Цирк зажигает огни. Повести, рассказы, очерки, памфлеты, этюды, стихи, песни, лекции, выступления, письма

Автор проекта, составитель, автор послесловия и комментариев Н. Н. Сотников

© Н.Н. Сотников, сославление, послесловие, комментарии, 2017

© Е.Ю. Шайна, 2017

© Н.Ю. Дурова, предисловие, 2017

© М.Н. Сотникова, 2017

© М.С. Кузнецова, 2017

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2017

Содружество двух муз

Мне давно было известно о подготовке этого уникального сборника: замыслом и планами, а впоследствии и ходом дел со мной постоянно делился друг нашей семьи, сын моего наставника в литературе Сотникова Николая Афанасьевича, Сотников Николай Николаевич, который с детских лет и не без влияния своего отца полюбил цирк, цирковое искусство, мир и неповторимую атмосферу, царящую в цирке. Правда, – исключительно как зритель, в то время как я с незапамятных лет жила прямо в са́мом эпицентре цирковой жизни, и даже моим самым первым прочитанным по буквам словом было, конечно же, слово Ц И Р К!

Такая книга давно была нужна, но всё как-то не возникало сопутствующих её рождению обстоятельств. И вот однажды я получила письмо, в котором Николай Николаевич поделился со мной не только замыслом, но и конкретным планом издания обширного сборника. Не стану утомлять читателей подробностями сугубо профессионально-литературного рода, скажу лишь, что в конце концов сборник обрёл конкретные очертания. Во-первых, было решено отбирать только произведения русской литературы, которая породнилась с цирковым искусством со второй половины XIX века. Во-вторых, мы оба независимо друг от друга пришли к выводу, что в жанровом отношении это будут короткие повести, прежде всего рассказы и как исключение очерки, написанные мастерски и увлекательные в познавательном отношении. В-третьих, я выразила пожелание, чтобы страницы истории литературы отражали не только страницы истории цирка, но обязательно одновременно – и историю России.

Да, в центре внимания авторов сборника – арена, закулисная жизнь, репетиции, чаще всего весьма скудный быт цирковых артистов, но ведь цирк, что стационарный, что шапито стоя́т-то не в пустынях, а в городах и крупных сёлах, откуда и проходят в зрительные залы наши зрители, современники того или иного периода в истории нашей страны.

Представленные в сборнике произведения позволяют с достаточной полнотой судить об исторических периодах и даже десятилетиях. Правда, такое сквозное прочтение страниц истории цирка в максимальной мере присутствует только в повествовании Николая Афанасьевича Сотникова «Из поколения в поколение» (Живые страницы истории династии Дуровых\), но и остальные произведения, меньших объёмов, вносят дополнительные штрихи, краски к историческим панорамам.

Сейчас вы встретитесь с разными по степени известности для вас произведениями. Вы ещё раз, как в детские годы, станете горевать над судьбой гуттаперчивого мальчика, сожалеть о том, что чудесная по талантам цирковым собака Каштанка не осталась у клоуна, а вернулась к убогому хозяину, порадуетесь, что удалось вернуть славного белого пуделя Артошку его верным друзьям… Убеждена, что остальные произведения для вас будут чаще всего открытиями. Может быть, вы, читая когда-то однотомники или даже собрания сочинений наших прозаиков, и обращали внимание на цирковую тематику некоторых произведений, но теперь они предстанут перед вами в новом свете и в сравнении друг с другом, что тоже по-своему плодотворно и неожиданно.

Составителю, несомненно, приходилось учитывать и многие другие обстоятельства, прежде чем принимать окончательное решение о включении в состав сборника того или иного произведения, но ведь книга, которую вы сейчас начнёте читать, не является даже по исходным замыслам полным собранием произведений о цирке, на такую полноту и не претендуя. Я как прозаик предупреждала составителя, который творчески больше пленяется поэзией, чтобы он строже подходил к текстам, не увлекался слишком ни широтой географии, ни представительностью цирковых жанров. В конце концов, пусть о каких-то жанрах ничего не найдётся: художественный сборник – это ведь не цирковая энциклопедия, не цирковой журнал!

Мы оба посетовали на то, что библиографы зачастую поверхностно отнеслись к тем или иным произведениям: в одном случае место действия – цирк, но это лишь короткий эпизод, в другом случае писатель говорит о народном гулянии, где наряду со многими балаганными артистами встречались и фокусники, и акробаты, и доморощенные дрессировщики, но о них упоминалось лишь бегло, между прочим, а нам надо было, чтобы, говоря языком музы кинематографа, цирковое искусство, цирковая жизнь были показаны крупным планом с максимальной чёткостью.

О театре и кино составитель решил в своём предисловии лишь упомянуть, а вот небольшую подборку стихотворений в книгу включил. Думается, что такая подборка оправдана и вызовет интерес, особенно у тех, кто знает и любит поэзию, кто читал представленных в книге «Цирк зажигает огни» авторов, но НАРЯДУ с другими их стихами, не отмечая особенно стихи о цирке.

Не забыта и сатира. Сатирические ноты и нотки есть и у прозаиков, так сказать, серьёзных, но, например, Юрий Благов, с которыми дружили и мой отец Юрий Владимирович Дуров, и я, – редчайший образец не только циркового писателя, но и сатирика преимущественно и в прозе, и в стихах.

Я с удовольствием согласилась написать это короткое предисловие. Пользуясь случаем, обращаюсь к читателям: «Пусть эта книга станет в ряд книг для семейного чтения! Читайте её и перед походом всей семьёй в цирк, и после цирковых представлений! Читайте, думайте, сравнивайте… Как знать, а может, кому-то из юных читателей этот сборник откроет дорогу на манеж?!»

Наталья Дурова,

Народная артистка СССР,

Народная артистка РСФСР, лауреат Государственной премии СССР, член Союза писателей

Мастера литературы о цирке и цирковом искусстве

Д. В. Григорович

Гуттаперчивый мальчик[1]

Повесть

1

Воспитанник акробата Беккера назывался «гуттаперчивым мальчиком» только в афишках; настоящее имя его было Петя; всего вернее, впрочем, было бы назвать его несчастным мальчиком.

История его очень коротка, да и где ж ей быть длинной и сложной, когда ему минул всего восьмой год!

Лишившись матери на пятом году, он хорошо, однако ж, её помнил. Как теперь видел он перед собою тощую женщину со светлыми, жиденькими и всегда растрёпанными волосами, которая то ласкала его, наполняя ему рот всем, что подвёртывалось под руку: луком, куском пирога, селёдкой, хлебом, – то вдруг ни с того ни с сего накидывалась, начинала кричать и в то же время принималась шлёпать его чем ни попало и куда ни попало. Петя тем не менее часто вспоминал мать.

В числе воспоминаний Пети остался также день похорон матери…

Было суровое январское утро; с низкого пасмурного неба сыпался мелкий сухой снег, подгоняемый порывами ветра, он колол лицо, как иголками, и волнами убегал по мёрзлой дороге. Петя, следуя за гробом между бабушкой и прачкой Варварой, чувствовал, как нестерпимо щемят пальцы на руках и ногах; ему, между прочим, и без того было трудно поспевать за спутницами. Одежда на нём случайно была подобрана: случайны были сапоги, в которых ноги его болтались свободно, как в лодках; случайным был кафтанишко, которого нельзя было бы надеть, если б не подняли ему фалды[2] и не приткнули их за пояс; случайной была шапка, выпрошенная у дворника; она поминутно сползала на глаза и мешала Пете видеть дорогу.

На обратном пути с кладбища бабушка и Варвара долго толковали о том, куда теперь деть мальчика. К кому надо обратиться? Кто, наконец, станет бегать и хлопотать?

Мальчик продолжал жить, треплясь по разным углам и старухам. И неизвестно, чем бы разрешилась судьба мальчика, если б не вступилась прачка Варвара.

Жила она на Моховой улице в подвальном этаже, на втором дворе большого дома. На том же дворе, только выше, помещалось несколько человек из труппы соседнего цирка; они занимали ряд комнат, соединявшихся тёмным боковым коридором. Варвара знала всех очень хорошо, так как постоянно стирала у них бельё. Подымаясь к ним, она часто таскала с собою Петю. Всем была известна его история; все знали, что он круглый сирота, без роду и племени. В разговорах Варвара не раз выражала мысль, что вот бы хорошо было, кабы кто-нибудь из господ сжалился и взял сироту в обученье. Никто, однако, не решался; всем, по-видимому, довольно было своих забот. Одно только лицо не говорило ни да, ни нет. По временам лицо это пристально посматривало на мальчика. Это был акробат Беккер.

Надо полагать, между ним и Варварой велись одновременно какие-нибудь тайные и более ясные переговоры по этому предмету, потому что однажды, подкараулив, когда все господа ушли на репетицию и в квартире остался только Беккер, Варвара спешно повела Петю наверх и прямо вошла с ним в комнату акробата.

Беккер точно поджидал кого-то. Он сидел на стуле, покуривая из фарфоровой трубки с выгнутым чубуком, увешанным кисточками; на голове его красовалась плоская, шитая бисером шапочка, сдвинутая набок; на столе перед ним стояли три бутылки пива – две пустые, одна только что начатая.

Раздутое лицо акробата и его шея, толстая каку быка, были красны; самоуверенный вид и осанка не оставляли сомнения, что Беккер даже здесь, у себя дома, был весь исполнен сознанием своей красоты.

– Ну вот, Карл Богданович… вот мальчик!.. – проговорила Варвара, выдвигая вперёд Петю.

– Хорошо, – произнёс акробат, – но я так не можно; надо раздевать мал-шик…

Петя до сих пор стоял неподвижно, робко поглядывая на Беккера; с последним словом он откинулся назад и крепко ухватился за юбку прачки. Но когда Беккер повторил своё требование и Варвара, повернув мальчика к себе лицом, принялась раздевать его, Петя судорожно ухватился за неё руками, начал кричать и биться, как цыплёнок под ножом повара.

– Чего ты? Экой, право, глупенький! Чего испугался?.. Разденься, батюшка, разденься… ничего… смотри ты, глупый какой!.. – повторяла прачка, стараясь раскрыть пальцы мальчика и в то же время спешно расстёгивая пуговицы на его панталонах.

Но мальчик решительно не давался: объятый почему-то страхом, он вертелся как вьюн, корчился, тянулся к полу, наполняя всю квартиру криками. Карл Богданович потерял терпение. Положив на стол трубку, он подошёл к мальчику и, не обращая внимания на то, что тот стал ещё сильнее барахтаться, быстро обхватил его руками. Петя не успел очнуться, как уже почувствовал себя крепко сжатым между толстыми коленами акробата. Последний в один миг снял с него рубашку и панталоны; после этого он поднял его, как соломинку, и, уложив голову поперёк колен, принялся ощупывать ему грудь и бока, нажимая большим пальцем на те места, которые казались ему не сразу удовлетворительными, и посылая шлепок всякий раз, как мальчик корчился, мешая ему продолжать операцию.

Прачке было жаль Петю: Карл Богданович очень уж что-то сильно нажимал и тискал; но, с другой стороны, она боялась вступиться, так как сама привела мальчика и акробат обещал взять его на воспитание в случае, когда он окажется пригодным. Стоя перед мальчиком, она торопливо утирала ему слёзы, уговаривая не бояться, убеждая, что Карл Богданович ничего худого не сделает – только посмотрит!..

Но когда акробат неожиданно поставил мальчика на колени, повернул его к себе спиною и начал выгибать ему назад плечи, снова надавливая пальцами между лопатками, когда голая худенькая грудь ребёнка вдруг выпучилась ребром вперёд, голова его опрокинулась назад и весь он как бы замер от боли и ужаса, – Варвара не могла уже выдержать; она бросилась отнимать его. Прежде, однако ж, чем успела она это сделать, Беккер передал ей Петю, который тотчас же очнулся и только продолжал дрожать, захлебываясь от слёз.

– Полно, батюшка, полно! Видишь, ничего с тобою не сделали!.. Карл Богданович хотел только поглядеть тебя… – повторяла прачка, стараясь всячески обласкать ребёнка.

Она взглянула украдкой на Беккера: тот кивнул головою и налил новый стакан пива.

Два дня спустя прачке надо уже было пустить в дело хитрость, когда пришлось окончательно передавать мальчика Беккеру. Тут не подействовали ни новые ситцевые рубашки, купленные Варварой на собственные деньги, ни мятные пряники, ни убеждения, ни ласки. Петя боялся кричать, так как передача происходила в комнате Беккера; он крепко припадал заплаканным лицом к подолу прачки и отчаянно, как потерянный, цеплялся за её руки каждый раз, когда она делала шаг к дверям, с тем чтобы оставить его одного с Карлом Богдановичем.

Наконец всё это надоело акробату. Он ухватил мальчика за ворот, оторвал его от юбки Варвары и, как только дверь за нею захлопнулась, поставил его перед собою и велел ему смотреть себе прямо в глаза.

Петя продолжал трястись, как в лихорадке; черты его худенького, болезненного лица как-то съёживались; в них проступало что-то жалобное, хилое, как у старичка.

Беккер взял его за подбородок, повернул к себе лицом и повторил приказание.

– Ну, малшик, слуш, – сказал он, грозя указательным пальцем перед носом Пети, – когда ты хочу там, – он указал на дверь, – то будет тут!.. – Он указал несколько ниже спины. – И сильно! И сильно! – добавил он, выпуская его из рук и допивая оставшееся пиво.

В то же утро он повёл его в цирк. Там всё суетилось и торопливо укладывалось.

На другой день труппа со всем своим багажом, людьми и лошадьми перекочёвывала на летний сезон в Ригу.

В первую минуту новость и разнообразие впечатлений скорее пугали Петю, чем пробуждали в нём любопытство. Он забился в угол и, как дикий зверёк, глядел оттуда, как мимо него бегали, перетаскивая неведомые ему предметы. Кое-кому бросилась в глаза белокурая головка незнакомого мальчика; но до того ли было! И все проходили мимо.

В течение десяти дней, как труппа переезжала в Ригу, Петя был предоставлен самому себе. В вагоне его окружали теперь не совсем уже чужие люди; ко многим из них он успел присмотреться; многие были веселы, шутили, пели песни и не внушали ему страха. Нашлись даже такие, как клоун Эдвардс, который мимоходом всегда трепал его по щеке; раз даже одна из женщин дала ему ломтик апельсина. Словом, он начал понемногу привыкать, и было бы ему даже хорошо, если б взял его к себе кто-нибудь другой, только не Карл Богданович. К нему никак он не мог привыкнуть; при нём Петя мгновенно умолкал, весь как-то съёживался и думал о том только, как бы не заплакать…

Особенно тяжело стало ему, когда началось ученье. После первых опытов Беккер убедился, что не ошибся в мальчике; Петя был лёгок, как пух, и гибок в суставах; недоставало, конечно, силы в мускулах, чтобы управлять этими природными качествами, но беды в этом ещё не было. Беккер не сомневался, что сила приобретётся от упражнений. Он мог отчасти даже теперь убедиться в этом на питомце. Месяц спустя после того, как он каждое утро и вечер, посадив мальчика на пол, заставлял его пригибаться головою к ногам, Петя мог исполнять такой манёвр уже сам по себе, без помощи наставника. Несравненно труднее было ему перегибаться назад и касаться пятками затылка; мало-помалу он, однако ж, и к этому стал привыкать. Он ловко также начинал прыгать с разбегу через стул; но только, когда после прыжка Беккер требовал, чтобы воспитанник, перескочив на другую сторону стула, падал не на ноги, а на руки, оставляя ноги в воздухе, – последнее редко удавалось; Петя летел кувырком, падал на лицо или на голову, рискуя свихнуть себе шею. Неудача или ушиб составляли, впрочем, половину горя; другая половина, более веская, заключалась в тузах[3], которыми всякий раз наделял его Беккер. Мускулы мальчика оставались по-прежнему тощими. Они, очевидно, требовали усиленного подкрепления.

В комнату, занимаемую Беккером, принесена была двойная раздвижная лестница; поперёк её перекладин, на некоторой высоте от полу, укладывалась горизонтально палка. По команде Беккера Петя должен был с разбегу ухватиться руками за палку и затем оставаться таким образом на весу, сначала пять минут, потом десять, – и так каждый день по нескольку приёмов. Разнообразие состояло в том, что иногда приходилось просто держать себя на весу, а иногда, придерживаясь руками к палке, следовало опрокидываться назад всем туловищем и пропускать ноги между палкой и головою. Цель упражнения состояла в том, чтобы прицепиться концами носков к палке, неожиданно выпустить руки и оставаться висящим на одних носках. Трудность главным образом заключалась в том, чтобы в то время, как ноги были наверху, а голова внизу, лицо должно было сохранять самое приятное, смеющееся выражение; последнее делалось в видах хорошего впечатления на публику, которая ни под каким видом не должна была подозревать трудности при напряжении мускулов, боли в суставах плеч и судорожного сжимания в груди.

Достижение таких результатов сопровождалось часто таким раздирающим детским визгом, такими криками, что товарищи Беккера врывались в его комнату и отнимали из рук его мальчика. Начиналась брань и ссора, – после чего Пете приходилось иногда ещё хуже. Иногда, впрочем, такое постороннее вмешательство оканчивалось более миролюбивым образом. Так было, когда приходил клоун Эдвардс. Он обыкновенно улаживал дело закуской и пивом. В следовавшей затем товарищеской беседе Эдвардс старался всякий раз доказать, что метод обучения Беккера никуда не годится, что страхом и побоями ничего не возьмёшь не только с детьми, но даже при обучении собак и обезьян; что страх внушает, несомненно, робость, а робость – первый враг гимнаста, потому что отнимает у него уверенность и удаль; без них можно только вытянуть себе сухие жилы, сломать шею или перебить позвонки на спине.

И странное дело: каждый раз, как Эдвардс, разгорячённый беседой и пивом, принимался тут же показывать, как надо делать ту или другую штуку, Петя исполнял упражнение с большей ловкостью и охотой.

В труппе все уже знали воспитанника Беккера. В последнее время он добыл ему из гардероба костюм клоуна и, набеливая ему лицо, нашлёпывая румянами две кляксы на щеках, выводил его во время представления на арену. Иногда, для пробы, Беккер неожиданно подымал ему ноги, заставляя его пробежать на руках по песку. Петя напрягал тогда все свои силы; но часто они изменяли ему; пробежав на руках некоторое пространство, он вдруг ослабевал в плечах и тыкался головою в песок, чем пробуждал всегда весёлый смех в зрителях.

Под руководством Эдвардса он сделал бы, без сомнения, больше успехов; в руках Беккера дальнейшее развитие очевидно замедлялось. Петя продолжал бояться своего наставника, как в первый день. К этому начинало примешиваться другое чувство, которого не мог он истолковать, но которое постепенно росло в нём, стесняло его мысли и чувства, заставляя горько плакать по ночам, когда, лёжа на тюфячке, прислушивался он к храпенью акробата.

И ничего, ничего Беккер не делал, чтобы сколько-нибудь привязать к себе мальчика. Даже в тех случаях, когда мальчику удавалась какая-нибудь штука, Беккер никогда не обращался к нему с ласковым словом; он ограничивался тем, что снисходительно поглядывална него с высоты своего громадного туловища. Беккеру, по-видимому, всё равно было, что из двух рубашек, подаренных мальчику прачкой Варварой, оставались лохмотья, что бельё на теле мальчика носилось иногда без перемены по две недели, что шея его и уши были не вымыты, а сапожишки просили каши и черпали уличную грязь и воду. Товарищи акробата, и более других Эдварде, часто укоряли его в том; в ответ Беккер нетерпеливо посвистывал и щёлкал хлыстиком по панталонам.

Он не переставал учить Петю, продолжая наказывать каждый раз, как выходило что-нибудь неладно.

Раз, по возвращении труппы уже в Петербург, Эдвардс подарил Пете щенка. Мальчик был в восторге; он носился с подарком по конюшне и коридорам, всем его показывал и то и дело учащённо целовал его в мокрую розовую мордочку.

Беккер, раздосадованный во время представления тем, что его публика не вызвала, возвращался во внутренний коридор; увидев щенка в руках Пети, он вырвал его и носком башмака бросил в сторону; щенок ударился головкой в соседнюю стену и тут же упал, вытянув лапки.

Петя зарыдал и бросился к Эдвардсу, выходившему в эту минуту из уборной. Беккер, раздражённый окончательно тем, что вокруг послышалась брань, одним движением оттолкнул Петю от Эдвардса и дал ему с размаху пощёчину…

Несмотря на лёгкость и гибкость, Петя был не столько гуттаперчевым, сколько несчастным мальчиком.

2

Детские комнаты в доме графа Листомирова располагались на южную сторону и выходили в сад. Чудное было помещение! Каждый раз, как солнце было на небе, лучи его с утра до заката проходили в окна; в нижней только части окна завешивались голубыми тафтяными занавесками для предохранения детского зрения от излишнего света. С тою же целью по всем комнатам разостлан был ковёр также голубого цвета и стены оклеены были не слишком светлыми обоями.

В одной из комнат вся нижняя часть стен была заставлена игрушками.

Пёстрые английские раскрашенные тетрадки и книжки, кроватки с куклами, картинки, комоды, маленькие кухни, фарфоровые сервизы, овечки и собачки на катушках обозначали владения девочек; столы с оловянными солдатами, картонная тройка серых коней, с глазами страшно выпученными, увешанная бубенчиками и запряжённая в коляску, большой белый козёл, казак верхом, барабан и медная труба, звуки которой приводили всегда в отчаяние англичанку мисс Блике, обозначали владения мальчиков. Комната эта так и называлась «игральной».

В среду, на масленице, в игральной комнате было особенно весело. Её наполняли восторженные детские крики. Мудрёного нет; вот что было здесь, между прочим, сказано:

«Деточки, вы с самого начала масленицы были послушны и милы; сегодня у нас среда; если вы будете так продолжать, – вас в пятницу вечером возьмут в цирк!»

Слова эти были произнесены тётей Соней.

Не успела она проговорить своё обещание, как раздались возгласы, крики, сопровождаемые прыжками и другими более или менее выразительными изъявлениями радости. В этом порыве детской весёлости всех больше удивил Паф, пятилетний мальчик. Он был всегда таким тяжёлым, но тут, под впечатлением рассказов и того, что его ожидало в цирке, он вдруг бросился на четвереньки, подняллевую ногу и, страшно закручивая язык на щеку, поглядывая на присутствующих своими киргизскими глазами, принялся изображать клоуна.

– Подымите его, подымите скорее, ему кровь бросится в голову! – проговорила тётя Соня.

Новые крики, новое скаканье вокруг Пафа, который ни за что не хотел вставать и упорно подымал то одну ногу, то другую.

– Дети, дети… довольно! Вы, кажется, не хотите больше быть умными… Не хотите слушать, – говорила тётя Соня, досадовавшая главным образом на то, что не умела сердиться.

Она обожала «своих детей», как сама выражалась. Действительно, надо сказать, дети были очень милы.

Старшей девочке, Верочке, было уже восемь лет; за нею шла шестилетняя Зина; мальчику было, как сказано, пять. Его звали Павлом; но мальчик получал одно за другим различные прозвища: Беби, Пузырь, Бутуз, Булка и, наконец, Паф – имя, которое так и осталось. Мальчик был пухлый, коротенький, с рыхлым белым телом, как сметана, с шарообразною головою и круглым лицом, на котором единственною заметною чертою были маленькие киргизские глазки, раскрывавшиеся вполне, когда подавалось кушанье или говорилось о еде.

С той минуты, как обещано было представление в цирке, старшая дочь, Верочка, вся превратилась во внимание и зорко следила за поведением сестры и брата. Едва-едва начинался между ними разлад, она быстро к ним подбегала, оглядываясь в то же время на величавую мисс Блике, принималась скоро-скоро шептать что-то Зизи и Пафу и, поочерёдно целуя то того, то другого, успевала всегда водворить между ними мир и согласие.

Наступила наконец так нетерпеливо ожидаемая пятница. На больших часах столовой пробило двенадцать. В эту самую минуту один из лакеев растворил настежь двери, и дети, сопровождаемые англичанкой и швейцаркой, вошли в столовую. Завтрак прошёл, по обыкновению, очень чинно.

Зизи и Паф, предупреждённые Верочкой, не произнесли ни слова: Верочка не спускала глаз с сестры и брата; она заботливо предупреждала каждое их движение.

С окончанием завтрака мисс Блике сочла своею обязанностью заявить графине, что никогда ещё не видела она, чтобы дети вели себя так примерно, как в эти последние дни. Графиня возразила, что она уже слышала об этом от сестры и потому распорядилась взять к вечеру ложу в цирке.

При этом известии Верочка, так долго крепившаяся, не могла больше владеть собою. Соскочив со стула, она принялась обнимать графиню с такою силой, что на секунду совершенно заслонила её лицо своими пушистыми волосами.

Верочка подошла к роялю, на котором лежали афишки; положив руку на одну из них, она обратила к матери голубые глаза свои, вся замирая от нетерпения, проговорила нежно вопрошающим голосом:

– Мама… можно?.. Можно взять эту афишку?

– Можно.

– Зизи! Паф! – восторженно крикнула Верочка, потрясая афишкой. – Пойдёмте скорее! Я расскажу вам всё, что мы сегодня увидим в цирке; всё расскажу вам!.. Пойдёмте в наши комнаты!..

– Верочка! Верочка… – слабо, с укором проговорила графиня.

Но Верочка уже не слышала: она неслась, преследуемая сестрою и братом, за которыми, пыхтя и отдуваясь, едва поспевала мисс Блике.

В игральной комнате, освещённой ярким солнцем, стало ещё оживлённее.

На низеньком столе, освобождённом от игрушек, разложена была афиша.

Верочка настоятельно потребовала, чтобы все присутствующие: и тётя Соня, и мисс Блике, и учительница музыки, и кормилица, вошедшая с младенцем, – все решительно уселись вокруг стола. Несравненно труднее было усадить Зизи и Пафа, которые, толкая друг друга, нетерпеливо осаждали Верочку то с одного бока, то с другого, взбирались на табуреты, ложились на стол и влезали локтями чуть не на середину афишки. Наконец с помощью тёти и это уладилось.

Верочка откинула назад волосы, наклонилась к афишке и прочла с особенным жаром:

– «Гуттаперчевый мальчик, воздушные упражнения на конце шеста вышиной в шесть аршин»1 Нет, душечка тётя, это уж ты нам расскажешь!.. Это уж расскажешь!.. Какой же это мальчик? Он настоящий? Живой?.. Что такое: гуттаперчевый!

– Вероятно, его так называют потому, что он очень гибкий… Наконец, вы это увидите…

– Нет, нет, расскажи теперь, расскажи, как это он будет делать на воздухе и на шесте?.. Как это он будет делать?..

– Как будет он делать? – подхватила Зизи.

– Делать? – коротко осведомился Паф, открывая рот.

– Деточки, вы у меня спрашиваете слишком уж много… Я, право, ничего не могу вам объяснить. Сегодня вечером всё это будет перед вашими глазами. Верочка, ты бы продолжала. Ну, что же дальше?

Но дальнейшее чтение не сопровождалось уже такою живостью; интерес заметно ослаб, он весь сосредоточился теперь на гуттаперчевом мальчике; гуттаперчевый мальчик сделался предметом разговоров, различных предположений и даже спора.

Зизи и Паф не хотели даже слушать продолжение того, что было дальше на афишке; они оставили свои табуреты и принялись шумно играть, представляя, как будет действовать гуттаперчевый мальчик. Паф снова становился на четвереньки, подымал, как клоун, левую ногу и, усиленно пригибая язык к щеке, посматривал на всех своими киргизскими глазками, что всякий раз вызывало восклицание у тёти Сони, боявшейся, чтоб кровь не бросилась ему в голову.

Торопливо дочитав афишку, Верочка присоединилась к сестре и брату.

Никогда ещё не было так весело в игральной комнате. Солнце, склоняясь к крышам соседних флигелей за садом, освещало группу играющих детей, освещало ихрадостные, весёлые, раскрасневшиеся лица, играло на разбросанных повсюду пёстрых игрушках, скользило по мягкому ковру, наполняло всю комнату мягким тёплым светом. Всё, казалось, здесь радовалось и ликовало.

Детский обед прошёл в расспросах о том, какая погода и который час. Тётя Соня напрасно употребляла все усилия, чтобы дать мыслям детей другое направление и внести сколько-нибудь спокойствия. После обеда тётя возвратилась в детскую; с сияющим лицом объявила она, что граф и графиня велели одевать детей и везти их в цирк.

Вихрем всё поднялось и завозилось в комнате, освещённой теперь лампами. Пришлось стращать, что оставят дома тех, кто не будет слушаться и не даст себя как следует закутать. Вскоре детей вывели на парадную лестницу, снова внимательно осмотрели и прикутали и наконец выпустили на подъезд, перед которым стояла четырёхместная карета, полузанесённая снегом…

Дверцы кареты захлопнулись, лакей вскочил на козлы, карета тронулась.

3

Представление в цирке ещё не начиналось. Цирк, особенно в верхних ярусах, был набит посетителями. Изящная публика, по обыкновению, запаздывала. Оркестр гремел всеми своими трубами. Круглая арена, залитая светом с боков и сверху, гладко выглаженная граблями, была ещё пуста.

Неожиданно оркестр заиграл учащённым темпом. Занавес у входа в конюшню раздвинулся и пропустил человек двадцать, одетых в красные ливреи, обшитые галуном; все они были в ботфортах,* волосы на их головах были круто завиты и лоснились от помады.

Сверху донизу цирка прошёл одобрительный говор. Представление начина-

Ботфбты – высокие сапоги. (Примеч. автора).

лось. Ливрейный персонал цирка не успел вытянуться, по обыкновению, в два ряда, как уже со стороны конюшен послышался пронзительный писк и хохот, и целая ватага клоунов, кувыркаясь, падая на руки и взлетая на воздух, выбежала на арену.

Впереди всех был клоун с большими бабочками на груди и на спине камзола. Зрители узнали в нём тотчас же любимца Эдвардса.

– Браво! Эдвардс! Браво! Браво! – раздалось со всех сторон.

Но Эдвардс на этот раз обманул ожидания. Он не сделал никакой особенной штуки; кувыркнувшись раз-другой через голову и пройдясь вокруг арены, балансируя павлиньим пером на носу, он быстро скрылся. Сколько потом ему ни хлопали и ни вызывали его, он не являлся.

На смену ему поспешно была выведена толстая белая лошадь и выбежала, грациозно приседая на все стороны, пятнадцатилетняя девица Амалия.

Девицу Амалию сменил жонглёр; за жонглёром вышел клоун с учёными собаками; после них танцевали на проволоке; выводили лошадь высшей школы; скакали на одной лошади без седла, на двух лошадях с сёдлами, – словом, представление шло своим чередом до наступления антракта.

– Душечка тётя, теперь будет гуттаперчевый мальчик, да? – спросила Верочка.

– Да; в афише сказано: он во втором отделении… Ну что, как? Весело ли вам, деточки?

– Ах, очень, очень весело!.. О-че-нь!.. – восторженно воскликнула Верочка.

– Ну, а тебе, Зизи? Тебе, Паф, весело ли?

– А стрелять будут? – спросила Зизи.

– Нет, успокойся; сказано – не будут!

От Пафа ничего нельзя было добиться; с первых минут антракта всё внимание его было поглощено лотком с лакомствами и яблоками, появившимся на руках разносчика.

Оркестр снова заиграл, снова выступили в два ряда красные ливреи. Началось второе отделение.

– Когда же будет гуттаперчевый мальчик? – не переставали спрашивать дети каждый раз, как один выход сменял другой. – Когда же он будет?..

– А вот сейчас…

И действительно. Под звуки весёлого вальса портьера раздвинулась, и показалась рослая фигура акробата Беккера, державшего за руку худенького белокурого мальчика. Оба были обтянуты в трико телесного цвета, обсыпанное блёстками. За ними два прислужника вынесли длинный золочёный шест, с железным перехватом на одном конце.

Выйдя на середину арены, Беккер и мальчик раскланялись на все стороны, после чего Беккер приставил правую руку к спине мальчика и перекувырнул его три раза в воздухе. Но это было только вступление. Раскланявшись вторично, Беккер поднял шест, укрепил толстый его конец к золотому поясу, обхватывавшему живот, и начал приводить в равновесие другой конец с железным перехватом, едва мелькавшим под куполом цирка. Приведя таким образом шест в должное равновесие, акробат шепнул несколько слов мальчику, который влез ему сначала на плечи, потом обхватил шест тонкими руками и ногами и стал постепенно подыматься кверху. Каждое движение мальчика приводило в колебание шест и передавалось Беккеру, продолжавшему балансировать, переступая с одной ноги на другую.

Громкое «браво» раздалось в зале, когда мальчик достиг наконец верхушки шеста и послал оттуда поцелуй. Снова всё смолкло, кроме оркестра, продолжавшего играть вальс. Мальчик между тем, придерживаясь за железную перекладину, вытянулся на руках и тихо-тихо начал выгибаться назад, стараясь пропустить ноги между головою и перекладиной; на минуту можно было видеть только его свесившиеся назад белокурые волосы и усиленно дышавшую грудь, усыпанную блёстками. Шест колебался из стороны в сторону, и видно было, каких трудов стоило Беккеру продолжать держать его в равновесии.

– Браво!.. Браво!.. – раздалось снова в зале.

– Довольно!.. Довольно!.. – послышалось в двух-трёх местах.

Но крики и аплодисменты наполнили весь цирк, когда мальчик снова показался сидящим на перекладине и послал оттуда поцелуй. Беккер, не спускавший глаз с мальчика, шепнул снова что-то. Мальчик немедленно перешёл к другому упражнению. Придерживаясь на руках, он начал осторожно спускать ноги и ложиться на спину. Теперь предстояла самая трудная штука: следовало сначала лечь на спину, уладиться на перекладине таким образом, чтобы привести ноги в равновесие с головой, и потом вдруг, неожиданно, сползти на спине назад и повиснуть в воздухе, придерживаясь только на подколенках.

Всё шло, однако ж, благополучно. Шест, правда, сильно колебался, но гуттаперчевый мальчик был уже на половине дороги; он заметно перегибался всё ниже и ниже и начинал скользить на спине.

– Довольно! Довольно! Не надо! – настойчиво прокричало несколько голосов.

Мальчик продолжал скользить на спине и тихо-тихо спускался вниз головою…

Внезапно что-то сверкнуло и завертелось, сверкая в воздухе; в ту же секунду послышался глухой звук чего-то упавшего на арену.

В один миг всё заволновалось в зале. Часть публики поднялась с мест и зашумела; раздались крики и женский визг; послышались голоса, раздражённо призывавшие доктора. На арене также происходила сумятица; прислуга и клоуны стремительно перескакивали через барьер и тесно обступали Беккера. Несколько человек подхватили что-то и, пригибаясь, спешно стали выносить к портьере, закрывавшей вход в конюшню. На арене остался только длинный золочёный шест с железной перекладиной на одном конце. Оркестр, замолкнувший на минуту, снова вдруг заиграл по данному знаку; на арену выбежало, взвизгивая и кувыркаясь, несколько клоунов; но на них уже не обращали внимания. Публика отовсюду теснилась к выходу.

Несмотря на всеобщую суету, многим бросилась в глаза хорошенькая белокурая девочка в голубой шляпке и мантилье; обвивая руками шею дамы в чёрном платье и рыдая, она не переставала кричать во весь голос:

– Ай, мальчик! мальчик!..

На следующее утро афишка цирка не возвещала упражнений «гуттаперчевого мальчика». Имя его и потом не упоминалось; да и нельзя было: гуттаперчевого мальчика уже не было на свете.

1883

А. П. Чехов

Ярмарка

Рассказ

Маленький, еле видимый городишко. Называется городом, но на город столько же похож, сколько плохая деревня на город. Если вы хромой человек и ходите на костылях, то вы обойдёте его кругом, взад и вперед, в десять – пятнадцать минут и того менее. Домики всё плохенькие, ветхие. Любой дом купите за пятиалтынный, с рассрочкой по третям. Жителей его можно по пальцам пересчитать: голова, надзиратель, батюшка, учитель, дьякон, человек, ходящий на каланче, дьячок, два-три обывателя, два жандарма – и больше, кажется, никого… Женского пола много, но ведь женский пол статистами в большинстве случаев во внимание не принимается. (Статисты знают, что курица – не птица, кобыла – не лошадь, офицерская жена – не барыня…) Приезжих ужасно много: помещики-соседи, дачники, поручики временно прохлаждающейся здесь батареи, волосастый дьякон из соседнего села в лиловой рясе, с бегемотовой октавой, et cetera.[4] Погода – так себе. То и дело дождь, что наводит на купующих и куплю деющих некоторое уныние. Воздух великолепен. Московские запахи отсутствуют. Пахнет лесом, ландышами, дёгтем и как будто бы чуточку хлевом. Из всех закоулочков, щёлочек и уголков веет меркантильным духом. Что ни шаг – то балаган. Два ряда балаганов тянутся по главной улице от начала до конца и загромождают собой всю площадь, в которую вливается главная улица. В церковной ограде продают бабы семена. Яблоку негде упасть. Обозов, лошадей, коров, телят, поросят ужас сколько! Мужиков мало, но баб… баб!! Всё наполнено бабами. Все они в красных платьях и чёрных плисовых кофтах. Их так много, и стоят они так тесно, что по головам их может смело проскакать на пожар «сбор всех частей».

Пьяных – увы! – почему-то мало. В воздухе стоит непрерывный гам, писк, визг, скрип, блеянье, мычанье. Шум такой, как будто строится вторая вавилонская башня.

Все окна обывательские настежь. Сквозь них виднеются самовары, чайники с отбитыми носиками и обывательские физии с красными носами. Под окнами торчат знакомые с покупками и жалуются на погоду. Дьякон в лиловой рясе, с соломой в волосах, пожимает всем руки и возглашает во всеуслышание: «Ммоё почтение! С праздником честь имею! А… кгм!!?»

Мужеский пол группируется около лошадей и коров. Тут торговля производится на десятки и даже на сотни рублей. Главные воротилы по лошадиной части, разумеется, цыгане. Божатся, клянутся и желают себе всяких напастей во все лопатки. Проданная лошадь передаётся при помощи полы, из чего явствует, что бесполый человек лошадей ни продавать, ни покупать не может. Лошади всё больше чернорабочие, плебеи.

Женский пол кружится вокруг красного товара и балаганов с пряниками. Неумолимое время наложило печать на эти пряники. Они покрыты сладкой ржавчиной и плесенью. Покупайте эти пряники, но держите их, пожалуйста, подальше ото рта, не то быть беде! То же можно сказать и о сушёных грушах, о карамели. Несчастные баранки покрыты рогожей, покрыты также и пылью. Бабам всё нипочем. Брюхо не зеркало.

Мухи не могут облепить так мёда, как мальчишки облепили балаган с игрушками. Денег у них – ни-ни… Они стоят и только пожирают глазами лошадок, солдатиков и оловянные пистолетики. Видит око, да зуб неймёт. Иной смельчак возьмёт в руки пищик, подержит его, повертит, попищит, положит на место – и, довольный, вытрет нос. Нет того балагана, около которого не торчало бы десятка два-три мальчишек. Стоят и глядят часа по два, по три, поистине с адским терпением. Купите вы какому-нибудь Федюшке, Петре, Васютке пистолетик или льва с коровьей мордой и чёрными полосами на спине – и вы наполните его сердце безграничнейшею радостью.

Из-за локтей мальчиков выглядывают девочки. Внимание их приковано теми же лошадками и куклами в марлевых юбочках. Детей вы увидите около мороженщиков, которые продают «сахарное» и очень плохое мороженое. У кого есть копейка, тот ест из зеленой рюмочки, ест долго, с чувством, толком, расстановкою, боясь не уловить минуты блаженства, чавкая, облизываясь, облизывая пальцы. Один ест, а десятка два не имущих копейки стоят «руки по швам» и с завистью заглядывают в рот счастливчика. А тот ест – и ломается…

– Петра, дай… ложечку! – стонет девочка, следя за правой рукой счастливчика.

– Отстань! – говорит счастливчик и крепче сжимает в кулаке зелёную рюмочку.

– Петра! – стонет мальчик в большом отцовском картузе. – Одолжи!

– Чего?

– Сахарного морожена. Немножко. (Пауза.) Дашь? Ты ложечку. Я тебе пять бабок дам.

– Отстань! – говорит счастливчик.

Счастливчик съедает свою порцию, долго облизывает губы и долго-долго живёт воспоминаниями о сахарном мороженом.

Эх, кабы деньги!! Где вы, пятаки и пятиалтынные? Нет ничего хуже, томительнее и мучительнее, как ходить в отцовском картузе по ярмарке, видеть и слышать, осязать и обонять и в то же время не иметь за душой ни копейки. Сколь же счастлив тот Федюшка или Егорка, который может съесть на копейку мороженого, выстрелить во всеуслышание из пистолетика и купить за пятачок лошадку! Маленькое счастье, еле видимое, а и того нет!

Зубоскалов, пьяных и шатающихся по ярмарке без дела тянет к балаганам с артистами. Театров два. Воздвигнуты они среди площади, стоят рядом и глядят серо. Состряпаны они из дрючьев, плохих, мокрых, склизких досок и лохмотьев. На крышах латка на латке, шов на шве. Бедность страшная. На перекладинах и досках, изображающих наружную террасу, стоит человека два-три паяцев и потешают стоящую внизу публику. Публика самая невзыскательная. Хохочет не потому, что смешно, а потому, что, глядя на паяца, хохотать надлежит. Паяцы подмигивают, корчат рожи, ломают комедь, но… увы! Прародители всех наших пушкинских и не пушкинских сцен давно уже отжили свой век и давным-давно уже сослужили свою службу. Во время оно головы их были носителями едкой сатиры и заморских истин, теперь же остроумие их приводит в недоумение, а бедность таланта соперничает с бедностью балаганной обстановки. Вы слушаете, и вам становится тошно. Не странствующие артисты перед вами, а голодные двуногие волки. Голодуха загнала их к музе, а не что-либо другое… Есть страшно хочется! Голодные, оборванные, истаскавшиеся, с болезненными, тощими физиономиями, они корчатся на террасе, стараются скорчить идиотскую рожу, чтобы зазвать в свой балаган лишнего зубоскала, получить лишний гривенник… Получается не идиотская рожа, а пошлая: смесь апатии с деланной, привычной, ничего не выражающей гримасой. Подмигивание глазом, пощёчины, удары друг друга по спине, фамильярные заговаривания с толпой, заговаривания свысока… и больше ничего. Слов их не слушайте. Артисты по принуждению говорят не по вдохновению и не по заранее обдуманной, цель имеющей, программе. Речь их не имеет смысла. Произносится она с кривляньем, а потому, вероятно, и вознаграждается смехом.

– Стой ровно!

– Я не Марья Петровна, а Иван Федосеев.

Это образец их остроумия. «Шуты и дети говорят иногда правду», но надо полагать, и шутом нужно быть по призванию, чтобы не всегда говорить чепуху, а иногда и правду…

А публика почтенная глазеет и заливается. Ей простительно, впрочем: лучшего не видала, да и позубоскалить хочется. К плохим пряникам, свободному времени, лёгкому «подшофе» недостаёт только смеха. Дайте толчок, и произойдёт смех.

Балаганов числом два. В обоих каждые четверть часа даются блистательные представления. По вечерам даются особенные представления, выходящие из ряда вон. Я опишу одно из этих представлений.

