

Soden, Geist der deutschen Kriminalgesetze, § 78.

676

См.: [Carl Ernst] von Preuschen, Beiträge zu dem Verbrechen der Blasphemie, durch Rechtsfälle erläutert, в: Archiv des Criminalrechts N. F. 1841 S. 292–309 u. 1842 S. 188–198, конкретно S. 306ff.

677

Engelhard, Versuch eines allgemeinen peinlichen Rechs, § 222.

678

О дальнейшем см.: Soden, Geist der deutschen Kriminalgesetze, § 80ff.; Wieland, Geist der peinlichen Gesetze, § 402; Voigt, Prüfung der Lehre, S. 487ff.

679

Günter Oesterle, Das «Unmanierliche» der Streitschrift. Zum Verhältnis von Polemik und Kritik in Aufklärung und Romantik, в: Franz Josef Worstbrock / Helmut Koopmann (Hg.): Formen und Formgeschichte des Streitens. Der Literaturstreit, Tübingen 1986, S. 107–120.

680

Voigt, Prüfung der Lehre, S. 479; ср.: Wieland, Geist der peinlichen Gesetze, § 405.

681

Voigt, Prüfung der Lehre, S. 495.

682

Hans Schlosser, Die «Leopoldiana». Toskanisches Strafgesetzbuch vom 30. November 1786. Originaltext, deutsche Übersetzung und Kommentierung, Berlin 2010, S. 33.

683

Ebd., S. 115 (исходный итал. текст – p. 70); ср.: S. 23 (p. 34).

684

PrALG – сокращение от Preußische Allgemeine Landrecht (прусский Общий земельный закон) (прим. пер.).

685

Webersinn, Die geschichtliche Entwicklung, S. 54ff.

686

Stenglein, Strafrechtsbücher I, § 336, S. 424; о дальнейшем развитии в подробностях см.: Leutenbauer, Das Delikt der Gotteslästerung, S. 227ff.

687

Melchior Stenglein (Hg.), Sammlung der deutschen Strafrechtsbücher, 3 Bände, München 1858, I, § 330, S. 341.

688

Ebd. I, § 192; II, § 195; II, § 193.

689

Ebd. III, § 135. Аналогичные положения есть в Уголовном кодексе Брауншвейга от 1840 г. (ebd. I, § 177) и во многих других кодексах.

690

Kohlrausch, Die Beschimpfung von Religionsgesellschaften, S. 33ff.

691

Preuschen, Beiträge, S. 300.

692

См. о характере публичной сферы в Англии – после работ Юргена Хабермаса: T.C.W. Blanning, Das Alte Europa 1660–1789, Darmstadt 2006, S. 248ff. u. ö. О хронологии: Peter Lake / Steven Pinkus, Rethinking the Public Sphere in Early Modern England, в: Idem (ed.): The Politics of the Public Sphere in Early Modern England, Cambdrige 2007, p. 1–31; Dagmar Freist, «The Staple of newes». Räume, Medien und die Verfügbarkeit von Wissen im frühneuzeitlichen London, в: Gerd Schwerhoff (Hg.): Stadt und Öffentlichkeit in der Frühen Neuzeit. Köln u. a. 2011, S. 97–123.

693

Непревзойденной по обилию материала является работа Levy, Blasphemy. В отношении предшествующих эпох см., напр.: Lawton, Blasphemy или Nash, Blasphemy in the Christian World; см. также: Nokes, Blasphemy.

694

Levy, Blasphemy, p. 104ff.

695

Ibid., p. 202.

696

В качестве прецедентного дела для юрисдикции Суда королевской скамьи обычно рассматривается дело 1617 г., см.: Nokes, Blasphemy, p. 21ff.; Levy, Blasphemy, p. 108.

697

См.: Nokes, Blasphemy, p. 48f.; Levy, Blasphemy, p. 220ff.; Nash, Blasphemy in Modern Britain, p. 32ff.; основополагающий труд: Visconti, The Invention of Criminal Blasphemy.

698

Visconti, The Invention of Criminal Blasphemy, p. 38.

699

Alexander Rapolter / Karl-Reinhart Trauner, Die politische Philosophie des Niccolò Machiavelli, в: Brigitte Sob / Edwin Micewski (Hg.): Brennpunkte politischer und militärischer Ethik – Eine Einführung, S. 163–178, цит. S. 164, вероятно, согласно Herfried Münkler.

700

В отношении дальнейшего см. всестороннюю работу: Graham, The Blasphemies of Thomas Aikenhead.

701

Ibid., p. 130.

702

Ibid., p. 157.

703

Ibid., p. 143.

704

Ibid., p. 145; ср.: Nokes, Blasphemy, p. 131f., Levy, Blasphemy, p. 235f.

705

Levy, Blasphemy, p. 288ff., 302.

706

Ibid., p. 308ff., цитата – p. 313. На континенте, где Вулстон был быстро признан, его метод встретил аналогичную критику. Своими книгами он «высмеивал Спасителя, издевался над евангелической религией, глумился над Священным Писанием самым нечестивым образом и под легкомысленным предлогом защиты христианской религии сделал из Евангелия не что иное, как басни и болтовню», см.: Christopher Voigt, Der englische Deismus in Deutschland. Eine Studie zur Rezeption englisch-deistischer Literatur in deutschen Zeitschriften und Kompendien des 18. Jahrhunderts, Tübingen 2003, S. 63.

707

Levy, Blasphemy, p. 313; Visconti, The Invention of Criminal Blasphemy, p. 43.

708

Leyvy, Blasphemy, p. 318.

709

William Blackstone, Commentaries on the Laws of England in Four Books, in two Volumes. Vol. II, Philadelphia 1893, Book IV, Chapter IV, p. 59.

710

Philip Furneaux, Letters To The Honourable Mr. Justice Blackstone, Concerning His Exposition of the Act of Toleration, And Some Positions relative to Religious Liberty, London 1770, letter III, p. 62; см. в целом: Levy, Blasphemy, p. 326ff.

711

См. прежде всего: Arthur C. Cash, John Wilkes. The Scandalous Father of Liberty, New Haven & London 2006; также: Levy, Blasphemy, p. 322ff.

712

Cash, John Wilkes, p. 63.

713

См.: Arthur C. Cash (Hg.), An Essay on Woman, by John Wilkes and Thomas Potter. A Reconstruction of a Lost Book, New York 2000.

714

См. далее: Cash, John Wilkes, p. 29ff., p. 151 f.; Cash, Essay on Woman, p. 85ff. с объяснениями на p. 128ff.

715

Ibid., p. 181ff.

716

«Пробудись, мой св. Иоанн!» (англ.).

717

«Пробудись, моя Фанни!» (англ.).

718

«Ибо жизнь не может предложить нам ничего другого, как несколько хороших совокуплений, а потом мы умираем» (англ.).

719

«Самонадеянный человек!» (англ.).

720

«Самонадеянный член!» (англ.).

721

«Приди, Дух Творец» (лат.).

722

Творец Пего (лат.). Ibid., p. 189f.

723

Levy, Blasphemy, p. 299f.

724

Cash, John Wilkes. p. 148; Idem, Essay on Woman, p. 173ff.

725

Cash, John Wilkes, p. 153.

726

Ibid., p. 158.

727

Ibid., p. 225–227; Idem, Essay on Woman, p. 66 с FN 122; также: Levy, Blasphemy, p. 324.