Самое блистательное представление было дано перед отъездом артистов из города, в первое воскресенье, после ярмарочного дня. За сутки до спектакля клоуны разносили по городу афиши (писаные). Принесли афишу и мне. Вот она, эта афиша:

«В Городи NN.

С дозволением начальства HaN… ской площади там будет большое Приставление имнастическое и акрабатическое Приставление Трубой Артистов Подуправление Н. Г. Б. состоящи из имнастических и акробатических Иску ст Куплетов таблиц и понтомин в двух оделениях.

1-е. Разные удивительные И увеселительные фокусы из белой Магий или Проворства и ловкость рук исполнено будет до 20 Предметов Клоуном уробертом.

2-е. Прышки и скачки сортале морталей воздух исполнет Клоун Доберт и малолетные Андрияс ивансон.

3-е. Английский человек бескостей или Каучук Мин у которава все члены гибки подобны резинки.

4-е. Камический куплет ивансон Тероха исполнит малолетний. (Далее в том же роде)

9 часов вечера цена Местам

1 место – 50 к.

2 место – 40 к.

3 место – 30 к.

4 место – 20 к.

Галдарея – Юк.»

Я укоротил афишу, но ничего не прибавил.

На описываемом спектакле присутствовала вся местная знать (становой с семьёй, мировой с семьёй, доктор, учитель – всего 17 человек). Интеллигенция поторговалась и заплатила за первые места только по четвертаку. Билеты продаёт сам хозяин, личность довольно типичная. Хозяин – тип во вкусе Грачёвки и Дюковки. Мы заплатили, вошли и заняли первые места. Публика ломит, балаган полнёхонек. Внутренность балагана самая нероскошная. Вместо занавеси, служащей в то же время и кулисой, ситцевая тряпочка в квадратный сажень. Вместо люстры четыре свечи. Артисты благосклонно исполняют должность артистов, и капельдинеров, и полицейских. На все руки мастера. Лучше всего оркестр, который заседает направо на лавочке. Музыкантов четыре. Один пилит на скрипке, другой на гармонии, третий на виолончели (с 3 контрабасовыми струнами), четвертый на бубнах. Играют всё больше «Стрелочка», играют машинально, фальшивя на чём свет стоит. Игрок на бубнах восхитителен. Он бьёт рукой, локтем, коленом и чуть ли не пяткой. Бьёт, по-видимому, с наслаждением, с чувством, занимаясь собой, Рука его ходит по бубну как-то неестественно ловко, вытанцовывая пальцами такие нотки, какие не взять в толк и скрипачу. Кажется, что его рука движется вокруг продольной и поперечной оси.

Перед началом спектакля входит чуйка, крестится и садится на первое место. К нему подходит клоун.

– Извольте сесть в галерею, – просит клоун. – Здесь первые места.

– Отстань!

– И чиво вы уселись, как медведь какой-нибудь? Уходите! Это не ваше место!

Чуйка неумолима. Она надвигает на глаза фуражку и не хочет уступить своего места.

Начинаются фокусы. Клоун просит у публики шляпы. Публика отказывает.

– Ну, так и фокусов не будет! – говорит клоун. – Господа, нет ли у кого-нибудь пятака?

Чуйка предлагает свой пятак. Клоун проделывает фокус и, возвращая пятак, скрадывает его себе в рукав. Чуйка пугается.

– Да ты того… Постой! Фокусов ты, брат, не представляй! Ты пятак давай!

– Не желает ли кто-нибудь побриться, господа? – возглашает клоун.

Из толпы выходят два мальчика. Их покрывают грязным одеялом и измазывают их физиономии одному сажей, другому клейстером. Не церемонятся с публикой!

– Да разве это публика? – кричит хозяйка. – Это окаянные!

После фокусов – акробатия с неизвестными «сарталями-морталями» и девицей-геркулесом, поднимающей на косах чёртову пропасть пудов. На средине спектакля происходит крушение одной стены балагана, а в конце – крушение всего балагана.

В общем впечатление неказистое. Купующие и куплю деющие немного потеряли бы, если бы не было на ярмарке балагана. Странствующий артист перестал быть артистом. Ныне он шарлатанит.

Возле балаганов с артистами – качели. За пятачок вас раз пять поднимут выше всех домов и раз пять опустят. С барышнями делается дурно, а девки вкушают блаженство. Suum cuique![5]

1882

Каштанка

Повесть

Глава первая

Дурное поведение

Молодая рыжая собака – помесь таксы с дворняжкой, – очень похожая мордой на лисицу, бегала взад и вперед по тротуару и беспокойно оглядывалась по сторонам. Изредка она останавливалась и, плача, приподнимая то одну озябшую лапу, то другую, старалась дать себе отчёт: как это могло случиться, что она заблудилась?

Она отлично помнила, как она провела день и как в конце концов попала на этот незнакомый тротуар.

День начался с того, что её хозяин, столяр Лука Александрыч, надел шапку, взял под мышку какую-то деревянную штуку, завернутую в красный платок, и крикнул:

– Каштанка, пойдём!

Услыхав свое имя, помесь таксы с дворняжкой вышла из-под верстака, где она спала на стружках, сладко потянулась и побежала за хозяином. Заказчики Луки Александрыча жили ужасно далеко, так что, прежде чем дойти до каждого из них, столяр должен был по нескольку раз заходить в трактир и подкрепляться. Каштанка помнила, что по дороге она вела себя крайне неприлично. От радости, что её взяли гулять, она прыгала, бросалась с лаем на вагоны конножелезки, забегала во дворы и гонялась за собаками. Столяр то и дело терял её из виду, останавливался и сердито кричал на неё. Раз даже он с выражением алчности на лице забрал в кулак её лисье ухо, потрепал и проговорил с расстановкой:

– Чтоб… ты… из… дох… ла, холера!

Побывав у заказчиков, Лука Александрыч зашёл на минутку к сестре, у которой пил и закусывал; от сестры пошел он к знакомому переплётчику, от переплётчика в трактир, из трактира к куму и т. д. Одним словом, когда Каштанка попала на незнакомый тротуар, то уже вечерело и столяр был пьян, как сапожник. Он размахивал руками и, глубоко вздыхая, бормотал:

– Во гресех[6] роди мя мати во утробе моей! Ох, грехи, грехи! Теперь вот мы по улице идём и на фонарик глядим, а как помрём – в гиене огненной гореть будем…

Или же он впадал в добродушный тон, подзывал себе Каштанку и говорил ей:

– Ты, Каштанка, насекомое существо и больше ничего. Супротив человека ты всё равно что плотник супротив столяра…

Когда он разговаривал с нею таким образом, вдруг загремела музыка. Каштанка оглянулась и увидела, что по улице прямо на неё шел полк солдат. Не вынося музыки, которая расстраивала ей нервы, она заметалась и завыла. К великому её удивлению, столяр, вместе того чтобы испугаться, завизжать и залаять, широко улыбнулся, вытянулся во фрунт и всей пятерней сделал под козырек. Видя, что хозяин не протестует, Каштанка ещё громче завыла и, не помня себя, бросилась через дорогу на другой тротуар.

Когда она опомнилась, музыка уже не играла и полка не было. Она перебежала дорогу к тому месту, где оставила хозяина, но, увы! столяра уже там не было. Она бросилась вперёд, потом назад, ещё раз перебежала дорогу, но столяр точно сквозь землю провалился… Каштанка стала обнюхивать тротуар, надеясь найти хозяина по запаху его следов, но раньше какой-то негодяй прошёл в новых резиновых калошах, и теперь все тонкие запахи мешались с острою каучуковою вонью, так что ничего нельзя было разобрать.

Каштанка бегала взад и вперёд и не находила хозяина, а между тем становилось темно. По обе стороны улицы зажглись фонари, и в окнах домов показались огни. Шёл крупный пушистый снег и красил в белое мостовую, лошадиные спины, шапки извозчиков, и чем больше темнел воздух, тем белее становились предметы. Мимо Каштанки, заслоняя ей поле зрения и толкая её ногами, безостановочно взад и вперёд проходили незнакомые заказчики. (Все человечество Каштанка делила на две очень неравные части: на хозяев и на заказчиков; между теми и другими была существенная разница: первые имели право бить её, а вторых она сама имела право хватать за икры.) Заказчики куда-то спешили и не обращали на неё никакого внимания.

Когда стало совсем темно, Каштанкою овладели отчаяние и ужас. Она прижалась к какому-то подъезду и стала горько плакать. Целодневное путешествие с Лукой Александрычем утомило её, уши и лапы её озябли, и к тому же ещё она была ужасно голодна. За весь день ей приходилось жевать только два раза: покушала у переплётчика немножко клейстеру да в одном из трактиров около прилавка нашла колбасную кожицу – вот и всё. Если бы она была человеком, то, наверное, подумала бы: «Нет, так жить невозможно! Нужно застрелиться!»

Глава вторая

Таинственный незнакомец

Но она ни о чём не думала и только плакала. Когда мягкий пушистый снег совсем облепил её спину и голову и она от изнеможения погрузилась в тяжелую дремоту, вдруг подъездная дверь щелкнула, запищала и ударила её по боку. Она вскочила. Из отворенной двери вышел какой-то человек, принадлежащий к разряду заказчиков. Так как Каштанка взвизгнула и попала ему под ноги, то он не мог не обратить на нее внимания. Он нагнулся к ней и спросил:

– Псина, ты откуда? Я тебя ушиб? О бедная, бедная… Ну, не сердись, не сердись… Виноват.

Каштанка поглядела на незнакомца сквозь снежинки, нависшие на ресницы, и увидела перед собой коротенького и толстенького человечка с бритым пухлым лицом, в цилиндре и в шубе нараспашку.

– Что же ты скулишь? – продолжал он, сбивая пальцем с её спины снег. – Где твой хозяин? Должно быть, ты потерялась? Ах, бедный пёсик! Что же мы теперь будем делать?

Уловив в голосе незнакомца теплую, душевную нотку, Каштанка лизнула ему руку и заскулила ещё жалостнее.

– А ты хорошая, смешная! – сказал незнакомец. – Совсем лисица! Ну что ж, делать нечего, пойдём со мной! Может быть, ты и сгодишься на что-нибудь… Ну, фюйть!

Он чмокнул губами и сделал Каштанке знак рукой, который мог означать только одно: «Пойдём!» Каштанка пошла.

Не больше как через полчаса она уже сидела на полу в большой светлой комнате и, склонив голову набок, с умилением и с любопытством глядела на незнакомца, который сидел за столом и обедал. Он ел и бросал ей кусочки… Сначала он дал ей хлеба и зелёную корочку сыра, потом кусочек мяса, полпирожка, куриных костей, а она с голодухи всё это съела так быстро, что не успела разобрать вкуса. И чем больше она ела, тем сильнее чувствовался голод.

– Однако плохо же кормят тебя твои хозяева! – говорил незнакомец, глядя, с какою свирепою жадностью она глотала неразжёванные куски. – И какая ты тощая! Кожа да кости…

Каштанка съела много, но не наелась, а только опьянела от еды. После обеда она разлеглась среди комнаты, протянула ноги и, чувствуя во всем теле приятную истому, завиляла хвостом. Пока её новый хозяин, развалившись в кресле, курил сигару, она виляла хвостом и решала вопрос: где лучше – у незнакомца или у столяра? У незнакомца обстановка бедная и некрасивая: кроме кресел, дивана, лампы и ковров, у него нет ничего, и комната кажется пустою; у столяра же вся квартира битком набита вещами: у него есть стол, верстак, куча стружек, рубанки, стамески, пилы, клетка с чижиком, лохань… У незнакомца не пахнет ничем, у столяра же в квартире всегда стоит туман и великолепно пахнет клеем, лаком и стружками. Зато у незнакомца есть одно очень важное преимущество – он даёт много есть, и, надо отдать ему полную справедливость, когда Каштанка сидела перед столом и умильно глядела на него, он ни разу не ударил её, не затопал ногами и ни разу не крикнул: «По-ошла вон, треклятая!»

Выкурив сигару, новый хозяин вышел и через минуту вернулся, держа в руках маленький матрасик.

– Эй ты, пёс, поди сюда! – сказал он, кладя матрасик в углу около дивана. – Ложись здесь. Спи!

Затем он потушил лампу и вышел. Каштанка разлеглась на матрасике и закрыла глаза; с улицы послышался лай, и она хотела ответить на него, но вдруг неожиданно ею овладела грусть. Она вспомнила Луку Александрыча, его сына Федюшку, уютное местечко под верстаком… Вспомнила она, что в длинные зимние вечера, когда столяр строгал или читал вслух газету, Федюшка обыкновенно играл с нею… Он вытаскивал её за задние лапы из-под верстака и выделывал с нею такие фокусы, что у неё зеленело в глазах и болело во всех суставах. Он заставлял её ходить на задних лапах, изображал из неё колокол, то есть сильно дергал её за хвост, отчего она визжала и лаяла, давал ей нюхать табаку… Особенно мучителен был следующий фокус: Федюшка привязывал на ниточку кусочек мяса и давал его Каштанке, потом же, когда она проглатывала, он с громким смехом вытаскивал его обратно из её желудка. И чем ярче были воспоминания, тем громче и тоскливее скулила Каштанка.

Но скоро утомление и теплота взяли верх над грустью… Она стала засыпать. В её воображении забегали собаки; пробежал, между прочим, и мохнатый старый пудель, которого она видела сегодня на улице, с бельмом на глазах и с клочьями шерсти около носа. Федюшка, с долотом в руке, погнался за пуделем, потом вдруг сам покрылся мохнатой шерстью, весело залаял и очутился около Каштанки. Каштанка и он добродушно понюхали друг другу носы и побежали на улицу…

Глава третья

Новое, очень приятное знакомство

Когда Каштанка проснулась, было уже светло и с улицы доносился шум, какой бывает только днём. В комнате не было ни души. Каштанка потянулась, зевнула и, сердитая, угрюмая, прошлась по комнате. Она обнюхала углы и мебель, заглянула в переднюю и не нашла ничего интересного. Кроме двери, которая вела в переднюю, была ещё одна дверь. Подумав, Каштанка поцарапала её обеими лапами, отворила и вошла в следующую комнату. Тут на кровати, укрывшись байковым одеялом, спал заказчик, в котором она узнала вчерашнего незнакомца.

– Рррр… – заворчала она, но, вспомнив про вчерашний обед, завиляла хвостом и стала нюхать.

Она понюхала одежду и сапоги незнакомца и нашла, что они очень пахнут лошадью. Из спальни вела куда-то ещё одна дверь, тоже затворенная. Каштанка поцарапала эту дверь, налегла на неё грудью, отворила и тотчас же почувствовала странный, очень подозрительный запах. Предчувствуя неприятную встречу, ворча и оглядываясь, Каштанка вошла в маленькую комнатку с грязными обоями и в страхе попятилась назад. Она увидела нечто неожиданное и страшное. Пригнув к земле шею и голову, растопырив крылья и шипя, прямо на неё шел серый гусь. Несколько в стороне от него, на матрасике, лежал белый кот; увидев Каштанку, он вскочил, выгнул спину в дугу, задрал хвост, взъерошил шерсть и тоже зашипел. Собака испугалась не на шутку, но, не желая выдавать своего страха, громко залаяла и бросилась к коту… Кот ещё сильнее выгнул спину, зашипел и ударил Каштанку лапой по голове. Каштанка отскочила, присела на все четыре лапы и, протягивая к коту морду, залилась громким, визгливым лаем; в это время гусь подошёл сзади и больно долбанул её клювом в спину. Каштанка вскочила и бросилась на гуся…

– Это что такое? – послышался громкий сердитый голос, и в комнату вошел незнакомец в халате и с сигарой в зубах. – Что это значит? На место!

Он подошел к коту, щёлкнул его по выгнутой спине и сказал:

– Фёдор Тимофеич, что это значит? Драку подняли? Ах ты, старая каналья! Ложись!

И, обратившись к гусю, он крикнул:

– Иван Иваныч, на место!

Кот покорно лёг на свой матрасик и закрыл глаза. Судя по выражению его морды и усов, он сам был недоволен, что погорячился и вступил в драку. Каштанка обиженно заскулила, а гусь вытянул шею и заговорил о чём-то быстро, горячо и отчетливо, но крайне непонятно.

– Ладно, ладно! – сказал хозяин, зевая. – Надо жить мирно и дружно. – Он погладил Каштанку и продолжал: – А ты, рыжик, не бойся… Это хорошая публика, не обидит. Постой, как же мы тебя звать будем? Без имени нельзя, брат.

Незнакомец подумал и сказал:

– Вот что… Ты будешь – Тётка… Понимаешь? Тётка! И, повторив несколько раз слово «Тётка», он вышел.

Каштанка села и стала наблюдать. Кот неподвижно сидел на матрасике и делал вид, что спит. Гусь, вытягивая шею и топчась на одном месте, продолжал говорить о чём-то быстро и горячо. По-видимому, это был очень умный гусь; после каждой длинной тирады он всякий раз удивленно пятился назад и делал вид, что восхищается своею речью… Послушав его и ответив ему: «рррр…», Каштанка принялась обнюхивать углы. В одном из углов стояло маленькое корытце, в котором она увидела мочёный горох и размокшие ржаные корки. Она попробовала горох – невкусно, попробовала корки – и стала есть. Гусь нисколько не обиделся, что незнакомая собака поедает его корм, а напротив, заговорил ещё горячее и, чтобы показать своё доверие, сам подошел к корытцу и съел несколько горошинок.

Глава четвертая

Чудеса в решете

Немного погодя опять вошёл незнакомец и принёс с собой какую-то странную вещь, похожую на ворота и на букву П. На перекладине этого деревянного, грубо сколоченного П висел колокол и был привязан пистолет; от языка колокола и от курка пистолета тянулись верёвочки. Незнакомец поставил П посреди комнаты, долго что-то развязывали завязывал, потом посмотрел на гуся и сказал:

– Иван Иваныч, пожалуйте!

Гусь подошёл к нему и остановился в ожидательной позе.

– Ну-с, – сказал незнакомец, – начнём с самого начала. Прежде всего поклонись и сделай реверанс! Живо!

Иван Иваныч вытянул шею, закивал во все стороны и шаркнул лапкой.

– Так, молодец… Теперь умри!

Гусь лег на спину и задрал вверх лапы. Проделав ещё несколько подобных неважных фокусов, незнакомец вдруг схватил себя за голову, изобразил на своем лице ужас и закричал:

– Караул! Пожар! Горим!

Иван Иваныч подбежал к П, взял в клюв верёвку и зазвонил в колокол.

Незнакомец остался очень доволен. Он погладил гуся по шее и сказал:

– Молодец, Иван Иваныч! Теперь представь, что ты ювелир и торгуешь золотом и брильянтами. Представь теперь, что ты приходишь к себе в магазин и застаёшь в нём воров. Как бы ты поступил в данном случае?

Гусь взял в клюв другую веревочку и потянул, отчего тотчас же раздался оглушительный выстрел. Каштанке очень понравился звон, а от выстрела она пришла в такой восторг, что забегала вокруг П и залаяла.

– Тётка, на место! – крикнул ей незнакомец. – Молчать!

Работа Ивана Иваныча не кончилась стрельбой. Целый час потом незнакомец гонял его вокруг себя на корде и хлопал бичом, причем гусь должен был прыгать через барьер и сквозь обруч, становиться на дыбы, то есть садиться на хвост и махать лапками. Каштанка не отрывала глаз от Ивана Иваныча, завывала от восторга и несколько раз принималась бегать за ним со звонким лаем. Утомив гуся и себя, незнакомец вытер со лба пот и крикнул:

– Марья, позови-ка сюда Хавронью Ивановну!

Через минуту послышалось хрюканье… Каштанка заворчала, приняла очень храбрый вид и на всякий случай подошла поближе к незнакомцу. Отворилась дверь, в комнату поглядела какая-то старуха и, сказав что-то, впустила чёрную, очень некрасивую свинью. Не обращая никакого внимания на ворчанье Каштанки, свинья подняла вверх свой пятачок и весело захрюкала. По-видимому, ей было очень приятно видеть своего хозяина, кота и Ивана Иваныча. Когда она подошла к коту и слегка толкнула его под живот своим пятачком и потом о чём-то заговорила с гусем, в её движениях, в голосе и в дрожании хвостика чувствовалось много добродушия. Каштанка сразу поняла, что ворчать и лаять на таких су-бьектов бесполезно.

Хозяин убрал П и крикнул:

– Фёдор Тимофеич, пожалуйте!

Кот поднялся, лениво потянулся и нехотя, точно делая одолжение, подошёл к свинье.

– Ну-с, начнём с египетской пирамиды, – начал хозяин.

Он долго объяснял что-то, потом скомандовал: «Раз… два… три!» Иван Иваныч при слове «три» взмахнул крыльями и вскочил на спину свиньи… Когда он, балансируя крыльями и шеей, укрепился на щетинистой спине, Фёдор Тимофеич вяло и лениво, с явным пренебрежением и с таким видом, как будто он презирает и ставит ни в грош своё искусство, полез на спину свиньи, потом нехотя взобрался на гуся и стал на задние лапы. Получилось то, что незнакомец называл «египетской пирамидой». Каштанка взвизгнула от восторга, но в это время старик кот зевнул и, потеряв равновесие, свалился с гуся. Иван Иваныч пошатнулся и тоже свалился. Незнакомец закричал, замахал руками и стал опять что-то объяснять. Провозившись целый час с пирамидой, неутомимый хозяин принялся учить Ивана Иваныча ездить верхом на коте, потом стал учить кота курить и т. п.

Ученье кончилось тем, что незнакомец вытер со лба пот и вышел, Фёдор Тимофеич брезгливо фыркнул, лёг на матрасик и закрыл глаза, Иван Иваныч направился к корытцу, а свинья была уведена старухой. Благодаря массе новых впечатлений день прошёл для Каштанки незаметно, а вечером она со своим матрасиком была уже водворена в комнатке с грязными обоями и ночевала в обществе Фёдора Тимофеича и гуся.

Глава пятая

Талант! Талант!

Прошёл месяц.

Каштанка уже привыкла к тому, что её каждый вечер кормили вкусным обедом и звали Тёткой. Привыкла она и к незнакомцу и к своим новым сожителям. Жизнь потекла как по маслу.

Все дни начинались одинаково. Обыкновенно раньше всех просыпался Иван Иваныч и тотчас же подходил к Тётке или к коту, выгибал шею и начинал говорить о чём-то горячо и убедительно, но по-прежнему непонятно. Иной раз он поднимал вверх голову и произносил длинные монологи. В первые дни знакомства Каштанка думала, что он говорит много потому, что очень умён, но прошло немного времени, и она потеряла к нему всякое уважение; когда он подходил к ней со своими длинными речами, она уж не виляла хвостом, а третировала его, как надоедливого болтуна, который не даёт никому спать, и без всякой церемонии отвечала ему: «рррр»…

Фёдор же Тимофеич был иного рода господин. Этот, проснувшись, не издавал никакого звука, не шевелился и даже не открывал глаз. Он охотно бы не просыпался, потому что, как видно было, он недолюбливал жизни. Ничто его не интересовало, ко всему он относился вяло и небрежно, всё презирал и, даже поедая свой вкусный обед, брезгливо фыркал.

Проснувшись, Каштанка начинала ходить по комнатам и обнюхивать углы. Только ей и коту позволялось ходить по всей квартире: гусь же не имел права переступать порог комнатки с грязными обоями, а Хавронья Ивановна жила где-то на дворе в сарайчике и появлялась только во время ученья. Хозяин просыпался поздно, напившись чаю, тотчас же принимался за свои фокусы. Каждый день в комнатку вносились П, бич, обручи, и каждый день проделывалось почти одно и то же. Ученье продолжалось часа три-четыре, так что иной раз Фёдор Тимофеич от утомления пошатывался, как пьяный, Иван Иваныч раскрывал клюв и тяжело дышал, а хозяин становился красным и никак не мог стереть со лба пот.

Ученье и обед делали дни очень интересными, вечера же проводили скучновато. Обыкновенно вечерами хозяин уезжал куда-то и увозил с собою гуся и кота. Оставшись одна, Тётка ложилась на матрасик и начинала грустить… Грусть подкрадывалась к ней как-то незаметно и овладевала ею постепенно, как потёмки комнатой. Начиналось с того, что у собаки пропадала всякая охота лаять, есть, бегать по комнатам и даже глядеть, затем в воображении её появлялись какие-то две неясные фигуры, не то собаки, не то люди, с физиономиями симпатичными, милыми, но непонятными; при появлении их Тётка виляла хвостом, и ей казалось, что она их где-то когда-то видела и любила… А засыпая, она всякий раз чувствовала, что от этих фигур пахнет клеем, стружками и лаком.

Когда она совсем уже свыклась с новой жизнью и из тощей, костлявой дворняжки обратилась в сытого, выхоленного пса, однажды перед ученьем хозяин погладил её и сказал:

– Пора нам, Тетка, делом заняться. Довольно тебе бить баклуши. Я хочу из тебя артистку сделать… Ты хочешь быть артисткой?

И он стал учить её разным наукам. В первый урок она училась стоять и ходить на задних лапах, что ей ужасно нравилось. Во второй урок она должна была прыгать на задних лапах и хватать сахар, который высоко над её головой держал учитель. Затем в следующие уроки она плясала, бегала на корде, выла под музыку, звонила и стреляла, а через месяц уже могла с успехом заменять Фёдора Тимофеича в египетской пирамиде. Училась она очень охотно и была довольна своими успехами; беганье с высунутым языком на корде, прыганье в обруч и езда верхом на старом Фёдоре Тимофеиче доставляли ей величайшее наслаждение. Всякий удавшийся фокус она сопровождала звонким, восторженным лаем, а учитель удивлялся, приходил тоже в восторг и потирал руки.

– Талант! Талант! – говорил он. – Несомненный талант! Ты положительно будешь иметь успех!

И Тётка так привыкла к слову «талант», что всякий раз, когда хозяин произносил его, вскакивала и оглядывалась, как будто оно было её кличкой.

Глава шестая

Беспокойная ночь

Тётке приснился собачий сон, будто за ней гонится дворник с метлой, и она проснулась от страха.

В комнате было тихо, темно и очень душно. Кусались блохи. Тётка раньше никогда не боялась потёмок, но теперь почему-то ей стало жутко и захотелось лаять. В соседней комнате громко вздохнул хозяин, потом немного погодя в своём сарайчике хрюкнула свинья, и опять всё смолкло. Когда думаешь об еде, то на душе становится легче, и Тётка стала думать о том, как она сегодня украла у Фёдора Тимофеича куриную лапку и спрятала её в гостиной между шкафом и стеной, где очень много паутины и пыли. Не мешало бы теперь пойти и посмотреть: цела эта лапка или нет? Очень может быть, что хозяин нашел её и скушал. Но раньше утра нельзя выходить из комнатки – такое правило. Тётка закрыла глаза, чтобы поскорее уснуть, так как она знала по опыту, что чем скорее уснёшь, тем скорее наступит утро. Но вдруг недалеко от неё раздался странный крик, который заставил её вздрогнуть и вскочить на все четыре лапы. Это крикнул Иван Иваныч, и крик его был не болтливый и убедительный, как обыкновенно, а какой-то дикий, пронзительный и неестественный, похожий на скрип отворяемых ворот. Ничего не разглядев в потёмках и не поняв, Тётка почувствовала ещё больший страх и проворчала:

– Ррррр…

Прошло немного времени, сколько его требуется на то, чтобы обглодать хорошую кость; крик не повторялся. Тётка мало-помалу успокоилась и задремала. Ей приснились две большие чёрные собаки с клочьями прошлогодней шерсти на бедрах и на боках; они из большой лохани с жадностью ели помои, от которых шел белый пар и очень вкусный запах; изредка они оглядывались, на Тётку, скалили зубы и ворчали: «А тебе мы не дадим!» Но из дому выбежал мужик в шубе и прогнал их кнутом; тогда Тётка подошла к лохани и стала кушать, но как только мужик ушёл за ворота, обе черные собаки с ревом бросились на неё, и вдруг опять раздался пронзительный крик.

– К-ге! К-ге-ге! – крикнул Иван Иваныч.

Тётка проснулась, вскочила и, не сходя с матрасика, залилась воющим лаем. Ей уже казалось, что кричит не Иван Иваныч, а кто-то другой, посторонний. И почему-то в сарайчике опять хрюкнула свинья.

Но вот послышалось шарканье туфель, и в комнату вошёл хозяин в халате и со свечой. Мелькающий свет запрыгал по грязным обоям и. по потолку и прогнал потёмки. Тётка увидела, что в комнатке нет никого постороннего: Иван Иваныч сидел на полу и не спал. Крылья у него были растопырены и клюв раскрыт, и вообще он имел такой вид, как будто очень утомился и хотел пить. Старый Фёдор Тимофеич тоже не спал. Должно быть, и он был разбужен криком.

– Иван Иваныч, что с тобой? – спросил хозяин у гуся. – Что ты кричишь? Ты болен?

Гусь молчал. Хозяин потрогал его за шею, погладил по спине и сказал:

– Ты чудак. И сам не спишь и другим не даёшь.

Когда хозяин вышел и унёс с собою свет, опять наступили потёмки. Тётке было страшно. Гусь не кричал, но ей опять стало чудиться, что в потёмках стоит кто-то чужой. Страшнее всего было то, что этого чужого нельзя было укусить, так как он был невидим и не имел формы. И почему-то она думала, что в эту ночь должно непременно произойти что-то очень худое. Фёдор Тимофеич тоже был непокоен. Тётка слышала, как он возился на своем матрасике, зевал и встряхивал головой.

Где-то на улице застучали в ворота, и в сарайчике хрюкнула свинья. Тётка заскулила, протянула передние лапы и положила на них голову. В стуке ворот, в хрюканье не спавшей почему-то свиньи, в потёмках и в тишине почудилось ей что-то такое же тоскливое и страшное, как в крике Ивана Иваныча. Всё было в тревоге и в беспокойстве, но отчего? Кто этот чужой, которого не было видно? Вот около Тётки на мгновение вспыхнули две тусклые зеленые искорки. Это в первый раз за все время знакомства подошел к ней Фёдор Тимофеич. Что ему нужно было? Тётка лизнула ему лапу и, не спрашивая, зачем он пришёл, завыла тихо и на разные голоса.

– К-ге! – крикнул Иван Иваныч. – К-ге-ге!

Опять отворилась дверь, и вошёл хозяин со свечой.

Гусь сидел в прежней позе, с разинутым клювом и растопырив крылья. Глаза у него были закрыты.

– Иван Иваныч! – позвал хозяин.

Гусь не шевельнулся. Хозяин сел перед ним на полу, минуту глядел на него молча и сказал:

– Иван Иваныч! Что же это такое? Умираешь ты, что ли? Ах, я теперь вспомнил, вспомнил! – вскрикнул он и схватил себя за голову. – Я знаю, отчего это! Это оттого, что сегодня на тебя наступила лошадь! Боже мой, боже мой!

Тётка не понимала, что говорит хозяин, но по его лицу видела, что и он ждёт чего-то ужасного. Она протянула морду к тёмному окну, в которое, как казалось ей, глядел кто-то чужой, и завыла.

– Он умирает. Тётка! – сказал хозяин и всплеснул руками. – Да, да, умирает! К вам в комнату пришла смерть. Что нам делать?

Бледный, встревоженный хозяин, вздыхая и покачивая головой, вернулся к себе в спальню. Тётке жутко было оставаться в потёмках, и она пошла за ним. Он сел на кровать и несколько раз повторил:

– Боже мой, что же делать?

Тётка ходила около его ног и, не понимая, отчего это у неё такая тоска и отчего все так беспокоятся, и стараясь понять, следила за каждым его движением. Фёдор Тимофеич, редко покидавший свой матрасик, тоже вошёл в спальню хозяина и стал тереться около его ног. Он встряхивал головой, как будто хотел вытряхнуть из неё тяжелые мысли, и подозрительно заглядывал под кровать.

Хозяин взял блюдечко, налил в него из рукомойника воды и опять пошел к гусю.

– Пей, Иван Иваныч! – сказал он нежно, ставя перед ним блюдечко. – Пей, голубчик.

Но Иван Иваныч не шевелился и не открывал глаз. Хозяин пригнул его голову к блюдечку и окунул клюв в воду, но гусь не пил, ещё шире растопырил крылья, и голова его так и осталась лежать в блюдечке.

– Нет, ничего уже нельзя сделать! – вздохнул хозяин. – Всё кончено. Пропал Иван Иваныч!

И по его щекам поползли вниз блестящие капельки, какие бывают на окнах во время дождя. Не понимая, в чём дело, Тётка и Фёдор Тимофеич жались к нему и с ужасом смотрели на гуся.

– Бедный Иван Иваныч! – говорил хозяин, печально вздыхая. – А я-то мечтал, что весной повезу тебя на дачу и буду гулять с тобой по зелёной травке. Милое животное, хороший мой товарищ, тебя уже нет. Как же я теперь буду обходиться без тебя?

Тётке казалось, что и с нею случится то же самое, то есть что и она тоже вот так, неизвестно отчего, закроет глаза, протянет лапы, оскалит рот, и все на неё будут смотреть с ужасом. По-видимому, такие же мысли бродили и в голове Фёдора Тимофеича. Никогда раньше старый кот не был так угрюм и мрачен, как теперь.

Начинался рассвет, и в комнатке уже не было того невидимого чужого, который пугал так Тётку. Когда совсем рассвело, пришёл дворник, взял гуся за лапы и унёс его куда-то. А немного погодя явилась старуха и вынесла корытце.

Тётка пошла в гостиную и посмотрела за шкаф: хозяин не скушал куриной лапки, она лежала на своём месте, в пыли и паутине. Но Тетке было скучно, грустно и хотелось плакать. Она даже не понюхала лапки, а пошла под диван, села там и начала скулить тихо, тонким голоском:

– Ску-ску-ску…

Глава седьмая

Неудачный дебют

В один прекрасный вечер хозяин вошёл в комнатку с грязными обоями и, потирая руки, сказал:

– Ну-с…

Что-то он хотел ещё сказать, но не сказал и вышел. Тётка, отлично изучившая во время уроков его лицо и интонацию, догадалась, что он был взволнован, озабочен и, кажется, сердит. Немного погодя он вернулся и сказал:

– Сегодня я возьму с собой Тётку и Фёдора Тимофеича. В египетской пирамиде ты, Тётка, заменишь сегодня покойного Ивана Иваныча. Чёрт знает что! Ничего не готово, не выучено, репетиций было мало! Осрамимся, провалимся!

Затем он опять вышел и через минуту вернулся в шубе и в цилиндре. Подойдя к коту, он взял его за передние лапы, поднял и спрятал его на груди под шубу, причем Фёдор Тимофеич казался очень равнодушным и даже не потрудился открыть глаз. Для него, по-видимому, было решительно всё равно: лежать ли, или быть поднятым за ноги, валяться ли на матрасике, или покоиться на груди хозяина под шубой…

– Тётка, пойдём, – сказал хозяин.

Ничего не понимая и виляя хвостом, Тётка пошла за ним. Через минуту она уже сидела в санях около ног хозяина и слушала, как он, пожимаясь от холода и волнения, бормотал:

– Осрамимся! Провалимся!

Сани остановились около большого старинного дома, похожего на опрокинутый супник. Длинный подъезд этого дома с тремя стеклянными дверями был освещён дюжиной ярких фонарей. Двери со звоном отворялись и, как рты, глотали людей, которые сновали у подъезда. Людей было много, часто к подъезду подбегали и лошади, но собак не было видно.

Хозяин взял на руки Тётку и сунул её на грудь, под шубу, где находился Фёдор Тимофеич. Тут было темно и душно, но тепло. На мгновение вспыхнули две тусклые зелёные искорки – это открыл глаза кот, обеспокоенный холодными жесткими лапами соседки. Тётка лизнула его ухо и, желая усесться возможно удобнее, беспокойно задвигалась, смяла его под себя холодными лапами и нечаянно высунула из-под шубы голову, но тотчас же сердито заворчала и нырнула под шубу. Ей показалось, что она увидела громадную, плохо освещённую комнату, полную чудовищ; из-за перегородок и решеток, которые тянулись по обе стороны комнаты, выглядывали страшные рожи: лошадиные, рогатые, длинноухие и какая-то одна толстая, громадная рожа с хвостом вместо носа и с двумя длинными обглоданными костями, торчащими изо рта.

Кот сипло замяукал под лапами Тётки, но в это время шуба распахнулась, хозяин сказал «гоп!», и Фёдор Тимофеич с Теткою прыгнули на пол. Они уже были в маленькой комнате с серыми дощатыми стенами; тут, кроме небольшого столика с зеркалом, табурета и тряпья, развешанного по углам, не было никакой другой мебели, и, вместо лампы или свечи, горел яркий веерообразный огонёк, приделанный к трубочке, вбитой в стену. Фёдор Тимофеич облизал свою шубу, помятую Тёткой, пошёл под табурет и лёг. Хозяин, всё ещё волнуясь и потирая руки, стал раздеваться… Он разделся так, как обыкновенно раздевался у себя дома, готовясь лечь под байковое одеяло, то есть снял всё, кроме белья, потом сел на табурет и, глядя в зеркало, начал выделывать над собой удивительные штуки. Прежде всего он надел на голову парик с пробором и с двумя вихрами, похожими на рога, потом густо намазал лицо чем-то белым и сверх белой краски нарисовал ещё брови, усы и румяны. Затеи его этим не кончились. Опачкавши лицо и шею, он стал облачаться в какой-то необыкновенный, ни с чем не сообразный костюм, какого Тётка никогда не видала раньше ни в домах, ни на улице. Представьте вы себе широчайшие панталоны, сшитые из ситца с крупными цветами, какой употребляется в мещанских домах для занавесок и обивки мебели, панталоны, которые застегиваются у самых подмышек; одна панталона сшита из коричневого ситца, другая из светло-жёлтого. Утонувши в них, хозяин надел ещё ситцевую курточку с большим зубчатым воротником и с золотой звездой на спине, разноцветные чулки и зелёные башмаки.

У Тётки запестрило в глазах и в душе. От белолицей мешковатой фигуры пахло хозяином, голос у неё был тоже знакомый, хозяйский, но бывали минуты, когда Тётку мучили сомнения, и тогда она готова была бежать от пёстрой фигуры и лаять. Новое место, веерообразный огонёк, запах, метаморфоза, случившаяся с хозяином, – всё это вселяло в неё неопределенный страх и предчувствие, что она непременно встретится с каким-нибудь ужасом, вроде толстой рожи с хвостом вместо носа. А тут ещё где-то за стеной далеко играла ненавистная музыка и слышался временами непонятный рёв. Одно только и успокаивало её – это невозмутимость Фёдора Тимофеича. Он преспокойно дремал под табуретом и не открывал глаз, даже когда двигался табурет.

Какой-то человек во фраке и в белой жилетке заглянул в комнатку и сказал:

– Сейчас выход мисс Арабеллы. После неё – вы.

Хозяин ничего не ответил. Он вытащил из-под стола небольшой чемодан, сел и стал ждать. По губам и по рукам его было заметно, что он волновался, и Тётка слышала, как дрожало его дыхание.

– Мсье Жорж, пожалуйте! – крикнул кто-то за дверью.

Хозяин встал и три раза перекрестился, потом достал из-под табурета кота и сунул его в чемодан.

– Иди, Тётка! – сказал он тихо.

Тётка, ничего не понимая, подошла к его рукам; он поцеловал её в голову и положил рядом с Фёдором Тимофеичем. Засим наступили потёмки… Тётка топталась по коту, царапала стенки чемодана и от ужаса не могла произнести ни звука, а чемодан покачивался, как на волнах, и дрожал…

– А вот и я! – громко крикнул хозяин. – А вот и я!

Тётка почувствовала, что после этого крика чемодан ударился о что-то твердое и перестал качаться. Послышался громкий густой рёв: по ком-то хлопали, и этот кто-то, вероятно рожа с хвостом вместо носа, ревел и хохотал так громко, что задрожали замочки у чемодана. В ответ на рёв раздался пронзительный, визгливый смех хозяина, каким он никогда не смеялся дома.

– Га! – крикнул он, стараясь перекричать рев. – Почтеннейшая публика! Я сейчас только с вокзала! У меня издохла бабушка и оставила мне наследство! В чемодане что-то очень тяжёлое – очевидно, золото… Га-а! И вдруг здесь миллион! Сейчас мы откроем и посмотрим…

В чемодане щёлкнул замок. Яркий свет ударил Тётку по глазам; она прыгнула вон из чемодана и, оглушенная рёвом, быстро, во всю прыть забегала вокруг своего хозяина и залилась звонким лаем.

– Га! – закричал хозяин. – Дядюшка Фёдор Тимофеич! Дорогая Тётушка! Милые родственники, чёрт бы вас взял!

Он упал животом на песок, схватил кота и Тётку и принялся обнимать их. Тётка, пока он тискал её в своих объятиях, мельком оглядела тот мир, в который занесла её судьба, и, поражённая его грандиозностью, на минуту застыла от удивления и восторга, потом вырвалась из объятий хозяина и от остроты впечатления, как волчок, закружилась на одном месте. Новый мир был велик и полон яркого света; куда ни взглянешь, всюду, от пола до потолка, видны были одни только лица, лица, лица и больше ничего.

– Тётушка, прошу вас сесть! – крикнул хозяин.

Помня, что это значит, Тётка вскочила на стул и села. Она поглядела на хозяина. Глаза его, как всегда, глядели серьёзно и ласково, но лицо, в особенности рот и зубы, были изуродованы широкой неподвижной улыбкой. Сам он хохотал, прыгал, подёргивал плечами и делал вид, что ему очень весело в присутствии тысячей лиц. Тётка поверила его весёлости, вдруг почувствовала всем своим телом, что на неё смотрят эти тысячи лиц, подняла вверх свою лисью морду и радостно завыла.

– Вы, Тётушка, посидите, – сказал ей хозяин, – а мы с дядюшкой попляшем камаринского.

Фёдор Тимофеич в ожидании, когда его заставят делать глупости, стоял и равнодушно поглядывал по сторонам. Плясал он вяло, небрежно, угрюмо, и видно было по его движениям, по хвосту и по усам, что он глубоко презирал и толпу, и яркий свет, и хозяина, и себя… Протанцевав свою порцию, он зевнул и сел.

– Ну-с, Тётушка, – сказал хозяин, – сначала мы с вами споём, а потом попляшем. Хорошо?

Он вынул из кармана дудочку и заиграл. Тётка, не вынося музыки, беспокойно задвигалась на стуле и завыла. Со всех сторон послышались рёв и аплодисменты. Хозяин поклонился и, когда всё стихло, продолжал играть… Во время исполнения одной очень высокой ноты где-то наверху среди публики кто-то громко ахнул.

– Тятька! – крикнул детский голос. – А ведь это Каштанка!

– Каштанка и есть! – подтвердил пьяненький, дребезжащий тенорок. – Каштанка! Федюшка, это, накажи бог, Каштанка! Фюйть!

Кто-то на галерее свистнул, и два голоса, один – детский, другой – мужской, громко позвали:

– Каштанка! Каштанка!

Тётка вздрогнула и посмотрела туда, где кричали. Два лица: одно волосатое, пьяное и ухмыляющееся, другое – пухлое, краснощёкое и испуганное, ударили по её глазам, как раньше ударил яркий свет… Она вспомнила, упала со стула и забилась на песке, потом вскочила и с радостным визгом бросилась к этим лицам. Раздался оглушительный рёв, пронизанный насквозь свистками и пронзительным детским криком:

– Каштанка! Каштанка!