728

Этот случай упоминается во многих относящихся к данной теме исследованиях, часто различающихся в деталях, см., напр.: Baelde, Studien, S. 153ff.; Cabantous, Geschichte der Blasphemie, S. 143ff.; Saint-Victor, Blasphemie, p. 52suiv. Подробный отчет, большей частью основанный на более старом исследовании Marc Chassaigne (1920), содержится в: René Pomeau, Ecraser l’Infâme, Oxford 1994, p. 293suiv. Решающими на сегодняшний день, вероятно, прежде всего являются: Claverie, La naissance d’une forme politique и тематический указатель Revue Voltaire 17 (2017).

729

Pomeau, Ecraser l’Infâme, p. 301.

730

Claverie, La naissance d’une forme politique, p. 106.

731

Ibid., p. 111.

732

Ibid., p. 122.

733

См. нынешнюю статью: Éric Wetzel, Les juges, les témoignages et les aveux forcés: l’affaire du Chevalier de la Barre au prisme de laprocédure criminelle de l’Ancien Régime, в: Revue Voltaire 17 (2017), p. 17–28.

734

[Voltaire], Relation de la mort du chevalier de La Barre, par Monsieur Cass***, avocat au Conseil du Roi, à Mr. le Marquis De Beccaria, écrit en 1766. Nouvelle Edition, Amsterdam 1768, p. 26.

735

Нижеследующее согласно: Ingrid Gilcher-Holtey (Hg.), Voltaire: Die Affäre Calas, Berlin, 2010.

736

Ebd., S. 14, 85.

737

Ebd., S. 278f.

738

[Voltaire], Relation, p. 146.

739

Claverie, La naissance d’une forme politique; см. также: Èric Walter, L’affaire La Barre et le concept d’opinion publique, в: Pierre Rétat (Hg.): Le Journalisme d’Ancien Régime, Lyon 1982, p. 361–392; обзор всех соответствующих высказываний Вольтера: Saintes, De la barbarie des robes noires.

740

Voltaire, Œuvres Complètes. Nouvelle Édition. Dictionnaire Philosophique II, Paris 1878, p. 1–5.

741

Saint-Victor, Blasphemie, p. 58.

742

Ibid., p. 59; Cabantous, Geschichte der Blasphemie, S. 187.

743

Saint-Victor, Blasphemie, p. 60.

744

Ibid., p. 59. См. более широкий контекст в: Jacqueline Laloutte, La séparation des églises et de l’état. Génese et développement d’une idée 1789–1905, Paris 2005.

745

О дальнейшем см. в: Saint-Victor, Blasphemie, p. 63suiv. Эта работа в значительной степени основана на: Jean Gaultier, Un délit d’opinion. L’outrage à la Morale Publique et Religieuse (1819–1881), Paris 1923.

746

Gaultier, Un délit d’opinion, p. 25.

747

Saint-Victor, Blasphemie, p. 66.

748

Benjamin Constant, Die Religion nach ihrer Quelle, ihren Gestalten und ihren Entwickelungen, Berlin 1824, S. 14f.

749

Laloutte, La séparation, p. 98suiv.

750

Gaultier, Un délit d’opinion, p. 152suiv.; Yvan Leclerc, Crimes écrits. La lítterature en procès au 19e siècle, Paris 1991; Saint-Victor, Blasphemie, p. 70suiv.

751

Gaultier, Un délit d’opinion, p. 202.

752

Ibid., p. 243suiv.; Saint-Victor, Blasphemie, p. 79suiv.

753

Friederike Hassauer / Peter Roos, Félicien Rops. Der weibliche Körper, der männliche Blick, Zürich 1984, S. 20.

754

Jens Ivo Engels, Kleine Geschichte der Dritten französischen Republik (1870–1940), Köln 2007, S. 46f.; см.: Daniela Kneissl, Die Republik im Zwielicht. Zur Metapher von Licht und Finsternis in der französischen Bildpublizistik 1871–1914, München 2010, S. 141ff.

755

Ebd., S. 63; см. в целом: Laloutte, La séparation.

756

Engels, Kleine Geschichte, S. 31f.

757

Lalouette, La séparation, p. 335.

758

См.: Lisa Dittrich, Antiklerikalismus in Europa. Öffentlichkeit und Säkularisierung in Frankreich, Spanien und Deutschland (1848–1914), Göttingen 2014.

759

В отношении нижеследующего см. подборку материалов: Guilleaume Doizy / Jean-Bernard Lalaux, À bas la calotte! La caricature anticléricale et la séparation des Èglises et de l’État, Paris 2005; Guilleaume Doizy, Les Corbeaux contre la calotte. La lutte anticléricale par l’image à la Belle Époque, Paris 2007. Я воздержусь от детальных доказательств. См. разбор в: Dittrich, Antiklerikalismus, S. 431f.

760

Doizy / Lalaux, À bas la calotte! p. 143.

761

Hans-Jürgen Goertz, Antiklerikalismus und Reformation, Göttingen, 1995.

762

Суд над К. Б. Рейнольдсом за богохульство в Морристауне, штат Нью-Джерси, май 1887 года. Защитная речь Роберта Г. Ингерсолла: https://www.gutenberg.org/files/38103/38103-h/38103-h.htm (20.2.20).

763

Zentral Levy, Blasphemy, S. 331ff.; Nash, Blasphemy in Modern Britain, S. 76ff.

764

Levy, Blasphemy, p. 333f.

765

Ibid., p. 336f.

766

Marsh, Word Crimes, p. 19.

767

Ibid., p. 79f.; Levy, Blasphemy, p. 345.

768

Marsh, Word Crimes, p. 55.

769

Ibid., p. 24ff.; Levy, Blasphemy, p. 348f.

770

Тексты Хоуна широко доступны на сайте http://honearchive.org/.

771

Nash, Blasphemy in Modern Britain, p. 83ff.; Marsh, Word Crimes, p. 60ff.

772

Marsh, Word Crimes, p. 67; Levy, Blasphemy, p. 358.

773

Nash, Blasphemy in Modern Britain, p. 86.

774

Ibid., p. 90ff., Levy, Blasphemy, p. 443ff.

775

Levy, Blasphemy, p. 445.

776

Marsh, Word Crimes, p. 90ff.; Walter, Blasphemy, p. 40ff.

777

Levy, Blasphemy, p. 455.

778

Nash, Blasphemy in Modern Britain, p. 92ff.; Levy, Blasphemy, p. 449ff.; Marsh, Word Crimes, p. 109ff.

779

Marsh, Word Crimes, p. 115f.

780

Levy, Blasphemy, p. 476f.

781

Marsh, Word Crimes, p. 128ff.; Nash, Blasphemy in Modern Britain, p. 107ff.

782

Цит. по: Walter, Blasphemy, p. 51.

783

Marsh, Word Crimes, p. 140.

784

Ср. иллюстрации в: Nash, Blasphemy in Modern Britain, p. 116ff.; Marsh, Word Crimes, p. 145.

785

Nash, Blasphemy in Modern Britain, p. 125.

786

Marsh, Word Crimes, p. 153.

787

Ibid., p. 146.

788

Marsh, Word Crimes, p. 147f.; Nash, Blasphemy in Modern Britain, p. 147.

789

Levy, Blasphemy, p. 487f.; прежде всего: Marsh, Word Crimes, p. 158.

790

Levy, Blasphemy, p. 495ff.; Nash, Blasphemy in Modern Britain, p. 167ff.

791

Nash, Blasphemy in Modern Britain, p. 189f.

792

Ibid., p. 168f.