Тётка прыгнула через барьер, потом через чьё-то плечо, очутилась в ложе; чтобы попасть в следующий ярус, нужно было перескочить высокую стену; Тётка прыгнула, но не допрыгнула и поползла назад по стене. Затем она переходила с рук на руки, лизала чьи-то руки и лица, подвигаясь всё выше и выше, и наконец попала на галерку…

Спустя полчаса Каштанка шла уже по улице за людьми, от которых пахло клеем и лаком. Лука Александрыч покачивался и инстинктивно, наученный опытом, старался держаться подальше от канавы.

– В бездне греховней валяюся во утробе моей… – бормотал он. – А ты, Каштанка, – недоумение. Супротив человека ты всё равно что плотник супротив столяра.

Рядом с ним шагал Федюшка в отцовском картузе. Каштанка глядела им обоим в спину, и ей казалось, что она давно уже идёт за ними и радуется, что жизнь её не обрывалась ни на минуту.

Вспомнила она комнатку с грязными обоями, гуся, Фёдора Тимофеича, вкусные обеды, ученье, цирк, но всё это представлялось ей теперь как длинный, перепутанный, тяжёлый сон…

1887

Максим Горький

Царство скуки

(Фрагмент памфлета об Америке)

… Шипят огни, подобно сотням тысяч раздражённых змей, тёмными роями мух бессильно, уныло жужжат и медленно ворочаются люди в сетях сверкающей, тонкой паутины зданий. Не торопясь, без улыбок на гладко выбритых лицах, они лениво входят во все двери, стоят подолгу перед клетками зверей, жуют табак, плюются.

В огромной клетке какой-то человек гоняет выстрелами из револьвера и беспощадными ударами тонкого бича бенгальских тигров. Красавцы-звери, обезумев от ужаса, ослеплённые огнями, оглушённые музыкой и выстрелами, бешено мечутся среди железных прутьев, рычат, храпят, сверкая зелёными глазами; дрожат их губы, гневно обнажая клыки зубов, и то одна, то другая лапа грозно взмахивает в воздухе. Но человек стреляет им прямо в глаза, и громкий треск холостого патрона, режущая боль ударов бича отталкивают сильное, гибкое тело зверя в угол клетки. Охваченный дрожью возмущения, гневной тоской сильного, задыхаясь в муках унижений, пленный зверь на секунду замирает в углу и безумными глазами смотрит, нервно двигая змеевидным хвостом, смотрит…

Эластичное тело сжимается в твёрдый ком мускулов, дрожит, готовое взлететь на воздух, вонзить свои когти в мясо человека с бичом, разорвать его, уничтожить…

Вздрагивают, как пружины, задние ноги, вытягивается шея, в зелёных зрачках вспыхивают кроваво-красные искры радости.

И в них вонзаются сотнями тупых уколов бесцветные, холодно ожидающие взгляды однообразно жёлтых лиц за решёткою клетки, тускло слитых в медное пятно.

Страшное своей мёртвой неподвижностью лицо толпы ждёт, – она тоже хочет крови и ждёт её, ждёт не из мести, а из любопытства, как давно укрощённый зверь.

Тигр втягивает голову в плечи, тоскливо расширяет глаза и волнисто, мягко подаётся всем телом назад, точно его кожу, воспламенённую жаждой мести, вдруг облили ледяным дождём.

Человек стреляет, щёлкает бичом, орёт, как безумный, – он прячет в криках свой жуткий страх перед зверем и своё рабское опасение не угодить животному, которое спокойно любуется прыжками человека, напряжённо ожидая рокового прыжка зверя. Ожидает – не сознавая, в нём проснулся и дышит древний инстинкт, он требует борьбы, он хочет сладко вздрогнуть, когда два тела обовьются одно с другим, брызнет кровь и на пол клетки полетит, дымясь, разорванное мясо человека, раздастся рёв и крик…

Но мозг животного уже пропитан ядами разных запретов и опасений, желая крови – толпа боится, она и хочет и не хочет, и в этой тёмной борьбе внутри самой себя она испытывает острое наслаждение, она – живёт…

Человек напугал всех зверей, тигры мягко убегают куда-то в глубину клетки, а он, потный и довольный тем, что сегодня остался жить, улыбается побледневшими губами, стараясь скрыть их дрожь, и кланяется медному лицу толпы, кланяется ей, как идолу.

Она мычит, хлопает ладонями и разваливается на тёмные куски, расползается по вязкому болоту скуки вокруг неё…

Насладившись картиной состязания человека со зверями, животные идут искать ещё чего-нибудь забавного. Вот – цирк. В центре круглой арены какой-то человек подбрасывает длинными ногами в воздух двух детей. Дети мелькают над ним, точно два белых голубя, у которых сломаны крылья, порой они срываются с его ног, падают на землю и, опасливо взглянув на опрокинутое, налитое кровью лицо отца своего или хозяина, снова вертятся в воздухе. Вокруг арены сложилась толпа. Смотрит. И когда ребёнок срывается с ноги артиста – на всех лицах вздрагивает оживление, точно ветер кроет лёгкой рябью сонную воду грязной лужи.

Хочется увидеть пьяного человека с весёлой рожей, который шёл бы, толкался, пел, орал, счастливый тем, что вот он – пьян и всем добрым людям искренно желает того же…

Гремит музыка, разрывая воздух в клочья. Оркестр – плох, музыканты устали, звуки труб мечутся бессвязно, как будто они прихрамывают, для них невозможен плавный строй, они бегут изломанной линией, толкая, обгоняя, опрокидывая друг друга. И почему-то каждый отдельный звук рисуется воображению куском жести, которому придано сходство с лицом человека, – прорезан рот, прорезаны глаза, отверстие для носа и приделаны длинные белые уши. Человек, махающий палочкой, над головами музыкантов, которые не смотрят на него, берёт эти куски за ручки-уши и невидимо бросает их кверху. Они сшибаются друг с другом, воздух свистит в щелях их ртов, и – это делают музыку, от которой даже ко всему привыкшие лошади цирковых наездников опасливо сторонятся, нервно прядая острыми ушами, точно хотят вытряхнуть из них колкие жестяные звуки…

Странные фантазии рождает музыка нищих для забавы рабов. Хочется вырвать из рук музыканта самую большую медную трубу и дуть в неё всей силой груди, долго, громко, страшно, так, чтобы все разбежались из плена, гонимые ужасом бешеного звука…

Недалеко от оркестра – клетка с медведями; один из них, толстый, бурый, с маленькими хитрыми глазами, стоит среди клетки и размеренно качает головой. Вероятно, он думает:

«Это можно принять как разумное только тогда, если мне докажут, что всё здесь устроено нарочно, чтобы ослепить, оглушить, изуродовать людей. Тогда, конечно, цель оправдывает средства… Но, если люди искренно думают, что всё это – забавно, я не верю больше в их разум!»

Два другие медведя сидят один против другого, как будто играя в шахматы. Четвёртый озабоченно сгребает солому в угол клетки, задевая чёрными когтями за прутья. Морда у него разочарованно-спокойная. Он, видимо, ничего не ждёт от этой жизни и намерен лечь спать…

Звери возбуждают острое внимание – водянистые взгляды людей неотвязно следят за ними, как будто ищут чего-то давно позабытое в свободных и сильных движениях красивых тел львов и пантер. Стоя перед клетками, они просовывают палки сквозь решётку и молча, испытующе тыкают зверей в животы, в бока, наблюдают: что будет?

Те звери, которые ещё не ознакомились с характером людей, – сердятся на них, бьют лапами по прутьям клеток и ревут, открывая гневно дрожащие пасти. Это – нравится. Охраняемые железом от ударов зверя, уверенные в своей безопасности, люди спокойно смотрят в глаза, налитые кровью, и довольно улыбаются. Но большинство зверей не отвечают людям. Получив удар палкой или плевок, они медленно встают и, не глядя на оскорбителя, уходят в дальний угол клетки. Там в темноте лежат сильные, прекрасные тела львов, тигров, пантер и леопардов, и горят во тьме круглые зрачки зелёным огнем презрения к людям…

А люди, взглянув на них ещё раз, идут прочь и говорят:

– Это – скучный зверь…

Перед оркестром музыкантов, с отчаянным усердием играющих у полукруглого входа в какую-то тёмную, широко разинутую пасть, внутри которой спинки стульев торчат подобно рядам зубов, – перед музыкантами поставлен столб, а на столбе, привязанные тонкой цепью, две обезьяны – мать и ребёнок. Ребёнок тесно прижался к груди матери, скрестив на спине её свои длинные тонкие руки с крошечными пальцами; мать крепко обняла его одной рукой, её другая рука сторожко вытянута вперёд, и пальцы на неё нервно скрючены, готовые царапнуть, ударить. Глаза матери напряжённо расширены, в них ясно видно бессильное отчаяние, острая боль ожидания неустранимой обиды, утомлённая злоба и тоска. Ребёнок, прильнув щекой к её груди, искоса, с холодным ужасом в глазах смотрит на людей, – он, видимо, был напоён страхом в первый день жизни, и страх заледенел в нём на все дни её. Оскалив мелкие белые зубы, его мать, ни на секунду не отрывая руки, обнимающей родное тело, другой рукой всё время непрерывно отбивает протянутые к ней палки и зонтики зрителей её мук.

Их много. Это белокожие дикари, мужчины и женщины, в котелках и шляпах с перьями, и всем им ужасно забавно видеть, как ловко обезьяна-мать защищает своё дитя от ударов по его маленькому телу…

Обезьяна быстро вертится на круглой плоскости, величиной с тарелку, рискует каждую секунду упасть под ноги зрителей и неутомимо отталкивает всё, что хочет прикоснуться к её ребёнку. Порой она не успевает отбить удар и жалобно взвизгивает. Её рука, точно плеть, быстро вьётся вокруг, но зрителей так много, и каждому так сильно хочется ударить, дёрнуть обезьяну за хвост, за цепь на шее. Она – не успевает. И глаза её жалобно моргают, около рта являются лучистые морщины скорби и боли.

Руки ребёнка давят ей грудь, он так крепко прижался, что его пальцев почти не видно в тонкой шерсти на коже матери. Глаза его, не отрываясь, смотрят на жёлтые пятна лиц, в тусклые глаза людей, которым его ужас перед ними даёт маленькое удовольствие…

Порой один из музыкантов наводит медный глупый зев своей трубы на обезьяну и обливает её трескучим звуком – она сжимается, скалит зубы и смотрит на музыканта острым взглядом…

Публика смеётся, одобрительно кивает музыканту головами. Он доволен и спустя минуту повторяет свою выходку.

Среди зрителей есть женщины; вероятно, некоторые из них – матери. Но никто не произносит ни слова против злобной забавы. Все довольны ею…

Иная пара глаз, кажется, готова лопнуть от напряжения, с которым она любуется муками матери и диким ужасом ребёнка.

Рядом с оркестром клетка слона. Это пожилой господин, с вытертой и лоснящейся кожей на голове. Просунув хобот сквозь прутья клетки, он солидно покачивает им, наблюдая за публикой. И думает, как доброе и разумное животное:

«Конечно, эта сволочь, сметённая сюда грязной метлой скуки, способна издеваться и над пророками своими, – как слышал я от стариков-слонов. Но – всё-таки – мне жалко обезьяну… Я слышал также, что люди, как шакалы и гиены, порою разрывают друг друга, но обезьяне-то от этого не легче, нет, не легче!..»

… Смотришь на эту пару глаз, в которой дрожит скорбь матери, бессильной защитить своё дитя, и на глаза ребёнка, в которых неподвижно застыл глубокий, холодный ужас перед человеком, смотришь на людей, способных забавляться мучениями живого существа, и, обращаясь к обезьяне, говоришь про себя:

«Животное! Прости им! Со временем они будут лучше…».

Конечно, это смешно и глупо. И бесполезно. Едва ли может быть такая мать, которая могла бы простить мучения своего ребёнка; я думаю, даже среди собак нет такой матери…

Разве только свиньи…

Да…

Так вот – когда приходит ночь, – на океане внезапно вспыхивает прозрачный, волшебный город, весь из огней. Он – не сгорая – долго горит на тёмном фоне неба ночи, отражая свою красоту в широком блеске волн океана.

В блестящей паутине его прозрачных зданий, подобно вшам в лохмотьях нищего, скучно ползают десятки тысяч серых людей с бесцветными глазами.

Жадные и подлые – показывают им отвратительную наготу своей лжи и наивность своей хитрости, лицемерие воё и ненасытную силу жадности своей. Холодный блеск мёртвого огня во всём оголяет скудоумие, и оно, торжественно блистая, почиет на всём вокруг людей…

Но люди тщательно ослеплены и с восхищением, молча, пьют дрянной яд, отравляющий им души.

В ленивом танце медленно кружится скука, издыхающая в агонии своего бессилия.

Только одно хорошо в светлом городе – в нём можно на всю жизнь напоить душу свою ненавистью к силе глупости…

1906

Нью-Йорк

В театре и цирке

(Фрагмент этюда)

… Вскоре я увлёкся цирком: я бывал в нём и раньше, но теперь вдруг первое же представление приятно поразило меня. Всё, что я видел на арене, слилось в некое торжество, где ловкость и сила уверенно праздновали свою победу над опасностями для жизни. Я стал посещать цирк часто, познакомился с конюхами, с наездником Масловым, акробатом Красильниковым. Все артисты казались мне такими же интересными, как братья Земганно, и я воодушевленно рассказывал им этот печальный роман.[7]

– Бывает, – говорил Маслов, очень простой и милый солдат-кавалерист, но Красильников возражал ему:

– Ну, что ты знаешь? Просто, это – злой случай! Нет, мы, цирковые артисты живём, слава богу, дружно, хорошо! У нас такая работа опасная, что нужно беречь друг друга…

Мне страшно хотелось взяться за эту опасную работу, но артисты говорили:

– Опоздал ты, не годишься, стар! У тебя уж кости отвердели…

Я начал всячески ломать и выгибать кости, но это мало помогло мне.

Большинство артистов были иностранцы; я особенно жадно следил за ними, расспрашивал о них, и всё, что я видел, слышал, высоко поднимало этих людей в моих глазах. Русские относились к ним снисходительно, с добродушными усмешками. Маслов рассказывал мне о своём товарище Нони Бедини, с которым он ездил, изображая «двухгладиаторов».

– Это – чудак; ему около тридцати годов, а он как парнишка живёт! Ты поглядел бы, как он свою жену любит, – умора, видеть нельзя без смеха! Провожает её на арену – ручку целует, ей-богу! А то и ножку! Она работает, ездит, а он глядит на неё бледный, трясётся даже, боится: не упала бы! А она у него ловкая, сильная – бояться-то вовсе нечего! Едет она с арены – он её опять чмок в ручку и рад, – просто смотреть нельзя! А уж лет пять женаты, ребят двое у них. Хороший он товарищ, внимательный, с ним не пропадёшь, но – смешной очень!

А мне нравилось, как Бедини смотрит чёрными глазами на свою жену, – много было радости в этих глазах. Она отвечала ему тоже радостным, праздничным взглядом, и оба они были похожи на детей из хорошего семейства, когда, бывало, шли по пёстрым улицам ярмарки, прижавшись друг к другу.

Иноземцы считались русским не настоящими людьми, а как бы ошибкой природы, – ошибкой, в которой, однако, было немало приятного, но больше всего смешного:

– Чистяки: всё моются да обтираются. Деньги копят, – дескать, работа наша скоро силу вымотает, так чтоб на старости было чем жить. Нищими, дескать, не желаем быть. А между собою дружно живут, ничего; только вот смешные очень! Оттого у них и клоуны лучше наших…

Я не видел ничего смешного в этих людях, но мне казалось, что они веселее, живее русских, не так часто позёвывают, потягиваются.

Меня особенно интересовал англичанин-клоун, гладко выбритый, широколобый, человек средних лет, с тёмными глазами, ловкий и сильный; было нестерпимо досадно, что я не мог говорить с ним, а он говорил по-русски весьма охотно, хотя никто не понимал его.

Он гораздо больше нравился мне за ареной, чем на глазах публики, посреди чёрной, жуткой воронки цирка, где он кувыркался и метался, играя, точно большой котёнок. Я видел однажды, как он, проходя в буфет, увидел свое изображение в зеркале и, сняв цилиндр, с улыбкой кивнул сам себе головою, – это меня поразило. В антрактах я вертелся около двери его уборной, наблюдая, как он мажет себе лицо и всё время оживлённо разговаривает со своим отражением в зеркале, – несомненно, что он забавлял этим самого себя. Гулял он всегда один, а я ходил за ним, как сыщик, и мне казалось, что этот человек живёт особенной, таинственной жизнью и смотрит на всё так, как я никогда не сумею. Иногда я пробовал представить себя в Англии; никем не понимаемый, страшно чуждый всему, оглушённый могучим шумом незнакомой жизни, сумел ли бы я жить, так же спокойно улыбаясь, в дружбе только с самим собою, как живёт этот крепкий, стройный щёголь?

Как-то днём, проходя по мосту через Оку, я увидел, что он, сидя на краю одного из плашкоутов, удит рыбу; я остановился и смотрел на него до поры, пока он не кончил ловли. Вытаскивая на крючке ерша или окуня, он брал его в руку, подносил к своему лицу и свистел тихонько в нос рыбе, а потом, осторожно сняв её с крючка, бросал в воду. Надевая червяка, он что-то говорил ему; когда из-под моста выплывала лодка, он снимал шапочку без козырька и любезно кланялся незнакомым людям, а когда ему отвечали, делал страшно удивлённое лицо.

Другой раз я встретил его на горе, около церкви Успения. Он смотрел на ярмарку, клином врезанную между двух рек, держал трость в руках, перебирая по ней пальцами, и тихонько посвистывал, как бы играя на флейте. Издали через реку доносился глухой, чуждый шум; по воде ползали пароходы, точно большие жуки; где-то далеко горели леса; в дымном небе неподвижно стояло тускло-красное солнце. Мне было очень жалко этого человека.

Я выдумывал разные истории, в которых англичанин играл роль благородного героя, уснащал его всеми известными мне достоинствами и любовался им. Он напоминал мне людей Диккенса, упрямых в злом и добром.

Не знаю, что именно дал мне цирк, кроме того, что в нём я увидел людей, которые красиво рискуют жизнью ради удовольствия ближних, – но я думаю, что и этого достаточно. Я смотрел на них сквозь книгу Гонкура, мемуары Файмали и чувствовал к ним почтительную зависть, ясно понимая, что эти люди нужнее меня на земле…

1914

Послесловие к книге[8]

С лёгким сердцем, с сознанием исполненного долга кладу я перо… После долгого утомительного странствования в пустыне, однообразной, не ласкающей глаз яркими красками, перед художником вдруг открывается красивый пейзаж, – рука его невольно тянется к кисти… И я был, как этот художник, которому в сумеречный осенний вечер в толпе безличной, пошлой человеческой обывательщины блеснула в глаза фантастически сказочная жизнь. Я не льстил и не льщу: нельзя говорить о соловье, когда он поёт на восходящей радостно заре, нельзя говорить о нём, что он льстит солнцу. Люди скупы на радость, на смех, охотнее украшают они свою грудь потухнувшими чёрными бриллиантами печали и страданий, чем искрящимися алмазами радости и смеха… Анатолий Леонидович был тем волшебником, который чёрным бриллиантам дал искру огня, в отравленный источник печали влил каплю, одну каплю живой воды – смеха – и сделал его целебным, дающим силу и жизнь… Здесь не было волшебства, ни ловкости рук: он просто взял человека современности, угрюмого, мрачного, – и из тёмного угла печальных воспоминаний вывел его под брызжущие лучи солнца смеха… Человек стал жить… Сухие моралисты скажут, что жизнь Анатолия Леонидовича двигалась по кругу порока, что пульс его жизни бился не в один такт с маятником добродетели… пусть говорят это те, кто свою жизнь засушивает для нравоучительной коллекции добродетельных высоконравственных людей, кто ещё в жизни прикалывает себя булавкой смирения и не живёт, а висит на поучение шаловливым детям, которых иногда берут за ухо, подводят к коллекции добродетельных людей и говорят: смотрите, вот пример для вас…

Никогда не поймём, никогда правильно не оценим мы святых мира сего, если не представим, что в их душе мир, грубо выражаясь «стоит на голове»… Да ведь оно так и бывает в действительности, – потому только и создаются те, кого мы называем «гениями» и «героями», что они презрительно топчут и логику человеческой мысли и законы человеческие – все те внешние формы, в которых отлилось человеческое бытиё…

Обычные средние люди на столе пьют чай, обедают, на стульях сидят… Дети и гении перевёртывают стол вверх ногами, запрягают его в стул – и говорят нам: это конь быстроногий, запряжённый в лёгкую коляску, и на нём всадник…

И такова сила творческой фантазии гения, что мы верим ему, хотя прекрасно знаем, что это нелепо, несообразно ни с законами мышления, ни с законами бытия…

Человеческое знание, наука, опыт говорят нам: лошади питаются овсом… И вот приходит какой-нибудь встрёпанный, лохматый гений и дерзко и уверенно всему миру кричит в лицо: – Врёте вы, господа! Овёс питается лошадьми… – И мы, средние обыватели, спокойные, мирные граждане, смиренно верим этому нелепому утверждению… ибо фантазия гения увлекла нас.

Всё можно простить – и прощается талантливому человеку. Он может среди бела дня совершить грабёж логики, убивать божеские и человеческие законы, и никто не крикнет: караул! – ибо делает это талант, делает он из соображений, для нас пока таинственных, нам недоступных, – делает для цели, истинный смысл которой откроется нам только в далёком будущем…

Не сердитесь же, не гневайтесь на того, кто показал вам «мир кверху ногами», кто заставил вас взглянуть в кривое зеркало жизни – и испугаться отразившихся в нём искривлённых, обезображенных черт своего собственного лица…

Всю жизнь прожить в толпе и для толпы – и не слиться с ней, не потерять «своего лица», не заразиться её низменными инстинктами – это большая заслуга артиста.

Спускается ночь. Откуда-то из темноты зловеще закричали сердитые филины – критики. Захлопнем дверь нашей книги.

А вы на земле проживёте,

как черви слепые живут,

ни сказки о вас не расскажут,

ни песни о вас не споют.[9]

1916

А. И. Куприн

Белый пудель

Повесть

I

Узкими горными тропинками, от одного дачного посёлка до другого, пробиралась вдоль южного берега Крыма маленькая бродячая труппа. Впереди обыкновенно бежал, свесив набок длинный розовый язык, белый пудель Арто, остриженный наподобие льва. У перекрестков он останавливался и, махая хвостом; вопросительно оглядывался назад. По каким-то ему одному известным признакам он всегда безошибочно узнавал дорогу и, весело болтая мохнатыми ушами, кидался галопом вперёд. За собакой шёл двенадцатилетний мальчик Сергей, который держал под левым локтем свернутый ковёр для акробатических упражнений, а в правой нёс тесную и грязную клетку со щеглом, обученным вытаскивать из ящика разноцветные бумажки с предсказаниями на будущую жизнь. Наконец, сзади плёлся старший член труппы – дедушка Мартын Лодыжкин, с шарманкой на скрюченной спине.

Шарманка была старинная, страдавшая хрипотой, кашлем и перенесшая на своём веку не один десяток починок. Играла она две вещи: унылый немецкий вальс Лаунера и галоп из «Путешествия в Китай» – обе бывшие в моде лет тридцать-сорок тому назад, но теперь всеми позабытые. Кроме того, были в шарманке две предательские трубы. У одной – дискантовой – пропал голос; она совсем не играла, и поэтому, когда до неё доходила очередь, то вся музыка начинала как бы заикаться, прихрамывать и спотыкаться. У другой трубы, издававшей низкий звук, не сразу открывался клапан: раз загудев, она тянула одну и туже басовую ноту, заглушая и сбивая все другие звуки, до тех пор пока ей вдруг не приходило желание замолчать. Дедушка сам сознавал эти недостатки своей машины и иногда замечал шутливо, но с оттенком тайной грусти:

– Что поделаешь?.. Древний орган… простудный… Заиграешь – дачники обижаются: «Фу, говорят, гадость какая!» А ведь пьесы были очень хорошие, модные, но только нынешние господа нашей музыки совсем не обожают. Им сейчас «Гейшу» подавай, «Под двуглавым орлом», из «Продавца птиц» – вальс. Опять-таки трубы эти… Носиля орган к мастеру – и чинить не берётся. «Надо, говорит, новые трубы ставить, а лучше всего, говорит, продай ты свою кислую дребедень в музей… вроде как какой-нибудь памятник…». Ну, да уж ладно! Кормила она нас с тобой, Сергей, до сих пор, бог даст и ещё покормит.

Дедушка Мартын Лодыжкин любил свою шарманку так, как можно любить только живое, близкое, пожалуй, даже родственное существо. Свыкнувшись с ней за многие годы тяжёлой бродячей жизни, он стал, наконец, видеть в ней что-то одухотворенное, почти сознательное. Случалось иногда, что ночью, во время ночлега где-нибудь на грязном постоялом дворе, шарманка, стоявшая на полу рядом с дедушкиным изголовьем, вдруг издавала слабый звук, печальный, одинокий и дрожащий, точно старческий вздох. Тогда Лодыжкин тихо гладил её по резному боку и шептал ласково:

– Что, брат? Жалуешься?.. А ты терпи…

Столько же, сколько шарманку, может быть даже немного больше, он любил своих младших спутников в вечных скитаниях: пуделя Арто и маленького Сергея. Мальчика он взял пять лет тому назад «напрокат» у забулдыги, вдового сапожника, обязавшись за это уплачивать по два рубля в месяц. Но сапожник вскоре умер, и Сергей остался навеки связанным с дедушкой и душою и мелкими житейскими интересами.

II

Тропинка шла вдоль высокого прибрежного обрыва, извиваясь в тени столетних маслин. Море иногда мелькало между деревьями, и тогда казалось, что, уходя вдаль, оно в то же время подымается вверх спокойной могучей стеной, и цвет его был ещё синее, ещё гуще в узорчатых прорезах, среди серебристо-зелёной листвы. В траве, в кустах кизиля и дикого шиповника, в виноградниках и на деревьях – повсюду заливались цикады; воздух дрожал от их звенящего, однообразного, неумолчного крика. День выдался знойный, безветренный, и накалившаяся земля жгла подошвы ног.

Сергей, шедший, по обыкновению, впереди дедушки, остановился и ждал, пока старик не поравнялся с ним.

– Ты что, Сережа? – спросил шарманщик.

– Жара, дедушка Лодыжкин… нет никакого терпения! Искупаться бы…

Старик на ходу привычным движением плеча поправил на спине шарманку и вытер рукавом вспотевшее лицо.

– На что бы лучше! – вздохнул он, жадно поглядывая вниз, на прохладную синеву моря. – Только ведь после купанья ещё больше разморит. Мне один знакомый фельдшер говорил: соль эта самая на человека действует… значит, мол, расслабляет… Соль-томорская…

– Врал, может быть? – с сомнением заметил Сергей.

– Ну вот, врал! Зачем ему врать? Человек солидный, непьющий… домишко у него в Севастополе. Да потом здесь и спуститься к морю негде. Подожди, дойдем ужотко до Мисхора, там и пополощем телеса свои грешные. Перед обедом оно лестно, искупаться-то… а потом, значит, поспать трошки… и отличное дело…

Арто, услышавший сзади себя разговор, повернулся и подбежал к людям. Его голубые добрые глаза щурились от жары и глядели умильно, а высунутый длинный язык вздрагивал от частого дыхания.

– Что, брат пёсик? Тепло? – спросил дедушка. Собака напряженно зевнула, завив язык трубочкой, затряслась всем телом и тонко взвизгнула.

– Н-да, братец ты мой, ничего не поделаешь… Сказано: в поте лица твоего, – продолжал наставительно Лодыжкин. – Положим, у тебя, примерно сказать, не лицо, а морда, а всё-таки… Ну, пошёл, пошёл вперёд, нечего под ногами вертеться… А я, Сережа, признаться сказать, люблю, когда эта самая теплынь. Орган вот только мешает, а то, кабы не работа, лег бы где-нибудь на траве, в тени, пузом, значит, вверх, и полеживай себе. Для наших старых костей это самое солнце – первая вещь.

Тропинка спустилась вниз, соединившись с широкой, твердой, как камень, ослепительно белой дорогой. Здесь начинался старинный графский парк, в густой зелени которого были разбросаны красивые дачи, цветники, оранжереи и фонтаны. Лодыжкин хорошо знал эти места; каждый год обходил он их одно за другим во время виноградного сезона, когда весь Крым наполняется нарядной, богатой и весёлой публикой. Яркая роскошь южной природы не трогала старика, но зато многое восхищало Сергея, бывшего здесь впервые. Магнолии с их твердыми и блестящими, точно лакированными, листьями и белыми, с большую тарелку величиной, цветами; беседки, сплошь затканные виноградом, свесившим вниз тяжёлые гроздья; огромные многовековые платаны с их светлой корой и могучими кронами; табачные плантации, ручьи и водопады, и повсюду – на клумбах, на изгородях, на стенах дач – яркие, великолепные душистые розы, – всё это не переставало поражать своей живой цветущей прелестью наивную душу мальчика. Он высказывал свои восторги вслух, ежеминутно теребя старика за рукав.

– Дедушка Лодыжкин, а дедушка, глянь-кось, в фонтане-то – золотые рыбы!.. Ей-богу, дедушка, золотые, умереть мне на месте! – кричал мальчик, прижимаясь лицом к решётке, огораживающей сад с большим бассейном посредине. – Дедушка, а персики! Вона сколько! На одном дереве!

– Иди-иди, дурашка, чего рот разинул! – подталкивал его шутливо старик. – Погоди, вот дойдём мы до города Новороссийского и, значит, опять подадимся на юг. Там действительно места, – есть на что посмотреть. Сейчас, примерно сказать, пойдут тебе Сочи, Адлер, Туапсе, а там, братец ты мой, Сухум, Батум… Глаза раскосишь глядемши… Скажем, примерно, – пальма. Удивление! Ствол у неё мохнатый, на манер войлока, а каждый лист такой большой, что нам с тобой обоим укрыться впору.

– Ей-богу? – радостно удивился Сергей.

– Постой, сам увидишь. Да мало ли там чего? Апельцын, например, или хоть, скажем, тот же лимон… Видал небось в лавочке?

– Ну?

– Просто так себе и растёт в воздухе. Без ничего, прямо на дереве, как у нас, значит, яблоко или груша… И народ там, братец, совсем диковинный: турки, персюки, черкесы разные, всё в халатах и с кинжалами… Отчаянный народишка! А то бывают там, братец, эфиопы. Я их в Батуме много раз видел.

– Эфиопы? Знаю. Это которые с рогами, – уверенно сказал Сергей.

– Рогов, положим, у них нет, это враки. Но чёрные, как сапог, и даже блестят. Губищи у них красные, толстенные, а глазищи белые, а волосы курчавые, как на чёрном баране.

– Страшные, поди… эфиопы-то эти?

– Как тебе сказать? С непривычки оно точно… опасаешься немного, ну, а потом видишь, что другие люди не боятся, и сам станешь посмелее… Много там, братец мой, всякой всячины. Придём – сам увидишь. Одно только плохо – лихорадка. Потому кругом болота, гниль, а притом же жарища. Тамошним-то жителям ничего, не действует на них, а пришлому человеку приходится плохо. Одначе будет нам с тобой, Сергей, языками трепать. Лезь-ка в калитку. На этой даче господа живут очень хорошие… Ты меня спроси: уж я всё знаю!

Но день выдался для них неудачный. Из одних мест их прогоняли, едва завидев издали, в других, при первых же хриплых и гнусавых звуках шарманки, досадливо и нетерпеливо махали на них с балконов руками, в третьих прислуга заявляла, что «господа ещё не приехамши». На двух дачах им, правда, заплатили за представление, но очень мало. Впрочем, дедушка никакой низкой платой не гнушался. Выходя из ограды на дорогу, он с довольным видом побрякивал в кармане медяками и говорил добродушно:

– Две да пять, итого семь копеек… Что ж, брат Сереженька, и это деньги. Семь раз по семи, – вот он и полтинник набежал, значит, все мы трое сыты, и ночлег у нас есть, и старичку Лодыжкину по его слабости можно рюмочку пропустить, недугов многих ради… Эх, не понимают этого господа! Двугривенный дать ему жалко, а пятачок стыдно… ну и велят идти прочь. А ты лучше дай хошь три копейки… Я ведь не обижаюсь, я ничего… зачем обижаться?

Вообще Лодыжкин был скромного нрава и, даже когда его гнали, не роптал. Но сегодня и его вывела из обычного благодушного спокойствия одна красивая, полная, с виду очень добрая дама, владелица прекрасной дачи, окружённой садом с цветами. Она внимательно слушала музыку, ещё внимательнее глядела на акробатические упражнения Сергея и на смешные «штучки» Арто, после этого долго и подробно расспрашивала мальчика о том, сколько ему лёт и как его зовут, где он выучился гимнастике, кем ему приходится старик, чем занимались его родители и т. д.; потом приказала подождать и ушла в комнаты.

Она не появлялась минут десять, а то и четверть часа, и чем дальше тянулось время, тем более разрастались у артистов неопределенные, но заманчивые надежды. Дедушка даже шепнул мальчугану, прикрыв из осторожности рот ладонью, как щитком:

– Ну, Сергей, счастье наше, ты только слушай меня: я, брат, всё знаю. Может быть, из платья что-нибудь даст или из обуви. Это уж верно!..

Наконец барыня вышла на балкон, швырнула сверху в подставленную шляпу Сергея маленькую белую монетку и тотчас же скрылась. Монета оказалась старым, стертым с обеих сторон и вдобавок дырявым гривенником. Дедушка долго с недоумением рассматривал ее. Он уже вышел на дорогу и отошёл далеко от дачи, но все еще держал гривенник на ладони, как будто взвешивая его.

– Н-да-а… Ловко! – произнес он, внезапно остановившись. – Могу сказать… А мы-то, три дурня, старались. Уж лучше бы она хоть пуговицу дала, что ли. Ту по крайности куда-нибудь пришить можно. А что я с этой дрянью буду делать? Барыня небось думает: все равно старик кому-нибудь её ночью спустит, потихоньку, значит. Нет-с, очень ошибаетесь, сударыня… СтарикЛодыжкин такой гадостью заниматься не станет. Да-с! Вот вам ваш драгоценный гривенник! Вот!

И он с негодованием и с гордостью бросил монету, которая, слабо звякнув, зарылась в белую дорожную пыль.

Таким образом старик с мальчиком и с собакой обошли весь дачный посёлок и уже собирались сойти к морю. По левую сторону оставалась ещё одна, последняя, дача. Её не было видно из-за высокой белой стены, над которой, с той стороны, возвышался плотный строй тонких запылённых кипарисов, похожих на длинные чёрно-серые веретёна. Только сквозь широкие чугунные ворота, похожие своей причудливой резьбой на кружево, можно было рассмотреть уголок свежего, точно зелёный яркий шёлк, газона, круглые цветочные клумбы и вдали, на заднем плане, крытую сквозную аллею, всю обвитую густым виноградом. Посредине газона стоял садовник, поливавший из длинного рукава розы. Он прикрыл пальцем отверстие трубы, и от этого в фонтане бесчисленных брызг солнце играло всеми цветами радуги.

Дедушка собирался было пройти мимо, но, заглянув в ворота, остановился в недоумении.

– Подожди-ка малость, Сергей, – окликнул он мальчика. – Никак там люди шевелятся? Вот так история. Сколько лет здесь хожу, – и никогда ни души. А ну-ка вали, брат Сергей!

– «Дача “Дружба”, посторонним вход строго воспрещается», – прочитал Сергей надпись, искусно выбитую на одном из столбов, поддерживавших ворота.

– Дружба?.. – переспросил неграмотный дедушка. – Во-во! Это самое настоящее слово – дружба. Весь день у нас заколодило, а уж тут мы с тобой возьмём. Это я носом чую, на манер как охотничий пёс. Арто, иси, собачий сын! Вали смело, Сережа. Ты меня всегда спрашивай: уж я всё знаю!

Ill

Дорожки сада были усыпаны ровным крупным гравием, хрустевшим под ногами, а с боков обставлены большими розовыми раковинами. На клумбах, над пёстрым ковром из разноцветных трав, возвышались диковинные яркие цветы, от которых сладко благоухал воздух. В водоёмах журчала и плескалась прозрачная вода; из красивых ваз, висевших в воздухе между деревьями, спускались гирляндами вниз вьющиеся растения, а перед домом, на мраморных столбах, стояли два блестящие зеркальные шара, в которых странствующая труппа отразилась вверх ногами, в смешном, изогнутом и растянутом виде.

Перед балконом была большая утоптанная площадка. Сергей расстелил на ней свой коврик, а дедушка, установив шарманку на палке, уже приготовился вертеть ручку, как вдруг неожиданное и странное зрелище привлекло их внимание.

На террасу из внутренних комнат выскочил как бомба, издавая пронзительные крики, мальчик лет восьми или десяти. Он был в лёгком матросском костюмчике, с обнаженными руками и голыми коленками. Белокурые волосы, все в крупных локонах, растрепались у него небрежно по плечам. Следом за мальчиком выбежало еще шесть человек: две женщины в фартуках; старый толстый лакей во фраке, без усов и без бороды, но с длинными седыми бакенбардами; сухопарая, рыжая, красноносая девица в синем клетчатом платье; молодая, болезненного вида, но очень красивая дама в кружевном голубом капоте, и, наконец, толстый лысый господин в чесучовой паре и в золотых очках. Все они были сильно встревожены, махали руками, говорили громко и даже толкали друг друга. Сразу можно было догадаться, что причиной их беспокойства является мальчик в матросском костюме, так внезапно вылетевший на террасу.

Между тем виновник этой суматохи, ни на секунду не прекращая своего визга, с разбегу повалился животом на каменный пол, быстро перекатился на спину и с сильным ожесточением принялся дрыгать руками и ногами во все стороны. Взрослые засуетились вокруг него. Старый лакей во фраке прижимал с умоляющим видом обе руки к накрахмаленной рубашке, тряс своими длинными бакенбардами и говорил жалобно:

– Батюшка барин!.. Николай Аполлонович!.. Не извольте огорчать маменьку-с – встаньте… Будьте столь добренькие – выкушайте-с. Микстурка очень сладенькая, один сироп-с. Извольте подняться…

Женщины в фартуках всплескивали руками и щебетали скоро-скоро, подобострастными и испуганными голосами. Красноносая девица кричала с трагическими жестами что-то очень внушительное, но совершенно непонятное, очевидно на иностранном языке. Рассудительным басом уговаривал мальчика господин в золотых очках; при этом он наклонял голову то на один, то на другой бок и степенно разводил руками. А красивая дама томно стонала, прижимая тонкий кружевной платок к глазам:

– Ах, Трилли, ах, боже мой!.. Ангел мой, я умоляю тебя. Послушай же, мама тебя умоляет. Ну, прими же, прими лекарство; увидишь, тебе сразу-сразу станет легче: и животик пройдёт и головка. Ну, сделай это для меня, моя радость! Ну, хочешь, Трилли, мама станет перед тобой на колени? Ну вот, смотри, я на коленях перед тобой. Хочешь, я тебе подарю золотой? Два золотых? Пять золотых, Трилли? Хочешь живого ослика? Хочешь живую лошадку?.. Да скажите же ему что-нибудь, доктор!..

– Послушайте, Трилли, будьте же мужчиной, – загудел толстый господин в очках.

– Ай-яй-яй-я-а-а-а! – вопил мальчик, извиваясь по балкону и отчаянно болтая ногами.

Несмотря на свое крайнее волнение, он все-таки норовил попадать каблуками в животы и в ноги возившихся вокруг него людей, которые от этого, впрочем, довольно ловко уклонялись.

Сергей, долго глядевший с любопытством и удивлением на эту сцену, тихонько толкнул старика в бок.

– Дедушка Лодыжкин, что же это такое с ним? – спросил он шепотом. – Никак драть его будут?

– Ну вот, драть… Такой сам всякого посекёт. Просто – блажной мальчишка. Больной, должно быть.

– Шамашедчий? – догадался Сергей.

– А я почём знаю. Тише!..

– Ай-яй-а-а\ Дряни! Дураки!.. – надрывался всё громче и громче мальчик.

– Начинай, Сергей. Я знаю! – распорядился вдруг Лодыжкин и с решительным видом завертел ручку шарманки.

По саду понеслись гнусавые, сиплые, фальшивые звуки старинного галопа. Все на балконе разом встрепенулись, даже мальчик замолчал на несколько секунд.

– Ах, боже мой, они ещё больше расстроят бедного Трилли! – воскликнула плачевно дама в голубом капоте. – Ах, да прогоните же их, прогоните скорее! И эта грязная собака с ними. У собак всегда такие ужасные болезни. Что же вы стоите, Иван, точно монумент?

Она с усталым видом и с отвращением замахала платком на артистов, сухопарая красноносая девица сделала страшные глаза, кто-то угрожающе зашипел… Человек во фраке быстро и мягко скатился с балкона и с выражением ужаса на лице, широко растопырив в стороны руки, подбежал к шарманщику.

– Эт-то что за безобразие! – захрипел он сдавленным, испуганным и в то же время начальственно-сердитым шёпотом. – Кто позволил? Кто пропустил? Марш! Вон!..

Шарманка, уныло пискнув, замолкла.

– Господин хороший, дозвольте вам объяснить… – начал было деликатно дедушка.

– Никаких! Марш! – закричал с каким-то даже свистом в горле фрачный человек.

Его толстое лицо мигом побагровело, а глаза невероятно широко раскрылись, точно вдруг вылезли наружу, и заходили колесом. Это было настолько страшно, что дедушка невольно отступил на два шага назад.

– Собирайся, Сергей, – сказал он, поспешно вскидывая шарманку на спину. – Идём!

Но не успели они сделать и десяти шагов, как с балкона понеслись новые пронзительные крики:

– Ай-яй-яй! Мне! Хочу-у! А-а-а\ Д-а-й! Позвать! Мне!

– Но, Трилли!.. Ах, боже мой, Трилли! Ах, да воротите же их! – застонала нервная дама. – Фу, как вы все бестолковы!.. Иван, вы слышите, что вам говорят? Сейчас же позовите этих нищих!..

– Послушайте! Вы! Эй, как вас? Шарманщики! Вернитесь! – закричало с балкона несколько голосов.

Толстый лакей с разлетавшимися в обе стороны бакенбардами, подпрыгивая, как большой резиновый мяч, бегом бросился, вслед уходящим артистам.

– Пет!.. Музыканты! Слушайте-ка! Назад!.. Назад!.. – кричал он, задыхаясь и махая обеими руками. – Старичок почтенный, – схватил он, наконец, за рукав дедушку, – заворачивай оглобли! Господа будут ваш пантомин смотреть. Живо!..

– Н-ну, дела! – вздохнул, покрутив головой, дедушка, однако приблизился к балкону, снял шарманку, укрепил её перед собою на палке и заиграл галоп с того самого места, на котором его только что прервали.

Суета на балконе затихла. Барыня с мальчиком и господин в золотых очках подошли к самым перилам; остальные почтительно оставались на заднем плане. Из глубины сада пришёл садовник в фартуке и стал неподалеку от дедушки. Откуда-то вылезший дворник поместился позади садовника. Это был огромный бородатый мужчина с мрачным, узколобым, рябым лицом. Одет он был в новую розовую рубашку, по которой шли косыми рядами крупные чёрные горошины.