793

Рис. – ibid., p. 178; см.: Walter, Blasphemy, p. 60.

794

Nash, Blasphemy in Modern Britain, p. 170f. и 181f.

795

Ibid., p. 181.

796

Levy, Blasphemy, p. 496f., 498.

797

См.: Nash, Blasphemy in Modern Britain, p. 196ff.

798

Walter, Blasphemy, p. 61.

799

W. Starke, Verbrechen und Verbrecher in Preußen 1854–1878, Berlin 1884, S. 160ff.

800

Annalen der deutschen und ausländischen Criminal-Rechts-Pflege, 3. Folge, 3 (1837), S. 102–112.

801

Annalen der deutschen und ausländischen Criminal-Rechts-Pflege, 3. Folge, 5 (1838), S. 279–284.

802

См., напр.: Juristische Wochenzeitung 16 (1887), S. 181; 19 (1890), S. 4, 394.

803

August Bebel, Aus meinem Leben, bearb. v. Ursula Herrmann, München 1995, S. 197.

804

Dieter Fricke, Handbuch zur Geschichte der deutschen Arbeiterbewegung 1869 bis 1917, Bd. 1, Berlin 1987, S. 128f.

805

Dieter Breuer, Geschichte der literarischen Zensur in Deutschland, Heidelberg 1982, S. 19. Для более подробной инфорации см. мой блог: Der Teufel gehört nicht auf die Bühne! Zensoren gegen Gotteslästerung in Literatur und Theater (18/19. Jahrhundert) (6. August 2020) на: https://kliotop.hypotheses.org/281.

806

Hans H. Houben, Der ewige Zensor, Kronberg /Ts. 1978 (репринт изд. 1926), S. 157. Ähnlich eine preußische Kabinettsordre vom Januar 1843, см.: ebd., S. 186.

807

Hans H. Houben, Verbotene Literatur von der klassischen Zeit bis zur Gegenwart, 2 Bände, Berlin 1924 или Bremen 1928, S. 250ff., цит. S. 263, 268.

808

Houben, Der ewige Zensor, S. 73ff., цит. S. 74.

809

О его предшественниках см.: Leutenbauer, Delikt der Gotteslästerung, S. 266ff.

810

Stark, Banned in Berlin, p. 154.

811

Весь арсенал таких орудий детально рассматривается в работе: Stark, Banned in Berlin; см. также: Breuer, Zensur, S. 188ff.; Hütt, Hintergrund, S. 15ff.

812

Stark, Banned in Berlin, p. 160.

813

Juristische Wochenschrift 20 (1891), S. 499.

814

Starke, Verbrechen, S. 160ff., также: Haupttabelle, Spalte 11; Stark, Banned in Berlin, p. 154.

815

См. далее: Stark, Banned in Berlin, p. 164ff. Об оскорблении Лютера как богохульника см. решение суда: Juristische Wochenschrift 13 (1884), S. 24.

816

Ebd., S. 175f.; Houben, Verbotene Literatur, S. 581ff.

817

Andreas Pöllinger, Der Zensurprozess um Paul Heyses Drama» Maria von Magdala«(1901–1903), Frankfurt/M. 1989, S. 50; см.: Stark, Banned in Berlin, p. 177ff.

818

Pöllinger, Zensurprozess, S. 55ff., Dokumentation S. 196ff., цит. S. 204 и, соответственно, S. 208.

819

Ebd., S. 150.

820

Ebd., S. 150f.

821

Основная литература: Michael Bauer, Oskar Panizza, München / Wien 1984; Stark, Banned in Berlin, p. 157ff.

822

Bauer, Oskar Panizza, S. 154.

823

Stefan Hemler, Protest-Inszenierungen. Die 68-er Bewegung und das Theater in München, в: Hans-Michael Körner / Jürgen Schläder (Hg.): Münchner Theatergeschichtliches Symposium 2000, München 2000, S. 276–318, здесь S. 293f.

824

Bauer, Oskar Panizza, S. 152.

825

Ebd., S. 16.

826

Ebd., S. 20f.

827

Ebd., S. 153.

828

Ebd., S. 157.

829

Ebd., S. 155.

830

Stark, Banned in Berlin, p. 168ff.

831

О процессе над Толстым см.: Edith Hanke «Wo ist der Ausweg?» – Die Tolstoi-Gesamtausgabe im Eugen Diederichs Verlag, в: Justus H. Ulbricht / Meike G. Werner (Hg.): Romantik, Revolution und Reform, Göttingen 1999, S. 135–155, здесь S. 146ff.; Roo, Godslastering, S. 60ff. См. также запись в моем блоге: Der Leipziger Tolstoi-Prozess 1901 (28. Juni 2020) на: https://kliotop.hypotheses.org/203 (5.8.20).

832

См. комментарий одного теолога [Georg Liebster] в: Christliche Welt 16 (1902), Nr. 31, S. 731ff., цит. S. 733; также «Thesen zum Leipziger Tolstoiprozeß», ebd., Nr. 40, S. 947f.

833

Stark, Banned in Berlin, p. 161; Breuer, Zensur, S. 204ff.

834

Viktor Klemperer, LTI. Notizbuch eines Philologen, Stuttgart 2010, S. 30f.

835

Klaus Petersen, Literatur und Justiz in der Weimarer Republik, Stuttgart 1988, S. 30; см.: Breuer, Zensur, S. 219ff.

836

См. небольшую подборку документов «Der literarische Hochverrat von Joh. R. Becher, Berlin 1928» на сайте: https://portal.dnb.de/bookviewer/view/1016480601#page/n0/mode/1up (5.8.20).

837

Petersen, Literatur und Justiz, S. 171 и 98.

838

Peter Maslowski, Gotteslästerung. Religion und Strafrecht. Zu den Religionsdelikten ($181–183) im Entwurf zum neuen Strafgesetzbuch, Berlin 1930, S. 16; Kriminalstatistik für das Jahr 1928 (Statistik des Deutschen Reichs Band 384), Berlin 1931, S. 8.

839

Maslowski, Gotteslästerung, S. 17. На следующих страницах данной работы находятся приведенные нами ниже примеры.

840

Breuer, Zensur, S. 222ff.

841

Ebd., S. 225f.

842

Rosa von der Schulenburg, Was will, kann und darf Satire? Der Gotteslästerungs-Prozess gegen George Grosz, в: Sandra Frimmel / Mara Traumane (Hg.): Kunst vor Gericht. Ästhetische Debatten im Gerichtssaal, Berlin 2018, S. 249–265, S. 249. Далее см.: Hütt, Hintergrund, S. 60–67 и S. 230–266 (Dokumente); Rosa[munde] Neugebauer [= von der Schulenburg], George Grosz. Macht und Ohnmacht satirischer Kunst, Berlin 1993.

843

Neugebauer, George Grosz, S. 137 и S. 256 Abb. 65. О хронологии событий: ebd., S. 148ff. См. также мой пост в блоге: Achtung, heilige Gefühle! Ludwig Marcuse zu Grosz’»Christus mit der Gasmaske«(1930) (19. Juli 2020) на: https:// kliotop.hypotheses.org/260 (5.8.20) с моей ссылкой на картину.

844

Hütt, Hintergrund, S. 246.

845

Ср. о так называемом процессе над «Freidenker» как продолжении судебного спора о «Христе в противогазе»: Maslowski, Gotteslästerung; Hütt, Hintergrund, S. 67ff. и S. 263ff.; Neugebauer, George Grosz, S. 171ff.

846

Neugebauer, George Grosz, S. 168f.

847

Von der Schulenburg, Gotteslästerungs-Prozess, S. 258.

848

Neugebauer, George Grosz, S. 154f.

849

Hütt, Hintergrund, S. 233, 235.

850

Neugebauer, George Grosz, S. 158, 165.

851

Ebd., S. 156.

852

Hütt, Hintergrund, S. 236f.

853

Neugebauer, George Grosz, S. 155, 164; Hütt, Hintergrund, S. 250.

854

Hütt, Hintergrund, S. 236.

855

Neugebauer, George Grosz, S. 166.

856

Hütt, Hintergrund, S. 242.

857

Brunner, Blasphemieverbot, S. 148f.

858

Hütt, Hintergrund, S. 253, 255.

859

Neugebauer, George Grosz, S. 264.

860

Hütt, Hintergrund, S. 259, 261.

861

Ludwig Marcuse,»Achtung, heilige Gefühle!«, в: Weltbühne, 26 (1930), S. 914–916.

862

Levy, Blasphemy, p. 401ff., 507ff.

863

Heins, Sex, Sin and Blasphemy, p. 168. В качестве справки можно привести определение непристойной литературы: «непристойная» означает «without serious literary, artistic, political, or scientific value» («не имеющая серьезной литературной, художественной, политической или научной ценности»), и далее: «It also must appeal to the prurient interest in the view of an average person according to community standards, and it must describe sexual conduct or excretory functions in an offensive way» («Она также должна апеллировать с точки зрения стандартов сообщества к похотливым интересам среднего человека и описывать сексуальное поведение или выделительные функции оскорбительным образом»). «Miller v California 1973, 1973», https://supreme.justia. com/cases/federal/us/413/15/ (5.8.20); см.: ibid., p. 18ff.

864

Baelde, Studiën over Godsdienstdelicten, p. 199ff. Roo, Godslastering, p. 95ff.

865

Roo, Godslastering, p. 132ff.

866

https://www.ris.bka.gv.at/Dokumente/Bundesnormen/NOR12029737/ NOR12029737.pdf (5.8.20).

867

Koch, Die strafbare Beschimpfung, S. 37f. См. прежде всего: Leutenbauer, Gotteslästerung, S. 284ff.; Brunner, Blasphemie, S. 152ff., а в отношении современной дискуссии: Schilling, Gotteslästerung, S. 93ff.

868

Tim Busch, Die deutsche Strafrechtsreform. Ein Rückblick auf die sechs Reformen des Deutschen Strafrechts (1969–1998), Baden-Baden 2005, S. 53f.

869

Schilling, Gotteslästerung, S. 100.

870

Brunner, Blasphemie, S. 156.

871

Zitiert nach Leutenbauer, Gotteslästerung, S. 286f.

872

Ср. различные версии в: Leutenbauer, Gotteslästerung, S. 305f.; см.: Busch, Die deutsche Strafrechtsreform, S. 66f.

873

Dazu Czerny, Die Gruppe SPUR, S. 125ff.; Reimann, Dieter Kunzelmann, S. 82ff.

874

Neue Juristische Wochenschrift 1985, 1652.

875

NJW 1983, 1211.

876

NJW 1997, 1174. Другие примеры: Josef Isensee, Blasphemie im Koordinatensystem des säkularen Staates, в: Isensee, Religionsbeschimpfung, S. 105–139, конкретно S. 128.

877

Levy, Blasphemy, p. 536.

878

О деле «Gay News»: Walter, Blasphemy, p. 70ff.; Levy, Blasphemy, p. 551ff.; Nash, Modern Britain, p. 239ff. Цит. по: David Nash, Blasphemy on Trial (15. Nov. 2017), опубл. в: https://www.historytoday.com/david-nash/blasphemy-trial).

879

Walter, Blasphemy, p. 71ff.

880

Nash, Modern Britain, p. 243.

881

Levy, Blasphemy, p. 536.

882

Robert Hewison, Monty Python: the case against, London 1981, p. 61.

883

http://hudoc.echr.coe.int/eng?i=001–74315 (5.8.20).

884

Hewison, Monty Python, p. 61; см.: Visconti, The Invention, p. 45.

885

Darl Larsen, A Book about the Film Monty Python’s Life of Brian, Landham, Maryland 2018, p. 77.

886

Walter, Blasphemy, p. 79.

887

См.: The Law Commission, Working Paper No. 79: Offences against Religion and Public Worship, на сайте: https://s3-eu-west-2.amazonaws.com/lawcom-prod-storage11jsxou24uy7q/uploads/2016/08/No.079-Offences-against-Religion-and-Public-Wor ship.pdf (5.8.20).

888

См.: The Law Commission No. 145. Criminal Law: Offences against Religion and Public Worship, на сайте: https://assets.publishing.service.gov.uk/government/uploads/system/uploads/attachment_data/file/235882/0442.pdf (5.8.20).

889

Центральное место занимают следующие работы: Hewison, Monty Python; für den Film und seine Kontextualisierung; Larsen, Life of Brian; далее см.: Nash, Blasphemy, p. 211ff.

890

См.: Charles Lyons, The New Censors. Movies and the Culture Wars, Philadelphia 1997, p. 155ff.

891

Hewison, Monty Python, p. 67.

892

См.: ibid., p. 69ff.

893

«Кощунство и богохульство, произведенное в аду» (англ.).

894

«Отвратительное нападение на религиозную чувствительность» (англ.).

895

«Самый кощунственный фильм, который я когда-либо видел» (англ.).

896

Ibid., p. 84.

897

Ibid., p. 91ff.

898

Larsen, Life of Brian, p. 40ff.

899

Ibid., p. 151.

900

Ibid., p. 63ff.

901

По этому вопросу см.: James G. Crossley, Life of Brian or Life of Jesus? Uses of Critical Biblical Scholarship and Non-orthodox Views of Jesus in Monty Python’s’ Life of Brian, в: Relegere. Studies in Religion and Reception 1 (2011), p. 93–114.

902

Задокументировано на: https://www.youtube.com/watch?v=1ni559bHXDg (5.8.20); см.: Hewison, Monty Python, p. 86ff.

903

https://www.youtube.com/watch?v=SGI9UevrzGc bei 2:55 (5.8.20).

904

Boulègue, Le blasphème, p. 56suiv.

905

Ibid., p. 64. См. документацию выставки на сайте: https://www.dhm.de/archiv/ ausstellungen/inri/inhalt.htm (5.8.20).

906

Rox, Schutz religiöser Gefühle, S. 272ff.

907

Nash, Blasphemy, p. 226ff.

908

Berkmann, Von der Blasphemie zur» hate speech«? S. 36ff.

909

Boulègre, Le blasphème, p. 60suiv.; Nash, Blasphemy, p. 219ff.; Heins, Sex, Sin and Blasphemy, p. 166ff.

910

Heins, Sex, Sin and Blasphemy, p. 167.

911

Ibid., p. 166; Lyons, The New Censors, p. 165.

912

Lyons, The New Censors, p. 172.

913

См.: Andreas Mertin, Iconoclash. Der Skandal um Madonnas» Like a prayer «als Streit um Zeichen und Bilder (2004), https://www.amertin.de/auf satz/2004/madonna.htm (20.2.20); Marie Louise Herzfeld-Schild,»Like a Prayer (Madonna)«, в: Songlexikon. Encyclopedia of Songs (04/2017), http://www.song lexikon.de/songs/likeaprayer (20.2.20) (со ссылками на другую литературу); далее – Heins, Sex, Sin and Blasphemy, p. 165; https://madonnainpopculture.weebly.com/like-a-prayer.html (20.2.20).