Под хриплые, заикающиеся звуки галопа Сергей разостлал на земле коврик, быстро скинул с ног парусиновые панталоны (они были сшиты из старого мешка и сзади, на самом широком месте, украшались четырехугольным заводским клеймом), сбросил с себя старую куртку и остался в стареньком нитяном трико которое несмотря на многочисленные заплаты, ловко охватывало его тонкую, но сильную и гибкую фигуру. У него уже выработались, путём подражания взрослым, приёмы заправского акробата. Взбегая на коврик, он на ходу приложил руки к губам, а потом широким театральным движением размахнул их в сторону, как бы посылая публике два стремительных поцелуя.

Дедушка одной рукой непрерывно вертел ручку шарманки, извлекая из неё дребезжащий, кашляющий мотив, а другой бросал мальчику разные предметы, которые тот искусно подхватывал на лету. Репертуар у Сергея был небольшой, но работал он хорошо, «чисто», как говорят акробаты, и с охотой. Он подкидывал вверх пустую пивную бутылку, так что она несколько раз перевертывалась в воздухе, и вдруг, поймав её горлышком на край тарелки, несколько секунд держал её в равновесии; жонглировал четырьмя костяными шариками, а также двумя свечками, которые он одновременно ловил в подсвечники; потом играл сразу тремя различными предметами – веером, деревянной сигарой и дождевым зонтом. Все они летали у него по воздуху, не прикасаясь к земле, и вдруг сразу зонт оказался над головой, сигара – во рту, а веер кокетливо обмахивал лицо. В заключение Сергей сам несколько раз перекувырнулся на ковре, сделал «лягушку», показал «американский узел» и походил на руках. Истощив весь запас своих «трюков», он опять бросил в публику два поцелуя и, тяжело дыша, подошел к дедушке, чтобы заменить его у шарманки.

Теперь была очередь Арто. Пёс это отлично знал, и уже давно скакал в волнении всеми четырьмя лапами на дедушку, вылезавшего боком из лямки, и лаял на него отрывистым, нервным лаем. Почем знать, может быть, умный пудель хотел этим сказать, что, по его мнению, безрассудно заниматься акробатическими упражнениями, когда Реомюр показывает двадцать два градуса в тени? Но дедушка Лодыжкин с хитрым видом вытащил из-за спины тонкий кизилевый хлыстик. «Так я и знал!» – с досадой пролаял в последний раз Арто и лениво, непокорно поднялся на задние ноги, не сводя моргающих глаз с хозяина.

– Служить, Арто! Так, так, так… – проговорил старик, держа над головой пуделя хлыст. – Перевернись. Так. Перевернись… Ещё, ещё… Танцуй, собачка, танцуй!.. Садись! Что-о? Не хочешь? Садись, тебе говорят. A-а… то-то! Смотри! Теперь поздоровайся с почтеннейшей публикой. Ну! Арто! – грозно возвысил голос Лодыжкин.

«Гав!» — брехнул с отвращением пудель. Потом поглядел, жалобно моргая глазами, на хозяина и добавил ещё два раза: «Гав, гав!»

«Нет, не понимает меня мой старик!» – слышалось в этом недовольном лае.

– Вот это – другое дело. Вежливость прежде всего. Ну, а теперь немножко попрыгаем, – продолжал старик, протягивая невысоко над землею хлыст. – Алле! Нечего, брат, язык-то высовывать. Алле!.. Гоп! Прекрасно! А ну-ка ещё, нох ейн маль… Алле!.. Гоп! Алле! Гоп! Чудесно, собачка. Придём домой, я тебе морковки дам. А, ты морковку не кушаешь? Я и забыл совсем. Тогда возьми мою чи-линдру и попроси у господ. Может быть, они тебе препожалуют что-нибудь повкуснее.

Старик поднял собаку на задние лапы и всунул ей в рот свой древний засаленный картуз, который он с таким тонким юмором называл «чилиндрой». Держа картуз в зубах и жеманно переступая приседающими ногами, Арто подошёл к террасе. В руках у болезненной дамы появился маленький перламутровый кошелёк. Все окружающие сочувственно улыбались.

– Что? Не говорил я тебе? – задорно шепнул дедушка, наклоняясь к Сергею. – Ты меня спроси: уж я, брат, всё знаю. Никак не меньше рубля.

В это время с террасы раздался такой отчаянный, резкий, почти нечеловеческий вопль, что растерявшийся Арто выронил изо рта шапку и вприпрыжку, с поджатым хвостом, боязливо оглядываясь назад, бросился к ногам своего хозяина.

– Хочу-у-а-а! – закатывался, топая ногами, кудрявый мальчик. – Мне! Хочу! Собаку-у-у! Трилли хочет соба-а-аку-у…

– Ах, боже мой! Ах! Николай Аполлоныч!.. Батюшка барин!.. Успокойся, Трилли, умоляю тебя! – опять засуетились люди на балконе.

– Собаку! Подай собаку! Хочу! Дряни, черти, дураки! – выходил из себя мальчик.

– Но, ангел мой, не расстраивай себя! – залепетала над ним дама в голубом капоте. – Ты хочешь погладить собачку? Ну, хорошо, хорошо, моя радость, сейчас. Доктор, как вы полагаете, можно Трилли погладить эту собаку?

– Вообще говоря, я не советовал бы, – развел тот руками, – но если надежная дезинфекция, например борной кислотой или слабым раствором карболки, то-о… вообще…

– Соба-а-аку!

– Сейчас, моя прелесть, сейчас. Итак, доктор, мы прикажем вымыть её борной кислотой и тогда… Но, Трилли, не волнуйся же так! Старик, подведите, пожалуйста, вашу собаку сюда. Не бойтесь, вам заплатят. Слушайте, она у вас не больная? Я хочу спросить, она не бешеная? Или, может быть, у нее эхинококки?

– Не хочу погладить, не хочу! – ревел Трилли, пуская ртом и носом пузыри. – Хочу совсем! Дураки, черти! Совсем мне! Хочу сам играть… Навсегда!

– Послушайте, старик, подойдите сюда, – силилась перекричать его барыня. – Ах, Трилли, ты убьёшь маму своим криком. И зачем только пустили этих музыкантов! Да подойдите же ближе, ещё ближе… ещё, вам говорят!.. Вот так… Ах, не огорчайся же, Трилли, мама сделает всё, что хочешь. Умоляю тебя. Мисс, да успокойте же, наконец, ребёнка… Доктор, прошу вас… Сколько же ты хочешь, старик?

Дедушка снял картуз. Лицо его приняло учтивое, сиротское выражение.

– Сколько вашей милости будет угодно, барыня, ваше высокопревосходительство… Мы люди маленькие, нам всякое даяние – благо… Чай, сами старичка не обидите…

– Ах, как вы бестолковы! Трилли, у тебя заболит горлышко. Ведь поймите, что собака ваша, а не моя. Ну, сколько? Десять? Пятнадцать? Двадцать?

– А-а-а! Хочу-у! Дайте собаку, дайте собаку, – взвизгивал мальчик, толкая лакея в круглый живот ногой.

– То есть… простите, ваше сиятельство, – замялся Лодыжкин. – Я – человек старый, глупый… Сразу-то мне не понять… к тому же и глуховат малость… то есть как это вы изволите говорить?.. За собаку?..

– Ах, мой бог!.. Вы, кажется, нарочно притворяетесь идиотом? – вскипела дама. – Няня, дайте поскорее Трилли воды! Я вас спрашиваю русским языком, за сколько вы хотите продать вашу собаку? Понимаете, вашу собаку, собаку…

– Собаку! Соба-аку! – залился громче прежнего мальчик.

Лодыжкин обиделся и надел на голову картуз.

– Собаками, барыня, не торгую-с, – сказал он холодно и с достоинством. – А этот пёс, сударыня, можно сказать, нас двоих, – он показал большим пальцем через плечо на Сергея, – нас двоих кормит, поит и одевает. И никак этого невозможно, что, например, продать.

Трилли между тем кричал с пронзительностью паровозного свистка. Ему подали стакан воды, но он яростно выплеснул его в лицо гувернантке.

– Да послушайте же, безумный старик!.. Нет вещи, которая бы не продавалась, – настаивала дама, стискивая свои виски ладонями. – Мисс, вытрите поскорей лицо и дайте мне мой мигренин. Может быть, ваша собака стоит сто рублей? Ну двести? Триста? Да отвечайте же, истукан! Доктор, скажите ему что-нибудь, ради бога!

– Собирайся, Сергей, – угрюмо проворчал Лодыжкин. – Исту-ка-н… Арто, иди сюда!..

– Э-э, постой-ка, любезный, – начальственным басом протянул толстый господин в золотых очках. – Ты бы лучше не ломался, мой милый, вот что тебе скажу. Собаке твоей десять рублей красная цена, да ещё вместе с тобой на придачу… Ты подумай, осёл, сколько тебе дают!

– Покорнейше вас благодарю, барин, а только… – Лодыжкин, кряхтя, вскинул шарманку на плечи. – Только никак это дело не выходит, чтобы, значит, продавать. Уж вы лучше где-нибудь другого кобелька поищите… Счастливо оставаться… Сергей, иди вперёд!

– А паспорт у тебя есть? – вдруг грозно взревел доктор. – Я вас знаю, канальи!

– Дворник! Семён! Гоните их! – закричала с искажённым от гнева лицом барыня.

Мрачный дворник в розовой рубахе со зловещим видом приблизился к артистам. На террасе поднялся страшный разноголосый гам: ревел благим матом Трилли, стонала его мать, скороговоркой причитали нянька с поднянькой, густым басом, точно рассерженный шмель, гудел доктор. Но дедушка и Сергей уж не имели времени посмотреть, чем всё это кончится. Предшествуемые изрядно струсившим пуделем, они почти бегом спешили к воротам. А следом за ними шёл дворник, подталкивая сзади, в шарманку, и говорил угрожающим голосом:

– Шляетесь здесь, лабарданцы! Благодари ещё бога, что по шее, старый хрен, не заработал. А в другой раз придёшь, так и знай, стесняться с тобой не стану, намну загривок и стащу к господину вряднику. Шантрапа!

Долгое время старик и мальчик шли молча, но вдруг, точно по уговору, взглянули друг на друга и рассмеялись: сначала захохотал Сергей, а потом, глядя на него, но с некоторым смущением, улыбнулся и Лодыжкин.

– Что, дедушка Лодыжкин? Ты всё знаешь? – поддразнил его лукаво Сергей.

– Да-а, брат. Обмишулились мы с тобой, – покачал головой старый шарманщик. – Язвительный, однако, мальчугашка… Как его, такого, вырастили, шут его возьми? Скажите на милость: двадцать пять человек вокруг него танцы танцуют. Ну уж, будь в моей власти, я бы ему прописа-ал ижу. Подавай, говорит, собаку? Этак что же? Он и луну с неба захочет, так подавай ему и луну? Поди сюда, Арто, поди, моя собаченька. Ну, и денёк сегодня задался. Удивительно!

– На что лучше! – продолжал ехидничать Сергей. – Одна барыня платье подарила, другая целковый дала. Всё ты, дедушка Лодыжкин, наперёд знаешь.

– А ты помалкивай, огарок, – добродушно огрызнулся старик. – Как от дворника-то улепётывал, помнишь? Я думал, и не догнать мне тебя. Серьёзный мужчина – этот дворник.

Выйдя из парка, бродячая труппа спустилась крутой, сыпучей тропинкой к морю. Здесь горы, отступив немного назад, дали место неширокой плоской полосе, покрытой ровными, обточенными прибоем камнями, о которые теперь с тихим шелестом ласково плескалось море. Саженях в двухстах от берега кувыркались в воде дельфины, показывая из неё на мгновение свои жирные, круглые спины. Вдали на горизонте, там, где голубой атлас моря окаймлялся тёмно-синей бархатной лентой, неподвижно стояли стройные, чуть-чуть розовые на солнце паруса рыбачьих лодок.

– Тут и выкупаемая, дедушка Лодыжкин, – сказал решительно Сергей. На ходу он уже успел, прыгая то на одной, то на другой ноге, стащить с себя панталоны. – Давай я тебе пособлю орган снять.

Он быстро разделся, звонко хлопнул себя ладонями по голому, шоколадному от загара телу и бросился в воду, подымая вокруг себя бугры кипящей пены.

Дедушка раздевался не торопясь. Прикрыв глаза ладонью от солнца и щурясь, он с любовной усмешкой глядел на Сергея.

«Ничего себе растёт паренёк, – думал Лодыжкин, – даром что костлявый – вон все ребра видать, а всё-таки будет парень крепкий».

– Эй, Серёжка! Ты больно далече-то не плавай. Морская свинья утащит.

– А я её за хвост! – крикнул издали Сергей.

Дедушка долго постоял на солнышке, щупая у себя под мышками. В воду он сошёл очень осторожно и, прежде чем окунуться, старательно мочил себе красное лысое темя и впалые бока. Тело у него было жёлтое, дряблое и бессильное, ноги – поразительно тонкие, а спина с выдававшимися острыми лопатками была сгорблена от долголетнего таскания шарманки.

– Дедушка Лодыжкин, гляди! – крикнул Сергей.

Он перекувырнулся в воде, закинув себе ноги через голову. Дедушка, уже влезший в воду по пояс и приседавший в ней с блаженным кряхтением, крикнул тревожно:

– Ну, а ты не балуйся, поросёнок. Смотри! Я т-тебя!

Арто неистово лаял и скакал по берегу. Его беспокоило, что мальчик заплыл так далеко. «К чему показывать свою храбрость? – волновался пудель. – Есть земля – и ходи по земле. Гораздо спокойнее».

Он и сам залез было в воду по брюхо и два-три раза лакнул её языком. Но солёная вода ему не понравилась, а лёгкие волны, шуршавшие о прибрежный гравий, пугали его. Он выскочил на берег и опять принялся лаять на Сергея. «К чему эти дурацкие фокусы? Сидел бы у берега, рядом со стариком. Ах, сколько беспокойства с этим мальчишкой!»

– Эй, Сережа, вылезай, что ли, в самом деле, будет тебе! – позвал старик.

– Сейчас, дедушка Лодыжкин, – отозвался мальчик. – Смотри, как я пароходом плыву. У-у-у-ух!

Он наконец подплыл к берегу, но прежде чем одеться, схватил на руки Арто и, вернувшись с ним в море, бросил его далеко в воду. Собака тотчас же поплыла назад, выставив наружу только одну морду со всплывшими наверх ушами, громко и обиженно фыркая. Выскочив на сушу, она затряслась всем телом, и тучи брызг полетели на старика и на Сергея.

– Постой-ка, Сережа, никак это к нам? – сказалЛодыжкин, пристально глядя вверх, на гору.

По тропинке быстро спускался вниз, неразборчиво крича и махая руками, тот самый мрачный дворник в розовой рубахе с чёрными горошинами, который четверть часа назад гнал странствующую группу с дачи.

– Что ему надо? – спросил с недоумением дедушка.

IV

Дворник продолжал кричать, сбегая вниз неловкой рысью, причем рукава его рубахи трепались по ветру, а пазуха надувалась, как парус.

– О-го-го!.. Подождите трошки!..

– А чтоб тебя намочило да не высушило, – сердито проворчал Лодыжкин. – Это он опять насчёт Артошки.

– Давай, дедушка, накладём ему! – храбро предложил Сергей.

– А ну тебя, отвяжись… И что это за люди, прости господи!..

– Вы вот что… – начал запыхавшийся дворник еще издали. – Продавайте, что ли, пса-то? Ну, никакого сладу с панычом. Ревёт, как теля. «Подай да подай собаку…». Барыня послала, купи, говорит, чего бы ни стоило.

– Довольно даже глупо это со стороны твоей барыни! – рассердился вдруг Лодыжкин, который здесь, на берегу, чувствовал себя гораздо увереннее, чем на чужой даче. – И опять, какая она мне такая барыня? Тебе, может быть, барыня, а мне двоюродное наплевать. И пожалуйста… я тебя прошу… уйди ты от нас, Христа ради… итого… и не приставай.

Но дворник не унимался. Он сел на камни, рядом со стариком, и говорил, неуклюже тыча перед собой пальцами:

– Да пойми же ты, дурак человек…

– От дурака и слышу, – спокойно отрезал дедушка.

– Да постой… не к тому я это… Вот, право, репей какой… Ты подумай: ну, что тебе собака? Подобрал другого щенка, выучил стоять дыбки, вот тебе и снова пёс. Ну? Неправду, что ли, я говорю? А?

Дедушка внимательно завязывал ремень вокруг штанов. На настойчивые вопросы дворника он ответил с деланным равнодушием:

– Бреши дальше… Я потом сразу тебе отвечу.

– А тут, брат ты мой, сразу – цифра! – горячился дворник. – Двести, а не то триста целковых враз! Ну, обыкновенно, мне кое-что за труды… Ты подумай только: три сотенных! Ведь это сразу можно бакалейную открыть…

Говоря таким образом, дворник вытащил из кармана кусок колбасы и швырнул его пуделю. Арто поймал его на лету, проглотил в один приём и искательно завилял хвостом.

– Кончил? – коротко спросил Лодыжкин.

– Да тут долго и кончать нечего. Давай пса – и по рукам.

– Та-ак-с, – насмешливо протянул дедушка. – Продать, значит, собачку?

– Обыкновенно – продать. Чего вам ещё? Главное, паныч у нас такой скаженный. Чего захотелось, так весь дом перебулгачит. Подавай – и всё тут. Это ещё без отца, а при отце… святители вы наши!., все вверх ногами ходят. Барин у нас инженер, может быть слышали, господин Обольянинов? По всей России железные дороги строят. Мельонер! А мальчишка-то у нас один. И озорует. Хочу поню живую – на тебе поню. Хочу лодку— на тебе всамделишную лодку. Как есть ни в чём, ни в чём отказу…

– Алуну?

– То есть в каких это смыслах?

– Говорю, луну он ни разу с неба не захотел?

– Ну вот… тоже скажешь – луну! – сконфузился дворник. – Так как же, мил человек, лады у нас, что ли?

Дедушка, который успел уже в это время напялить на себя коричневый, позеленевший на швах пиджак, гордо выпрямился, насколько ему позволяла вечно согнутая спина.

– Я тебе одно скажу, парень, – начал он не без торжественности. – Примерно, ежели бы у тебя был брат или, скажем, друг, который, значит, с самого сыздетства. Постой, друже, ты собаке колбасу даром не стравляй… сам лучше скушай… этим, брат, её не подкупишь. Говорю, ежели бы у тебя был самый что ни на есть верный друг… который сыздетства… То за сколько бы ты его примерно продал?

– Приравнял тоже!..

– Вот те и приравнял. Ты так и скажи своему барину, который железную дорогу строит, – возвысил голос дедушка. – Так и скажи: не всё, мол, продается, что покупается. Да! Ты собаку-то лучше не гладь, это ни к чему. Арто, иди сюда, собачий сын, я т-тебе! Сергей, собирайся.

– Дурак ты старый! – не вытерпел наконец дворник.

– Дурак, да отроду так, а ты хам, Иуда, продажная душа, – выругался Лодыжкин. – Увидишь свою генеральшу, кланяйся ей, скажи: от наших, мол, с любовию вашим низкий поклон. Свёртывай ковер, Сергей! Э-эх, спина моя, спинушка! Пойдём.

– Значит, та-ак!.. – многозначительно протянул дворник.

– С тем и возьмите! – задорно ответил старик.

Артисты поплелись вдоль морского берега, опять вверх, по той же дороге. Оглянувшись случайно назад, Сергей увидел, что дворник следит за ними. Вид у него был задумчивый и угрюмый. Он сосредоточенно чесал всей пятерней под съехавшей на глаза шапкой свой лохматый рыжий затылок.

V

У дедушки Лодыжкина был давным-давно примечен один уголок между Мисхором и Алупкой, книзу от нижней дороги, где отлично можно было позавтракать. Туда он и повёл своих спутников. Неподалёку от моста, перекинутого через бурливый и грязный горный поток, выбегала из-под земли, в тени кривых дубов и густого орешника, говорливая, холодная струйка воды. Она проделала в почве круглый неглубокий водоём, из которого сбегала в ручей тонкой змейкой, блестевшей в траве, как живое серебро. Около этого родника по утрам и по вечерам всегда можно было застать набожных турок, пивших воду и творивших свои священные омовения.

– Грехи наши тяжкие, а запасы скудные, – сказал дедушка, садясь в прохладе под орешником. – Ну-ка, Сережа, господи благослови!

Он вынул из холщового мешка хлеб, десяток красных томатов, кусок бессарабского сыра «брынзы» и бутылку с прованским маслом. Соль была у него завязана в узелок тряпочки сомнительной чистоты. Перед едой старик долго крестился и что-то шептал. Потом он разломил краюху хлеба на три неровные части: одну, самую большую, он протянул Сергею (малый растёт – ему надо есть), другую, поменьше, оставил для пуделя, самую маленькую взял себе.

– Во имя отца и сына. Очи всех на тя, господи, уповают, – шептал он, суетливо распределяя порции и поливая их из бутылки маслом. – Вкушай, Сережа!

Не торопясь, медленно, в молчании, как едят настоящие труженики, принялись трое за свой скромный обед. Слышно было только, как жевали три пары челюстей.

Арто ел свою долю в сторонке, растянувшись на животе и положив на хлеб обе передние лапы. Дедушка и Сергей поочередно макали в соль спелые помидоры, из которых тек по их губам и рукам красный, как кровь, сок, и заедали их сыром и хлебом. Насытившись, они напились воды, подставляя под струю источника жестяную кружку. Вода была прозрачная, прекрасная на вкус и такая холодная, что от неё кружка даже запотела снаружи. Дневной жар и длинный путь изморили артистов, которые встали сегодня чуть свет. У дедушки слипались глаза. Сергей зевал и потягивался.

– Что, братику, разве нам лечь поспать на минуточку? – спросил дедушка. – Дай-ка в последний раз водицы попью. Ух, хорошо! – крякнул он, отнимая от кружки рот и тяжело переводя дыхание, между тем как светлые капли бежали с его усов и бороды. – Если бы я был царём, всё бы эту воду пил… с утра бы до ночи! Арто, иси, сюда! Ну вот, бог напитал, никто не видал, а кто и видел, тот не обидел… Ох-ох-хонюшки-и!

Старик и мальчик легли рядом на траве, подмостив под головы свои старые пиджаки. Над их головами шумела тёмная листва корявых, раскидистых дубов. Сквозь неё синело чистое голубое небо. Ручей, сбегавший с камня на камень, журчал так однообразно и так вкрадчиво, точно завораживал кого-то своим усыпительным лепетом. Дедушка некоторое время ворочался, кряхтел и говорил что-то, но Сергею казалось, что голос его звучит из какой-то мягкой и сонной дали, а слова были непонятны, как в сказке.

– Перво дело – куплю тебе костюм: розовое трико с золотом… туфли тоже розовые, атласные… В Киеве, в Харькове или, например, скажем, в городе Одессе— там, брат, во какие цирки!.. Фонарей видимо-невидимо… всё электричество горит… Народу, может быть, тысяч пять, а то и больше… почему я знаю? Фамилию мы тебе сочиним непременно итальянскую. Что такая за фамилия Естифеев или, скажем, Лодыжкин? Чепуха одна – нет никакого в ней воображения. А мы тебя в афише запустим – Антонио или, например, тоже хорошо – Энрико или Альфонзо…

Дальше мальчик ничего не слыхал. Нежная и сладкая дремота овладела им, сковав и обессилив его тело. Заснул и дедушка, потерявший вдруг нить своих любимых послеобеденных мыслей о блестящем цирковом будущем Сергея. Один раз ему сквозь сон показалось, что Арто на кого-то рычит. На мгновение в его затуманенной голове скользнуло полусознательное и тревожное воспоминание о давешнем дворнике в розовой рубахе, но, разморённый сном, усталостью и жарой, он не смог встать, а только лениво, с закрытыми глазами, окликнул собаку:

– Арто… куда? Я т-тебя, бродяга!

Но мысли его тотчас же спутались и расплылись в тяжёлых и бесформенных видениях.

Разбудил дедушку голос Сергея. Мальчик бегал взад и вперед по той стороне ручья, пронзительно свистал и кричал громко, с беспокойством и испугом:

– Арто, иси! Назад! Фью, фью, фью! Арто, назад!

– Ты что, Сергей, вопишь? – недовольно спросилЛодыжкин, с трудом расправляя затёкшую руку.

– Собаку мы проспали, вот что! – раздражённым голосом грубо ответил мальчик. – Пропала собачка.

Он резко свистнул и ещё раз закричал протяжно:

– Арто-о-о!

– Глупости ты выдумываешь!.. Вернётся, – сказал дедушка. Однако он быстро встал на ноги и стал кричать собаку сердитым, сиплым со сна, старческим фальцетом: —Арто, сюда, собачий сын!

Он торопливо, мелкими, путающимися шажками перебежал через мост и поднялся вверх по шоссе, не переставая звать собаку. Перед ним лежало видное глазу на полверсты, ровное, ярко-белое полотно дороги, но на нём – ни одной фигуры, ни одной тени.

– Арто! Ар-то-шень-ка! – жалобно завыл старик. Но вдруг он остановился, нагнулся низко к дороге и присел на корточки.

– Да-a, вот оно какое дело-то! – произнёс старик упавшим голосом. – Сергей! Серёжа, поди-ка сюда.

– Ну, что там ещё? – грубо отозвался мальчик, подходя к Лодыжкину. – Вчерашний день нашёл?

– Сережа… что это такое?.. Вот это, что это такое? Ты понимаешь? – еле слышно спрашивал старик.

Он глядел на мальчика жалкими, растерянными глазами, а его рука, показывавшая прямо в землю, ходила во все стороны.

На дороге в белой пыли валялся довольно большой недоеденный огрызок колбасы, а рядом с ним во всех направлениях отпечатались следы собачьих лап.

– Свёл ведь, подлец, собаку! – испуганно прошептал дедушка, всё еще сидя на корточках. – Никто, как он – дело ясное… Помнишь, давеча у моря-то он всё колбасой прикармливал.

– Дело ясное, – мрачно и со злобой повторил Сергей.

Широко раскрытые глаза дедушки вдруг наполнились крупными слезами и быстро замигали. Он закрыл их руками.

– Что же нам теперь делать, Серёженька? А? Делать-то нам что теперь? – спрашивал старик, качаясь взад и вперёд и беспомощно всхлипывая.

– Что делать, что делать! – сердито передразнил его Сергей. – Вставай, дедушка Лодыжкин, пойдём!..

– Пойдём, – уныло и покорно повторил старик, подымаясь с земли. – Ну что ж, пойдём, Серёженька!

Вышедший из терпения Сергей закричал на старика, как на маленького:

– Будет тебе, старик, дурака-то валять! Где это видано всамделе, чтобы чужих собак заманивать? Чего ты глазами на меня хлопаешь? Неправду, я говорю? Прямо придём и скажем: «Подавай назад собаку!» А нет – к мировому, вот и весь сказ.

–. К мировому… да… конечно… Это верно, к мировому… – с бессмысленной, горькой улыбкой повторял Лодыжкин. Но глаза его неловко и конфузливо забегали. – К мировому… да… Только вот что, Серёженька… не выходит это дело… чтобы к миров ому…

– Как это не выходит? Закон один для всех. Чего им в зубы смотреть? – нетерпеливо перебил мальчик.

– А ты, Серёжа, не того… не сердись на меня. Собаку-то нам с тобой не вернут. – Дедушка таинственно понизил голос. – Насчёт пачпорта я опасаюсь. Слыхал, что давеча господин говорил? Спрашивает: «А пачпорт у тебя есть?» Вот она какая история. А у меня, – дедушка сделал испуганное лицо и зашептал еле слышно, – у меня, Сережа, пачпорт-то чужой.

– Как чужой?

– То-то вот – чужой. Свой я потерял в Таганроге, а может быть, украли его у меня. Года два я потом крутился: прятался, взятки давал, писал прошения… Наконец вижу, нет никакой моей возможности, живу точно заяц – всякого опасаюсь. Покою вовсе не стало. А тут в Одессе, в ночлежке, подвернулся один грек. «Это, говорит, сущие пустяки. Клади, говорит, старик, на стол двадцать пять рублей, а я тебя навеки пачпортом обеспечу». Раскинул я умом туда-сюда. Эх, думаю, пропадай моя голова. Давай, говорю. И с тех пор, милый мой, вот я и живу по чужому пачпорту.

– Ах, дедушка, дедушка! – глубоко, со слезами в груди вздохнул Сергей. – Собаку мне уж больно жалко… Собака-то уж хороша очень…

– Серёженька, родной мой! – протянул к нему старик дрожащие руки. – Да будь только у меня пачпорт настоящий, разве бы я поглядел, что они генералы? За горло бы взял!.. «Кактак? Позвольте! Какое имеете полное право чужих собак красть? Какой такой закон на это есть?» А теперь нам крышка, Сережа. Приду я в полицию – первое дело: «Подавай пачпорт! Это ты самарский мещанин Мартын Лодыжкин?» – «Я, вашескродие». Ая, братец, и не Лодыжкин вовсе и не мещанин, а крестьянин, Иван Дудкин. А кто таков этот Лодыжкин – один бог его ведает. Почем я знаю, может воришка какой или беглый каторжник? Или, может быть, даже убивец? Нет, Серёжа, ничего мы тут не сделаем… Ничего, Серёжа…

Голос у дедушки оборвался и захлебнулся. Слёзы опять потекли по глубоким, коричневым от загара, морщинам. Сергей, который слушал ослабевшего старика молча, с плотно сжатыми бровями, бледный от волнения, вдруг взял его под мышки и стал подымать.

– Пойдём, дедушка, – сказал он повелительно и ласково в то же время. – К чёрту пачпорт, пойдём! Не ночевать же нам на большой дороге.

– Милый ты мой, родной, – приговаривал, трясясь всем телом, старик. – Собачка-то уж очень затейная… Артошенька-то наш… Другой такой не будет у нас…

– Ладно, ладно… Вставай, – распоряжался Сергей. – Дай я тебя от пыли-то очищу. Совсем ты у меня раскис, дедушка.

В этот день артисты больше не работали. Несмотря на свой юный возраст, Сергей хорошо понимал всё роковое значение этого страшного слова «пачпорт». Поэтому он не настаивал на дальнейших розысках Арто, ни на мировом, ни на других решительных мерах. Но, пока он шёл рядом с дедушкой до ночлега, с лица его не сходило новое, упрямое и сосредоточенное выражение, точно он задумал про себя что-то чрезвычайно серьёзное и большое.

Не сговариваясь, но, очевидно, по одному и тому же тайному побуждению, они нарочно сделали значительный крюк, чтобы ещё раз пройти мимо «Дружбы». Перед воротами они задержались немного, в смутной надежде увидеть Арто или хоть услышать издали его лай. Но резные ворота великолепной дачи были плотно закрыты, и в тенистом саду под стройными печальными кипарисами стояла важная, невозмутимая, душистая тишина.

– Гос-спо-да! – шипящим голосом произнес старик, вкладывая в это слово всю едкую горечь, переполнившую его сердце.

– Будет тебе, пойдём, – сурово приказал мальчик и потянул своего спутника за рукав.

– Серёженька, может, убежит от них ещё Артошка-то? – вдруг опять всхлипнул дедушка. – А? Как ты думаешь, милый?

Но мальчик не ответил старику. Он шёл впереди большими, твердыми шагами. Его глаза упорно смотрели вниз на дорогу, а тонкие брови сердито сдвинулись к переносью.

VI

Молча дошли они до Алупки. Дедушка всю дорогу кряхтел и вздыхал, Сергей же сохранял на лице злое, решительное выражение. Они остановились на ночлег в грязной турецкой кофейной, носившей блестящее название «Ылдыз», что значит по-турецки «звезда». Вместе с ними ночевали греки-каменотесы, землекопы-турки, несколько человек русских рабочих, перебивавшихся подённым трудом, а также несколько тёмных, подозрительных бродяг, которых так много шатается по югу России. Все они, как только кофейная закрылась в определённый час, разлеглись на скамьях, стоящих вдоль стен, и прямо на полу, причём те, что были поопытнее, положили, из нелишней предосторожности, себе под голову всё, что у них было наиболее ценного из вещей и из платья.

Было далеко за полночь, когда Сергей, лежавший на полу рядом с дедушкой, осторожно поднялся и стал бесшумно одеваться. Сквозь широкие окна лился в комнату бледный свет месяца, стелился косым, дрожащим переплётом по полу и, падая на спящих вповалку людей, придавал их лицам страдальческое и мёртвое выражение.

– Ты куда носью ходись, мальцук? – сонно окликнул Сергея у дверей хозяин кофейной, молодой турок Ибрагим.

– Пропусти. Надо! – сурово, деловым тоном ответил Сергей. – Да вставай, что ли, турецкая лопатка!

Зевая, почесываясь и укоризненно причмокивая языком, Ибрагим отпер двери. Узкие улицы татарского базара были погружены в густую тёмно-синюю тень, которая покрывала зубчатым узором всю мостовую и касалась подножий домов другой, освещённой стороны, резко белевшей в лунном свете своими низкими стенами. На дальних окраинах местечка лаяли собаки. Откуда-то, с верхнего шоссе, доносился звонкий и дробный топот лошади, бежавшей иноходью.

Миновав белую с зелёным куполом, в виде луковицы, мечеть, окружённую молчаливой толпой тёмных кипарисов, мальчик спустился по тесному кривому переулку на большую дорогу. Для легкости Сергей не взял с собой верхней одежды, оставшись в одном трико. Месяц светил ему в спину, и тень мальчика бежала впереди его чёрным, странным, укороченным силуэтом. По обоим бокам шоссе притаился тёмный курчавый кустарник. Какая-то птичка кричала в нём однообразно, через ровные промежутки, тонким, нежным голосом: «Сплю!.. Сплю!..» И казалось, что она покорно сторожит в ночной тишине какую-то печальную тайну и бессильно борется со сном и усталостью и тихо, без надежды, жалуется кому-то: «Сплю, сплю!..» А над темными кустами и над синеватыми шапками дальних лесов возвышался, упираясь своими двумя зубцами в небо, Ай-Петри – такой легкий, резкий, воздушный, как будто он был вырезан из гигантского куска серебряного картона.

Сергею было немного жутко среди этого величавого безмолвия, в котором так отчётливо и дерзко раздавались его шаги, но в то же время в сердце его разливалась какая-то щекочущая, головокружительная отвага. На одном повороте вдруг открылось море. Огромное, спокойное, оно тихо и торжественно зыбилось. От горизонта к берегу тянулась узкая, дрожащая серебряная дорожка; среди моря она пропадала, – лишь кое-где изредка вспыхивали её блестки, – и вдруг у самой земли широко расплескивалась живым, сверкающим металлом, опоясывая берег.

Беззвучно проскользнул Сергей в деревянную калитку, ведущую в парк. Там, под густыми деревьями, было совсем темно. Издали слышался шум неугомонного ручья и чувствовалось его сырое, холодное дыхание. Отчетливо застучала под ногами деревянная настилка моста. Вода под ним была чёрная и страшная. Вот, наконец, и высокие чугунные ворота, узорчатые, точно кружево, и обвитые ползучими стеблями глициний. Лунный свет, прорезавшись сквозь чащу деревьев, скользил по резьбе ворот слабыми фосфорическими пятнами. По ту сторону был мрак и чутко-пугливая тишина.

Было несколько мгновений, в течение которых Сергей испытывал в душе колебание, почти страх. Но он поборол в себе эти томительные чувства и прошептал:

– А всё-таки я полезу! Всё равно!

Взобраться ему было нетрудно. Изящные чугунные завитки, составляющие рисунок ворот, служили верными точками опоры для цепких рук и маленьких мускулистых ног. Над воротами на большой высоте перекинулась со столба на столб широкая каменная арка. Сергей ощупью влез на неё, потом, лёжа на животе, спустил ноги вниз, на другую сторону, и стал понемногу сталкивать туда же всё туловище, не переставая искать ногами какого-нибудь выступа. Таким образом он уже совсем перевесился через арку, держась за её край только пальцами вытянутых рук, но его ноги всё ещё не встречали опоры. Он не мог сообразить тогда, что арка над воротами выступала внутрь гораздо дальше, чем кнаружи, и по мере того как затекали его руки и как тяжелее свисало вниз обессилевшее тело, ужас всё сильнее проникал в его душу.

Наконец он не выдержал. Его пальцы, цеплявшиеся за острый угол, разжались, и он стремительно полетел вниз.

Он слышал, как заскрежетал под ним крупный гравий, и почувствовал острую боль в коленях. Несколько секунд он стоял на четвереньках, оглушённый падением. Ему казалось, что сейчас проснутся все обитатели дачи, прибежит мрачный дворник в розовой рубахе, подымется крик, суматоха… Но, как и прежде, в саду была глубокая, важная тишина. Только какой-то низкий, монотонный, жужжащий звук разносился по всему саду:

«Жжу… жжу… жжу…».

«Ах, ведь это шумит у меня в ушах!» – догадался Сергей: Он поднялся на ноги; всё было страшно, таинственно, сказочно-красиво в саду, точно наполненном ароматными снами. На клумбах тихо шатались, с неясной тревогой наклоняясь друг к другу словно перешептываясь и подглядывая, едва видимые в темноте цветы. Стройные, тёмные, пахучие кипарисы медленно кивали своими острыми верхушками с задумчивым и укоряющим выражением. А за ручьём, в чаще кустов, маленькая усталая птичка боролась со сном и с покорной жалобой повторяла: «Сплю!.. Сплю!.. Сплю!..»

Ночью, среди перепутавшихся на дорожках теней, Сергей не узнал места. Он долго бродил по скрипучему гравию, пока не вышел к дому.

Никогда в жизни мальчик не испытывал такого мучительного ощущения полной беспомощности, заброшенности и одиночества, как теперь. Огромный дом казался ему наполненным беспощадными притаившимися врагами, которые тайно, с злобной усмешкой следили из тёмных окон за каждым движением маленького, слабого мальчика. Молча и нетерпеливо ждали враги какого-то сигнала, ждали чьего-то гневного, оглушительно грозного приказания.

– Только не в доме… в доме её не может быть! – прошептал, как сквозь сон, мальчик. – В доме она выть станет, надоест…

Он обошел дачу кругом. С задней стороны, на широком дворе, было расположено несколько построек, более простых и незатейливых с виду, очевидно предназначенных для прислуги. Здесь, так же как и в большом доме, ни в одном окне не было видно огня; только месяц отражался в тёмных стеклах мёртвым неровным блеском. «Не уйти мне отсюда, никогда не уйти!..» – с тоской подумал Сергей. Вспомнился ему на миг дедушка, старая шарманка, ночлеги в кофейных, завтраки у прохладных источников. «Ничего, ничего этого больше не будет!» – печально повторил про себя Сергей. Но чем безнадёжнее становились его мысли, тем более страх уступал в его душе место какому-то тупому и спокойно-злобному отчаянию.

Тонкий, словно стонущий визг вдруг коснулся его слуха. Мальчик остановился, не дыша, с напряженными мускулами, вытянувшись на цыпочках. Звук повторился. Казалось, он исходил из каменного подвала, около которого Сергей стоял и который сообщался с наружным воздухом рядом грубых маленьких четырёхугольных отверстий без стекол. Ступая по какой-то цветочной куртине, мальчик подошёл к стене, приложил лицо к одной из отдушин и свистнул. Тихий, сторожкий шум послышался где-то внизу, но тотчас же затих.

– Арто! Артошка! – позвал Сергей дрожащим шёпотом.

Неистовый, срывающийся лай сразу наполнил весь сад, отозвавшись во всех его уголках. В этом лае вместе с радостным приветом смешивались и жалоба, и злость, и чувство физической боли. Слышно было, как собака изо всех сил рвалась в тёмном подвале, силясь от чего-то освободиться.

– Арто! Собакушка!.. Артошенька!.. – вторил ей плачущим голосом мальчик.

– Цыц, окаянная! – раздался снизу зверский, басовый крик. – У, каторжная!

Что-то стукнуло в подвале. Собака залилась длинным прерывистым воем.

– Не смей бить! Не смей бить собаку проклятый! – закричал в исступлении Сергей, царапая ногтями каменную стену.

Всё, что произошло потом, Сергей помнил смутно, точно в каком-то бурном горячечном бреду. Дверь подвала широко с грохотом распахнулась, и из неё выбежал дворник. В одном нижнем белье, босой, бородатый, бледный от яркого света луны, светившей прямо ему в лицо, он показался Сергею великаном, разъярённым сказочным чудовищем.

– Кто здесь бродит? Застрелю! – загрохотал, точно гром, его голос по саду. – Воры! Грабят!

Но в ту же минуту из темноты раскрытой двери, как белый прыгающий комок, выскочил с лаем Арто. На шее у него болтался обрывок веревки.

Впрочем, мальчику было не до собаки. Грозный вид дворника охватил его сверхъестественным страхом, связал его ноги, парализовал всё его маленькое тонкое тело. Но, к счастью, этот столбняк продолжался недолго. Почти бессознательно Сергей испустил пронзительный, долгий, отчаянный вопль и наугад, не видя дороги, не помня себя от испуга, пустился бежать прочь от подвала.

Он мчался, как птица, крепко и часто ударяя о землю ногами, которые внезапно сделались крепкими, точно две стальные пружины. Рядом с ним скакал, заливаясь радостным лаем, Арто. Сзади тяжело грохотал по песку дворник, яростно рычавший какие-то ругательства.

С размаху Сергей наскочил на ворота, но мгновенно не подумал, а скорее инстинктивно почувствовал, что здесь дороги нет. Между каменной стеной и растущими вдоль неё кипарисами была узкая тёмная лазейка. Не раздумывая, подчиняясь одному чувству страха, Сергей, нагнувшись, юркнул в неё и побежал вдоль стены. Острые иглы кипарисов, густо и едко пахнувших смолой, хлестали его по лицу. Он спотыкался о корни, падал, разбивая себе в кровь руки, но тотчас же вставал, не замечая даже боли, и опять бежал вперёд, согнувшись почти вдвое, не слыша своего крика. Арто кинулся следом за ним.

Так бежал он по узкому коридору, образованному с одной стороны – высокой стеной, с другой – тесным строем кипарисов, бежал, точно маленький, обезумевший от ужаса зверёк, попавший в бесконечную западню. Во рту у него пересохло, и каждое дыхание кололо в груди тысячью иголок. Топот дворника доносился то справа, то слева, и потерявший голову мальчик бросался то вперёд, то назад, несколько раз пробегая мимо ворот и опять ныряя в тёмную, тесную лазейку.

Наконец Сергей выбился из сил. Сквозь дикий ужас им стала постепенно овладевать холодная, вялая тоска, тупое равнодушие ко всякой опасности. Он сел под дерево, прижался к его стволу изнемогшим от усталости телом и зажмурил глаза. Всё ближе и ближе хрустел песок под грузными шагами врага. Арто тихо повизгивал, уткнув морду в колени Сергея.

В двух шагах от мальчика зашумели ветви, раздвигаемые руками. Сергей бессознательно поднял глаза кверху и вдруг, охваченный невероятной радостью, вскочил одним толчком на ноги. Он только теперь заметил, что стена напротив того места, где он сидел, была очень низкая, не более полутора аршин. Правда, верх её был утыкан вмазанными в извёстку бутылочными осколками, но Сергей не задумался над этим. Мигом схватил он поперек туловища Арто и поставил его передними лапами на стену. Умный пёс отлично понял его. Он быстро вскарабкался на стену, замахал хвостом и победно залаял.