914

Используется английское издание: Rushdie, Joseph Anton; ключевые документы о ранней фазе конфликта в: Appignanesi / Maitland, The Rushdie File; интересные оригинальные цитаты встречаются в источниках на BBC, собранных Дженис Сазерленд с 2009 г., см.: https://www.youtube.com/watch?v=tEHcaqcr-uM (5.8.20).

915

Vogel, Affäre Rushdie, S. 104f.

916

Rushdie, Joseph Anton, p. 72; именно в этом духе проведен ранний разбор романа, см.: The Rushdie File, p. 16.

917

В отношении содержания книги см.: Vogel, Affäre Rushdie, S. 127ff.

918

Ebd., S. 145.

919

Об этом восприятии романа и о нижеописанных событиях см.: Rushdie, Joseph Anton, p. 114f.

920

О хронологии первой фазы протеста см.: Daniel Pipes, The Rushdie Affair. Second Edition, New Brunswick 2003, p. 19ff.

921

The Rushdie File, p. 28ff.

922

Rushdie, Joseph Anton, p. 116.

923

Ibid., p. 120. См. также хронологию в: The Rushdie File, p. XIIIf. и https://en.wikipedia.org/wiki/The_Satanic_Verses_controversy (5.8.20).

924

The Rushdie File, p. 56.

925

Rushdie, Joseph Anton, p. 181.

926

The Rushdie File, p. 66.

927

См.: The Rusdie File, p. 68. О дальнейшем см.: ibid., p. 71ff.

928

Ibid., p. 75.

929

Rushdie, Joseph Anton, p. 129.

930

Ibid., p. 484 (нем. изд. S. 542).

931

Ibid., p. 393.

932

The Rushdie File, p. 200; см.: Rushdie, Joseph Anton, p. 226, 260, 527ff.

933

Rushdie, Joseph Anton, p. 260.

934

Ibid., p. 388ff.

935

The Rushdie File, p. 97f, p. 99; Rushdie, Joseph Anton, p. 145.

936

Rushdie, Joseph Anton, p. 273ff.

937

Hannoversche Allgemeine от 15.12.2017, http://www.haz.de/Sonntag/PromiTalk/Wie-beeinflusst-die-Fatwa-Ihren-Alltag (5.8.20).

938

Rushdie, Joseph Anton, p. 128; см.: Haig Bosmajian, Burning Books, Jefferson, North Carolina 2006, p. 137.

939

Pipes, The Rushdie Affair, p. 23.

940

Ibid., p. 70ff.

941

Frank Bösch, Zeitenwende 1979. Als die Welt von heute begann, München 2019, S. 18ff.

942

Thomas Bauer, Die Vereindeutigung der Welt. Über den Verlust an Mehrdeutigkeit und Vielfalt, Ditzingen 2018, S. 31ff.

943

https://en.wikipedia.org/wiki/Cat_Stevens%27_comments_about_Salman_Rushdie (5.8.20).

944

Shabbir Akhtar, Be Careful with Muhammed! London 1989, p. 1f.

945

Ibid., p. 35.

946

Ibid., p. 43.

947

Ibid., p. 67.

948

См.: The Rushdie File, p. 85f., 87, 174ff., 177f.

949

The Rushdie File, p. 88f. См. систематизацию аргументов в: Vogel, Affäre Rushdie, S. 221ff.; Pipes, The Rushdie Affair, p. 106ff.

950

Malise Ruthven, в: The Rushdie File, p. 190.

951

John Allemang, в: The Rushdie File, p. 215ff.

952

Pipes, The Rushdie Affair, p. 163ff.

953

The Rushdie File, p. 82f.

954

Ibid., p. 130f.; см.: ibid., p. 116f. о реакции Ватикана.

955

Ibid., p. 237.

956

Ibipd., p. 197f.; см. ibid., p. 101f.; p. 125ff.; Rushdie, Joseph Anton, p. 186f.; 228f. (нем. изд. S. 214, 263f.).

957

Walter, Blasphemy, p. 87.

958

The Rushdie File, p. 239. Ср. критический голос Хешама Эль-Эссауи о кажущейся фундаменталистской фетишизации и сакрализации свободы выражения: ibid., p. 124f

959

https://en.wikipedia.org/wiki/Article_19; www.article19.org/data/files/pdfs/publica tions/crime-of-blasphemy.pdf (20.2.20).

960

Rushdie, Joseph Anton, p. 180 (нем. изд. S. 208); см.: https://en.wikipedia.org/wiki/The_ Blasphemers%27_Banquet (20.2.20).

961

The Rusdie File, p. 167

962

См. подробную хронологию дебатов: Anne Hoffmann, Islam in den Medien. Der publizistische Konflikt um Annemarie Schimmel, Münster 2004, S. 15ff.; более кратко, но с глубоким анализом: Stefan Wild, Der Friedenspreis und Annemarie Schimmel. Eine Nachlese, в: Die Welt des Islam 36 (1996), S. 107–122.

963

Wild, Friedenspreis, S. 112.

964

Rushdie, Joseph Anton, p. 452.

965

См. хвалебную речь Романа Герцога и слова благодарности лауреата премии на сайте: https://www.friedenspreis-des-deutschen-buchhandels.de/sixcms/media.php/1290/1995_schimmel.pdf (20.2.20).

966

The Rushdie File, p. 121ff.

967

https://www.independent.co.uk/voices/a-new-islam-for-the-west-five-years-onyasmin-alibhai-brown-considers-the-impact-of-the-rushdie-1394121.html (20.2.20).

968

Rushdie, Joseph Anton, p. 420 (нем. изд. S. 472f.). См.: https://www.independent.co.uk/voices/commentators/yasmin-alibhai-brown/yasmin-alibhai-brown-lsquosatanicversesrsquo-forced-me-to-declare-myself-a-muslim-1604607.html (20.2.20).

969

The Rushdie File, p. 112–114. Ср. также высказывание знаменитого Эдварда Саида: ibid., p. 164–166.

970

The Rushdie File, p. 238ff.

971

Об обвинении в культурной эксплуатации см.: The Rushdie File, p. 225.

972

Дальнейшее изложение – согласно: Mak, Der Mord an Theo van Gogh; Buruma, Die Grenzen der Toleranz.

973

Buruma, Die Grenzen der Toleranz, S. 177.

974

Все цитаты взяты из: ibid., S. 90f.; см.: Mak, Der Mord an Theo van Gogh, S. 9, а также ретроспективное заявление Леона де Винтера десятью годами позже на сайте: ttps://www.welt.de/debatte/kommentare/article133890086/Ich-habe-dem-Grossmaul-Theo-Van-Gogh-verziehen.html (20.2.20)

975

Buruma, Die Grenzen der Toleranz, S. 97f. Об «Ослином процессе» см.: Roo, Godslastering, p. 113ff.; Inge van der Bijl, Het ezelsproces, в: Blind 13 (2007), на: https:// www.ziedaar.nl/article.php?id=288 (20.2.20).

976

Buruma, Die Grenzen der Toleranz, S. 168.

977

Ebd., S. 14.

978

Mak, Der Mord an Theo van Gogh, S. 78.

979

Ebd., S. 94.

980

Buruma, Die Grenzen der Toleranz, S. 24ff.