Следом за ним очутился на стене и Сергей, как раз в то время, когда из расступившихся ветвей кипарисов выглянула большая тёмная фигура. Два гибких, ловких тела – собаки и мальчика – быстро и мягко прыгнули вниз на дорогу. Вслед им понеслась, подобно грязному потоку, скверная, свирепая ругань.

Был ли дворник менее проворным, чем два друга, устал ли он от круженья по саду, или просто не надеялся догнать беглецов, но он не преследовал их больше. Тем не менее они долго ещё бежали без отдыха, – оба сильные, ловкие, точно окрылённые радостью избавления. К пуделю скоро вернулось его обычное легкомыслие. Сергей ещё оглядывался боязливо назад, а Арто уже скакал на него, восторженно болтая ушами и обрывком веревки, и всё изловчался лизнуть его с разбегу в самые губы.

Мальчик пришёл в себя только у источника, у того самого, где накануне днём они с дедушкой завтракали. Припавши вместе ртами к холодному водоёму, собака и человек долго и жадно глотали свежую, вкусную воду. Они отталкивали друг друга, приподнимали на минуту кверху головы, чтобы перевести дух, причём с губ звонко капала вода, и опять с новой жаждой приникали к водоёму, не будучи в силах от него оторваться. И когда они наконец отвалились от источника и пошли дальше, то вода плескалась и булькала в их переполненных животах. Опасность миновала, все ужасы этой ночи прошли без следа, и им обоим весело и легко было идти по белой дороге, ярко освещённой луной, между тёмными кустарниками, от которых уже тянуло утренней сыростью и сладким запахом освежённого листа.

В кофейной «Ылдыз» Ибрагим встретил мальчика с укоризненным шёпотом:

– И сто ти се сляесься, мальцук? Сто ти се сляесься? Вай-вай-вай, нехоросо…

Сергей не хотел будить дедушку, но это сделал за него Арто. Он в одно мгновение отыскал старика среди груды валявшихся на полу тел и, прежде чем тот успел опомниться, облизал ему с радостным визгом щёки, глаза, нос и рот. Дедушка проснулся, увидел на шее пуделя веревку, увидел лежащего рядом с собой покрытого пылью мальчика и понял всё. Он обратился было к Сергею за разъяснениями, но не мог ничего добиться. Мальчик уже спал, разметав в стороны руки и широко раскрыв рот.

1903

В цирке

Рассказ

I

Доктор Луховицын, считавшийся постоянным врачом при цирке, велел Арбузову раздеться. Несмотря на свой горб, а может быть, именно вследствие этого недостатка, доктор питал к цирковым зрелищам острую и несколько смешную для человека его возраста любовь. Правда, к его медицинской помощи прибегали в цирке очень редко, потому что в этом мире лечат ушибы, выводят из обморочного состояния и вправляют вывихи своими собственными средствами, передающимися неизменно из поколения в поколение, вероятно со времён Олимпийских игр. Это, однако, не мешало ему не пропускать ни одного вечернего представления, знать близко всех выдающихся наездников, акробатов и жонглёров и щеголять в разговорах словечками, выхваченными из лексикона цирковой арены и конюшни.

Но из всех людей, причастных цирку, атлеты и профессиональные борцы вызывали у доктора Луховицына особенное восхищение, достигавшее размеров настоящей страсти. Поэтому, когда Арбузов, освободившись от крахмальной сорочки и сняв вязаную фуфайку, которую обязательно носят все цирковые, остался голым до пояса, маленький доктор от удовольствия даже потёр ладонь о ладонь, обходя атлета со всех сторон и любуясь его огромным, выхоленным, блестящим, бледнорозовым телом с резко выступающими буграми твёрдых, как дерево, мускулов.

– И чёрт же вас возьми, какая силища! – говорил он, тиская изо всех сил своими тонкими цепкими пальцами попеременно то одно, то другое плечо Арбузова. – Это уж что-то даже нечеловеческое, а лошадиное, ей-богу. На вашем теле хоть сейчас лекцию по анатомии читай – и атласа никакого не нужно. Ну-ка, дружок, согните-ка руку в локте.

Атлет вздохнул и, сонно покосившись на свою левую руку, согнул её, отчего выше сгиба под тонкой кожей, надувая и растягивая её, вырос и прокатился к плечу большой и упругий шар величиной с детскую голову. В то же время всё обнаженное тело Арбузова от прикосновения холодных пальцев доктора вдруг покрылось мелкими и жёсткими пупырышками.

– Да, батенька, уж подлинно наделил вас господь, – продолжал восторгаться доктор. – Видите эти вот шары? Они у нас в анатомии называются бицепсами, т. е. двухглавыми. А это так называемые супинаторы[10] и пронаторы.[11] Поверните кулак, как будто вы отворяете ключом замок. Так, так прекрасно. Видите, как они ходят? А это, слышите, я нащупываю на плече? Это дельтовидные мышцы. Они у вас, точно полковничьи эполеты. Ах, и сильный же вы человечина! Что если вы кого-нибудь этак… нечаянно? А? Или если с вами этак… в тёмном месте встретиться? А? Я думаю, не приведи бог! Хе-хе-хе\ Ну-с, и так, значит, мы жалуемся на плохой сон и на легкую общую слабость?

Атлет всё время улыбался застенчиво и снисходительно. Хотя он уже давно привык показываться полуобнажённым перед одетыми людьми, но в присутствии тщедушного доктора ему было неловко, почти стыдно, за своё большое, мускулистое, сильное тело.

– Боюсь, доктор, не простудился ли, – сказал он тонким, слабым и немного сиплым голосом, совсем не идущим к его массивной фигуре. – Главное дело – уборные у нас безобразные, везде дует. Во время номера, сами знаете, вспотеешь, а переодеваться приходится на сквозняке. Так и прохватывает.

– Голова не болит? Не кашляете ли?

– Нет, кашлять не кашляю, а голова, – Арбузов потер ладонью низко остриженный затылок, – голова, правда, что-то не в порядке. Не болит, а так… будто тяжесть какая-то… И вот ещё сплю плохо. Особенно сначала. Знаете, засыпаю-засыпаю, и вдруг меня точно что-то подбросит на кровати, точно, понимаете, я чего-то испугался. Даже сердце заколотится от испуга. И этак раза три-четыре: всё просыпаюсь. А утром голова и вообще… кисло как-то себя чувствую.

– Кровь носом не идёт ли?

– Бывает иногда, доктор.

– Мн-да-с. Так-с… – значительно протянул Луховицын и, подняв брови, тотчас же опустил их. – Должно быть, много упражняетесь в последнее время? Устаёте?

– Много, доктор. Ведь масленица теперь, так каждый день приходится с тяжестями работать. А иногда, с утренними представлениями, и по два раза в день. Да ещё через день, кроме обыкновенного номера, приходится бороться… Конечно, устанешь немного…

– Так, так, так, – втягивая в себя воздух и тряся головой, поддакивал доктор. – А вот мы вас сейчас послушаем. Раздвиньте руки в стороны. Прекрасно. Дышите теперь. Спокойно, спокойно. Дышите… глубже… ровней…

Маленький доктор, едва доставая до груди Арбузова, приложил к ней стетоскоп и стал выслушивать. Испуганно глядя доктору в затылок, Арбузов шумно вдыхал воздух и выпускал его изо рта, сделав губы трубочкой, чтобы не дышать на ровный глянцевитый пробор докторских волос.

Выслушав и выстукав пациента, доктор присел на угол письменного стола, положив ногу на ногу и обхватив руками острые колени. Его птичье, выдавшееся вперёд лицо, широкое в скулах и острое к подбородку, стало серьёзным, почти строгим. Подумав с минуту, он заговорил, глядя мимо плеча Арбузова на шкаф с книгами:

– Опасного, дружочек, я у вас ничего не нахожу, хотя эти перебои сердца и кровотечение из носа можно, пожалуй, считать деликатными предостережениями с того света. Видите ли, у вас есть некоторая склонность к гипертрофии сердца. Гипертрофия сердца – это, как бы вам сказать, это такая болезнь, которой подвержены все люди, занимающиеся усиленной мускульной работой: кузнецы, матросы, гимнасты и так далее. Стенки сердца у них от постоянного и чрезмерного напряжения необыкновенно расширяются, и получается то, что мы в медицине называем «сог bovinum», т. е. бычачье сердце. Такое сердце в один прекрасный день отказывается работать, с ним делается паралич, и тогда – баста, представление окончено. Вы не беспокойтесь, вам до этого неприятного момента очень далеко, но на всякий случай посоветую: не пить кофе, крепкого чаю, спиртных напитков и прочих возбуждающих вещей. Понимаете? – спросил Луховицын, слегка барабаня пальцами по столу и исподлобья взглядывая на Арбузова.

– Понимаю, доктор.

– Ив остальном рекомендуется такое же воздержание. Вы, конечно, понимаете, про что я говорю?

Атлет, который в это время застёгивал запонки у рубашки, покраснел и смущённо улыбнулся.

– Понимаю… но ведь вы знаете, доктор, что в нашей профессии и без того приходится быть умеренным. Да, по правде, и думать-то об этом некогда.

– И прекрасно, дружочек. Затем отдохните денёк-другой, а то и больше, если можете. Вы сегодня, кажется, с Ребером боретесь? Постарайтесь отложить борьбу на другой раз. Нельзя? Ну, скажите, что нездоровится, и всё тут. А я вам прямо запрещаю, слышите? Покажите-ка язык. Ну вот, и язык скверный. Ведь слабо себя чувствуете, дружочек? Э! Да говорите прямо. Я вас всё равно никому не выдам, так какого же чёрта вы мнётесь! Попы и доктора за то и деньги берут, чтобы хранить чужие секреты. Ведь совсем плохо? Да?

Арбузов признался, что и в самом деле чувствует себя нехорошо. Временами находит слабость и точно лень какая-то, аппетита нет, по вечерам знобит. Вот если бы доктор прописал каких-нибудь капель?

– Нет, дружочек, как хотите, а бороться вам нельзя, – решительно сказал доктор, соскакивая со стола. – Я в этом деле, как вам известно, не новичок, и всем борцам, которых мне приходилось знать, я всегда говорил одно: перед состязанием соблюдайте четыре правила: первое – накануне нужно хорошо выспаться, второе – днём вкусно и питательно пообедать, но при этом – третье – выступать на борьбу с пустым желудком, и наконец четвертое – это уже психология – ни на минуту не терять уверенности в победе. Спрашивается, как же вы будете состязаться, если вы с утра обретаетесь в такой мехлюзии? Вы извините меня за нескромный вопрос… я ведь человек свой… у вас борьба не того?.. Не фиктивная? То есть заранее не условлено, кто кого и в какое состязание положит?

– О, нет, доктор, что вы… Мы с Ребером уже давно гонялись по всей Европе друг за другом. Даже и залог настоящий, а не для приманки. И он и я внесли по сто рублей в третьи руки.

– Все-таки я не вижу резона, почему нельзя отложить состязание на будущее время.

– Наоборот, доктор, очень важные резоны. Да вы посудите сами. У нас борьба состоит из трёх состязаний. Положим, первое взял Ребер, второе – я, третье, значит, остается решающим. Но уж мы настолько хорошо узнали друг друга, что можно безошибочно сказать, за кем будет третья борьба, и тогда – если я не уверен в своих силах – что мне мешает заболеть или захромать и т. д. и взять свои деньги обратно? Тогда выходит, для чего же Ребер боролся первые два раза? Для своего удовольствия? Вот на этот случай, доктор, мы и заключаем между собой условие, по которому тот, кто в день решительной борьбы окажется больным, считается всё равно проигравшим, и деньги его пропадают.

– Да-с, это дело скверное, – сказал доктор и опять значительно поднял и опустил брови. – Ну, что же, дружочек, чёрт с ними, с этими ста рублями?

– С двумястами, доктор, – поправил Арбузов, – по контракту с дирекцией я плачу неустойку в сто рублей, если откажусь в самый день представления, хотя бы по болезни, от работы.

– Ну, чёрт… ну, двести! – рассердился доктор. – Я бы на вашем месте всё равно отказался… Чёрт с ними, пускай пропадают, своё здоровье дороже. Да наконец, дружочек, вы и так рискуете потерять ваш залог, если будете больной бороться с таким опасным противником, как этот американец.

Арбузов самоуверенно мотнул головой, и его крупные губы сложились в презрительную усмешку.

– Э, пустяки, – уронил он пренебрежительно, – в Ребере всего шесть пудов весу, и он едва достает мне под подбородок. Увидите, что я его через три минуты положу на обе лопатки. Я бы его бросил и во второй борьбе, если бы он не прижал меня к барьеру. Собственно говоря, со стороны жюри было свинством засчитать такую подлую борьбу. Даже публика, и та протестовала.

Доктор улыбнулся чуть заметной лукавой улыбкой. Постоянно сталкиваясь с цирковой жизнью, он уже давно изучил эту непоколебимую и хвастливую самоуверенность всех профессиональных борцов, атлетов и боксеров и их наклонность сваливать своё поражение на какие-нибудь случайные причины. Отпуская Арбузова, он прописал ему бром, который велел принять за час до состязания, и, дружески похлопав атлета по широкой спине, пожелал ему победы.

II

Арбузов вышел на улицу. Был последний день масленой недели, которая в этом году пришлась поздно. Холода ещё не сдали, но в воздухе уже слышался неопределённый, тонкий, радостно щекочущий грудь запах весны. По наезженному грязному снегу бесшумно неслись в противоположных направлениях две вереницы саней и карет, и окрики кучеров раздавались с особенно ясной и мягкой звучностью. На перекрестках продавали мочёные яблоки в белых новых ушатах, халву, похожую цветом на уличный снег, и воздушные шары. Эти шары были видны издалека. Разноцветными блестящими гроздьями они подымались и плавали над головами прохожих, запрудивших чёрным кипящим потоком тротуары, и в их движениях – то стремительных, то ленивых – было что-то весеннее и детски-радостное.

У доктора Арбузов чувствовал себя почти здоровым, но на свежем воздухе им опять овладели томительные ощущения болезни. Голова казалась большой, отяжелевшей и точно пустой, и каждый шаг отзывался в ней неприятным гулом. В пересохшем рту опять слышался вкус гари, в глазах была тупая боль, как будто кто-то надавливал на них снаружи пальцами, а когда Арбузов переводил глаза с предмета на предмет, то вместе с этим по снегу, по домам и по небу двигались два большие жёлтые пятна.

У перекрёстка на круглом столбе Арбузову кинулась в глаза его собственная фамилия, напечатанная крупными буквами. Машинально он подошёл к столбу. Среди пёстрых афиш, объявлявших о праздничных развлечениях, под обычной красной цирковой афишей был приклеен отдельный зелёный аншлаг, и Арбузов равнодушно, точно во сне, прочитал его с начала до конца:

ЦИРК б р. ДЮВЕРНУА.

СЕГОДНЯ СОСТОИТСЯ 3-я РЕШИТЕЛЬНАЯ БОРЬБА

по римско-французским правилам

МЕЖДУ ИЗВЕСТНЫМ АМЕРИКАНСКИМ ЧЕМПИОНОМ Г. ДЖОНОМ РЕБЕРОМ

и ЗНАМЕНИТЫМ РУССКИМ БОРЦОМ и ГЕРКУЛЕСОМ ГАРБУЗОВЫМ

на приз в 100 руб. Подробности в афишах.

У столба остановились двое мастеровых, судя по запачканным копотью лицам, слесарей, и один из них стал читать объявление о борьбе вслух, коверкая слова. Арбузов услышал свою фамилию, и она прозвучала для него бледным, оборванным, чуждым, потерявшим всякий смысл звуком, как это бывает иногда, если долго повторяешь подряд одно и то же слово. Мастеровые узнали атлета. Один из них толкнул товарища локтём и почтительно посторонился. Арбузов сердито отвернулся и, засунув руки в карманы пальто, пошёл дальше.

В цирке уже отошло дневное представление. Так как свет проникал на арену только через стеклянное, заваленное снегом окно в куполе, то в полумраке цирк казался огромным, пустым и холодным сараем.

Войдя с улицы, Арбузов с трудом различал стулья первого ряда, бархат на барьерах и на канатах, отделяющих проходы, позолоту на бокахложи белые столбы с прибитыми к ним щитами, изображающими лошадиные морды, клоунские маски и какие-то вензеля. Амфитеатр и галерея тонули в темноте. Вверху, под куполом, подтянутые на блоках, холодно поблескивали сталью и никелем гимнастические машины: лестницы, кольца, турники и трапеции.

На арене, припав к полу, барахтались два человека. Арбузов долго всматривался в них, щуря глаза, пока не узнал своего противника, американского борца, который, как и всегда по утрам, тренировался в борьбе с одним из своих помощников, тоже американцем, Гарваном. На жаргоне профессиональных атлетов таких помощников называют «волками» или «собачками». Разъезжая по всем странам и городам вместе с знаменитым борцом, они помогают ему в ежедневной тренировке, заботятся об его гардеробе, если ему не сопутствует в поездке жена, растирают после обычной утренней ванны и холодного душа жёсткими рукавицами его мускулы и вообще оказывают ему множество мелких услуг, относящихся непосредственно к его профессии. Так как в «волки» идут или молодые, не уверенные в себе атлеты, ещё не овладевшие разными секретами и не выработавшие приёмов, или старые, но посредственные борцы, то они редко одерживают победы в состязаниях на призы. Но перед матчем с серьёзным борцом профессор непременно сначала выпустит на него своих «собачек», чтобы, следя за борьбой, уловить слабые стороны и привычные промахи своего будущего противника и оценить его преимущества, которых следует остерегаться. Ребер уже спускал на Арбузова одного из своих помощников – англичанина Симпсона, второстепенного борца, сырого и неповоротливого, но известного среди атлетов чудовищной силой грифа, т. е. кистей и пальцев рук. Борьба велась без приза, по просьбе дирекции, и Арбузов два раза бросал англичанина, почти шутя, редкими и эффектными трюками, которые он не рискнул бы употребить в состязании с мало-мальски опасным борцом. Ребер уже тогда отметил про себя главные недостатки и преимущества Арбузова: тяжёлый вес и большой рост при страшной мускульной силе рук и ног, смелость и решительность в приёмах, а также пластическую красоту движений, всегда подкупающую симпатии публики, но в то же время сравнительно слабые кисти рук и шею, короткое дыхание и чрезмерную горячность. И он тогда же решил, что с таким противником надо держаться системы обороны, обессиливая и разгорячая его до тех пор, пока он не выдохнется; избегать охватов спереди и сзади, от которых трудно будет защищаться, и главное – суметь выдержать первые натиски, в которых этот русский дикарь проявляет действительно чудовищную силу и энергию. Такой системы Ребер и держался в первых двух состязаниях, из которых одно осталось за Арбузовым, а другое за ним.

Привыкнув к полусвету, Арбузов явственно различил обоих атлетов. Они были в серых фуфайках, оставлявших руки голыми, в широких кожаных поясах и в панталонах, прихваченных у щиколоток ремнями. Ребер находился в одном из самых трудных и важных для борьбы положений, которое называется «мостом». Лежа на земле, лицом вверх, и касаясь её затылком с одной стороны, а пятками – с другой, круто выгнув спину и поддерживая равновесие руками, которые глубоко ушли в тырсу[12], он изображал таким образом из своего тела живую упругую арку, между тем как Гарван, навалившись сверху на выпяченный живот и грудь профессора, напрягал все силы, чтобы выпрямить эту выгнувшуюся массу мускулов, опрокинуть её, прижать к земле.

Каждый раз, когда Гарван делал новый толчок, оба борца с напряжением кряхтели и с усилием, огромными вздохами, переводили дыхание. Большие, тяжёлые, со страшными, выпучившимися мускулами голых рук и точно застывшие на полу арены в причудливых позах, они напоминали при неверном полусвете, разлитом в пустом цирке, двух чудовищных крабов, оплетших друг друга клешнями.

Так как между атлетами существует своеобразная этика, в силу которой считается предосудительным глядеть на упражнения своего противника, то Арбузов, огибая барьер и делая вид, что не замечает борцов, прошёл к выходу, ведущему в уборные. В то время, когда он отодвигал массивную красную занавесь, отделяющую манеж от коридоров, кто-то отодвинул её с другой стороны, и Арбузов увидел перед собой под блестящим сдвинутым набок цилиндром чёрные усы и смеющиеся чёрные глаза своего большого приятеля, акробата Антонио Батисто.

– Bone giorne, mon cher monsieur Arbousoffff![13] – воскликнул нараспев акробат, сверкая белыми, прекрасными зубами и широко разводя руки, точно желая обнять Арбузова. – Я только чичас окончил мой repetition.[14] Allons doncprendre quelque chose. Пойдем что-нибудь себе немножко взять? Один рюмок коньяк? О-о, только не сломай мне руку. Пойдём на буфет.

Этого акробата любили в цирке все, начиная с директора и кончая конюхами. Артист он был исключительный и всесторонний: одинаково хорошо жонглировал, работал на трапеции и на турнике, подготовлял лошадей высшей школы, ставил пантомимы и, главное, был неистощим в изобретении новых «номеров», что особенно ценится в цирковом мире, где искусство, по самым своим свойствам, почти не двигается вперёд, оставаясь и теперь чуть ли не в таком же виде, в каком оно было при римских цезарях.

Всё в нём нравилось Арбузову: весёлый характер, щедрость, утонченная деликатность, выдающаяся даже в среде цирковых артистов, которые вне манежа – допускающего по традиции некоторую жестокость в обращении – отличаются обыкновенно джентльменской вежливостью. Несмотря на свою молодость, он успел объехать все большие города Европы и во всех труппах считался наиболее желательным и популярным товарищем. Он владел одинаково плохо всеми европейскими языками и в разговоре постоянно перемешивал их, коверкая слова, может быть, несколько умышленно, потому что в каждом акробате всегда сидит немного клоуна.

– Не знаете ли, где директор? – спросил Арбузов.

– Il est à l’écurie. Он ходил на конюшен, смотрел один больной лошадь. Mais allons done. Пойдём немножка. Я очень имею рад вас видеть. Мой голюбушка? – вдруг вопросительно сказал Антонио, смеясь сам над своим произношением и продевая руку под локоть Арбузова. – Карашо, будьте здоровы, самовар, извочик, – скороговоркой добавил он, видя, что атлет улыбнулся.

У буфета они выпили по рюмке коньяку и пожевали кусочки лимона, обмок-нутого в сахар. Арбузов почувствовал, что после вина у него в животе стало сначала холодно, а потом тепло и приятно. Но тотчас же у него закружилась голова, а по всему телу разлилась какая-то сонная слабость.

– Oh, sans doute[15] вы будет иметь une victoire, одна победа, – говорил Антонио, быстро вертя между пальцев левой руки палку и блестя из-под чёрных усов белыми, ровными, крупными зубами. – Вы такой brave homme,[16] такой прекрасный и сильный борец. Я знал один замечательный борец – он назывался Карл Абс… да, Карл Абс. И он теперь уже ist gestorben… он есть умер. О, хотя он был немец, но он был великий профессор! И он однажды сказал: французский борьба есть одна пустячок. И хороший борец, ein guter Kampfer, должен иметь очень, очень мало: всего только сильный шея, как у один буйвол, весьма крепкий спина, как у носильщик, длинная рука с твердым мускул und ein gewaltiger Griff… Как это называется по-русску? (Антонио несколько раз сжал и разжал перед своим лицом пальцы правой руки.) О! Очень сильный пальцы. Et puis[17] тоже необходимо иметь устойчивый нога, как у один монумент, и, конечно, самый большой… как это?., самый большой тяжесть в корпус. Если ещё взять здоровый сердца, les poumons… как это по-русску?.. лёгкие, точно у лошадь, потом ещё немножко хладнокровие и немножко смелость, и ещё немножко savoir les regies de la lutte, знать все правила борьба, то консеконсов, вот и все пустячки, которые нужен для один хороший борец! Ха-ха-ха\

Засмеявшись своей шутке, Антонио нежно схватил Арбузова поверх пальто, подмышками, точно хотел его пощекотать, и тотчас же лицо его сделалось серьёзным. В этом красивом, загорелом и подвижном лице была одна удивительная особенность: переставая смеяться, оно принимало суровый и сумрачный, почти трагический характер, и эта смена выражений наступала так быстро и так неожиданно, что казалось, будто у Антонио два лица – одно смеющееся, другое серьёзное, и что он непонятным образом заменяет одно другим, по своему желанию.

– Конечно, Ребер есть опасный соперник… У них в Америке борются commeles bouchers, как мьясни́ки. Я видел борьба в Чикаго и в Нью-Йорке… Пфуй, какай гадость!

Со своими быстрыми итальянскими жестами, поясняющими речь, Антонио стал подробно и занимательно рассказывать об американских борцах. У них считаются дозволенными всё те жестокие и опасные трюки, которые безусловно запрещено употреблять на европейских аренах. Там борцы давят друг друга за горло, зажимают противнику рот и нос, охватывая его голову страшным приемом, называемым железным ошейником – collier de fer, лишают его сознания искусным нажатием на сонные артерии. Там передаются от учителей к ученикам, составляя непроницаемую профессиональную тайну, ужасные секретные приёмы, действие которых не всегда бывает ясно даже для врачей. Обладая знанием таких приемов, можно, например, лёгким и как будто нечаянным ударом по triceps’y[18] вызвать минутный паралич в руке у противника или незаметным ни для кого движением причинить ему такую нестерпимую боль, которая заставит его забыть о всякой осторожности. Тот же Ребер привлекался недавно к суду за то, что в Лодзи, во время состязания с известным польским атлетом Владиславским, он, захватив его руку через своё плечо приемом tour de bras,[19] стал ее выгибать, несмотря на протесты публики и самого Владиславского, в сторону, противоположную естественному сгибу, и выгибал до тех пор, пока не разорвал ему сухожилий, связывающих плечо с предплечьем. У американцев нет никакого артистического самолюбия, и они борются, имея в виду только один денежный приз. Заветная цель американского атлета – скопить свои 50 000 долларов, тотчас же после этого разжиреть, опуститься и открыть где-нибудь в Сан-Франциско кабачок, в котором потихоньку от полиции процветают травля крыс и самые жестокие виды американского бокса.

Всё это, не исключая лодзинского скандала, было давно известно Арбузову, и его больше занимало не то, что рассказывал Антонио, а свои собственные, странные и болезненные ощущения, к которым он с удивлением прислушивался. Иногда ему казалось, что лицо Антонио придвигается совсем вплотную к его лицу и каждое слово звучит так громко и резко, что даже отдаётся смутным гулом в его голове, но минуту спустя Антонио начинал отодвигаться, уходил всё дальше и дальше, пока его лицо не становилось мутным и до смешного маленьким, и тогда его голос раздавался тихо и сдавленно, как будто бы он говорил с Арбузовым по телефону или через несколько комнат. И всего удивительнее было то, что перемена этих впечатлений зависела от самого Арбузова и происходила от того, поддавался ли он приятной, ленивой и дремотной истоме, овладевавшей им, или стряхивал её с себя усилием воли.

– О, я не сомневаюсь, что вы будете его бросать, mon cher Arbousoff, мой дюшенька, мой голюпшик, – говорил Антонио, смеясь и коверкая русские ласкательные имена. – Ребер с est un animal, accapareur.[20] Он есть ремесленник, как бывает один водовоз, один сапожник, один… un tailleur,[21] который шить панталон. Он не имеет себе вот тут… dans le coeur…[22] ничего, никакой чувство и никакой temperament.[23] Он есть один большой грубый мьясник, а вы есть настоящий артист. Вы есть кудожник, и я всегда имею удовольствие на вас смотреть.

В буфет быстро вошёл директор, маленький, толстый и тонконогий человек, с поднятыми вверх плечами, без шеи, в цилиндре и распахнутой шубе, очень похожий своим круглым бульдожьим лицом, толстыми усами и жёстким выражением бровей и глаз на портрет Бисмарка. Антонио и Арбузов слегка притронулись к шляпам. Директор ответил тем же и тотчас же, точно он долго воздерживался и ждал только случая, принялся ругать рассердившего его конюха.

– Мужик, русская каналья… напоил потную лошадь, чёрт его побирай!.. Я буду ходить на мировой судья, и он будет мне присудить триста рублей штраф с этого мерзавца. Я… чёрт его побирай!.. Я пойду и буду ему разбивать морду, я его буду стегать с моим Reitpeitsch![24]

Точно ухватившись за эту мысль, он быстро повернулся и, семеня тонкими, слабыми ногами, побежал в конюшню. Арбузов нагнал его у дверей.

– Господин директор…

Директор круто остановился и с тем же недовольным лицом выжидательно засунул руки в карманы шубы.

Арбузов стал просить его отложить сегодняшнюю борьбу на день или на два. Если директору угодно, он, Арбузов, даст за это вне заключённых условий два или даже три вечерних упражнений с гирями. Вместе с тем не возьмет ли на себя г. директор труд переговорить с Ребером относительно перемены дня состязания.

Директор слушал атлета, повернувшись к нему в полоборота и глядя мимо его головы в окно. Убедившись, что Арбузов кончил, он перевёл на него свои жёсткие глаза с нависшими под ними землистыми мешками, и отрезал коротко и внушительно:

– Сто рублей неустойки.

– Господин директор…

– Я, чёрт по бирай, сам знаю, что я есть господин директор, – перебил он закипая. – Устраивайтесь с Ребером сами, это не моё дело. Моё дело – контракт, ваше дело – неустойка.

Он резко повернулся спиной к Арбузову и пошёл, часто перебирая приседающими ногами, к дверям, но перед ними вдруг остановился, обернулся и внезапно, затрясшись от злости, с прыгающими дряблыми щеками, с побагровевшим лицом, раздувшейся шеей и выкатившимися глазами, закричал задыхаясь:

– Чёрт побирай! У меня подыхает Фатиница, первая лошадь парфорсной[25] езды!.. Русский конюх, сволочь, свинья, русская обезьяна опоил самую лучшую лошадь, а вы позволяете просить разные глупости. Чёрт побирай! Сегодня последний день этой идиотской русской масленицы, и у меня не хватает даже приставной стулья, и публикуй будет мне делать ein grosser Scandal,[26] если я отменю борьбу. Чёрт побирай! У меня потребуют назад деньги и разломать мой цирк на маленькие кусочки! Schwamm druber![27] Я не хочу слушать глупости, я ничего не слышал и ничего не знаю!

И он выскочил из буфета, захлопнув за собой тяжёлую дверь с такой силой, что рюмки на стойке отозвались тонким, дребезжащим звоном.

III

Простившись с Антонио, Арбузов пошёл домой. Надо было до борьбы пообедать и постараться выспаться, чтобы хоть немного освежить голову. Но опять, выйдя на улицу, он почувствовал себя больным. Уличный шум и суета происходили где-то далеко-далеко от него и казались ему такими посторонними, ненастоящими, точно он рассматривал пёструю движущуюся картину. Переходя через улицы, он испытывал острую боязнь, что на него налетят сзади лошади и собьют сног.

Он жил недалеко от цирка в меблированных комнатах. Ещё на лестнице он услышал запах, который всегда стоял в коридорах, – запах кухни, керосинового чада и мышей. Пробираясь ощупью тёмным коридором в свой номер, Арбузов всё ждал, что он вот-вот наткнется впотьмах на какое-нибудь препятствие, и к этому чувству напряженного ожидания невольно и мучительно примешивалось чувство тоски, потерянности, страха и сознания своего одиночества.

Есть ему не хотелось, но когда снизу, из столовой «Эврика», принесли обед, он принудил себя съесть несколько ложек красного борща, отдававшего грязной кухонной тряпкой, и половину бледной волокнистой котлеты с морковным соусом. После обеда ему захотелось пить. Он послал мальчишку за квасом и лег на кровать.

И тотчас же ему показалось, что кровать тихо заколыхалась и поплыла под ним, точно лодка, а стены и потолок медленно поползли в противоположную сторону. Но в этом ощущении не было ничего страшного или неприятного; наоборот, вместе с ним в тело вступала всё сильнее усталая, ленивая, тёплая истома. Закоптелый потолок, изборождённый, точно жилами, тонкими извилистыми трещинами, то уходил далеко вверх, то надвигался совсем близко, и в его колебаниях была расслабляющая дремотная плавность.

Где-то за стеной гремели чашками, по коридору беспрерывно сновали торопливые, заглушаемые половиком, шаги, в окно широко и неясно нёсся уличный гул. Все эти звуки долго цеплялись, перегоняли друг друга, спутывались и вдруг, слившись на несколько мгновений, выстраивались в чудесную мелодию, такую полную, неожиданную и красивую, что от неё становилось щекотно в груди и хотелось смеяться.

Приподнявшись на кровати, чтобы напиться, атлет оглядел свою комнату. В густом лиловом сумраке зимнего вечера вся мебель представилась ему совсем не такой, какой он её привык до сих пор видеть; на ней лежало странное, загадочное, живое выражение. И низенький, приземистый, серьёзный комод, и высокий узкий шкап с его деловитой, но чёрствой и насмешливой наружностью, и добродушный круглый стол, и нарядное, кокетливое зеркало – все они сквозь ленивую и томную дремоту зорко, выжидательно и угрожающе стерегли Арбузова.

«Значит, у меня лихорадка», – подумал Арбузов и повторил вслух: – У меня лихорадка, – и его голос отозвался в его ушах откуда-то издалека слабым, пустым и равнодушным звуком.

Под колыхание кровати, с приятной сонной резью в глазах, Арбузов забылся в прерывистом, тревожном, лихорадочном бреде. Но в бреду, как и наяву, он испытывал такую же чередующуюся смену впечатлений. То ему казалось, что он ворочает со страшными усилиями и громоздит одна на другую гранитные глыбы с отполированными боками, гладкими и твёрдыми на ощупь, но в то же время мягко, как вата, поддающимися под его руками. Потом эти глыбы рушились и катились вниз, а вместо них оставалось что-то ровное, зыбкое, зловеще-спокойное; имени ему не было, но оно одинаково походило и на гладкую поверхность озера, и на тонкую проволоку, которая, бесконечно вытягиваясь, жужжит однообразно, утомительно и сонно. Но исчезала проволока, и опять Арбузов воздвигал громадные глыбы и опять они рушились с громом, и опять оставалась во всём мире одна только зловещая, тоскливая проволока. В то же время Арбузов не переставал видеть потолок с трещинами и слышать странно переплетающиеся звуки, но всё это принадлежало к чужому, стерегущему, враждебному миру, жалкому и неинтересному по сравнению с теми грёзами, в которых он жил.

Было уже совсем темно, когда Арбузов вдруг вскочил и сел на кровати, охваченный чувством дикого ужаса и нестерпимой физической тоски, которая начиналась от сердца, переставшего биться, наполняла всю грудь, подымалась до горла и сжимала его. Легким не хватало воздуху, что-то изнутри мешало ему войти. Арбузов судорожно раскрывал рот, стараясь вздохнуть, но не умел, не мог этого сделать и задыхался. Эти страшные ощущения продолжались всего три-четыре секунды, но атлету казалось, что припадок начался много лет тому назад и что он успел состариться за это время. «Смерть идёт!» – мелькнуло у него в голове, но в тот же момент чья-то невидимая рука тронула остановившееся сердце, как трогают остановившийся маятник, и оно, сделав бешеный толчок, готовый разбить грудь, забилось пугливо, жадно и бестолково. Вместе с тем жаркие волны крови бросились Арбузову в лицо, в руки и в ноги и покрыли всё его тело испариной.

В отворённую дверь просунулась большая стриженая голова с тонкими, оттопыренными, как крылья у летучей мыши, ушами. Это пришёл Гришутка, мальчишка, помощник коридорного, справиться о чае. Из-за его спины весело и ободряюще скользнул в номер свет от лампы, зажжённой в коридоре.

– Прикажете самоварчик, Никит Ионыч?

Арбузов хорошо слышал эти слова, и они ясно отпечатлелись в его памяти, но он никак не мог заставить себя понять, что они значат. Мысль его в это время усиленно работала, стараясь уловить какое-то необыкновенное, редкое и очень важное слово, которое он слышал во сне перед тем, как вскочить в припадке.

– Никит Ионыч, подавать, что ли, самовар-то? Седьмой час.

– Постой, Гришутка, постой, сейчас, – отозвался Арбузов, по-прежнему слыша и не понимая мальчишки, и вдруг поймал забытое слово: бумеранг. Бумеранг – это такая изогнутая, смешная деревяшка, которую в цирке на Монмартре бросали какие-то чёрные дикари, маленькие, голые, ловкие и мускулистые человечки. И тотчас же, точно освободившись от пут, внимание Арбузова перенеслось на слова мальчишки, всё еще звучавшие в памяти.

– Седьмой час, ты говоришь? Ну, так неси скорее самовар, Гриша.

Мальчик ушёл. Арбузов долго сидел на кровати, спустив на пол ноги, и прислушивался, глядя в темные углы, к своему сердцу, всё ещё бившемуся тревожно и суетливо. А губы его тихо шевелились, повторяя раздельно всё одно и то же, поразившее его, звучное, упругое слово:

– Бу-ме-ранг!

IV

К девяти часам Арбузов пошёл в цирк. Большеголовый мальчишка из номеров, страстный поклонник циркового искусства, нёс за ним соломенный сак с костюмом. У ярко освещённого подъезда было шумно и весело. Непрерывно, один за другим, подъезжали извозчики и по мановению руки величественного, как статуя, городового, описав полукруг, отъезжали дальше, в темноту, где длинной вереницей стояли вдоль улицы сани и кареты. Красные цирковые афиши и зелёные анонсы о борьбе виднелись повсюду – по обеим сторонам входа, около касс, в вестибюле и коридорах, и везде Арбузов видел свою фамилию, напечатанную громадным шрифтом. В коридорах пахло конюшней, газом, тырсой, которой посыпают арену, и обыкновенным запахом зрительных зал – смешанным запахом новых лайковых перчаток и пудры. Эти запахи, всегда немного волновавшие и возбуждавшие Арбузова в вечера перед борьбою, теперь болезненно и неприятно скользнули по его нервам.

За кулисами, около того прохода, из которого выходят на арену артисты, висело за проволочной сеткой, освещённое газовым рожком, рукописное расписание вечера с печатными заголовками: «Arbeit. Pferd. Klown».[28] Арбузов заглянул в него с неясной и наивной надеждой не найти своего имени. Но во II отделении, против знакомого ему слова, «Kampf»,[29] стояли написанные крупным, катящимся вниз почерком полуграмотного человека две фамилии: Arbousow и Roeber.

На арене кричали картавыми деревянными голосами и хохотали идиотским смехом клоуны. Антонио Батисто и его жена, Генриетта, дожидались в проходе окончания номера. На обоих были одинаковые костюмы из нежно-фиолетового, расшитого золотыми блёстками трико, отливавшего на сгибах против света шёлковым глянцем, и белые атласные туфли.

Юбки на Генриетте не было, вместо неё вокруг пояса висела длинная и частая золотая бахрома, сверкавшая при каждом её движении. Атласная рубашечка фиолетового цвета, надетая прямо поверх тела, без корсета, была свободна и совсем не стесняла движений гибкого торса. Поверх трико на Генриетте был наброшен длинный белый арабский бурнус, мягко оттенявший её хорошенькую, черноволосую, смуглую головку.

– Etbien, monsieur Arbousoff?[30] – сказала Генриетта, ласково улыбаясь и протягивая из-под бурнуса обнажённую, тонкую, но сильную и красивую руку. – Как вам нравятся наши новые костюмы? Это идея моего Антонио. Вы придёте на манеж смотреть наш номер? Пожалуйста, приходите. У вас хороший глаз, и вы мне приносите удачу.

Подошедший Антонио дружелюбно похлопал Арбузова по плечу.

– Ну, как дела, мой голюбушка? All right.[31] Я держу за вас пари с Винченцо на одна бутылка коньяк. Смотрите же!

По цирку прокатился смех, и затрещали аплодисменты. Два клоуна с белыми лицами, вымазанными чёрной и малиновой краской, выбежали с арены в коридор. Они точно позабыли на своих лицах широкие, бессмысленные улыбки, но их груди после утомительных сальто-мортале дышали глубоко и быстро. Их вызвали и заставили ещё что-то сделать, потом ещё раз, и ещё, и только когда музыка заиграла вальс и публика утихла, они ушли в уборную, оба потные, как-то сразу опустившиеся, разбитые усталостью.

Не занятые в этот вечер артисты, во фраках и в панталонах с золотыми лампасами, быстро и ловко опустили с потолка большую сетку, притянув её верёвками к столбам. Потом они выстроились по обе стороны прохода, и кто-то отдёрнул занавес. Ласково и кокетливо сверкнув глазами из-под тонких смелых бровей, Генриетта сбросила свой бурнус на руку Арбузову, быстрым женским привычным движением поправила волосы и, взявшись с мужем за руки, грациозно выбежала на арену. Следом за ними, передав бурнус конюху, вышел и Арбузов.

В труппе все любили смотреть на их работу. В ней, кроме красоты и лёгкости движений, изумляло цирковых артистов доведенное до невероятной точности чувство темпа — особенное, шестое чувство, вряд ли понятное где-нибудь, кроме балета и цирка, но необходимое при всех трудных и согласованных движениях под музыку. Не теряя даром ни одной секунды и соразмеряя каждое движение с плавными звуками вальса, Антонио и Генриетта проворно поднялись под купол, на высоту верхних рядов галереи. С разных концов цирка они посылали публике воздушные поцелуи: он, сидя на трапеции, она, стоя на лёгком табурете, обитом таким же фиолетовым атласом, какой был на её рубашке, с золотой бахромой на краях и с инициалами А и В посредине.

Всё, что они делали, было одновременно, согласно и, по-видимому, так легко и просто, что даже у цирковых артистов, глядевших на них, исчезало представление о трудности и опасности этих упражнений. Опрокинувшись всем телом назад, точно падая в сетку, Антонио вдруг повисал вниз головой и, уцепившись ногами за стальную палку, начинал раскачиваться взад и вперёд. Генриетта, стоя на своём фиолетовом возвышении и держась вытянутыми руками за трапецию, напряжённо и выжидательно следила за каждым движением мужа и вдруг, поймав темп, отталкивалась от табурета ногами и летела навстречу мужу, выгибаясь всем телом и вытягивая назад стройные ноги. Её трапеция была вдвое длиннее и делала вдвое большие размахи; поэтому их движения то шли параллельно, то сходились, то расходились…

И вот по какому-то не заметному ни для кого сигналу она бросала палку своей трапеции, падала, ничем не поддерживаемая, вниз и вдруг, скользнув руками вдоль рук Антонио, крепко сплеталась с ним кисть за кисть. Несколько секунд их тела, связавшись в одно гибкое, сильное тело, плавно и широко качались в воздухе, и атласные туфельки Генриетты чертили по поднятому вверх краю сетки; затем он переворачивал её и опять бросал в пространство, как раз в тот момент, когда над её головою пролетала брошенная ею и всё ещё качающаяся трапеция, за которую она быстро хваталась, чтобы одним размахом вновь перенестись на другой конец цирка, на свой фиолетовый табурет.

Последним упражнением в их номере был полёт с высоты. Шталмейстеры подтянули трапецию на блоках под самый купол цирка вместе с сидящей на ней Генриеттой. Там, на семисаженной высоте, артистка осторожно перешла на неподвижный турник, почти касаясь головой стекол слухового окна. Арбузов смотрел на неё, с усилием подымая вверх голову, и думал, что, должно быть, Антонио кажется ей теперь сверху совсем маленьким, и у него от этой мысли кружилась голова.