981

Mak, Der Mord an Theo van Gogh, S. 74; против такой интерпретации см.: Buruma, Die Grenzen der Toleranz, S. 222.

982

См.: Lydia Haustein u. a. (Hg.), Feinbilder. Ideologien und visuelle Strategien der Kulturen, Göttingen 2007; Baatz, Bilderstreit.

983

Zentral Klausen, The Cartoons, p. 13ff. и хронология на: p. 185ff.; Sinram, Pressefreiheit, S. 245ff.; в сжатой форме: Sabine Schiffer / Xenia Gleissner, Das Bild des Propheten. Der Streit um die Mohammed-Karikaturen, в: Gerhard Paul (Hg,): Das Jahrhundert der Bilder. 1949 bis heute, Göttingen 2008, S. 751–759; Veninga, Secularism, S. 9ff. Rose, The Tyranny of Silence, beschreibt die Vorgänge aus der Sicht eines Akteurs. См. также статьи в: Haustein, Feindbilder, и Debatin, Karikaturenstreit.

984

Rose, The Tyranny of Silence, S. 32; Sinram, Pressefreiheit, S. 256.

985

Klausen, The Cartoons, p. 91.

986

Ibid., p. 150.

987

Список см.: ibid., p. 107.

988

Аль-Каида – запрещенная в РФ террористическая организация (прим. ред.).

989

См.: ibid., p. 21ff.; Schiffer / Gleissner, Das Bild des Propheten, S. 752f.; Veninga, Secularism, p. 12f.; Andreas Platthaus, Das geht ins Auge. Geschichten der Karikatur, Berlin 2016, S. 415ff.; Rose, The Tyranny of Silence, S. 40ff.; Sinram, Pressefreiheit, S. 260ff.; карикатуры см.: http://multimedia.jp.dk/archive/00080/Avisside_Muhammed-te_80003a.pdf (20.2.20).

990

Platthaus, Das geht ins Auge, S. 418.

991

Klausen, The Cartoons, p. 24.

992

Schiffer / Gleissner, Das Bild des Propheten, S. 753.

993

Andreas Knigge, Satanische Zeichnungen, oder: Kampf der Karikaturen. Chronik und Hintergründe einer Eskalation, в: Comixene 93, April 2006, на сайте: http://www.acknigge.de/ack_a24_karikaturenstreit.html (20.2.20).

994

Klausen, The Cartoons, p. 27ff., 87ff.

995

Ibid., p. 95.

996

В отношении дальнейшего материала см.: ibid., p. 147ff.

997

https://de.wikipedia.org/wiki/Einwanderung_und_Einwanderungspolitik_in_D%C3%A4nemark_seit_1945 (20.2.20). О социальном воображении см.: Veninga, Secularism, p. 91ff.

998

Klausen, The Cartoons, p. 156f.

999

См.: Sinram, Pressefreiheit, S. 338.

1000

Klausen, The Cartoons, p. 30.

1001

Mirza Masroor Ahmad, Der Prophet Muhammad und der Karikaturenstreit, Frankfurt 2012, S. 78f.

1002

См. статьи в: Debatin, Der Karikaturenstreit.

1003

Ebd.; https://de.wikipedia.org/wiki/Internationaler_Holocaust-Karikaturen-Wettbewerb (20.2.20).

1004

https://www.theguardian.com/world/2017/jun/02/denmark-scraps-334-year-oldblasphemy-law (20.2.20).

1005

Rose, The Tyranny of Silence, S. 169ff.

1006

Klausen, The Cartoons, p. 59.

1007

Debatin, Karikaturenstreit, S. 14f.; Henner Kirchner, Micromedien in der arabischen Welt. Die Mobilisierung der Proteste durch personalisierte Informations— und Kommunikationstechnologien, в: Debatin, Der Karikaturenstreit, S. 97–102.

1008

Klausen, The Cartoons, p. 5.

1009

Ibid., p. 125.

1010

См.: Chris Allen, Islamophobia, Farnham, Surrey 2010; Christopher Hitchens, Defending Islamofascism, в: Slate 22. Oktober 2007, на сайте: https://slate.com/newsand-politics/2007/10/defending-the-term-islamofascism.html (20.2.20). См.: Salman Rushdie, Joseph Anton, p. 344ff., которому этот термин напомнил «новояз» Оруэлла.

1011

Klausen, The Cartoons, p. 47ff.

1012

Ibid., p. 33.

1013

Kunelius, Reading the Mohammed Cartoons Controversy; Eide, Transnational Media Events.

1014

Boulègue, Le blaspheme en procès, p. 154suiv.

1015

https://www.welt.de/print-welt/article201259/Manifest-der-12-Gemeinsam-gegenden-neuen-Totalitarismus.html (20.2.20)

1016

Boulègue, Le blaspheme en procès, p. 181suiv.; Charb, Brief an die Heuchler, S. 45ff.

1017

Saint Victor, Blasphemie, p. 77suiv.

1018

Boulègue, Le blaspheme en procès, p. 70 suiv.; Charb, Brief an die Heuchler, S. 75ff.

1019

Бóльшая часть приведенной ниже информации была найдена в Интернете, например, в зачастую очень качественных статьях немецко-, англо- и франкоязычной «Википедии»; ссылки по отдельности дальше не представлены.

1020

http://www.spiegel.de/politik/ausland/mohammed-karikaturen-frankreich-sichertseine-botschaften-a-856683.html (20.2.20).

1021

Charb, Brief an die Heuchler, S. 52.

1022

Запрещенная в РФ террористическая организация (прим. ред.).

1023

https://www.englishpen.org/campaigns/salman-rushdie-condemns-attack-on-charlie-hebdo/ (20.2.20).

1024

Пятнадцатью годами ранее в Америке уже появились наклейки «Я Салман Рушди»: Rushdie, Joseph Anton, p. 177.

1025

Сказал (лат.): отсылка к крылатому выражению Ipse dixit – досл. «Сам сказал», означающему неоспоримое указание авторитета (прим. ред.).

1026

Emmanuel Todd, Wer ist Charlie? Die Anschläge von Paris und die Verlogenheit des Westens, München 2016, S. 18f.

1027

Ebd., S. 20.

1028

Ebd., S. 79.

1029

Charb, Brief an die Heuchler, S. 15f.

1030

Ebd., S. 43.

1031

См. исследование деятельности Комиссии США по международной религиозной свободе: Fiss / Getgen Kestenbaum, Respecting Rights, где в приложении приведены действующие законодательные акты стран. В исследовании 2012 года, проведенном Исследовательским центром Пью, 94 государства из 197 имели положения о борьбе с богохульством, в то время как в другом исследовании 2014 года было названо только 57 государств. (Neil Hicks, The Public Disorder of Blasphemy Laws: A Comparative Perspective, в: The Review of Faith & International Affairs 13 (2015), p. 51–58, p. 51.)

1032

Hicks, The Public Disorder, p. 53ff.

1033

Rağip Bariş Erman, The Offence of Blasphemy in Turkish Law, в: Staat und Religion. 9. Fakultätstag der Rechtswissenschaftlichen Fakultät der Karl-Franzens-Universität Graz, Graz 2014, S. 133–140.

1034

Вся информация, не подтвержденная иным образом, приведена ниже в соответствии с обширной документацией: Marshall / Shea, Silenced, который рассматривает в том числе многочисленные случаи конкретного правоприменения.

1035

Elham Manea, In the Name of Culture and Religion: The Political Function of Blasphemy in Islamic States, в: Islam and Christian-Muslim Relations 27 (2016), p. 117–127, цит. p. 120.