Убедившись, что жена прочно утвердилась на турнике, Антонио опять свесился головой вниз и стал раскачиваться. Музыка, игравшая, до сих пор меланхолический вальс, вдруг резко оборвала его и замолкла. Слышалось только однотонное, жалобное шипение углей в электрических фонарях. Жуткое напряжение чувствовалось в тишине, которая наступила вдруг среди тысячной толпы, жадно и боязливо следившей за каждым движением артистов…

– Pronto![32] – резко, уверенно и весело крикнул Антонио и бросил вниз, в сетку, белый платок, которым он до сих пор, не переставая качаться взад и вперёд, вытирал руки. Арбузов увидел, как при этом восклицании Генриетта, стоявшая под куполом и державшаяся обеими руками за проволоки, нервно, быстро и выжидательно подалась всем телом вперёд.

– Attenti![33] – опять крикнул Антонио.

Угли в фонарях тянули всё ту же жалобную, однообразную ноту, а молчание в цирке становилось тягостным и грозным.

– Allez![34] – раздался отрывисто и властно голос Антонио.

Казалось, этот повелительный крик столкнул Генриетту с турника. Арбузов увидел, как в воздухе, падая стремглав вниз и крутясь, пронеслось что-то большое фиолетовое, сверкающее золотыми искрами. С похолодевшим сердцем и с чувством внезапной раздражающей слабости в ногах атлет закрыл глаза и открыл их только тогда, когда вслед за радостным, высоким, гортанным криком Генриетты весь цирк вздохнул шумно и глубоко, как великан, сбросивший со спины тяжкий груз. Музыка заиграла бешеный галоп, и, раскачиваясь под него в руках Антонио, Генриетта весело перебирала ногами и била ими одна о другую. Брошенная мужем в сетку, она провалилась в неё глубоко и мягко, но тотчас же, упруго подброшенная обратно, стала на ноги и, балансируя на трясущейся сетке, вся сияющая неподдельной, радостной улыбкой, раскрасневшаяся, прелестная, кланялась кричащим зрителям. Накидывая на неё за кулисами бурнус, Арбузов заметил, как часто подымалась и опускалась её грудь и как напряженно бились у неё на висках тонкие голубые жилки…

V

Звонок прозвонил антракт, и Арбузов пошёл в свою уборную одеваться. В соседней уборной одевался Ребер. Арбузову сквозь широкие щели наскоро сколоченной перегородки было видно каждое его движение. Одеваясь, американец то напевал фальшивым баском какой-то мотив, то принимался насвистывать и изредка обменивался со своим тренером короткими, отрывистыми словами, раздававшимися так странно и глухо, как будто бы они выходили из самой глубины его желудка. Арбузов не знал английского языка, но каждый раз, когда Ребер смеялся или когда интонация его слов становилась сердитой, ему казалось, что речь идет о нём и о его сегодняшнем состязании, и от звуков этого уверенного, квакающего голоса им всё сильнее овладевало чувство страха и физической слабости.

Сняв верхнее платье, он почувствовал холод и вдруг задрожал крупной дрожью лихорадочного озноба, от которой затряслись его ноги, живот и плечи, а челюсти громко застукали одна о другую. Чтобы согреться, он послал Гришутку в буфет за коньяком. Коньяк несколько успокоил и согрел атлета, но после него, так же как и утром, по всему телу разлилась тихая, сонная усталость.

В уборную поминутно стучали и входили какие-то люди. Тут были кавалерийские офицеры, с ногами, обтянутыми, точно трико, тесными рейтузами, рослые гимназисты в смешных узеньких шапках и все почему-то в пенсне и с папиросами в зубах, щеголеватые студенты, говорившие очень громко и называвшие друг друга уменьшительными именами. Все они трогали Арбузова за руки, за грудь и за шею, восхищались видом его напружённых мускулов. Некоторые ласково, одобрительно похлопывали его по спине, точно призовую лошадь, и давали ему советы, как вести борьбу. Их голоса то звучали для Арбузова откуда-то издали, снизу, из-под земли, то вдруг надвигались на него и невыносимо болезненно били его по голове. В то же время он одевался машинальными, привычными движениями, заботливо расправляя и натягивая на своём теле тонкое трико и крепко затягивая вокруг живота широкий кожаный пояс.

Заиграла музыка, и назойливые посетители один за другим вышли из уборной. Остался только доктор Луховицын. Он взял руку Арбузова, нащупал пульс и покачал головой:

– Вам теперь бороться – чистое безумие. Пульс, как молоток, и руки совсем холодные. Поглядите в зеркало, каку вас расширены зрачки.

Арбузов взглянул в маленькое наклонное зеркало, стоявшее на столе, и увидел показавшееся ему незнакомым большое, бледное, равнодушное лицо.

– Ну, всё равно, доктор, – сказал он лениво и, поставив ногу на свободный стул, стал тщательно обматывать вокруг икры тонкие ремни от туфли.

Кто-то, пробегая быстро по коридору, крикнул поочерёдно в двери обеих уборных:

– Monsieur Ребер, Monsieur Арбузов, на манеж!

Непобедимая истома вдруг охватила тело Арбузова, и ему захотелось долго и сладко, как перед сном, тянуться руками и спиной. В углу уборной были навалены большой беспорядочной кучей черкесские костюмы для пантомимы III отделения. Глядя на этот хлам, Арбузов подумал, что нет ничего лучше в мире, как забраться туда, улечься поуютнее и зарыться с головой в тёплые, мягкие одежды.

– Надо идти, – сказал он, подымаясь со вздохом. – Доктор, вы знаете, что такое бумеранг?

– Бумеранг? – с удивлением переспросил доктор. – Это, кажется, такой особенный инструмент, которым австралийцы бьют попугаев. А впрочем, может быть, вовсе и не попугаев… Так в чём же дело?

– Просто вспомнилось… Ну, пойдёмте, доктор.

У занавеса в дощатом широком проходе теснились завсегдатаи цирка – артисты, служащие и конюхи; когда показался Арбузов, они зашептались и быстро очистили ему место перед занавесом. Следом за Арбузовым подходил Ребер. Избегая глядеть друг на друга, оба атлета стали рядом, и в эту минуту Арбузову с необыкновенной ясностью пришла в голову мысль о том, как дико, бесполезно, нелепо и жестоко то, что он собирается сейчас делать. Но он также знал и чувствовал, что его держит здесь и заставляет именно так поступать какая-то безыменная беспощадная сила. И он стоял неподвижно, глядя на тяжёлые складки занавеса с тупой и печальной покорностью.

– Готово? – спросил сверху, с музыкантской эстрады, чей-то голос.

– Готово, давай! – отозвались внизу.

Послышался тревожный стук капельмейстерской палочки, и первые такты марша понеслись по цирку весёлыми, возбуждающими, медными звуками. Кто-то быстро распахнул занавес, кто-то хлопнул Арбузова по плечу и отрывисто скомандовал ему: «Allez!» Плечо о плечо, ступая с тяжёлой, самоуверенной грацией, по-прежнему не глядя друг на друга, борцы прошли между двух рядов выстроившихся артистов и, дойдя до средины арены, разошлись в разные стороны.

Один из шталмейстеров также вышел на арену и, став между атлетами, начал читать по бумажке с сильным иностранным акцентом и со множеством ошибок объявление о борьбе.

– Сейчас состоится борьба, по римско-французским правилам, между знаменитыми атлетами и борцами, Джоном Ребером и Арбузовым. Правила борьбы заключаются в том, что борцы могут, как угодно, хватать друг друга от головы до пояса. Побеждённым считается тот, кто коснётся двумя лопатками земли. Царапать друг друга, хватать за ноги и за волосы и душить за шею – запрещается. Борьба эта – третья, решительная и последняя. Поборовший своего противника получает приз в 100 рублей. Перед началом состязания борцы подают друг другу руки, как бы в виде клятвенного обещания, что борьба будет вестись ими честно и по всем правилам.

Зрители слушали его в таком напряжённом, внимательном молчании, что казалось, будто каждый из них удерживает дыхание. Вероятно, это был самый жгучий момент во всём вечере, – момент нетерпеливого ожидания. Лица побледнели, рты полураскрылись, головы выдвинулись вперёд, глаза с жадным любопытством приковались к фигурам атлетов, неподвижно стоявших на брезенте, покрывавшем песок арены.

Оба борца были в чёрном трико, благодаря которому их туловища и ноги казались тоньше и стройнее, чем они были в самом деле, а обнажённые руки и голые шеи – массивнее и сильнее. Ребер стоял, слегка выдвинув вперёд ногу, упираясь одной рукой в бок, в небрежной и самоуверенной позе и, закинув назад голову, обводил глазами верхние ряды. Он знал по опыту, что симпатии галереи будут на стороне его противника, как более молодого, красивого, изящного, а главное, носящего русскую фамилию борца, и этим небрежным, спокойным взглядом точно посылал вызов разглядывавшей его толпе. Он был среднего роста, широкий в плечах и ещё более широкий к тазу, с короткими, толстыми и кривыми, как корни могучего дерева, ногами, длиннорукий и сгорбленный, как большая, сильная обезьяна. У него была маленькая лысая голова с бычачьим затылком, который, начиная от макушки, ровно и плоско, без всяких изгибов, переходил в шею, так же как и шея, расширяясь книзу, непосредственно сливалась с плечами. Этот страшный затылок невольно возбуждал в зрителях смутное и боязливое представление о жестокой, нечеловеческой силе.

Арбузов стоял в той обычной позе профессиональных атлетов, в которой они снимаются всегда на фотографиях, т. е. со скрещёнными на груди руками и со втянутым в грудь подбородком. Его тело было белее, чем у Ребера, а сложение почти безукоризненное: шея выступала из низкого выреза трико ровным, круглым, мощным стволом, и на ней держалась свободно и легко красивая, рыжеватая, коротко остриженная голова с низким лбом и равнодушными чертами лица. Грудные мышцы, стиснутые сложенными руками, обрисовывались под трико двумя выпуклыми шарами, круглые плечи отливали блеском розового атласа под голубым сиянием электрических фонарей.

Арбузов пристально глядел на читающего шталмейстера. Один только раз он отвёл от него глаза и обернулся на зрителей. Весь цирк, сверху донизу наполненный людьми, был точно залит сплошной чёрной волной, на которой, громоздясь одно над другим, выделялись правильными рядами белые круглые пятна лиц. Каким-то беспощадным, роковым холодом повеяло на Арбузова от этой чёрной, безличной массы. Он всем существом понял, что ему уже нет возврата с этого ярко освещённого заколдованного круга, что чья-то чужая, огромная воля привела его сюда, и нет силы, которая могла бы заставить его вернуться назад. И от этой мысли атлет вдруг почувствовал себя беспомощным, растерянным и слабым, как заблудившийся ребенок, и в его душе тяжело шевельнулся настоящий животный страх, тёмный, инстинктивный ужас, который, вероятно, овладевает молодым быком, когда его по залитому кровью асфальту вводят на бойню.

Шталмейстер кончил и отошёл к выходу. Музыка опять заиграла отчётливо, весело и осторожно, и в резких звуках труб слышалось теперь лукавое, скрытое и жестокое торжество. Был один страшный момент, когда Арбузову представилось, что эти вкрадчивые звуки марша, и печальное шипенье углей, и жуткое молчание зрителей служат продолжением его послеобеденного бреда, в котором он видел тянущуюся перед ним длинную, монотонную проволоку. И опять в его уме кто-то произнёс причудливое название австралийского инструмента.

До сих пор однако Арбузов надеялся на то, что в самый последний момент перед борьбой в нём, как это всегда бывало раньше, вдруг вспыхнет злоба, а вместе с нею уверенность в победе и быстрый прилив физической силы. Но теперь, когда борцы повернулись друг к другу и Арбузов в первый раз встретил острый и холодный взгляд маленьких голубых глаз американца, он понял, что исход сегодняшней борьбы уже решён.

Атлеты пошли друг к другу навстречу. Ребер приближался быстрыми, мягкими и упругими шагами, наклонив вперёд свой страшный затылок и слегка сгибая ноги, похожий на хищное животное, собирающееся сделать скачок. Сойдясь на середине арены, они обменялись быстрым, сильным рукопожатием, разошлись и тотчас же одновременным прыжком повернулись друг к другу лицами. И в отрывистом прикосновении горячей, сильной, мозолистой руки Ребера Арбузов почувствовал такую же уверенность в победе, как и в его колючих глазах.

Сначала они пробовали захватить друг друга за кисти рук, за локти и за плечи, вывертываясь и уклоняясь в то же время от захватов противника. Движения их были медленны, мягки, осторожны и расчётливы, как движения двух больших кошек, начинающих играть. Упираясь виском в висок и горячо дыша друг другу в плечи, они постоянно переменяли место и обошли кругом всю арену. Пользуясь своим высоким ростом, Арбузов обхватил ладонью затылок Ребера и попробовал нагнуть его, но голова американца быстро, как голова прячущейся черепахи, ушла в плечи, шея сделалась твёрдой, точно стальной, а широко расставленные ноги крепко упёрлись в землю. В то же время Арбузов почувствовал, что Ребер изо всех сил мнёт пальцами его бицепсы, стараясь причинить им боль и скорее обессилить их.

Так они ходили по арене, едва переступая ногами, не отрываясь друг от друга и делая медленные, точно ленивые и нерешительные движения. Вдруг Ребер, поймав обеими руками руку своего противника, с силой рванул её на себя. Не предвидевший этого приёма, Арбузов сделал вперёд два шага и в ту же секунду почувствовал, что его сзади опоясали и подымают от земли сильные, сплетшиеся у него на груди руки. Инстинктивно, для того чтобы увеличить свой вес, Арбузов перегнулся верхней частью туловища вперёд и, на случай нападения, широко расставил руки и ноги. Ребер сделал несколько усилий притянуть к своей груди его спину, но, видя, что ему не удастся поднять тяжёлого атлета, быстрым толчком заставил его опуститься на четвереньки и сам присел рядом с ним на колени, обхватив его за шею и за спину.

Некоторое время Ребер точно раздумывал и примеривался. Потом искусным движением он просунул свою руку сзади, подмышкой у Арбузова, изогнул её вверх, обхватил жёсткой и сильной ладонью его шею и стал нагибать её вниз, между тем как другая рука, окружив снизу живот Арбузова, старалась перевернуть его тело по оси. Арбузов сопротивлялся, напрягая шею, шире расставляя руки и ближе пригибаясь к земле. Борцы не двигались с места, точно застыв в одном положении, и со стороны можно было бы подумать, что они забавляются или отдыхают, если бы не было заметно, как постепенно наливаются кровью их лица и шеи и как их напряжённые мускулы все резче выпячиваются под трико. Они дышали тяжело и громко, и острый запах их пота был слышен в первых рядах партера.

И вдруг прежняя, знакомая физическая тоска разрослась у Арбузова около сердца, наполнила ему всю грудь, сжала судорожно за горло, и всё тотчас же стало для него скучным, пустым и безразличным: и медные звуки музыки, и печальное пение фонарей, и цирк, и Ребер, и самая борьба. Что-то вроде давней привычки ещё заставляло его сопротивляться, но он уже слышал в прерывистом, обдававшем ему затылок дыхании Ребера хриплые звуки, похожие на торжествующее звериное рычание, и уже одна его рука, оторвавшись от земли, напрасно искала в воздухе опоры. Потом и всё его тело потеряло равновесие, и он, неожиданно и крепко прижатый спиной к холодному брезенту, увидел над собой красное, потное лицо Ребера с растрёпанными, свалявшимися усами, с оскаленными зубами, с глазами, искажёнными безумием и злобой…

Поднявшись на ноги, Арбузов, точно в тумане, видел Ребера, который на все стороны кивал головой публике. Зрители, вскочив с мест, кричали, как исступлённые, двигались, махали платками, но всё это казалось Арбузову давно знакомым сном, – сном нелепым, фантастическим и в то же время мелким и скучным по сравнению с тоской, разрывавшей его грудь. Шатаясь, он добрался до уборной. Вид сваленного в кучу хлама напомнил ему что-то неясное, о чём он недавно думал, и он опустился на него, держась обеими руками за сердце и хватая воздух раскрытым ртом.

Внезапно, вместе с чувством тоски и потери дыхания, им овладели тошнота и слабость. Всё позеленело в его глазах, потом стало темнеть и проваливаться в глубокую чёрную пропасть. В его мозгу резким, высоким звуком – точно там лопнула тонкая струна – кто-то явственно и раздельно крикнул: бу-ме-ранг! Потом всё исчезло: и мысль, и сознание, и боль, и тоска. И это случилось также просто и быстро, как если бы кто дунул на свечу, горевшую в тёмной комнате, и погасил её.

1901

Слон

Рассказ

I

Маленькая девочка нездорова. Каждый день к ней ходит доктор Михаил Петрович, которого она знает уже давным-давно. А иногда он приводит с собою ещё двух докторов, незнакомых. Они переворачивают девочку на спину и на живот, слушают что-то, приложив ухо к телу, оттягивают вниз глазные веки и смотрят. При этом они как-то важно посапывают, лица у них строгие, и говорят они между собою на непонятном языке.

Потом переходят из детской в гостиную, где их дожидается мама. Самый главный доктор – высокий, седой, в золотых очках – рассказывает ей о чём-то серьезно и долго. Дверь не закрыта, и девочке с её кровати всё видно и слышано. Многого она не понимает, но знает, что речь идёт о ней. Мама глядит на доктора большими, усталыми, заплаканными глазами. Прощаясь, главный доктор говорит громко:

– Главное, – не давайте ей скучать. Исполняйте все её капризы.

– Ах, доктор, но она ничего не хочет!

– Ну, не знаю… вспомните, что ей нравилось раньше, до болезни. Игрушки… какие-нибудь, лакомства…

– Нет, нет, доктор, она ничего не хочет…

– Ну, постарайтесь её как-нибудь развлечь… Ну, хоть чем-нибудь… Даю вам честное слово, что если вам удастся её рассмешить, развеселить, – это будет лучшим лекарством. Поймите же, что ваша дочка больна равнодушием к жизни, и больше ничем… До свидания, сударыня!

II

– Милая Надя, милая моя девочка, – говорит мама, – не хочется ли тебе чего-нибудь?

– Нет, мама, ничего не хочется.

– Хочешь, я посажу к тебе на постельку всех твоих кукол. Мы поставим креслица, диван, столик и чайный прибор. Куклы будут пить чай и разговаривать о погоде и о здоровье своих детей.

– Спасибо, мама… Мне не хочется… Мне скучно…

– Ну, хорошо, моя девочка, не надо кукол. А может быть, позвать к тебе Катю или Женечку? Ты ведь их так любишь.

– Не надо, мама. Правда же, не надо. Я ничего, ничего не хочу. Мне так скучно!

– Хочешь, я тебе принесу шоколаду?

Но девочка не отвечает и смотрит в потолок неподвижными, невесёлыми глазами. У неё ничего не болит и даже нет жару. Но она худеет и слабеет с каждым днём. Что бы с ней ни делали, ей всё равно, и ничего ей не нужно. Так лежит она целые дни и целые ночи, тихая, печальная. Иногда она задремлет на полчаса, но и во сне ей видится что-то серое, длинное, скучное, как осенний дождик.

Когда из детской отворена дверь в гостиную, а из гостиной дальше в кабинет, то девочка видит папу. Папа ходит быстро из угла в угол и всё курит, курит. Иногда он приходит в детскую, садится на край постельки и тихо поглаживает Надины ноги. Потом вдруг встаёт и отходит к окну. Он что-то насвистывает, глядя на улицу, но плечи у него трясутся. Затем он торопливо прикладывает платок к одному глазу, к другому и, точно рассердясь, уходит к себе в кабинет. Потом он опять бегает из угла в угол и всё… курит, курит, курит… И кабинет от табачного дыма делается весь синий.

III

Но однажды утром девочка просыпается немного бодрее, чем всегда. Она что-то видела во сне, но никак не может вспомнить, что именно, и смотрит долго и внимательно в глаза матери.

– Тебе что-нибудь нужно? – спрашивает мама.

Но девочка вдруг вспоминает свой сон и говорит шёпотом, точно по секрету:

– Мама… а можно мне… слона? Только не того, который нарисован на картинке… Можно?

– Конечно, моя девочка, конечно, можно.

Она идёт в кабинет и говорит папе, что девочка хочет слона. Папа тотчас же надевает пальто и шляпу и куда-то уезжает. Через полчаса он возвращается с дорогой, красивой игрушкой. Это большой серый слон, который сам качает головою и машет хвостом; на слоне красное седло, а на седле золотая палатка и в ней сидят трое маленьких человечков. Но девочка глядит на игрушку так же равнодушно, как на потолок и на стены, и говорит вяло:

– Нет. Это совсем не то. Я хотела настоящего, живого слона, а этот мёртвый.

– Ты погляди только, Надя, – говорит папа. – Мы его сейчас заведём, и он будет совсем, совсем как живой.

Слона заводят ключиком, и он, покачивая головой и помахивая хвостом, начинает переступать ногами и медленно идёт по столу. Девочке это совсем не интересно и даже скучно, но, чтобы не огорчить отца, она шепчет кротко:

– Я тебя очень, очень благодарю, милый папа. Я думаю, ни у кого нет такой интересной игрушки… Только… помнишь… ведь ты давно обещал свозить меня в зверинец, посмотреть на настоящего слона… и ни разу не повёз…

– Но, послушай же, милая моя девочка, пойми, что это невозможно. Слон очень большой, он до потолка, он не поместится в наших комнатах… И потом, где я его достану?

– Папа, да мне не нужно такого большого… Ты мне привези хоть маленького, только живого. Ну, хоть вот, вот такого… Хоть слонёныша… а…

– Милая девочка, я рад всё для тебя сделать, но этого я не могу. Ведь это всё равно, как если бы ты вдруг мне сказала: папа, достань мне с неба солнце.

Девочка грустно улыбается.

– Какой ты глупый, папа. Разве я не знаю, что солнце нельзя достать, потому что оно жжётся. И луну тоже нельзя. Нет, мне бы слоника… настоящего…

И она тихо закрывает глаза и шепчет:

– Я устала… Извини меня, папа…

Папа хватает себя за волосы и убегает в кабинет. Там он некоторое время мелькает из угла в угол. Потом решительно бросает на пол недокуренную папиросу (за что ему всегда достаётся от мамы) и кричит горничной:

– Ольга! Пальто и шляпу!

В переднюю выходит жена.

– Ты куда, Саша? – спрашивает она.

Он тяжело дышит, застёгивая пуговицы пальто.

– Я сам, Машенька, не знаю куда… Только, кажется, я сегодня к вечеру и в самом деле приведу сюда, к вам, настоящего слона.

Жена смотрит на него тревожно.

– Милый, здоров ли ты? Не болит ли у тебя голова? Может быть, ты плохо спал сегодня?

– Я совсем не спал, – отвечает он сердито. – Я вижу, ты хочешь спросить, не сошёл ли я с ума? Покамест нет ещё. До свиданья! Вечером всё будет видно.

И он исчезает, громко хлопнув входной дверью.

IV

Через два часа он сидит в зверинце, в первом ряду, и смотрит, как учёные звери по приказанию хозяина выделывают разные штуки. Умные собаки прыгают, кувыркаются, танцуют, поют под музыку, складывают слова из больших картонных букв. Обезьянки – одни в красных юбках, другие в синих штанишках – ходят по канату и ездят верхом на большом пуделе. Огромные рыжие львы скачут сквозь горящие обручи. Неуклюжий тюлень стреляет из пистолета. Под конец выводят слонов. Их три: один большой, два совсем маленькие, карлики, но всё-таки ростом куда больше, чем лошадь. Странно смотреть, как эти громадные животные, на вид такие неповоротливые и тяжёлые, исполняют самые трудные фокусы, которые не под силу и очень ловкому человеку. Особенно отличается самый большой слон. Он становится сначала на задние лапы, садится, становится на голову, ногами вверх, ходит по деревянным бутылкам, ходит по катящейся бочке, переворачивает хоботом страницы большой картонной книги и, наконец, садится за стол и, повязавшись салфеткой, обедает, совсем как благовоспитанный мальчик.

Представление оканчивается. Зрители расходятся. Надин отец подходит к толстому немцу, хозяину зверинца. Хозяин стоит за дощатой перегородкой и держит во рту большую чёрную сигару.

– Извините, пожалуйста, – говорит Надин отец. – Не можете ли вы отпустить вашего слона ко мне домой на некоторое время?

Немец от удивления широко открывает глаза и даже рот, отчего сигара падает на землю. Он, кряхтя, нагибается, подымает сигару, вставляет её опять в рот и только тогда произносит:

– Отпустить? Слона? Домой? Я вас не понимаю.

По глазам немца видно, что он тоже хочет спросить, не болит ли у Надиного отца голова… Но отец поспешно объясняет, в чём дело: его единственная дочь, Надя, больная какой-то странной болезнью, которой даже доктора не понимают как следует. Она лежит уж месяц в кроватке, худеет, слабеет с каждым днём, ничем не интересуется, скучает и потихоньку гаснет. Доктора велят её развлекать, но ей ничего не нравится; велят исполнять все её желания, но у неё нет никаких желаний. Сегодня она захотела видеть живого слона. Неужели это невозможно сделать?

И он добавляет дрожащим голосом, взявши немца за пуговицу пальто:

– Ну, вот… Я, конечно, надеюсь, что моя девочка выздоровеет. Но… спаси бог… вдруг её болезнь окончится плохо… вдруг девочка умрёт?.. Подумайте только: ведь меня всю жизнь будет мучить мысль, что я не исполнил её последнего, самого последнего желания!..

Немец хмурится и раздумье чешет мизинцем левую бровь. Наконец он спрашивает:

– Гм… А сколько вашей девочке лет?

– Шесть.

– Гм… Моей Лизе тоже шесть. Гм… Но, знаете, вам это будет дорого стоить. Придётся привести слона ночью и только на следующий ночь увести обратно. Днём нельзя. Соберётся публикум, и сделается один скандал… Таким образом выходит, что я теряю целый день, и вы мне должны возвратить убыток.

– О, конечно, конечно… не беспокойтесь об этом…

– Потом, позволит ли полиция вводить один слон в один дом?

– Я это устрою. Позволит.

– Ещё один вопрос: позволит ли хозяин вашего дома вводить в свой дом один слон?

– Позволит. Я сам хозяин этого дома.

– Ага! Это ещё лучше. И потом ещё один вопрос: в котором этаже вы живёте?

– Во втором.

– Гм… Это уже не так хорошо… Имеете ли Вы в своём доме широкую лестницу, высокий потолок, большую комнату, широкие двери и очень крепкий пол? Потому что мой Томми имеет высоту три аршина и четыре вершка, а в длину четыре аршина. Кроме того, он весит сто двенадцать пудов.

Надин отец задумывается на минуту.

– Знаете ли что? – говорит он. – Поедем сейчас ко мне и рассмотрим всё на месте. Если надо, я прикажу расширить проход в стенах.

– Очень хорошо! – соглашается хозяин зверинца.

V

Ночью слона ведут в гости к больной девочке.

В белой попоне он важно шагает по самой середине улицы, покачивает головой и то свивает, то развивает хобот. Вокруг него, несмотря на поздний час, большая толпа. Но слон не обращает на неё внимание: он каждый день видит сотни людей в зверинце. Только один раз он немного рассердился.

Какой-то уличный мальчишка подбежал к нему под самые ноги и начал кривляться на потеху зевакам.

Тогда слон спокойно снял с него хоботом шляпу и перекинул её через соседний забор, утыканный гвоздями.

Городовой идёт среди толпы и уговаривает её:

– Господа, прошу разойтись. И что вы тут находите такого необыкновенного? Удивляюсь! Точно не видели никогда живого слона на улице.

Подходят к дому. На лестнице, так же как и по всему пути слона, до самой столовой, все двери растворены настежь, для чего приходилось отбивать молотком дверные щеколды. Точно также делалось однажды, когда в дом внесли большую чудотворную икону.

Но перед лестницей слон останавливается и в беспокойстве упрямится.

– Надо дать ему какое-нибудь лакомство… – говорит немец. – Какой-нибудь сладкий булка или что… Но… Томми!..Ого-го!..Томми!..

Надин отец бежит в соседнюю булочную и покупает большой круглый фисташковый торт. Слон обнаруживает желание проглотить его целиком вместе с картонной коробкой, но немец даёт ему всего четверть. Торт приходится по вкусу Томми, и он протягивает хобот за вторым ломтём. Однако немец оказывается хитрее. Держа в руке лакомство, он подымается вверх со ступеньки на ступеньку, и слон с вытянутым хоботом, с растопыренными ушами поневоле следует за ним. На площадке Томми получает второй кусок.

Таким образом его приводят в столовую, откуда заранее вынесена вся мебель, а пол густо застлан соломой… Слона привязывают за ногу к кольцу, ввинченному в пол. Кладут перед ним свежей моркови, капусты и репы. Немец располагается рядом, на диване. Тушат огни, и все ложатся спать.

VI

На другой день девочка просыпается чуть свет и прежде всего спрашивает:

– А что же слон? Он пришёл?

– Пришёл, – отвечает мама, – но только что велел, чтобы Надя сначала умылась, а потом съела яйцо всмятку и выпила горячего молока.

– А он добрый?

– Он добрый. Кушай, девочка. Сейчас мы пойдём к нему.

– А он смешной?

– Немножко. Надень тёплую кофточку.

Яйцо быстро съедено, молоко выпито. Надю сажают в ту самую колясочку, в которой она ездила, когда была ещё такой маленькой, что совсем не умела ходить, и везут в столовую.

Слон оказывается гораздо больше, чем думала Надя, когда разглядывала его на картинке. Ростом он только чуть-чуть пониже двери, а в длину занимает половину столовой. Кожа на нём грубая, в тяжёлых складках. Ноги толстые, как столбы. Длинный хвост с чем-то вроде помела на конце. Голова в больших шишках. Уши большие, как лопухи, и висят вниз. Глаза совсем крошечные, но умные и добрые. Клыки обрезаны. Хобот – точно длинная змея и оканчивается двумя ноздрями, а между ними подвижный, гибкий палец. Если бы слон вытянул хобот во всю длину, то, наверное, достал бы им до окна.

Девочка вовсе не испугана. Она только немножко поражена громадной величиной животного. Зато нянька, шестнадцатилетняя Поля, начинает визжать от страха.

Хозяин слона, немец, подходит к колясочке и говорит:

– Доброго утра, барышня. Пожалуйста, не бойтесь. Томми очень добрый и любит детей.

Девочка протягивает немцу свою маленькую бледную ручку.

– Здравствуйте, как вы поживаете? – отвечает она. – Я вовсе ни капельки не боюсь. А как его зовут?

– Томми.

– Здравствуйте, Томми, – произносит девочка и кланяется головой. Оттого, что слон такой большой, она не решается говорить ему «ты». – Как вы спали эту ночь?

Она и ему протягивает руку. Слон осторожно берёт и пожимает её тоненькие пальчики своим подвижным сильным пальцем и делает это гораздо нежнее, чем доктор Михаил Петрович. При этом слон качает головой, а его маленькие глаза совсем сузились, точно смеются.

– Ведь он всё понимает? – спрашивает девочка немца.

– О, решительно всё, барышня!

– Но только он не говорит?

– Да, вот только не говорит. У меня, знаете, есть тоже одна дочка, такая же маленькая, как вы. Её зовут Лиза. Томми с ней большой, очень большой приятель.

– А вы, Томми, уже пили чай? – спрашивает девочка слона.

Слон опять вытягивает хобот и дует в самое лицо девочки тёплым сильным дыханием, отчего лёгкие волосы на голове девочки разлетаются во все стороны.

Надя хохочет и хлопает в ладоши. Немец густо смеётся. Он сам такой большой, толстый и добродушный, как слон, и Наде кажется, что они оба похожи друг на друга. Может быть, они родня?

– Нет, он не пил чаю, барышня. Но он с удовольствием пьёт сахарную воду. Также он очень любит булки.

Приносят поднос с булками. Девочка угощает слона. Он ловко захватывает булку своим пальцем и, согнув хобот кольцом, прячет её куда-то вниз под голову, где у него движется смешная, треугольная, мохнатая нижняя губа. Слышно, как булка шуршит о сухую кожу. То же самое Томми проделывает с другой булкой, и с третьей, и с четвёртой, и с пятой и в знак благодарности кивает головой, и его маленькие глазки ещё больше суживаются от удовольствия. А девочка радостно хохочет.

Когда все булки съедены, Надя знакомит слона со своими куклами:

– Посмотрите, Томми, вот эта нарядная кукла – это Соня. Она очень добрый ребёнок, но немножко капризна и не хочет есть суп. А это Наташа – Сонина дочь. Она уже начинает учиться и знает почти все буквы. А вот это – Матрёшка. Это моя самая первая кукла. Видите, у неё нет носа и голова приклеена и нет больше волос. Но всё-таки нельзя же выгонять из дому старушку. Правда, Томми? Она раньше была Сониной матерью, а теперь служит у нас кухаркой. Ну, так давайте играть, Томми: вы будете папой, а я мамой, а это будут наши дети.

Томми согласен. Он смеётся, берёт Матрёшку за шею и тащит к себе в рот. Но это только шутка. Слегка пожевав куклу, он опять кладёт её девочке на колени, правда, немного мокрую и помятую.

Потом Надя показывает ему большую книгу с картинками и объясняет:

– Это лошадь, это канарейка, это ружьё… Вот клетка с птичкой, вот ведро, зеркало, печка, лопата, ворона… А это вот, посмотрите, слон! Правда, совсем не похож? Разве же слоны бывают такие маленькие, Томми?

Томми находит, что таких маленьких слонов никогда не бывает на свете. Вообще ему эта картинка не нравится. Он захватывает пальцем край страницы и переворачивает её.

Наступает час обеда, но девочку никак нельзя оторвать от слона. На помощь приходит немец:

– Позвольте, я всё это устрою. Они пообедают вместе.

Он приказывает слону сесть. Слон послушно садится, отчего пол во всей квартире сотрясается и дребезжит посуда в шкафу, а у нижних жильцов сыплется с потолка штукатурка. Напротив его садится девочка. Между ними ставят стол. Слону подвязывают скатерть вокруг шеи, и новые друзья начинают обедать. Девочка ест суп из курицы и котлетку, а слон – разные овощи и салат. Девочке дают крошечную рюмку хересу, а слону – тёплой воды со стаканом рома, и он с удовольствием вытягивает этот напиток хоботом из миски. Затем они получают сладкое – девочка чашку какао, а слон половину торта, на сей раз орехового. Немец в это время сидит с папой в гостиной и с таким же наслаждением, как и слон, пьёт пиво, только в большем количестве.

После обеда приходят какие-то папины знакомые, их ещё в передней предупреждают о слоне, чтобы они не испугались. Сначала они не верят, а потом, увидев Томми, жмутся к дверям.

– Не бойтесь, он добрый! – успокаивает их девочка.

Но знакомые поспешно уходят в гостиную и, не просидев и пяти минут, уезжают.

Наступает вечер. Поздно. Девочке пора спать. Однако её невозможно оттащить от слона. Она так и засыпает около него, и её уже сонную отвозят в детскую. Она даже не слышит, как её раздевают.

В эту ночь Надя видит во сне, что она женилась на Томми и у них много детей, маленьких, весёлых слоняток. Слон, которого ночью отвели в зверинец, тоже видит во сне милую, ласковую девочку. Кроме того, ему снятся большие торты, ореховые и фисташковые, величиной с ворота…

Утром девочка просыпается бодрая, свежая и, как прежние времена, когда она была ещё здорова, кричит на весь дом, громко и нетерпеливо:

– Мо-лоч-ка!

Услышав этот крик, мама радостно крестится у себя в спальне.

Но девочка тут же вспоминает о вчерашнем и спрашивает:

– Аслон?

Ей объясняют, что слон ушёл домой по делам, что у него есть дети, которых нельзя оставлять одних, что он просил кланяться Наде и что он ждёт её к себе в гости, когда она будет здорова.

Девочка хитро улыбается и говорит:

– Передайте Томми, что я уже совсем здорова!

1907

Об Анатолии Дурове

Очерк

Я помню Дурова с детских лет. Мы жили тогда в Москве, я поступал в корпус,[35] а Дуров «выступал» из корпуса. В моей памяти одиннадцатилетнего мальчика остались шалости маленького Анатолия.

Это было в 1879 году. Мы жили по соседству с Дуровыми. Бабушка его, очаровательная старушка,[36] вечно огорчалась «коленцами» своего внука. А Анатолий безудержно демонстрировал тогда уже свои номера перед товарищами. Он вертелся колесом, ходил на руках и изображал клоуна. Никто из нас не умел так живо изображать клоуна, как это делал Анатолий. Времяпровождение на лужайке, где происходили эти монстр-представления, сделалось для нас самым заманчивым, самым интересным и привлекательным, и мы там простаивали часами. Тайно я благоговел перед ним, но он меня не замечал.

Припоминаю, как однажды в семье Дуровых произошло большое волнение: Анатолий куда-то исчез. Его искали, справлялись у соседей и только через пять месяцев узнали о том, что он попал в бродячую труппу к какому-то немцу и подвизается в его балагане. Это событие сильно отразилось на бабушке, которая не могла примириться, что в дворянском роду Дуровых, записанном в Бархатной книге, имеется «циркач». Вскоре Анатолий стал присылать семье весточки о себе, где сообщал о жестоком обращении «директора» цирка. Прошло ещё пять лет, от Дурова стали получаться большие афиши, программы его выступлений, затем венки – доказательство его успехов и, наконец, брильянты, которые он прислал бабушке на хранение. Помирился он со своей семьёй в конце восьмидесятых годов, когда имя Анатолия Дурова было уже популярно во всей России.

Дуров, к счастью, воспитывался в Москве, в этой столице, которая так любит иметь всегда своих знаменитостей, и которая так щедро дарит им внимание, ласку и любовь. Москва взлелеяла свой Художественный театр так, как это не мог бы сделать ни один из русских городов.

Москва создала огромную популярность и покойному антрепренёру Леонтовскому, и Москва осияла лучами славы тернистый – поистине тернистый – путь клоуна Анатолия Дурова. Был ли он, однако, клоуном?

Правильно ли называть его клоуном сейчас, когда мы говорим о нём, как о покойном, и когда говорю о нём я, как об артисте, которого я так хорошо знал? У меня до сих пор осталось впечатление, что Дуров был бы прекрасным артистом сцены, тех подмостков, которые требуют подъёма нервов, глубоких переживаний и любви. Этой любви у Дурова было много. Он мог рыдать, как малое дитя, когда его животные опасно заболевали, и вместе с восстановлением их здоровья хорошее, доброе настроение возвращалось к Дурову опять.

Помню первую встречу с Дуровым-клоуном в Киеве. Это было в 1894 году. Я тогда писал в одной из киевских газет и, горячо любя цирк, пошёл посмотреть Дурова, чтобы написать в газете. Тут произошёл весьма печальный инцидент: встретившись со мной в коридоре и узнав, что я присутствую в цирке как «рецензент», Анатолий Дуров, прощаясь со мной, всунул мне в руку десятирублёвую бумажку. Я обругал его, и долго мы оба не могли успокоиться

– Но отчего же так редко пишут о цирке? – спрашивал Дуров у меня.

– Я сам до сих пор думаю, что цирку газеты мало уделяют внимания, а об этом следовало бы писать.

Для своего времени Анатолий Дуров был чрезвычайно яркой фигурой: его сатирические выходки против полиции и против власти вообще по тому времени были чрезвычайно смелы. Я не скажу, чтобы Дуров «делал политику» на цирковой арене, но для галерки это был незаменимый и на все события общественности отзывчивый весельчак. Он любил молодёжь, любил студенчество и ко всем мог применить свой крупный талант.

В одну из своих поездок в Германию он в тамошнем цирке проделал следующий номер: он вывел дрессированную свинью, положил на табуретку немецкую каску, вокруг которой были установлены различные блюда. Однако животное опрокинуло все блюда и взяло каску. Тогда Дуров обратился к присутствующими и сказал: «Diese Schwein will Heim» (Эта свинья желает каску). «Heim» по-немецки – каска. Позднее он говорил в кругу друзей:

– Это – месть моя немцам за жестокое обращение со мной первого директора – немчуры.

Курьёзно отметить, что эту самую дрессированную свинью Анатолий Дуров продал московским купцам, кутившим с ним в «Эрмитаже»,[37] за десять тысяч рублей.

Из этой свиньи был приготовлен вкусный ужин, но как велико было огорчение московских кутил, когда они узнали от самого же Дурова, что он им свинью подменил. По этому поводу Дуров шутил:

– Вот единственный случай, когда я действительно подложил вам свинью.

Анатолий Дуров любил Одессу, и «юная красавица» отвечала ему полной взаимностью. Но власти обыкновенно пугались появления Дурова, ибо с ним всегда было много «возни».

А. И. Куприн говорит о популярном московском ресторане.

Недружелюбно и очень сдержанно встретил его бывший одесский градоначальник Зелёный. Анатолию Дурову стоило больших трудов получить разрешение на гастроль в Одессе. И вот на первом же представлении он вывел на сцену дрессированного осла/ который был окрашен в зелёный цвет.

Дуров проскакал верхом на осле, заставив его проделать несколько трудных па, а затем сказал:

– Много было у меня возни с тобой, зелёный, но всё-таки я победил…

Нечего, конечно, говорить, что эта гастроль его оказалась и последней. Но Дуров не унывал. Это удивительно пружинистая личность, которую энергия никогда не покидала. Его неоднократно обкрадывали в некоторых провинциальных городах, кассиры сбегали вместе со сбором, оставив Дурова буквально в нищенском положении, но Дуров не терялся. Он находил в себе силы преодолевать всё это незлобливо.

Одно время ему очень не везло: были у него личные семейные неурядицы, шла у него борьба с братом, горели его цирки, умирали животные, но всё же он сохранил в себе какую-то особую ясность.

Не могу не отметить того, как Анатолий Дуров отзывался всегда хорошо о своих коллегах-клоунах. В среде цирковой… это явление исключительное. Не любил он итальянских клоунов и не пользовался симпатиями и у них, и, когда однажды в Италии гастролировал брат его Владимир Дуров, итальянские клоуны, приняв его за Анатолия, засыпали табаком глаза знаменитой собачки его Бишки.

Моё последнее свидание с Анатолием Дуровым происходило в Петрограде задолго до войны. Дуров показал мне свою статью, помещённую в какой-то московской газете, и по ней, насколько я припоминаю, могу сказать, что он не был лишён и литературных способностей,[38] хотя он сознался мне, что в «данной» работе ему помог опытный журналист.

В Дурове мы потеряли человека с кипучим темпераментом, одарённого природным комизмом, большой отзывчивостью и умением понимать искусство.

1916

Анатолий II

Это – клоун Анатолий Анатольевич Дуров, сын Анатолия I, знаменитого покойного русского клоуна. Мы не без основания обозначили здесь порядок рождения торжественными римскими цифрами. Давно известно, что лишь королям и клоунам принадлежит привилегия обращаться друг к другу, официально и интимно, со словами: «Мои cousin».

Нынешний, молодой, Дуров не унаследовал от отца ни его остроумия, ни находчивости на манеже, ни голосовых средств, ни изобретательности в репризах, которые уже давно стали ходящими местами повсюду на Земном Шаре, где существуют постоянные цирки или полотняные «шапито».

Скорее, он пошёл по стопам своего дяди, и ныне живущего в Москве, Владимира.

Тот понимал животное и зверя. И животные его понимали. Но брал он своё зверьё уже дрессированным,[39] в Гамбурге, от знаменитого Гагенбека, причём, надо сказать, что в постоянном дрессинге поддерживала бессловесных сотрудников его неутомимая и талантливая жена Анна Игнатьевна. Однако опыты гипнотического внушения собакам у Владимира Дурова были поистине замечательны.

А. А. Дуров работает с животными, которых дрессирует он сам, с их младенческого возраста. Его правило: ни удара, ни крика, ни наказания. Конечно, прикормка имеет своё постоянное значение. Но главнейшим образом ласки и разговор.

Его цирковые номера не отличаются большим внешним эффектом. Но знаток дела будет посещать сеансы Дурова во второй раз, в третий и десятый.

Совместить дружественные выступления перед публикой таких артистов, как, например, лису и петуха, кота и белых мышей, – это дано не всякому. Ещё мудрёнее выдрессировать хорька и енота. Нам казалось, что хорёк – единственное животное, об которого могут обломать зубы, руки и ноги все дрессировщики мира. Однако дуровский хорёк целуется со своим хозяином, танцует на ковре какой-то нелепый верблюжий танец и бегает зигзагами между тоненькими столбиками. Енот, оказывается, непонятливее. «Только и умеет, болван, что стрелять из пистолета!»[40] – с унынием говорит Дуров.

У Дурова есть ещё олени-карлики, множество собак, мартышка Монго – необыкновенная умница, но, к сожалению, большая кокетка, и множество других млекопитающих и пернатых. Мечтает он, бедняга, купить шимпанзе, но – увы! – молодящиеся старики вогнали цену на этих благородных обезьян в десять тысяч франков. Как купишь? А жаль. Мы бы увидели знаменитого Морица окончившим не приготовительную школу, а Кембриджский колледж.

1926

С. Г. Скиталец

Несчастье

Рассказ

Антрепренёр городского театра и директор цирка имели между собой весьма важный разговор. Они сидели в гостиной антрепренёра, весьма уютно обставленной, и обсуждали свои дела. Оба они были маленькие, щупленькие, бледнолицые, дряблые, с тонкими руками и ногами и безобразно отвисшими животами. При разговоре мускулы их лиц нервно передёргивались. Физическая дряблость и нервная расшатанность, казалось, нарочно были соединены в них для показания вырождения человеческого рода. У антрепренёра было круглое личико, заплывшее бледным жиром, гладко выбритое, кругленькое брюшко с красовавшейся на нём толстой цепью, и коротенькие ножки, которые он то и дело закладывал одна на другую, покачивая носком сапога. У директора цирка было лакейское лицо с оттенком шельмоватости и вместе ограниченности, с узким лбом и беспокойно бегающими бесцветными глазками. Лицо его было увядшее, жёлтое, нервное и желчное. У обоих на маковке просвечивали лысинки.

В данный момент у них настроение было весёлое, они только что покончили между собой какое-то «дельце» к обоюдной выгоде и весело хихикали. Антрепренёр хлопнул директора по колену и весело подмигнул ему.

– Хе-хе-хе-хе1 — покатывался директор.

– Хи-хи-хи-хи\ — вторил ему антрепренёр тонким, сиплым голосом.

Вдруг их лица вытянулись. На них выразилось недоумение.

В комнату, откуда-то снизу или с улицы, доносились совершенно непонятные звуки, что-то вроде подземного грома.

– Это что? – спросил директор.

Антрепренёр прислушался.

– Это гремят экипажи! – сказал он успокоительно.

– Нет, – отвечал директор, – это кто-то говорит.

Они опять прислушались.

По лестнице необыкновенно тяжёлыми шагами кто-то поднимался к передней. Снизу слышался протестующий голос слуги.

Подземный гром делался всё яснее.

– Барин не принимает! – раздался встревоженный голос горничной.

И вдруг из передней зарокотал нечеловечески густой голос:

– Н-ну, я подожду, когда примет!

На свете не было ещё такого протодиакона, который мог бы так говорить.

Послышался треск сломанного стула. Чувствовалось, что на него опустилась какая-то масса.

В комнату вбежала побледневшая горничная.

– Савва Гордеич, извините! Пришёл какой-то страшный. Нейдёт, никого не слушает. Стул сломал…

Два толстеньких человечка вскочили со своих стульев.

– Пусть войдёт! – пролепетал антрепренёр в недоумении.

Обе половинки высокой двери растворились, и всё это отверстие заняла колоссальная фигура.

Такой фигуры никогда не видал не только антрепренёр, но даже и директор цирка.

Это был молодой гигант, роста не ниже сажени, страшно широкоплечий и даже с наклонностью к толщине. Когда он громадной ручищей стащил с головы дырявый картуз, по плечам его причудливыми завитками рассыпалась рыжая львиная грива.

Лицо его было круглое, довольно свежее, с небольшими рыжими усами и карими глазами, смотревшими из-под густых нависших рыжих бровей.

На нём было короткое истасканное и дырявое пальто, плотно запахнутое, и обтрепанные брюки, из-под которых высовывались исполинские сапоги, совершенно изношенные, без галош, так что видны были громадные голые пальцы его нечеловеческих ног.

По виду этому необыкновенному гостю можно было дать не более двадцати пяти лет.

Он с невольной снисходительностью посмотрел на стоявших перед ним пигмеев и, с поклоном короля, уронил им величественной октавой:

– Здравствуйте!.. Мне нужно видеть господина антрепренёра! – Эти слова выкатывались из него, как кегельбанные шары, и внушали невольный ужас слушателям. Его плечи были выше их голов. Пигмеи подняли свои головы кверху и спросили его с невольным страхом:

– А зачем вам?..

– А зачем вам антрепренёра? Я антрепренёр!..

– Я-а… – вылетела сотрясавшая весь воздух комнаты октава, – я-a, видите ли, а… желаю поступить к вам в тррагики!

Антрепренёр отступил в ужасе.

– Боже мой, – прошептал он своему товарищу, – мало ещё я видел горя с трагиками! Ещё вон какого изверга нелёгкая посылает…

И затем, поднимая голову кверху, откуда гудел нечеловеческий голос, пропищал:

– А вы служили на сцене?

– Ни-ког-да! – прогудело сверху.

Тогда антрепренёр расшаркался и с обаятельной улыбкой проговорил, наклоняя голову:

– В таком случае я не могу вас принять… Честь имею кланяться.

Но гигант не обратил на его слова никакого внимания.

– Видите ли, – заговорил он, понижая голос и тем ещё больше сотрясая комнату, так что оба жалких человека чувствовали щекотание во всём теле, – я б-бедствую!

Это слово нахлобучилось на слушателей, и они почувствовали себя как бы придавленными.

– Отчего ж вы бедствуете? – робко спросил директор цирка.

– От моего ррост-а!

Медленно гудела басовая лава:

– Нигде не при-ни-мают… Никаких занятий не могу приискать… Во мне слишком мн-ного силы! Это моё несчастие!..

– Да вы бы… при вашей комплекции… физическим трудом-с…

– Прро-бовал!.. Лому много произвожу… И артель оббижается… Исключили…

– А вон у вас какой голосище. Вы бы в хор или же в капеллу-с…

– Подлости много там… А я справедлив… Был в странствующей капелле-е, покарал капеллана!..

Пигмеи трусливо посмотрели на живописную фигуру и потом друг на друга. Выпроводить, очевидно, можно было колосса только мирным путём…

– Знаете ли… вот счастливая мысль… У вас, извините, такая фигура… Не хотите ли заработать? У меня есть знакомый художник. Он с вас напишет эскиз. Вы будете позировать…

Антрепренёр внезапно остановился от грозного взгляда страшного посетителя. Последний тяжко шагнул назад и, трагически ударив себя в исполинскую грудь кулачищем, с чувством произнёс в такую низкую ноту, от которой у слушателей поползли мурашки по коже:

– Б-бедн-ооД

И ещё в более низкую ноту:

– Но ч-честно-о7.

– Чем же я могу помочь вам? – слезливо спросил антрепренёр.

– Нет ли у вас, по крайней мере… сса-по-гов?

Антрепренёр посмотрел на полуаршинные ступни и отвечал с жалкой миной:

– На вашу ногу нет!

– В таком случае дайте мне два рубля, – звякнуло сверху и затем, после паузы, покатилось вниз как в бездну:

– За-имо-о-бра-зно!..

Антрепренёр засуетился, доставая деньги, и положил два рубля в лопатообразную лапу бедствующего несчастливца.

Тот величественно опустил их в карман и, покровительственно прогудев: «Благодарю», тяжко повернулся к двери.

Вдруг директору цирка пришла в голову мысль.

– Постойте, постойте! – закричал он, побежав за великаном.

Тот через плечо повернул голову, тряхнул гривой и медленно поворотился к директору.

– Что вам? – прогудел он.

– Садитесь, пожалуйста!

Великан покосился на стул и не сел.

– Я – директор цирка! Не хотите ли побороться с моим атлетом? Приз – сто рублей!

Великан подумал, облегчённо вздохнул, выпустил из груди массу воздуха и пустил как подземная труба:

– Я согла-а-сен!..

Цирк был набит битком. На громадной раскрашенной афише нарисован был фантастический портрет любителя-борца, походивший на сухопутное чудовище.

На афише красными буквами обозначалось: «НЕПОБЕДИМЫЙ АТЛЕТ, БОРОВШИЙСЯ ВО МНОГИХ СТОЛИЦАХ ЕВРОПЫ И ИМЕЮЩИЙ МЕДАЛИ ОТЛИЧИЯ, ВЫЗВАН НА ФРАНЦУЗСКУЮ БОРЬБУ АТЛЕТОМ-ЛЮБИТЕЛЕМ г. Н.».

И затем более мелким шрифтом было напечатано:

«Г-н Н. обладает гигантской силой и имеет росту 2 арш. 15 верш. Победитель получает приз 100 руб».

Эта афиша привлекла наплыв всевозможной публики. В ложах и переднем ряду была даже аристократия, но в особенности преобладало купечество. В публике попадались видные, мощные фигуры, очевидно, тоже люди, обладавшие силой и интересовавшиеся борьбой. Некоторые из них в антракте бесцеремонно перешагивали через барьер на арену и пробовали поднять тяжести, предназначенные для Грабса. Первое отделение цирковых представлений, состоявшее из обычных акробатических номеров и дрессировки лошадей, вызвало только неудовольствие публики. Все с нетерпением ждали борьбы.

Наконец, вышел Грабе. Это был известный атлет, громадного роста и с неестественно развитыми мускулами. Мышцы его рук выдавались какими-то безобразными узлами. Он был загримирован, подрумянен и одет в розовое трико с золотыми блёстками. От его фигуры веяло мощью. Он красивой, лёгкой походкой, как на пружинах, прошёл, грудью вперёд, через арену и стал в героической позе.

Вслед за ним показалась фигура, невольно внушавшая всем ужас и удивление. Г-н Н. был одет в чёрное трико, обнаружившее его ужасное телосложение. Он шёл тяжко, как громовая туча, как движущаяся гора. Когда он встал против Грабса, по другую сторону арены, Грабе, мощный Грабе, показался всем обыкновенной человеческой фигурой.

Умолкла музыка, на арену вышел член жюри в чёрном фраке, с бумагой в руках и громко начал читать правила борьбы.

Исполнив свою обязанность, он удалился. Тогда борцы приблизились друг к другу: Грабе – лёгкой походкой барса, а любитель – походкой каменного гостя. Они подали друг другу руки и обменялись местами.

Затем начали сходиться.

«Любитель» дошёл до середины арены и встал, как монумент. Грабе начал к нему подскакивать со всеми приёмами французской борьбы. Он сгибался, потирал руки, подпрыгивал, ожидая соответствующих телодвижений.

«Любитель» стоял, как каланча.

Наконец, Габсу надоела невежественность противника; он подскочил, согнув мощный стан, близко к монументальной фигуре и хотел схватить её за пояс.

Вдруг «любитель», нагнувшись сверху, ухватил его огромными ручищами поперёк тела… Произошло что-то быстрое, непонятное, неожиданное: пальцы Грабса скользнули по поясу противника, вся фигура атлета поднялась на воздух, и в воздухе мелькнули изящные ноги, обутые в прекрасные ботинки с красивыми застёжками.

Грабе был брошен через голову своего противника и со страшной высоты упал на песок боком, но тотчас же вскочил, как мячик.

На лице его было бешенство и ярость.

А победитель флегматично стоял каланчой, и даже не обернувшись назад, повернул только голову через огромное плечо, да несколько прядей кудрявой рыжей гривы свесилось ему на спокойное лицо.

Зазвенел звонок. Грянул гром аплодисментов, галёрка ревела, стучала, неистовствовала, в общем диком рёве ничего нельзя было разобрать…

Грабе, грозя и жестикулируя, бросился за кулисы, отделённые яркой занавесью. Победитель, не обёртываясь к ревущей толпе, спокойно и тяжко, громадными и медленными шагами удалился за ним.

За занавесью их развели в разные стороны.

Там в стойлах стояли лошади, пахло навозом, было темно и грязно.

Грабе стоял по одну сторону прохода, великан по другую, их разделяла толпа атлетов в разноцветных костюмах.

– Это чёрт знает что такое! – взвизгивая, закричал оскорблённый атлет. – Он совсем не знает борьбы! Он не поборол меня, я не коснулся лопатками, но я ушибся, чёрт возьми! Почему он не хотел репетиции?

– Можно побороться ещё! – прогудела громовая нота.

– Нет, я с ним бороться не желаю! – заявил атлет.

Тогда между мощных атлетических фигур мелькнула жалкая фигура хозяина цирка. Все расступились перед ней. Директор цирка во фраке и чулках, с длинным хлыстом в руке, подошёл к громадной фигуре в чёрном трико и, поднимая голову вверх, чтобы видеть лицо исполина, пропищал:

– Вы не можете получить приз, потому что боролись не по правилам и не положили на обе лопатки… Грабе не желает бороться с вами…

– Как? – загрохотал ужасающий голос. – Не могу получить? Это что ещё такое? Да я вас всех переломаю! А ты, несчастная личность, благослови свою судьбу за то, что ты слишком ж-жал-лок, чтобы я б-бил такую… к-кар-ракатицу! Посмотри на себя, на кого ты похож?

Великан промолчал секунду и рявкнул трагически:

– На об-безья-ну!

Начался гвалт и скандал.

Через несколько времени громадная фигура в своём рваном костюме и сапогах с выглядывавшими пальцами сидела в буфете цирка за бутылкой пива. Фигуру окружала буфетная публика.

– Д-да! – рокотал феномен голосом, от которого рюмки жалобно звенели на стойке. – Не за-пла-ти-ли, мерзавцы! Отделались пятнишницей! О, проклятая моя сила! Моё несчастие! Из-занеё я б-бедствую…

От последнего слова всё затрепетало в буфете, а великан печально опустил на громадную грудь красивую голову, украшенную причудливыми, роскошными кудрями.

1900

Об А. Л. Дурове

Очерк

На моём письменном столе лежит книга об Анатолии Дурове.[41] Тут рассказы из его богатой приключениями жизни, большей частью печальные, написанные просто и правдиво, по-видимому, без всякой «выдумки», стихи, анекдотические воспоминания, забавные шутки, интересная и грустная автобиография «царя смеха», описание его музея в Воронеже и серьёзная статья «О смехе».[42] Много фотографий, рисунков и портретов самого Дурова то в «шутовском наряде» со смеющимся лицом, то в обыкновенном человеческом виде, и тогда с портрета смотрит на вас хорошее, чуть-чуть печальное лицо с живыми, умными глазами, в которых притаился смех.

Эта двойственность его лица сказалась и в содержании книги, даже более, отразилась вся пестрота, разнокалиберность, разносторонность, «неожиданность и несообразность» многочисленных талантов этой широко одарённой оригинальной натуры. Анатолий Дуров – порядочный художник и поэт, яркий актёр, декламатор, сатирик, беллетрист, гимнаст, коллекционер, остроумный человек и единственный в мире клоун.[43] Всё это – весёлое и грустное, серьёзное и смешное – одновременно существует в нём. Совсем не весело читать, например, рассказ «Тюрьма», где описываются переживания бедного шута, попавшего прямо из цирка в германскую тюрьму за светлую шутку,[44] которую сочли оскорбительной для короля. Короли не любят шутить, и перепуганный шут в ужасе плачет в каменном мешке. Чтобы как-нибудь утешить самого себя, он начинает «петь, становиться на голову, ходить на руках». Странный арестант.

«Людей, людей мне дайте!» – кричит он в исступлении. Если б король мог видеть шута, отнятого у людей, ходящим в тюрьме на руках, он, вероятно, рассмеялся бы, приняв и горе за новую шутку.

Поучительно прочесть и автобиографию Дурова. Это печальный рассказ о сиротском одиноком детстве, лишённом материнских ласк, бегстве от строгих педагогов в ярморочный балаган, скитаниях с балаганной труппой, где акробаты спали на голом полу, подкладывая под голову собственные ноги и т. д. Это был тернистый путь настоящего таланта, человека с определённым призванием. И, даже сделавшись «известным», он не был избавлен от таких трагических положений, когда антрепренёр цирка силой вытащил его из квартиры от постели умирающего ребёнка и вытолкнул на арену: «Смейся, паяц!»

А эти мелкие его рассказы о мелких людях, мстивших за острое словцо ударом «сзади», истреблением его дрессированных зверьков, отравлением любимой учёной лошади и поджогом здания его цирка.

Всё это говорит о том, что не так-то уж легко и весело быть «царём смеха» и не совсем безопасно «смешить людей»; сила смеха страшна, и человека, в выдающейся степени одарённого этой силой, ненавидят и боятся те, по спинам которых прогулялся резко звучащий бич его сатиры. «Царя смеха» преследуют уязвлённые подданные и не любят короли…

Загадочна душа таких редко родящихся людей, как Анатолий Дуров – поэта и сатирического артиста, с капризной насмешливостью избравшего своей аудиторией цирковую толпу и поприщем роль «шута». Он всегда говорит с народом, говорит, бросая в толпу острые мысли, крылатые словечки, едкие и подчас дерзкие насмешки над сильными и власть имущими. Этим он известен, за это любим и за это не будет забыт, как забыты многие «любимцы публики». Имя его более, чем шута Балакирева, сделается анекдотичным и легендарным, а след, оставленный им в наше жизни, уже и теперь не имеет ничего общего с простым шутовством.

Анатолий Дуров – не шут. Ничего шутовского не оказалось в нём как в человеке, когда я лет семь тому назад впервые познакомился с ним. Это было в Заволжье: я ехал по железной дороге в один приволжский город. Стоя у окна в коридоре вагона и любуясь проплывавшими мимо зелёными полями и лесами, я в то же время заметил, что какой-то скромно одетый человек средних лет и среднего роста внимательно следит за мной и ходит около, как бы желая вступить в разговор. Наконец, он решился и, приподняв котелок, вежливо спросил меня, не тот ли я писатель, за которого он меня принимает. Убедившись, что не ошибся, он протянул мне руку и отрекомендовался:

– Анатолий Дуров.

Мы разговорились. Он ехал с цирковой труппой в этот же город давать спектакль и попросил меня заглянуть на спектакль. Я обещал. Дуров заговорил о моей деятельности. Оказалось, что он не только артист, но ещё поэт и художник. Разговор перешёл на литературу и тогдашние бодрые настроения русского общества: я убедился, что имею дело с интеллигентным, чутким человеком. Это был вежливый, вдумчивый, серьезный собеседник. За все время беседы он, кажется, ни разу не улыбнулся, и странным казалось, что профессия этого солидного, даже немного печального человека – смех. На вокзале мы расстались добрыми знакомыми, я ещё раз обещал прийти на спектакль.

Случилось, что в день спектакля мне нужно было ехать: пароход отходил часов в одиннадцать ночи. Всё-таки перед началом представления я зашёл к Дурову за кулисы попрощаться и сказать, что уезжаю прямо на пароход после первого отделения. Дуров выступал во втором отделении в конце спектакля.

– Тогда я выступлю в первом отделении, – сказал он, – и пойду вас провожать.

Он так и сделал: выступил первым, своими остротами вызывая беспрерывный хохот многочисленной публики, а потом переоделся и в антракте вышел со мной из цирка, чтобы сесть на извозчика. Тут мы увидели, что и публика вся покидает цирк, расходясь по домам и не интересуясь концом спектакля. Оказалось, что она собралась только для Дурова. За отсутствием публики спектакль прекратили.

С тех пор мне не приходилось встречаться с Дуровым, и только недавно я случайно столкнулся с ним, опять в одном из больших приволжских городов, где он выступал в цирке один, без труппы и при неимоверных битковых сборах. Публика ломилась в цирк. Казалось бы, что за эти семь лет в России не стало жить веселее, наоборот, как раз за это время мы пережили тяжкие события, великие разочарования. «Успокоение» совершилось, снова кругом господствует унылое безмолвие, «царит безверье и тоска». Но потребность в смехе, по-видимому, не убавилась, а возросла.

В настоящие дни, когда всё кругом поникло и умолкло, публика с бою лезет к весельчаку Дурову в надежде хоть от Дурова услышать смелое, бодрое слово, хотя бы это слово и было только шуткой…

И Дуров остаётся верен себе. Он по-прежнему бодр, смел и остроумен, а шутки его злы и серьёзны.

Таков он и в этой книге: король шутов, но не шут королей.

1916

С любовью к цирку и заботой о нём

Из почти 4 000 текстов различных жанров, написанных и произнесённых А.В. Луначарским, чисто цирковых около десяти, считая с фрагментами выступлений, так или иначе связанных с состоянием циркового искусства. Почти все они носят деловой, практический характер, но, как всегда у Луначарского, написаны страстно, полемично, образно, с большим знанием дела. Поэтому составитель принял решение непременно познакомить современного читателя с наследием выдающегося литератора и организатора культурной жизни нашей страны. Некоторые из этих текстов несомненно имеют и самостоятельное художественное значение.

А. В. Луначарский

Задачи обновлённого цирка

(Из доклада в Доме цирка)[45]

Подите в цирк, в нынешний цирк, всегда грубоватый, а ныне впавший в порядочное убожество за разъездом лучших артистов, обнищанием средствами, отсутствием фуража. Присмотритесь к публике: это наша публика. Это та публика, которую мы только ещё начинаем зазывать в театр: девять десятых красноармейцы, рабочие и их семьи. Это наша публика. И один тот факт, что она до страсти любит цирк, показывает, что мы не смеем быть к нему равнодушными и что те из нас, которые расходятся в этом отношении с нею, скорее неправы, чем она…

Первым самым значительным элементом цирка является демонстрация физической силы и ловкости, физической красоты человеческого организма. Отнюдь не требуется, чтобы средний человек был акробатом, жонглером или атлетом. Но никогда высокий средний уровень не достигается без значительного количества мастеров. Таких мастеров мы имеем в цирке. Совершенные пустяки, когда представители строгой гимнастики заявляют, будто бы зрелищный характер циркового искусства вредно отражается на его сути. Это вздор, потому что в стране величайшего физического развития – в Древней Греции – оно носило целиком зрелищный характер.

Добавочным элементом к культу физической красоты тела в его строении и движениях является культу смелости. Цирк есть школа смелости. Конечно, чудовищно приучать публику к азарту путем головоломного риска человеком своей жизнью, что так часто имеет место. Но значило бы лишить цирк части его мужественного сердца, если бы отнять у него его превосходных представителей – специалистов отваги.

Вторым элементом цирка является тот род комического, который переходит в фарс, шарж, буффонаду. О клоунах, о тех, кто получает пощёчины, писалось многократно. В цирковом мире считается общепризнанным, что толпа гогочет больше всего над зрелищем человеческого унижения и что полдюжины звонких пощёчин на каждый клоунский выход есть необходимая приправа. Это величайший вздор, и сотни раз доказано, что мало-мальски хороший комик-клоун может совершенно отбросить от себя этот наивный и отвратительный трафарет. А в остальном нет ничего лучше клоунады. Даже так, как она есть, она представляет собой одну из вершин комического. Яркие, пёстрые, шумные, обладающие ловкостью обезьян, курьёзно играющие чуть не на всех инструментах, окружённые послушными животными, сыплющие шутками клоуны-шуты его величества народа – прекрасное эстетическое явление. Но мы требуем от клоуна большего. В обновлённом цирке клоун должен иметь высокий в своём комизме репертуар. Клоун смеет быть публицистом. Его великий праотец – Аристофан. И сатира клоуна, народного шута, должна быть целиком правдива, остра и глубоко демократична.

Наконец, третий элемент циркового искусства – пантомима и карнавал. Весёлое действо без слов, разодетые толпы, ритмически движущиеся и танцующие на арене. Века прошлого или плод чистой фантастики, многоцветно выброшенный в цирковой круг, плещущийся о берега мест для зрителей и порой входящий с ними в живое сочетание.

Побережём традиции циркового мастерства, придём на помощь труженикам цирка, людям огромной преданности своему делу, напряжённой работы над собой. Очистим их искусство от грязи, удалим из него постепенно всякие безвкусные трюки и оставим за цирком его великие задачи: демонстрировать силу, ловкость, отвагу, возбуждать смех и восхищение блестящим, ярким и преувеличенным зрелищем.

1919

Академия физической красоты и остроумия

<… > Опошлено в настоящее время священное слово балаган, захватано руками торгашей. Вместо того, чтобы самим подняться до его подлинного здорового вкуса, они поддакивают дурным инстинктам сальностями, пошлыми трюками. Не надо говорить о возрождении цирка, потому что он и не умирал вовсе и даже не болел, всё ремесло и мастерство в нём осталось, а просто надо вырвать его из грязных рук предпринимателей, насаждающих там обман и жульничество, околпачивание публики и подыгрывание под дурной вкус. И когда национализация вырвет из рук предпринимателя цирк и поставит артиста в прекрасные условия (ибо общество должно содержать артистов), тогда всё дурное из цирка уйдёт. И останется глубоко народное, глубоко подлинное и истинное искусство цирка.

И он будет тем, чем должен быть: академией физической красоты и остроумия.

1919

Коненков[46] для цирка

Одной из серьёзных задач, стоящих перед Театральным отделом и Центротеатром, является реформа цирка.

Что бы там ни говорили, а цирк является необыкновенно популярным в массах зрелищем. Кажется, никому не приходит в голову просто махнуть на него рукой, закрыть цирк или вполне предоставить его самому себе. Это значило бы, что мы, орган Рабоче-Крестьянского правительства, столь высоко ценящий Красную Армию, не обращаем внимания как раз на те зрелищные учреждения, которые буквально переполняются рабочее-крестьянской и красноармейской публикой – пока в гораздо большем процентном отношении, чем зрительные залы театров.

Секция цирка (надо отдать ей в этом справедливость) старается, несмотря на трудное время, двигаться по этому пути. Программы цирка в настоящее время очищены, облагорожены. В открытом уже цирке имеется попытка создания пластическо-символического революционного действа, которое, несмотря на некоторые недостатки, имеет и несомненные достоинства и в данном случае намечает кое-какие дальнейшие пути развития цирка, что было в своё время отмечено в рецензии нашего журнала.

К открытию Второго цирка Секция задумала нечто несравненно более ответственное, художественное и важное.

Один из лучших скульпторов России, тов. С. Т. Коненков, предложил ещё к Октябрьским празднествам (что, к сожалению, оказалось неосуществимым) дать для цирка серию живых статуй, так сказать, слепленных из настоящих, живых человеческих тел – частью неподвижных, частью монументально двигающихся и иллюстрирующих собою миф о Самсоне.

Миф о Самсоне – один из чудеснейших в сокровищнице народной поэзии. Титан, защищающий свободу своего народа, побеждённый женским коварством, униженный и ослеплённый, находящий в себе силы для того, чтобы разорвать свои цепи и победить, – это одна из вечных песен борьбы за свободу. Как известно, мифом этим окутаны солнечные явления – вечная борьба света и тьмы.

Конечно, при постановке этих групп в цирке дело несколько изменится – отчасти к лучшему, ибо репетиция происходила в студии Коненкова при неблагоприятных в некоторых отношениях условиях, но, с другой стороны, в огромной зале цирка зрелище может выглядеть мельче, пластические детали ускользнут. Не предрешая того психологического веса, который будет иметь изменённое в смысле обстановки зрелище, я должен сказать, что то, что я видел, было прекрасно.

В девяти группах, частью многолюдных, частью однофигурных, ярко рисуются важнейшие моменты мифа: Самсон, побивающий филистимлян ослиной челюстью; заговор против него, попытка связать его; победа над богатырями, посланными с этой целью; опьянение его Далилой, открытие им секрета силы своих волос, пленение его, слепота и унижение; отросшие волосы и проверка своей новой силы – финал.

Такой чисто цирковой элемент, как силачи и борцы, нашёл здесь своё неожиданно прекрасное применение. Я, по правде сказать, никогда не думал, что эти люди – в данном случае артисты Ярош, Урс, Пафнутьев и Быстров – смогут быть так покорны воле художника, чтобы сделать свои тела мягкими, как глина, или словно высеченными резцом ваятеля. Сами по себе тела благородно развиты и в талантливых постановках Коненкова доставляют настоящее восхищение взору.

Но рядом с замечательным пластическим достоинством, замечательной игрой мускулов, интересных ракурсалий – одним словом, чисто скульптурных достоинств, нельзя не отметить достоинств драматических и поэтически. Работа произведена громадная, все аксессуары – костюмные, бутафорские – были сделаны самим Коненковым.

Потребовался длинный ряд репетиций для того, чтобы, так сказать, выявить в исполнителях мускульную память и заставить их со сверхбалетной точностью изображать собою скульптуры.

Я не знаю точно, когда сможем мы открыть Второй цирк, ибо вопрос этот связан с вопросом топливным и другими тяжёлыми сторонами нашего театрального быта, но я от души желаю, чтобы этот спектакль скорей был представлен массам.

Вращающиеся скульптуры эти мыслимы главным образом в цирке. Это – настоящий цирковой номер, но номер того цирка, о котором мы можем мечтать, цирка исключительно благородной красоты, умеющего непосредственно связать физическое совершенство человека с глубоким внутренним содержанием.

Я уверен, что Коненков вплетёт этими группами новый лавр в свой венок и что цирк этой постановкой делает серьёзный шаг вперёд.

1919

В новых условиях

<…> Что касается цирков, то в условиях новой экономической политики задача сводится к тому, чтобы и в этой области занять командные высоты. Это значит собрать, восстановить и удержать в руках государства главнейшие цирки, сохраняя их в качестве показательных до того грядущего будущего, когда вообще сохранятся одни лишь государственные цирки. С целью расширения и укрепления государственных цирков коллегия Наркомпроса вошла в Совнарком с предложением учредить на правах хозрасчётного зрелищного треста Центральное Управление государственных цирков, обязав это управление как можно скорее увеличить число государственных цирков, противопоставив их разного рода частным циркам и подняв их программы на образцовую высоту.

1922

О цирках

(Из доклада)…[47]

Непосредственно после революции перед нами встал вопрос о цирках.

Некоторые решили его в отрицательную сторону. Так, на Украине цирки попали под сердитую руку. Почему-то это искусство многим показалось бессмысленным и буржуазным.

От такого суждения должна была предостеречь широчайшая популярность этого искусства, несомненная любовь к нему подлинных масс рабочих и красноармейцев, увлечение детей цирком и т. д.

Никогда не следует коммунисту сразу презрительно замахиваться на какое-нибудь действительно популярное явление. Понятно, когда так называемый утонченный интеллигент морщит нос, как от дурного запаха, от частушек или жестокого романса, от густых приключений какой-нибудь кинофильмы, от бульварных романов и т. д. Между тем надо было бы лучше проанализировать, какими именно сторонами все эти роды как будто бы спорного искусства захватывают ум и сердце масс. Может быть, именно здесь надо учиться писать всё более тонкую и содержательную музыку, беллетристику, создавать всё лучшие формы кинофильмов и театра, не отрываясь от живого внимания масс. Конечно, во всех этих формах искусства есть и много отрицательного, притом вовсе не необходимого для масс, а являющегося чуждой, рутинной примесью.

То, что я сказал выше, отчасти относится и к цирку. Уже его широкая популярность, как я уже сказал, должна была заставить задуматься над этим явлением, уже одна она должна была поставить вопрос, может быть, об очищении цирка, о некотором видоизменении его, но, очевидно, вместе с тем и сохранении его основных черт. Но к тому же, присматриваясь ближе к цирку, мы должны сразу признать бесспорную многозначительность и воспитательный характер многих его главнейших элементов. Цирк есть чрезвычайно правдивое, в отличие от окутанного замаскированностью театра, зрелище человеческой силы и ловкости.

Конечно, совершенство человеческого организма, демонстрируемое цирком, как нам говорят, чисто физическое, но это не должно ни на минуту нас смущать. Мы – материалисты, мы знаем, что физическое оторвать от психологического нельзя. Мы даже переживаем в иных случаях некоторый чрезмерный уклон к биомеханике и к изгнанию психологии, при этом там, где это неуместно, то есть в театре. Торжество подлинной биомеханики, перед которой обычно бледнеет жалковатая акробатика актёров сцены, мы видим именно в цирке. Ни на одну минуту нельзя сомневаться, что ловкость и сила большинства артистов цирка, доведённая до предела, сопровождается также изумительного напряжения вниманием, увлекательной отвагой, чертами уже психологическими и при этом чрезвычайно важными.

Атлетика, акробатика, эквилибристика, всё это такие несомненные ценности, которые в ближайшем будущем, через правильно понятый спорт, широкой волной прольются во всё население вообще, оставляя в качестве показательных вершин и чемпионов крупнейших артистов цирка. Очень жаль, что, например, французская борьба приобрела характер ажиотажа и даже некоторого шарлатанства; сама по себе и она могла бы быть полностью введена в вышеуказанную категорию зрелищ.

Второй важнейшей стихией цирка являются животные, в особенности лошади.

Дрессировка животных подчас сопровождается явлениями нежелательными. Идут разговоры о том, что дрессировка эта сопровождается мучительством, что вольные и потому прекрасные инстинкты животных искажаются грубым фокусничеством дрессировщика. Но все это верно лишь тогда, когда мы берём дрессировку с плохих сторон. Мы прекрасно знаем, что дрессировка может идти и на основах, в которых принуждение играет весьма второстепенную роль, что она может сопровождаться большой любовью к животным и тонким пониманием их психологии. А вместе с тем нет никакого сомнения, что прекрасные экземпляры различных пород животного мира, начиная с лошади до какого-нибудь морского льва, показанные и со стороны их внешней ловкости, присущей именно их организации, и со стороны не бросающегося в глаза ума их, являют собою зрелище в высокой степени интересное и воспитательное, особенно для детей.

Дрессировка крупных хищников – вещь более спорная; но почти трагически захватывает проявляемая при этом отвага и власть человека и искупает отрицательные стороны этого несколько жуткого зрелища, в основе которого лежат тяжёлые процессы укрощения.

Наконец, стихия клоунады присоединяется к вышеприведенным. Она всё ещё стоит у нас неважно. Я помню время, когда наши цирки увлекались красочными революционными пантомимами. На этом пути, как раз в первые, тяжёлые годы революции, нынешней дирекцией цирков были достигнуты значительные результаты. Однако была сделана и ошибка. Эти несколько театрализованные зрелища слишком вытеснили основные элементы цирка. Последовала реакция: идейно задуманные и красочно выполненные пантомимы были совершенно отброшены, и мы вернулись к старому цирку, но только, правда, очень высокого качества. Программы цирков государственного треста, по общим отзывам, не только не ниже, но скорее выше по качеству, чем довоенные программы.[48]

По пути была, так сказать, станция идейной клоунады. Целый ряд клоунов, среди них: Лазаренко, братья Таити, Дуров, в некоторых своих выступлениях Бим-Бом, не знаю, настоящие или не настоящие, – вероятно, настоящие, потому что давали тексты, написанные остроумными поэтами и остроумно исполнявшиеся. На меня производит такое впечатление, что и это несколько выцвело, что из клоуна не получился «шут его величества народа», что мы опять упали отсюда в тенденциозную клоунаду. Это жаль: в тенденциозной клоунаде хороша только тенденциозная великолепная ловкость и своеобразный острый гротескный юмор клоунов, который, конечно, нужно сохранить, но совершенно не нужно придумывать новый. Когда клоунада будет представлять собою с перцем поднесённую революционную сатиру, это до чрезвычайности сдобрит цирк.

Думается мне, что не надо было вовсе отходить и от пантомим. От времени до времени по крайней мере можно было бы давать скетчи с острой акробатикой.

Я помню, какое великое впечатление производила игра цирковых артистов в Народном доме в Петрограде в 1919 и 1920 годах.

Широкие возможности, которые открываются перед цирковым трестом после того, как он победит первые организационные, финансовые трудности, открываются именно перед советским цирком. Конечно, при широчайшем участии иностранных артистов. Только не надо крайностей, не надо, конечно, бросаться в новаторство и подменять цирк чем-то ещё совсем неизведанным, неисследованным, не надо принимать цирк и таковым, каким он есть. Реформу же его надо предпринимать со внесения нового содержания в клоунаду, остальное появится постепенно.

1925

Настоящий Дуров

В одном из номеров журнала «Цирк» появилась заметка, прославляющая покойного клоуна Анатолия Дурова. В заметке этой беспрестанно говорится, что Анатолий Дуров был единственный настоящий Дуров и что наследником его явится, наверное, новый Анатолий Дуров, его сын. Приведена даже печать Анатолия Дурова, в которой покойный, к сожалению, употреблял формулу: «АНАТОЛИЙ ДУРОВ, ЕДИНСТВЕННЫЙ НАСТОЯЩИЙ».

В статье рассказывается также о разных знаменитых выступлениях А. Дурова, о столкновении его с Грёссером, Зелёным, о высылках его из разных городов ит.д.

Могу уверить писавшего под псевдонимом «Старый клоун», редакцию и читателей журнала «Цирк», что они введены в заблуждение. Настоящий Дуров, во всяком случае, не менее настоящий, чем покойный А. Дуров, жив и здоров и носит имя Владимира Дурова.

Совершенно неопровержимые документы, познакомившись с которыми, каждый третейский суд вынесет непоколебимое решение, подтверждают, что история с Грёссером, история с Зелёным, многочисленные высылки, столкновения с цензурой – всё это было именно с В. Дуровым. А. Дуров был в этом отношении гораздо бледнее.

Именно В. Дуров гастролировал с огромным успехом за границей. Именно он на своих афишах называл себя впервые «ПОЛИТИЧЕСКИМ КЛОУНОМ». (Афиши эти и сейчас имеются.) Именно его революционную сатиру не стерпела даже берлинская полиция, предав его суду, и именно его, а не А. Дурова, защищал не кто иной, как наш великий товарищ, покойный Карл Либкнехт, письма которого по этому делу заботливо хранятся В. Дуровым ещё и сейчас.

Но, может быть, можно усомниться в том, настоящий ли Дуров Владимир, на основании его теперешней работы? Конечно, десятки тысяч поддержат меня в моём утверждении, что ныне здравствующий Владимир Дуров – первоклассный мастер цирка. Мы все помним статьи в «Правде», в которых рассказывалось об остроумнейших шутках свиньи Владимира Дурова о падающей и новой твёрдой валюте. Мы все помним неописуемый восторг ребятишек в Москве, перед которыми недавно выступал Дуров, и я имел случай видеть целую кучу благодарственных записок, аттестатов, адресов, поднесённых красноармейскими частями, рабочими различных заводов, детьми различных городов юга, в особенности Кавказа, собранных Владимиром Дуровым не далее, как этим летом, во время его поездки на юг.

Среди этих благодарностей есть, между прочим, и тепло выраженная благодарность Наркомпроса Грузии тов. Канделаки.

Но этого мало. Ещё и ранее В. Дуров написал несколько интересных книг, в последнее же время он выпустил новые книги, среди которых есть и превосходные книжки для детей и большой труд[49], имеющий неоспоримое научное значение. Конечно, профессура зоологии и зоопсихологии находит там известную невыдержанность метода – тов. В. Дуров не цеховой учёный, но даже сами критики признают, что он даёт богатый материал. И как же иначе? Уже в течение долгого времени В. Дуров работает как учёный-эксперименталист в постоянном контакте с нашими лучшими знатоками, профессорами.

Вот и измерьте, читатели, этот диапазон от революционного шута, которого К. Либкнехт защищает от германского суда, от искусного забавника детей – до сотрудника профессоров по исследованию психики животных.

Какого же ещё настоящего Дурова вам нужно? Зачем стараться вырвать перья из хвоста такой яркой птицы, как Владимир Дуров, и стараться украсить ими мёртвого Анатолия Дурова, который был очень неплохой клоун, но на несколько этажей менее интеллигентный человек, чем его брат?

Нельзя не удивиться, что общепризнанный мастер В. Дуров работает в частных цирках,[50] а не в государственном тресте. Я не знаю, кто в этом виноват больше: Управление государственными цирками или Владимир Дуров. Но, во всяком случае, если Управление госцирками и не может привлечь В. Дурова к сотрудничеству с собою, то этим вопросом должно было заняться Управление гостеатрами.

Бросается в глаза вся ненормальность такого положения. Мы выписываем большинство цирковых артистов из-за границы и оставляем в стороне собственного русского артиста, имевшего ещё этим летом совершенно исключительный успех на юге. Очевидно, под этим кроются какие-то недоразумения, какие-то нелады. Но это не даёт права путём вздувания славы покойного А. Дурова и апелляции к ещё никому из нас не известному молодому А. А. Дурову, все эти трудные годы прожившему за границей, стараться доказать, что Владимир Дуров, который жив, здоров, работает, издаёт интереснейшие книги, пользуется успехом, хочет работать ещё больше, который все эти тяжёлые годы жил в Москве и кое-как спасал (между прочим, и при моей помощи) от голода своих экспериментальных животных, – не настоящий!

Когда идёт спор о том, кто настоящий Бим и Бом, то действительно разобраться трудно. Но когда нам стараются доказать, будто бы старый мастер цирка, интересный зоопсихолог, первый острый политический клоун Владимир Дуров не настоящий, то мы не можем не протестовать против этого. Всякой полемике есть предел.

Повторяю, если кому-нибудь вздумалось бы усомниться в том, что я здесь утверждаю, то я могу во всякое время любому нейтральному лицу продемонстрировать, попросив об этом В. Дурова, все относящиеся сюда документы.

1926

Юбилей Владимира Дурова

Юбилей – это не только день торжества для юбиляра – это и день подытоживания его деятельности. Очень часто человек творящий и работающий сам не понимает да и не задаётся мыслями о том, какое место занимает он в цепи развития всей общественной лестницы. Ему кажется, что он просто жил, развивался, но он и не мог иначе, что всё, что он делал, тесно связано с развитием только его личности, обладающей определёнными качествами, способностями и наклонностями. Он и не подозревал, что он является в силу своей активности силой или отрицательной, или положительной в трудном и напряжённом процессе общественного строительства[51].

Совсем не случайно то, что Дуров, дворянин, питал такую исключительную тягу к народной массе, что в ней находил он источник своего вдохновения, что для неё творил, бросал свои дерзкие экспромты. Дворянство, прогнившее насквозь, металось в последних судорогах угасающего существования, и естественно, что лучшие из них, наиболее здоровые и жизнеспособные, чувствовали, что задыхаются в этой нестерпимой терпкой атмосфере предрассудков, нелепых законоположений, освящённых веками, жестокого самодурства, пропитанного насквозь презрением ко всему, чему не надо было поклоняться.