1036

Подробнее см.: Dicky Sofjan, Religious Diversity and Politico-Religious Intolerance in Indonesia and Malaysia, в: The Review of Faith & International Affairs 14 (2016), p. 53–64, и прежде всего: Paul Marshall, Exporting Blasphemy Restrictions. The Organization oft the Islamic Conference and the United Nations, в: The Review of Faith & International Affairs 9 (2011), p. 57–63.

1037

Paul Marshall, The Ambiguities of Religious Freedom in Indonesia, в: The Review of Faith & International Affairs 16 (2018), p. 85–96, конкретно p. 89.

1038

Ibid., p. 92.

1039

См. прежде всего: Linda S. Walbridge, The Christians of Pakistan. The Passion of Bishop John Joseph, London 2003; Peter Jacob, Blasphemie – Vorwürfe und Missbrauch. Die pakistanischen Blasphemiegesetze und ihre Folgen (Missio Fachstelle Menschenrechte Nr. 50), Aachen 2012; Amjad Mahmood Khan, Pakistan’s AntiBlasphemy Laws and the Illegitimate Use of the «Law, Public Order, and Morality» Limitation on Constitutional Rights, в: The Review of Faith & International Affairs 13 (2015), p. 13–22; Lisa Curtis, Religious Freedom in Pakistan: Glimmers of Light on a Darkening Horizon, в: The Review of Faith & International Affairs 14 (2016), p. 23–30; Quaiser Julius, The Experience of Minorities under Pakistan’s Blasphemy Laws, в: Islam and Christian-Muslim Relations 27 (2016), p. 95–115.

1040

Jacob, Blasphemie, S. 13.

1041

См. обзор в: Julius, The Experience of Minorities, p. 96; Jacob, Blasphemie, S. 17ff.

1042

Khan, Pakistan’s Anti-Blasphemy Laws, p. 17.

1043

Julius, The Experience of Minorities, p. 97; Jacob, Blasphemie, S. 27f.

1044

Об этом и др. случаях см.: Jacob, Blasphemie, S. 28ff.

1045

Об этом также см.: Walbridge, The Christians of Pakistan, p. 89ff.

1046

Ibid., p. 93f.

1047

Asma T. Uddin, Blasphemy Laws in Muslim-Majority Countries, в: The Review of Faith & International Affairs 9 (2011), p. 47–55, конкретно p. 47.

1048

Hicks, The Public Disorder, p. 55ff.

1049

Подробнее см.: Paul Marshall, Exporting Blasphemy Restrictions; богатый материал представлен в: Marshall / Shea, Silenced, ch. 11; Scholz / Heinisch, Charlie versus Mohammed, S. 19ff.

1050

См. формулировку на сайте: http://ap.ohchr.org/documents/E/HRC/resolutions/A-HRCRES-4–9.doc (20.2.20).

1051

Dacey, The Future of Blasphemy, p. 5.

1052

Shagun Sharma, Blasphemy Laws: Comparative Analysis in Context of India and Pakistan, в: International Journal of Science and Research 8 (2019), p. 1156–1161.

1053

Boulègre, Le blasphème, p. 156suiv; Charb, Brief an die Heuchler.

1054

См.: House of Lords, Religious Offences in England and Wales (June 2003): https:// publications.parliament.uk/pa/ld/ldrelof.htm (20.2.20); краткое изложение дебатов с 1985 по 2007 гг. на сайте: Wils, Gotteslästerung, S. 185ff.

1055

См. краткое изложение: https://en.wikipedia.org/w/index.php?title=Blasphemy_law_in_the_Republic_of_Ireland&oldid=918208548 (20.2.20).

1056

Koch, Die strafbare Beschimpfung, S. 38.

1057

Martin Mosebach, «Vom Wert des Verbietens», Frankfurter Rundschau 18.6.2012 (https://www.fr.de/kultur/kunst/wert-verbietens-11334557.html) (20.2.20). См.: Robert Spaemann in der Frankfurter Allgemeinen Zeitung 25.7.2013 (https://www.faz.net/aktuell/feuilleton/debatten/robert-spaemann-zur-blasphemie-debatte-beleidigunggottes-oder-der-glaeubigen-11831612.html) (20.2.20), и: Gerd Schwerhoff ebd. 16.9.2012 (https://www.faz.net/aktuell/feuilleton/debatte-um-blasphemieverbotmanchen-drohte-gar-eine-hinrichtung-11892377.html) (20.2.20). О реакции Германии после 2015 г.: Scholz / Heinisch, Charlie versus Mohammed, S. 54ff.

1058

Laubach, Kann man Gott beleidigen, S. 56; 59, 70; 104, 106; 115, 122.

1059

Ludwig Schick, Blasphemie und der Glaube, в: Thomas Laubach/Konstantin Lindner (Hg.): Blasphemie – ein lächerlicher Glaube? Ein wiederkehrendes Phänomen im Diskurs, Berlin 2014, S. 11–23, конкретно 21f.

1060

Pawlik, Der strafrechtliche Schutz des Heiligen, S. 59f.; также: Isensee, Blasphemie, S. 133.

1061

Franziska A. Steffen, Strafrecht in einer multikulturellen Gesellschaft. Eine Erörterung anhand von Fallgeschichten, Baden-Baden 2015, S. 405f.; также: Koch, Die strafbare Beschimpfung, S. 171f.

1062

Так ставится вопрос у Rox, Blasphemie, прежде всего, S. 170; см. исчерпывающее исследование: Rox, Schutz religiöser Gefühle, S. 81ff.

1063

Koch, Die strafbare Beschimpfung, S. 39.

1064

BT 14/4558. См. Steffen, Strafrecht, S. 81f.

1065

Pawlik, Der strafrechtliche Schutz des Heiligen, S. 43ff.

1066

Rox, Schutz religiöser Gefühle, S. 233ff.

1067

Koch, Die strafbare Beschimpfung, S. 39; Pawlik, Der Schutz des Heiligen, S. 46ff.; Rox, Schutz religiöser Gefühle, S. 112ff. См. возможное альтернативное обоснование нормы уголовного права, основанное на уважении основных убеждений и ценностей человека и расценивающее глумление над тем, что является священным для других, как «преступление, подобное оскорблению»: Pawlik, Der strafrechtliche Schutz des Heiligen, S. 49.

1068

По поводу нижеизложенного см.: Rox, Schutz religiöser Gefühle, S. 261ff.; Berkmann, Von der Blasphemie zur» hate speech«? S. 36ff. О процессе «Институт Отто Премингера против Австрии» см. Судебное решение № 13470/87 EKMR на сайте: https://hudoc.echr.coe.int/eng#{%22itemid%22: [%22001-57897%22]} (20.2.20). Allgemein zur Ebene des internationalen Rechts Langer, Religious Offence.

1069

Rox, Schutz religiöser Gefühle, S. 297.

1070

Ebd., S. 299.

1071

Критически об аргументе об оскорбленных чувствах: Scholz / Heinisch, Charlie versus Mohammed, S. 66ff.

1072

Charb, Brief an die Heuchler, S. 75ff.

1073

Caroline Fourest, Éloge du Blasphème, Paris 2015; см.: Scholz / Heinisch, Charlie versus Mohammed.

1074

Charb, Brief an die Heuchler, S. 22f.

1075

Asad, Is Critique Secular? S. XII; Saba Mahmood, Religious Reason and Secular Affect: An Incommensurable Divide? в: ebd., S. 58–94, конкретно S. 77.

1076

Bernhard Debatin, Die Provokation des Banalen. Eine fehlgeschlagene Satire und das Gesetz der (nicht) intendierten Folgen, в: ders., Der Karikaturenstreit, S. 215–224; Shaheen Merali, Sichtbarkeit und Ideologie. Künstlerische Strategien im Umgang mit Differenz, в: Haustein, Feindbilder, S. 115–125, конкретно S. 118f.

1077

Petra Grimm, Reflexionen über Verzicht, Anerkennung und Toleranz im Karikaturenstreit, в: Debatin, Der Karikaturenstreit, S. 143–153, конкретно S. 149; Stephan Rosiny, Der beleidigte Prophet, в: ebd., S. 103–115, конкретно S. 108.

1078

Asad, Is Critique Secular?

1079

Balibar, On «Freedom of Expression», p. 151.

1080

Ср.: Mahmood, Religious Reason, p. 74ff. и Charb, Brief an die Heuchler, S. 26f. Abwägend Dacey, The Future of Blasphemy, p. 50.

1081

Об этом см.: Scholz / Heinisch, Charlie versus Mohammed.

1082

Talal Asad, Free Speech, Blasphemy, and Secular Criticism, в: idem et al., Is Critique Secular? p. 14–57, конкретно p. 30ff.

1083

См.: Lydia Haustein, Kampf der kulturellen Kulturen statt Kampf der Kulturen – Überlegungen zu den Bilderkriegen, в: dies., Feindbilder, S. 25–35.

1084

Wils, Gotteslästerung, S. 204.

1085

Dacey, The Future of Blasphemy; см. также его интервью на сайте: https://podcasts.apple.com/lu/podcast/austin-dacey-the-future-of-blasphemy/ id107134018?i=1000113360631 (20.2.20).

1086

Так называлась выставка художественной коллекции Кобургской крепости летом 2013 года («Удовольствие от богохульства – полемика в живописи во времена Реформации»).

1087

Thomas Bauer, Die Vereindeutigung der Welt. Über den Verlust der Mehrdeutigkeit und Vielfalt, Stuttgart 2018.

1088

Gerd Schwerhoff, Sakralitätsmanagement. Zur Analyse religiöser Räume im späten Mittelalter und in der frühen Neuzeit, в: Susanne Rau / ders. Topographie des Sakralen, Hamburg 2008, S. 38–69, конкретно S. 38f.

1089

Несколько в другом аспекте см.: Benvéniste, Blasphémie et euphémie.

1090

См. основополагающие работы: Angela Rustemeyer, Dissens und Ehre. Majestätsverbrechen in Russland, 1600–1800, Wiesbaden 2006; Philip Czech, Der Kaiser ist ein Lump und Spitzbube. Majestätsbeleidigung unter Kaiser Franz Joseph, Wien 2010.

1091

Heike Bungert / Jana Weiss, Zivilreligion(en) – Alte Herausforderungen, neue Perspektiven, в: ders. (Hg.):»God Bless America«. Zivilreligion in den USA im 20. Jahrhundert, Frankfurt/M. 2017, S. 7–35, конкретно S. 9ff.

1092

Cabantous, Geschichte der Blasphemie, S. 172ff., особенно: S. 179f.

1093

Michael Wildt, Volk, Volksgemeinschaft, AfD, Bonn 2017, S. 15.

1094

Detlev Peukert, Volksgenossen und Gemeinschaftsfremde. Anpassung, Ausmerze und Aufbegehren unter dem Nationalsozialismus, Köln 1982, S. 247.

1095

Jan-Werner Müller, Was ist Populismus? Ein Essay, Frankfurt/M. 2016, S. 42.

1096

Robert Justin Goldstein, Saving «Old Glory». The History of the American Flag Desecration Controversy, New York 1995, p. 11, 13. См. также: Michael Welch, Flag Burning. Moral Panic and the Criminalization of Protest, New York 2000.

1097

Goldstein, Saving «Old Glory», p. 164f.

1098

Ibid., p. 120ff.

1099

Welch, Flag Burning, p. 96f.

1100

Charb, Brief an die Heuchler, S. 84ff., S. 89.

1101

Burke, Beleidigungen und Gotteslästerung, S. 102.

1102

Benedikt Rohrssen, Von der» Anreizung zum Klassenkampf «zur» Volksvere tzung«(§ 130 StGB). Reformdiskussion und Gesetzgebung seit dem 19. Jahrhundert, Berlin 2009, S. 12, 37.

1103

Ebd., S. 126, 131.

1104

Ebd., S. 190ff., 301ff.

1105

Ebd., S. 188, 255f. Протоколы пленарных заседаний Бундестага Германии 2/191, 10 919.

1106

См.: https://en.wikipedia.org/w/index.php?title=Dana_Schutz&oldid=928534253 (20.2.20); Habbo Knoch, «See what I’ve seen». Das erneuerte Nachleben von Emmett Till, на сайте: https://moralicons.hypotheses.org/188 (июль 2017 г., дата обращения 5.8.20); George Baker on painting, critique, and empathy in the Emmett Till/Whitney Biennial debate, на сайте: https://www.textezurkunst.de/articles/baker-pa chyderm/ (размещено в марте 2017, дата обращения 20.2.20).

1107

См. новости на сайтах: https://www.bbc.com/news/world-us-canada-50861259 (20.2.20); https://www.zeit.de/gesellschaft/zeitgeschehen/2019-12/lgbtq-15-jahre-haftverbrennung-regenbogenflagge (20.2.20).

Content

Герд Шверхофф
Оскорбление Бога. Всеобщая история богохульства от пророка Моисея до Шарли Эбдо

Введение

История и истории богохульства

Богохульство как оскорбление

Что такое оскорбление?

Замещение

Богохульство как ярлык

Богохульство и насилие

Древний фундамент

Ревнивый Бог

Богохульство в политеизме

Вражда богов

Иудаизм

Культ властителя

Христианство

Христианство у власти

Исключение «других» из общества

Юстиниан и рождение преступления

Спор между детьми Авраама

Евреи – богохульный народ?

Мусульмане: хула на пророка

Средние века: эпоха грехов языка

Оскорбление Бога как грех и преступление

Богохульство как социальная практика

Что такое богохульство?

Социальный сценарий: кем были богохульники?

Богохульные еретики – еретические богохульники

Раннее Новое время: богохульство в религиозной полемике

Дисциплинировать «своих»

Стигматизация «других»

Изображение и богохульство

Непристойность и богохульство

Оспоренное богохульство

Изменение формы в эпоху Просвещения

Религия, разум и закон

Германия: просвещенная дискуссия

Великобритания: постепенно сдвигая границы

Франция: скандальная история

Репрессии и скандалы в начале современной эпохи

Франция: радикальный антиклерикализм

Великобритания: богохульство как политическое оружие

Германия I: искусство и политика в империи

Германия II: святые чувства в Веймаре

До 1989 года: арьергард против духа времени?

В глобальную эпоху богохульства

Глобальные конфликты под знаком богохульства

1989: «Сатанинские стихи»

2004: убийство в Нидерландах

2005: изображения пророка

2015: смертоносные карикатуры

Религиозная нетерпимость и политические репрессии

Обвинения в богохульстве как инструмент угнетения

2012: панк-молебен в Москве

Западная реакция и размышления

Обзор и перспективы

Избранная библиография

Благодарности

Примечания