Прошло пятьдесят лет с тех пор, как Владимир Леонидович Дуров пустился в свой оригинальный житейский путь. Проходя вместе с ним мысленно эту длинную и трудную дорогу, мы попадаем в круговорот российского государства самодержавного времени. Маленький слабый Дуров носился в нём, как былинка в поле, бросаемая ветром в разные стороны. И как бы не назывался город, городок, местечко, в которые попадал Дуров, везде было одно и то же: внутренне негодующая, ненавидящая, но ещё молчащая масса и доживающие свой век, выжившие из ума, потерявшие всякий удерж российские властители, большие или маленькие, издевающиеся самыми разнообразными способами над этой массой. Совершенно естественно, безо всяких предварительных размышлений или сформировавшихся идей Дуров встал в позицию протестанта по отношению к «сильным мира сего» и явился невольным выразителем того глубокого внутреннего презрения, которое масса чувствовала, но выразить не умела. Из это-го-то внутреннего протеста и родился Дуров, первый политический шут,[52] так блестяще закрепивший свою карьеру популярностью не только в России, но и за границей.

Однако Дуров не остановился на этом. Кроме наблюдательности, способности к быстрому и дерзкому экспромту, он обладал ещё и другими качествами, требовавшими своего оформления и применения на арене его деятельности. Для более успешного выполнения своих цирковых номеров Дуров пользовался животными. Животные не были для Дурова только средством – они стали и его целью. Он любил их и, работая вместе с ними, чувствовал в них верных и близких друзей, загадочную жизнь которых он решил во что бы то ни стало раскрыть. Так Дуров, уже очень своеобразный дрессировщик, использующий методы, дотоле неприменяемые в отношении дрессировки животных, а именно методы не болевые, а поощряющие, становится мало-помалу тем Большим Дуровым, знаменитым зоопсихологом, опыты которого привлекают к себе внимание научного мира.

Действительно, когда приходишь к Дурову, знакомишься с его животными, под его руководством наблюдаешь их, становится как-то само собой понятно, что здесь, что здесь, в этом «уголке» Дурова, совершенно неожиданно реализуется один из важнейших опытов современной науки о рефлексологии, и то, что до сих пор казалось таинственным, чудесным и необъяснимым (покорение животных, определение их поведения волей человека) становится стройной и вполне доступной понимаю каждого мало-мальски образованного человека системой.

Как все самоучки, Дуров любит многое. Он с жадностью бросается на самые разнообразные области творчески трудовых процессов и во всём более или менее достигает мастерства. Он и лепит, и делает чучела из своих умерших животных, и занимается опытами над излучением человеческого мозга, лепит из глины допотопных животных, рисует, проектирует…[53]

В эти дни мы справляем пятидесятилетний юбилей Дурова.[54] О нём будет более или менее рассказано всё, что останется в истории, как достижение его энергичной, творческой личности, но точки над ним ещё нельзя поставить. «Дуров ещё весь впереди», – скажем мы, глядя на этого подвижного, полного неисчерпаемой энергии человека.

Апрель 1927 года

Письмо В. Л. Дурову

Дорогой друг Владимир Леонидович!

Никак не предполагал, что в день Вашего юбилея, которого я сам с нетерпением ожидал, мне не придётся лично пожать Вам обе руки и поздравить Вас со званием Заслуженного артиста, которое Вы действительно заслужили. Как только я выздоровлю, я побываю у Вас, чтобы крепко Вас поцеловать.

О Ваших заслугах, как замечательного комика, как исключительного, мирового дрессировщика, как смелого гражданина, умеющего колкими словами дерзновенного шута ранить спесь «сильных мира того»,[55] о Ваших глубоких и интересных наблюдениях и выводах, сделавших Вас одной из знаменитейших фигур современной зоопсихологии, о Вашей любви к детям и о прелести Ваших книг из жизни животных, написанных для детей, будут говорить другие, и я также хочу бегло упомянуть в своём письме. Мне хочется также вспомнить, что мы встретились с Вами и подружились сейчас же после революции, что Вы с большим тактом председательствовали на некоторых огромных митингах, где в самой острой форме возбуждённой тысячной аудиторией ставились различные вопросы, и я, по мере сил, отвечал на них.

Вы человек глубочайше миролюбивый и, как я знаю, Ваши воззрения ближе всего к воззрениям яснополянинского мудреца.[56] Но это не мешало Вам почувствовать великую правду в советском строе и, оставляя в стороне разногласия, в главном остаться нашим попутчиком.

Не всегда могли мы помочь Вам вовремя и в достаточной мере. Претерпеть всяких трудностей Вам пришлось немало, но всё-таки Вы сознаетесь, наверное, что Советская власть, не только в моём лице, в общем шла Вам навстречу, зная, какого ценного человека имеет она в Вас, помогла Вам по мере сил и дала Вам возможность, пережив трудные времена, вступить теперь, в день Вашего юбилея, в качестве заслуженного артиста на путь ещё более широкой художественной и научной деятельности.

Чрезвычайно приятно мне было отметить, с каким глубоким сочувствием и единодушием отозвалась на Ваш юбилей вся наша пресса.

Ещё раз крепко жму Вашу руку. Как печально, что проклятый бронхит, который меня душит, не даёт мне возможности быть сейчас вместе с Вами.

Я просил мою жену, Наталью Александровну, крепко поцеловать Вас за меня.

Народный комиссар по просвещению

А. Луначарский

11 апреля 1927 года

Леонид Ленч

Сеанс гипнотизёра

Рассказ

Гипнотизёр Фердинандо Жаколио, пожилой мужчина с длинным лошадиным лицом, на котором многие пороки оставили свои печальные следы, гастролировал в городе Н. уже вторую неделю.

Объяснялась эта задержка тем, что в городе Н. гипнотизёру жилось довольно уютно. Никто его не притеснял, и неизбалованная публика хорошо посещала представления, которые Фердинандо устраивал в летнем помещении городского клуба.

На одном таком представлении и встретились директор местной конторы треста «Домашняя птица» товарищ Верепетуев и его заместитель по индюкам из той же конторы Дрожжинский.

Места их оказались рядом. Усевшись поудобнее, Верепетуев и Дрожжинский стали созерцать представление.

Для начала Фердинандо, облачённый в старый, лоснящийся фрак, с сатиновой хризантемой в петлице, лениво, привычным жестом воткнул себе в язык три шляпные дамские булавки образца 1913 года и обошёл ряды, демонстрируя отсутствие крови.

Зрители с невольным уважением рассматривали толстое фиолетовое орудие речи, проткнутое насквозь. Девочка в пионерском галстуке даже потрогала удивительный язык руками и при этом вскрикнула:

– Ой, какой шершавый!

– Здорово! – сказал товарищ Верепетуев.

– Чисто работает! – откликнулся тощий Дрожжинский.

А гипнотизёр уже готовился к сеансу гипноза.

– Желающий прошу на сцену, – галантно сказал он.

Тотчас из заднего ряда поднялась бледная девица, с которой гипнотизёр обычно после представления сиживал в пивной «Дружба». Фердинандо записал её фамилию и имя в толстую книгу.

– Это для медицинского контроля, – пояснил он публике.

Через пять минут бледная девица сидела на сцене с раскрытым ртом и деловито, но как бы во сне, выполняла неприхотливые желания гипнотизёра: расстегивала верхние пуговицы блузки, готовясь купаться в невидимой реке, декламировала стихи и объяснялась в любви невидимому Васе.

Потом девица ушла, и гипнотизёр снова пригласил на сцену желающих подвергнуться гипнозу. И вот из боковой ложи на сцену вышел старичок в байковой куртке и рыжих сапогах.

– Мы желаем подвергнуться, – сказал он. – Действуй на нас. Валяй!

– Смотрите, это наш Никита! – сказал Дрожжинский директору «Домашней птицы». – Ядовитый старик, я его знаю.

– Должность моя мелкая, – между тем объяснял гипнотизёру старик в байковой куртке, – сторожем я тружусь на птичьей ферме. А зовут меня Никита Борщов, так и пиши.

Фердинандо Жаколио усадил Никиту в кресло и стал делать пассы. Вскоре Никита громко вздохнул и с явным удовольствием закрыл глаза.

– Вы засыпаете, засыпаете, засыпаете, – твердил гипнотизёр, – вы уже спите. Вы уже не сторож птицефермы Борщов, а новый директор всей вашей конторы. Вот вы приехали на работу. Вы сидите в кабинете директора. Говорите! Вы новый директор! Говорите!

Помолчав, спящий Никита проникновенно заговорил:

– Это же форменная безобразия! Десять часов, а в конторе никого! Эх, и запустил службу товарищ Верепетуев!

Товарищ Верепетуев, сидевший в третьем ряду, густо покраснел и сердито пожал плечами.

Дрожжинский слабо хихикнул.

– Ну, я-то уж порядочек наведу! – продолжал Никита. – Я вам не Верепетуев, я в кабинетах не стану штаны просиживать. Ведь он, Верепетуев, что? Он птицы-то не понимает вовсе. Он, свободное дело, утку с вороной перепутает. Ему бы только бумажки писать да по командировкам раскатывать. Он на фермах раз в году бывает.

– Это ложь! – крикнул Верепетуев с места.

В публике засмеялись.

– Не мешайте оратору, – бросил кто-то громким шёпотом.

– Нет, не ложь! – не открывая глаз, сказал загипнотизированный Никита. – Это чистая правда, ежели хотите знать!.. Сколько раз мы Верепетуеву про этого гусака Дрожжинского говорили? Он и в ус не дует. Дрожжинский корму индюкам не запас, они и подохли, сердечные!

– Это неправильно! – завизжал со своего места Дрожжинский. – Я писал в трест! У меня есть бумажка! Гипнотизёр, разбудите же его!

– Не будить! – заговорили разом зале. – Пусть выскажется. Крой, Никита! Отойдите, товарищ Жаколио, не мешайте человеку!

– Не надо меня будить! Не надо! – гремел Никита Борщов, по-прежнему с закрытыми глазами. – Когда надо будет, я сам проснусь. Я ещё не всё сказал. Почему сторожам, я вас спрашиваю, полушубки доселе не выданы?..

Верепетуев и Дрожжинский, растерянные, красные, протискивались к выходу, а вслед им всё ещё несся могучий бас загипнотизированного Никиты:

– А кому намедни двух пекинских уток отнесли? Товарищу Дрожжинскому! А кто в прошлом году утят поморозил? Товарищ Верепетуев!

И какая-то женщина в цветистом платке из первого ряда тянула к Фердинан-до Жаколио руку и настойчиво требовала:

– Дай-ка после Никиты мне слово, гражданин гипнотизёр. Я за курей скажу. Всё выложу, что на сердце накипело. Всё!

Цирк бушевал.

1935

Юрий Олеша

Зрелища

Заметки о цирковом искусстве

Я подошёл к башне. Собственно говоря, это была не башня. Труба. Немногим больше пароходной.

Наверху чернела дверь

К двери вела деревянная лестница.

Всё сооружение казалось чрезвычайно шатким.

Билеты выдавались через маленькое окошечко. Невидимая кассирша. Только одна рука, выбрасывающая на крохотный подоконник мелочь.

Я поднялся по лестнице и очутился внутри трубы. Я стоял на балконе и смотрел вниз. Внизу, освещённые дневным светом, шедшим в раскрытую дверь, стояли красные мотоциклы. Дверь имела вид светлого четырехугольника, как двери в склады или мастерские. Четырехугольник света падал на земляной пол. Вся картина носила очень летний характер. На пороге двери зеленела трава.

На балконе, кроме меня, стояло ещё несколько десятков зрителей. Преимущественно мальчики. Они то и дело принимались хлопать, выражая нетерпение.

В дверь внизу вошли мужчина и женщина. Женщина была в брезентовых бриджах так называемого фисташкового цвета и в чёрных крагах. Эта одежда подчёркивала её юность и худобу.

Они сели на мотоциклы и надели очки. Тут мне показалось, что вид этих мотоциклов не совсем обычен. Я бы сказал, что к ним было что-то прибавлено или что-то от них отнято – с таким расчётом, чтобы они производили устрашающее впечатление. Повторяю, что мне показалось. В дальнейшем я не проверил правильности моего восприятия, так как после окончания номера мне было не до того, чтобы рассматривать мотоциклы. Однако я не могу отделаться от впечатления, что эти машины отличались странной, я бы сказал, коварной выразительностью.

Первой выступила женщина. Она стала ездить по стене. Вообразите себе трек ни больше, ни меньше как в 90°. То есть это была езда под прямым углом к вертикали.

Машина описывала круги. Иногда казалось, что вместе с седоком она вылетит за край! Усилий воли стоило не отшатнуться в эту секунду. Я делал усилие и не отшатывался, понимая, что это маленькое мужество просто необходимо, чтобы совершенно не пасть в собственных глазах.

Производя вихрь, она пронеслась мимо меня. Затем я видел сзади – быстро удаляющаяся фигурка с пригнувшимися плечами.

Так как всякий раз, когда она проносилась мимо, я испытывал испуг, то потом в стремительном улепетывании этой маленькой, щуплой фигурки, оседлавшей тяжёлую машину, я усматривал какое-то лукавство. Я даже ожидал иногда, что фигурка на меня оглянется.

Труба, сколоченная из досок, сотрясалась. С ужасом я узнавал в ней просто бочку.

Ко всему ещё стрельба мотора. Великолепный, сухой, высокого тона звук.

Когда номер окончился, я был глухим. И в немой тишине я не видел, как мотоцикл, скатившись со стены, остановился и женщина, продолжая сидеть в седле, подняла руку. Затем она сняла очки, и, вместо широкоглазой маски кузнечика, в воздухе, как в зеркале, появилось полное прелести человеческое лицо.

Когда я удалялся от башни, я увидел, что её опоясывает надпись: «МОТОГОНКИ ПО СТЕНЕ».

Громадные печатные буквы. Башня весело белела в чистом воздухе Парка культуры и отдыха.

В своё время нечто подобное проделывали велосипедисты. Они ездили внутри гигантской корзины. Зрители видели их через прутья.

Конечно, это не было так эффектно, как номер с мотоциклами. Фигура велосипедиста настраивает на юмор. Тем не менее аттракцион был потрясающей новинкой.

В каком году состоялась его первая демонстрация?

В тысяча девятьсот десятом?

Цирк был ещё старым. Происшедшие благодаря техническим открытиям видоизменения в жизни города ещё не отразились в цирке.

И первым из мира техники проник на арену цирка велосипед.

До этого я помню демонстрацию каких-то электрических чудес. Аттракцион выдавался за научный опыт и носил серьёзное название: «Токи Николая Тесла». Но это было фокусничество. Зритель должен был поверить, что перед ним человек, остающийся невредимым, несмотря на то, что сквозь него пропускают токи необычайной силы.

Велосипед произвел огромное впечатление. Мне кажется, что именно езда по наклонному треку была первым видом цирковой работы с велосипедом, и только впоследствии циркачи стали работать на выложенном на арене полу из белых полированных досок. К этому времени номер велосипедистов превратился в комический. Так как велосипедный спорт получил широкое распространение, то для того, чтобы велосипед не потерял своего права удивлять, пришлось призвать ему на помощь клоунаду. Обыкновенного – из мира техники велосипеда не стало. Он распался на свои два колеса. И этой возможностью завладели эксцентрики.

Мотоцикл грозен. С ним не поиграешь. Когда мы думаем о том, что скорость связана с опасностью, то не образ автомобиля возникает в нашем сознании, а именно образ мотоцикла, стремительно перечеркивающего поле нашего зрения.

Младший брат меланхолического велосипеда кажется злым, нетерпеливым, не поддающимся приручению. Он трясётся от злобы, фыркает. Если тот носился, как стрекоза, прозрачный и хрупкий, то этот летит, как ракета.

Я хочу ответить себе на вопрос, в чём секрет особого впечатления, которое производит на зрителя такой аттракцион, как мотогонки по стене… А производит он действительно ни с чем не сравнимое впечатление.

Секрет в том, что в зрелище человека, движущегося по вертикали, есть элемент самой сильной фантастики, какая доступна нашему сознанию. Это та фантастика, которая создаётся в тех случаях, когда перед нашим земным зрением происходит какое-то событие, имеющее своей причиной неподчинение закону тяжести.

Такие события составляют предел фантастики. Они наиболее необычайны для нашего земного восприятия, потому что, когда они происходят, перед нами на секунду возникает картина какого-то несуществующего мира с физическими законами, противоположными нашим.

Аромат сказочности мы чувствуем, когда видим прыгуна, делающего сальто-мортале. Безусловно, прыгун – самая фантастическая фигура цирка.

Цирк учёл силу воздействия на человека всяких зрелищ, в которых нарушаются наши обычные представления об отношениях человека и пространства. Большинство цирковых номеров построено на игре с равновесием: канатоходцы, перш[57], жонглёры.

Что же получается?

Цирк волшебным языком говорит о науке! Углы падения, равные углам отражения, центры тяжести, точки приложения сил – мы всё это узнаём в разноцветных движениях цирка.

Это очаровательно.

Мы видим смелого и сильного человека, который настолько уверен в себе, что решается на то, чтобы оспаривать границы, поставленные ему природой.

1928

В цирке

Заметки о цирковом искусстве

Человек в чёрном трико пропускает голову между собственных ног и смотрит на собственную спину; другой человек выпивает двадцать бокалов воды, закуривает сигару, гуляет, размахивая тросточкой, затем останавливается посреди арены, поглаживает себя по животу, – и вот изо рта человека начинает бить фонтан – очевидно, тёплой воды… Третье: атлет подбрасывает железную балку и подставляет под её падение шею.

Это цирк уродов.

Каким чувством реагирует на такие номера зритель? Во всяком случае, не восхищением. Публика смущена: зритель как бы хочет воскликнуть: не стоит, я не так могуществен, чтобы унижаться передо мной.

Искусство вышеуказанных циркачей – униженно. Тайное движение совести происходит в зрителе при таком зрелище. Человек-змея сохранился от тех времён, когда актёр слыл личностью неизменной, шутом и уродом, когда актёр попрошайничал.

Новый цирк должен отказаться от таких аттракционов.

Казалось, что цирковое искусство остановилось, стало неподвижным; казалось, ничего нельзя прибавить, жанр завершён. Между тем – взять хотя бы работу канатоходца.

Мы знали прежде:

канатоходца вид сказочен. Канатоходец худ до чрезвычайности, он длинен, извилист. У него демоническое лицо с выдающимся подбородком и длинным носом. Глаза его мерцают.

Мы знали: он в чёрно-жёлтом трико, он – Арлекино, нога у него похожа на змею.

Он поднимается на площадку, разукрашенную и шаткую, как паланкин. Площадка ходит ходуном, сверкает зелёный шёлк, звенят бубенцы.

И конечно же, – канатоходец держит зонт…

Легендарен был зонт канатоходца!

И конечно же, – линия была туго натянута. Он, этот демон, бегал, скользил, он бежал, как на коньках, – и именно в этой быстроте видели мы бесстрашие и ловкость.

Нынешний канатоходец работает на ослабленной проволоке. И не бегает. Казалось бы, чем ещё можно усложнить старинное это искусство! Что можно ещё придумать после того, как научились ходить по проволоке, одновременно жонглируя кипящим самоваром… И вот придумано: научились на проволоке стоять. С неподвижностью рыболова стоит на вялой проволоке современный канатоходец. Он преувеличенно медлителен, кропотлив, неповоротлив.

Если старинный канатоходец символизировал бегство из тюрьмы или путешествие в окно к любимой, то канатоходец нового цирка изображает городского человека, труса, попавшего на верёвку, протянутую прачкой.

Это городские приключения.

Ничто не сверкает, не звенит – и нет никакого зонта. Современный канатоходец имеет вид портного. Да, он портняжка, – и не тот сказочный портняжка, который спорил с великаном и мог бы оказаться сродни сказочному нашему канатоходцу, а самый обыкновенный городской портняжка – в котелке, пиджачке, с усиками и с галстуком набекрень…

Он как бы случайно попал на проволоку. Он изображает человека, занявшегося не своим делом.

Чтобы так пародировать, необходима блестящая техника. И действительно, техника его изумительна. Публика не понимает даже, в чём дело. Восторг её задерживается, она аплодирует после некоторого молчания. Сперва ей кажется, что в том, что человек стоит на проволоке, поправляя галстук, ничего удивительного нет…

Новый канатоходец пародирует старинного…

Не так давно мы ещё видели канатоходцев Ниагара. Это был возврат к прошлому, отступничество. Эта труппа работала с громом, в шлемах, в римском вооружении, это были гоплиты[58], ездившие по проволоке на велосипедах. Взрывался фейерверк, производилась пальба, – эффект был сильный. Но работа скромного, в штанах с бахромой, человека, умеющего так взлетать вместе с расшатанной проволокой, что порой кажется, что человек – это уже не живое нечто, а только тень, – эта внешне скромная работа говорит о наиболее высоком мастерстве.

Персонаж, созданный Чаплиным, становится одним из главных персонажей нового цирка, – он, этот городской человек, вызывающий при появлении своём на арене жалостливое недоверие: мол, куда тебе, заморышу, браться за такое дело!

И вдруг эта по виду немолодая и набрякшая от нечистой жизни личность оказывается главным актёром труппы. Труднейшая работа исполняется ею.

Он может, взяв небольшой разгон, зацепиться ногами за вертикальный столб турника и, вытянувшись параллельно земле, начать вращаться вокруг столба наперекор основным законам физики.

Он сбрасывает пиджак…

И от вашей жалостливости не остаётся и следа. Вы видите: под хитрованским пиджаком скрывал он шутки ради мускулатуру, от которой вас бросает в дрожь…

Это был маскарад.

И тут был какой-то намёк. Городские мы, дескать, людишки, запуганные, нервные, – но стоит нам потренироваться, постараться немного – и под городской одеждой окажется у нас замечательное тело. Это полезная аллегория. Мы награждаем его самыми горячими аплодисментами.

Этот персонаж заменил также и Рыжего. У ковра работает Чаплин.

«Рыжий! Рыжий, на помощь!»

Теперь не кричат: «Рыжий, на помощь!» Рыжего нет. Рыжий перестал быть Рыжим.

Рыжий валился с галерки на трибуны, на головы, повисал на перилах, сверкая белыми гетрами! Громадная лейка – не то, что гремящая, а как-то даже клекочущая – сопровождала его полёт. Слетев с высоты, он садился на крытый плюшем барьер арены, вынимал свой платок и сморкался. Звук его сморкания был страшен, – он производился в оркестре при помощи тарелок, барабанов и флейт.

Когда Рыжий отнимал от лица платок, все видели: у него светился нос!! В носу у него зажигалась электрическая лампочка. Лампочка тухла, и вдруг дыбом вставали волосы. То был апофеоз Рыжего.

Когда наездница отдыхала и лошадь шагом ходила по кругу, делалось так.

Рыжий подходил к человеку с бичом и осведомлялся:

– Это мамзель Клара?

– Не знаю, – говорил человек с бичом.

Тогда Рыжий, встав на цыпочки, целовал наездницу в голое плечо. И получал оплеуху.

– Да, – говорил он, – это наездница Клара.

Туш. Галоп. Наездница продолжает работу.

(А теперь и наездниц всё меньше!)

Таков был Рыжий в старом цирке.

Он скандалил, пел и плакал.

Нынешний Рыжий не мечтателен: на лице у него недоумение. Тот Рыжий знал только одно: ковёр. Он мешал служителям скатывать и раскладывать ковёр, – и антре его заканчивалось тем, что под крики детей его увозили на ковре, на тачке, задравшего ноги в знаменитых гетрах.

Новый Рыжий работает тонко, артистически. Он никогда не орёт благим матом, как орал тот. Он «обыгрывает» вещи, реквизит. В основе – любопытство. Он изображает любопытного ребёнка при виде неизвестной вещи. Даже не ребёнка, а зверька – кошку. Всякий раз любопытство оказывается наказанным.

А теперь и наездниц всё меньше!

Лошади уже не гордость цирка. Прежде так и считалось: идти в цирк смотреть лошадей.

Знаменит Вильям Труцци!

Это последний кавалер. Это последний красавец цирка. В последний раз становятся на дыбы двадцать лошадей разом, в последний раз лошадь преклоняет перед директорской ложей колени, и в кружевной полумаске, в испанском кокошнике, нежная, как антилопа… В последний раз едет кавалер на двух лошадях одновременно, в последний раз вращается кавалькада, звенят кастаньеты, снимает кавалер цилиндр, на шёлке которого штопором бежит блеск.

Под конец представления кавалер Труцци появляется в ложе. Он смотрит номер с автомобилями – гонки автомобилей в воздухе.

Но чёрт возьми, нельзя же дрессировать автомобили!

Давно ли велосипед был новой вещью в цирке?

Устанавливалась большая корзина, сквозь прутья мы видели велосипедиста, носившегося по внутренней стене корзины, возносившегося спиралью. Затем стали ездить на одном колесе, как ездит Фортуна. Поднимали стального коня дыбом… И вот маленький человек, в пиджаке и с галстуком набекрень, появился и здесь и оказался самым ловким велосипедистом: он ездит на одном колесе, останавливается, стоит и едет вспять. Он изображает пьяного и шатается вместе с колесом.

Мы за спорт в цирке, за юмор! Ужасаться в цирке мы не хотим. Нам не интересно видеть, как разбивается актёр, упав с трапеции.

1937

Борис Житков

Удав

Цирковая повесть

I

Началось с того, что играл я в клубе. И всё как-то выходило, что проигрывал. Всё своё жалованье проигрывал. Отдам жене, а потом по трёшке выпрашиваю.

Жена служила в тресте. На машинке печатала. Я жене наврал, сказал, что шубу купил, а я её в рассрочку взял, а деньги проиграл.

И вот я раз прямо со службы шёл в клуб. Играю – и везёт, везёт. «Вот, – думаю, – когда на меня это счастье наехало, не упускай, гни вовсю!» Только успеваю бумажки по карманам распихивать: так уж комком и сую. Вот когда королём домой вернусь! Жена мучается, дома до света на машинке печатает. Вот вздохнёт, голубушка! Уж и не знаю, что ей сделаю. Серёжке, сынишке, велосипед, дураку, куплю. Настоящий! Вот будет радоваться! Наташеньке, дочке, шапочку, – она всё хотела, – вязаную, зелёненькую… Да что шапочку! Да и придумать не знаю что: она диктует матери до хрипоты, бедная, чтоб машинку эту проклятую перекричать.

«Ну, – думаю, – поставлю ещё пятьдесят рублей – и баста». Хлоп! – побили мою карту. Вот чёрт. Я, чтоб вернуть, вывалил сотню – натаскал из карманов мятых червонцев. Опять бита! Мне бы бросить, не злиться, а я всё жду, что снова моё счастье найдёт меня. И пошло, и пошло.

Я весь в поту и уж последние бумажки таскал из карманов, трёшки какие-то. И тут холод меня прямо прошиб: что вот только что все они, милые мои, счастливые могли б быть, уж были, можно сказать, и вдруг… И вот уж нет ничего. Я царапал со злостью пустой карман, скрёб ногтями.

Тут я вспомнил, что у меня с собой есть пятьсот рублей. Казённые, правда. Завтра сдать надо. Я взял червонец. Уж коли повернётся счастье – так ведь с рублишка начинали и с тысячами от стола уходили в полчаса каких-нибудь. И я всё рвал и рвал с пачки по червонцу, и уж всё равно стало. Я и считать перестал – который это идёт. Поставил потом целиком сотню, чтобы уже сразу. И глаза закрыл, чтобы не видеть. Потом побежал к швейцару.

– Голубчик! Дорогой! У вас шуба в залог пусть будет, дайте рубль. Последний раз, рублик.

А он головой мотает и не глядит.

– Шли бы спать, – говорит, – коли карта не идёт.

Я оделся, побежал домой, к жене как сумасшедший. Уж в прихожей слышал, как эта машинка стукает, прямо гвозди это в моё сердце вбивает. А Наташка хриплым голоском надрывается, диктует.

Час, час всего назад разве таким бы псом побитым я к вам пришёл? И не знали, бедные.

Я вошёл в столовую. Жена даже не оглянулась, только крикнула на Наташку, чтоб дальше, дальше!

Серёжка, дурак, через стол из пушки в солдат деревянных целит горохом. А я вошёл в своей шубе, как был, и говорю – голос срывается, хриплый.

– Надя, – говорю жене, – Надя! Я знаю, не говори! Умоляю – я в отчаянии. Спаси!

Она сразу бросила печатать, глядит на меня, раскрыв глаза, дети уставились, ждут.

– Надя, – говорю, – я знаю, денег нет, дай брошку бабушкину. В залог, в залог, выкупим. Я в отчаянии…

Она вдруг вскочила, всё лицо пошло красными пятнами.

– А я, а я? А мы все? – И бьёт, бьёт руки, не жалея, кулачком об стул. – Мы не в отчаянии? Мы всё должны сносить?

У самой слёзы на глазах.

Я шапку прижал к груди, всё у меня внутри рвётся.

– Надя, – говорю, – милая…

А она вдруг как закричит:

– Вон! Вон! – И показывает на дверь – отмахнула рукой во всю ширь.

Дети вздрогнули. Я смотрю, у Серёжки губы кривятся. А жена кричит:

– Что вы на детей смотрите? Вы их губите! Вы им не нужны!

Наклонилась к Наташке и кричит:

– Говори, говори: нужен он вам? – И глядит на неё, жмёт глазами.

Я шагнул к дочке, к Наташеньке. А она опустила голову, не глядит, и дрожит у ней бумага в руке.

– Говори сейчас же! – кричит жена. – Да или нет? Говори!

Наташа чуть глаза на неё подняла и вдруг, смотрю, чуть-чуть головкой покачала, едва заметно: нет!

– Наташа, – говорю я, – ты что же?

А жена:

– Вон! Вон! Довольно! И дети вас гонят! Вон!

Я вышел, и щёлкнул за мной французский замок. Запер он от меня семью мою, детей моих.

Было ещё совсем рано, часов десять вечера. И вот я остался на улице, мне некуда идти. И я растратил пятьсот казённых рублей. И куда я пойду, кому скажу, кто такого пожалеет?

Хотел бежать к товарищу моему, может быть, он как-нибудь… Вместе учились ведь. Да вспомнил: взялу него пятьдесятрублей, он из жалованья, из последних мне дал. Обещал я через неделю принести – три месяца уж тому. Как на глаза показаться?

Я всё шел скорей и скорей, прямо бежал почти и толкал прохожих. Стало рукам холодно. Я запустил руки в карманы и вдруг в правом кармане нащупал мёрзлыми пальцами – деньги! Мелочь какая-то. Я сразу стал, подбежал к фонарю и давай считать. Все карманы в шубе обшарил – набралось семьдесят восемь копеек. В клубе меньше рубля ставить нельзя! Я всё шарил, ещё бы найти двадцать две всего копейки. Зашёл в подворотню и все карманы вытряс – нет больше ни копейки. И я поплёлся по улице. Шарил глазами – вдруг знакомый встретится: выпрошу двадцать две копейки. И вдруг вижу здание: всё освещено, у подъезда извозчики чёрной кучей стоят, афиши саженные. Стоп! Да это цирк. Пойду в цирк, может, встречу кого, займу. Рубль даже можно занять.

Я купил на галёрку билет за сорок копеек. Я уж не смотрел на представление, а шарил глазами по рядам, по лицам, искал знакомого. Сейчас я ещё человек, а завтра – завтра я растратчик, и меня будут искать. Ещё ночь впереди – ведь можно отыграться. Только б рубль, рубль. И хоть бы один знакомый! Я бегаю глазами по людям, у меня всё бьется внутри, а люди смеются – вот-то смешное клоун делает на арене.

Я тоже стал смотреть на арену. Дрессировщик показывал маленькую белую лошадку. Он говорил по-французски, и очень забавно, но никто не понимал и не смеялся. Я хорошо знаю по-французски. И вдруг я подумал: наймусь в цирк, буду переводить, что говорит француз, буду эту лошадку чистить – миленькая такая лошадка, кругленькая.

Назовусь не своим именем и забьюсь, как таракан в щёлку. Смотрю, француз вывел пятерых собак, и тут я только услыхал, что музыка играет, а то так от тоски сердце колотилось, что я и музыки не слыхал.

Объявили антракт, вся публика поднялась с мест. Я побежал в конюшню. Весёлая публика смотрит лошадей; лошади блестят, как лакированные. Тут же стоят конюхи – на пробор причёсанные, в синих куртках, в блестящих ботфортах. Спрошу, нельзя ли конюхом поступить. Я подошёл к одному.

– Скажите, – говорю, – каку вас, работы много?

Он смотрит на мою шубу, почтительно говорит:

– Хватает, гражданин, но мы не обижаемся.

И не могу никак спросить: можно ли мне поступить? Засмеётся только. Однако я сказал:

– А вам тут человека ещё не требуется?

– Это вы в контору, пожалуйста. – И отвернулся к лошади, стал что-то поправлять.

В контору пойти? Совсем пропасть. Вид у меня – настоящий бухгалтер, и вдруг – в конюхи. Что такое? Засмеют, а то прямо в район позвонят по телефону. Что же мне делать? Но тут народ повалил на места, и я снова залез на галёрку.

Когда кончилось представление, я вырвал из записной книжки листок, написал по-французски:

«Господин Голуа (этого француза звали Голуа), очень прошу вас прийти в буфет, мне нужно передать вам несколько слов».

И подписался «Петров». А фамилия моя Никонов. Даля эту бумажку служителю, чтобы сейчас же передал, и жду в буфете.

Француз пришёл, как был на арене, – в жёлтых ботфортах с белыми отворотами, в зелёной венгерке, подмазан, усики подкручены и реденький проборчик, как селёдочка с луком.

Француз шаркнул:

– Честь имею…

И я начал говорить, что я восхищён его искусством. Француз вежливо улыбается, а глаза насторожились. Я ляпнул:

– Хочу поступить к вам конюхом.

Он совсем глаза вытаращил и рот раскрыл. Потом, вижу, начинает хмуриться, и уже никакой улыбки. И я сказал скорей:

– То есть я так восхищён вашим искусством, что готов служить даже конюхом при таком великом артисте.

Француз заулыбался и стал поспешно благодарить меня за комплименты и сейчас же повернул к двери.

В буфете уже все убрали и запирали шкафы.

Я выбежал на улицу. Завтра будет известно, что кассир Никонов скрылся с пятьюстами рублями и что к поискам приняты меры. И дома прочтут в газетах. А Наташку в школе будут спрашивать:

«Это не твой папа?»

Я стоял на морозе и думал. И вдруг мне пришла в голову мысль.

II

Я решил, что именно в темноте, где не видно моей шубы проклятой, не видно моего бухгалтерского лица, именно в темноте и надо просить, умолять, требовать. Голос, голос мой будет один. А я чувствовал, что если я сейчас заговорю, то голос будет отчаянный, как у человека, который тонет. И в темноте легче, всё можно говорить… даже на колени упасть. Пусть только выйдет кто-нибудь из циркачей. Я стану на колени, буду за полы хватать. Ведь мне всё равно теперь. И я подбежал к задним дверям цирка, откуда выходят артисты.

Я ходил по пустой панели мимо дверей, и у меня дух забился от ожидания. Дверь хлопнула. Кто-то вышел и быстро засеменил по панели. Я не успел за ним броситься. Нет! Я брошусь к девятому, который выйдет, кто бы он ни был. Я перешёл на другую сторону переулка и стал ждать. Люди выходили по двое, по трое, весело говорили между собой. Я считал. Следующий – девятый. Я весь дрожал. Я подошёл к самым дверям цирка и стал. Нет, никого нет. Господи, неужели я всех пропустил? Надо было не ждать, догнать первого… Я хотел уже бежать, но теперь где я их найду? В это время дверь наотмашь отворилась, и вышли оттуда сразу гурьбой пять человек. Они говорили громко, крепко, на весь переулок. И я слышу:

– Он мне лопочет по-своему и тычет вниз: мажь, значит, копыта, а я каждый вечер…

У меня сердце забилось: конюхи, конюхи! Но сразу броситься к ним я не мог. Я решил, что пойду за ними. Разделятся же они когда-нибудь, вот я и подбегу к одному – с одним легче. И я пошел за ними, глаз с них не спускал, чтоб не потерять в толпе.

Вдруг они свернули влево через улицу. Тут трамвай, они перебежали, трамвай закрыл их от меня, а когда он прошёл, конюхов на той стороне не оказалось. Я чуть не заплакал. Я метался из стороны в сторону и вдруг вижу – пивная, и дверная штора наполовину уже спущена. А вдруг они там? И я нырнул под штору. В пивной было почти пусто, и вон, вон они, все пять человек, садятся за столик. Я сел за соседний. Человек им подал пива и сказал:

– Только по одной, граждане, и закрывать надо, время позднее.

Я знал, что у меня осталось тридцать восемь копеек. Я спросил бутылку пива.

Как же начать? Я боялся, что они наспех выпьют пиво – и марш. Штору спустили на дверях, и только и остались в пивной, что конюхи да я.

И вот я слышу, один, самый старший, говорит не спеша:

– Да, родные мои, приходит ко мне падчерица моя – вся в синяках. Ну – вся, вот как конь в яблоках. «Кто же это тебя, – спрашиваю, – милая ты моя?» – «Да опять, – говорит, – муж». И плачет. «Что ж, – говорю, – он тебя уродует?» – «Зачем, – говорит, – я косая, обидно ему». А она, верно, косенькая у нас. «Не такая, – говорю я, – уж ты косая, чтоб так бить. Живи, – говорю, – у меня, и чёрт с ним. Твоя, – говорю, – мать рябая, а я души в ней не чаю. Ты, – говорю, – наплюй».

Я собрал голос и говорю:

– Вы хорошо… как поступили. – Заикаюсь, голос срывается. А конюх потянулся ко мне и ласково спрашивает:

– Вы что сказали, товарищ? Не слыхать.

Я встал, подошёл и сказал:

– Мне очень нравится, как вы поступили. Извините, что я вмешался.

И чувствую, что у меня слёзы на глазах. Все конюхи на меня смотрят. А старший вдруг внимательно мне в глаза глянул и говорит:

– Садитесь к нам, гражданин, веселее вам будет. – И вижу, раздвигает приятелей.

Я схватил свою бутылку и пересел к ним. Все замолчали и на меня глядят. И тут я вдруг как сорвался, как с горы покатился.

– Вот видите, – говорю я, – ей есть куда пойти, а мне некуда. – И чувствую, как слёзы у меня закапали и текут по усам, по бороде катятся. И я стал рассказывать, как я проигрался, как меня дети из дому выгнали, как жена дома убивается над работой. И говорю, как лаю – душат горло слёзы.

– А вы выпейте, выпейте, гражданин милый, – говорит старый конюх и наливает в мой стакан.

Я глотнул пива – легче стало. И всё им рассказал. Одного только не сказал: что я растратчик и что меня завтра искать будут.

– Вот, – говорю, – говорил я этому французу, а как просить станешь? Я в жизни не просил, не кланялся. Да в таком виде…

– Да, – говорит старший, – вид, можно по-старому сказать, – барин вполне.

Я боялся, что надо мной смеяться станут, и готов был и это стерпеть, но никто даже не улыбнулся. Один только сказал:

– А другую какую работу, по своей части или…

Старший перебил:

– Видишь, человек не мальчик и не пьяный, значит уж есть что, зачем в конюхи просится.

Хлопнул меня по колену и говорит:

– Ну ладно, голубок, подумаем. Ты утрись. Дай-ка сюда парочку! – крикнул он официанту.

Официант огрызнулся:

– Из-за парочки вашей на штраф налетишь – выметайтесь, граждане, – время.

– Давай полдюжину! – крикнул конюх и пошёл к хозяину и чуть мне головой мотнул. Я встал за ним. Он мне в ухо шепчет:

– Первое дело – надо сейчас ребятам поставить. Что у тебя есть? Часы есть?

– Чёрные, – говорю, – стальные.

– Даёшь!

Я живо снял часы и отдал конюху. А он ушёл шептаться с хозяином за перегородку.

Смотрю, волокут дюжину пива и две воблы на закуску. А у меня всё внутри трясется: а ну как всё это только шарлатанство одно, чтоб мои часы пропить и поиздеваться надо мной? Но я старался верить конюху, и от этого мне теплей было.

– Только поторапливайтесь, граждане, – говорит хозяин.

Все налили, стукают о мою кружку, чокаются, и все одно и то же говорят:

– Ну, счастливо!

Мы вышли из пивной чёрным ходом. Я всё держался ближе к старому конюху. Его звали Осип. «Ну, – думаю, – сейчас скажут “спасибо” и кто куда, а меня оставят на тротуаре». Так и жду. Был первый час ночи, народ бойко ходил по улицам, и я боялся отбиться от Осипа.

Вдруг он остановился и обернулся к товарищам.

– Ну вы, друзья, скажите человеку «спасибо» и, того, не гудеть. Человек из последнего расшибся, вам дюжину выставил. А мы с ним пойдём.

Все стали со мной прощаться и давили руку. Осип, полуоборотясь, ждал.

Мы тронулись с ним бок о бок.

– Ночевать где будешь? – спрашивает Осип.

Я, конечно, мог бы пойти к знакомым ночевать, но боялся хоть на минуту отпустить Осипа. Я даже взял его под руку и стал шагать с ним в ногу.

Я шёл молча, боялся его расспрашивать: а вдруг как рассердится, что пристаю, и тогда всё пропало. Мы шли по каким-то улицам, я не мог замечать дороги – так в голове кружились мысли, да тут повалил густой снег.

– Уж как-нибудь тебя устрою на ночь-то, – сказал Осип. И тут стал около деревянных ворот. Мы стоим оба белые от снега.

– Ты, главное дело, не робей. Валиком, валиком, гляди – на дорогу выкатился. А? Верно я говорю? – И стукнул меня по плечу.

И тут я увидел, что мне надо ему всё рассказать. И я сказал, что я проиграл казённые деньги, что меня завтра искать будут… А Осип перебивает меня:

– Да ты брось, брось, милый, и так знаю, с первых слов видать было: не в себе человек. Ладно уж. Дома-то языком не бей.

И застучал в ворота.

Крылечко под нами морозно скрипнуло. Вот дёрнул Осип примёрзшую дверь, и вошли мы: душно, парно, темно. Куда-то впереди себя протолкал меня всего и сказал шёпотом:

– Во, тут сундук. Увернись в шубу и спи до утра.

Я нащупал сундук, залез, поднял мокрый воротник, натянул на глаза шапку и закрыл глаза. И вдруг сразу внутри что-то как распустилось, будто лопнула верёвка какая, что жала и давила мне грудь и дышать не давала. Я подумал, как там дети мои, и сказал: «Спите, мои родненькие, ничего: валиком, валиком», и заснул как убитый.

III

Ещё было темно, как меня разбудил Осип:

– Вставай, пошли.

Я сейчас же вскочил и, держась за Осипа, пошёл. На дворе было темно. Бело лежал пухлый снег, и с неба крупные наливные звезды смотрели серьезно.

– Пока не надыть, чтобы тебя кто видел таким-то видом, – сказал Осип. – Сейчас пойдём, перелицуем мы тебя – раз и два. Чайку вперёд попьём, не торопясь – валиком.

– Валиком, валиком, – повторял я за Осипом, и иду всё, чтоб к нему поближе.

Мы зашли в трактир, где пили чай обмёрзшие ночные извозчики.

Я пил вприкуску жидкий чай, закусывал баранкой.

Стало чуть светать, синим цветом подёрнуло окно в трактире.

– Идём, браток, сейчас на барахолку, и там мы загоним эту шубу твою и там же тебе устроим вот этакую куртку, вроде что на мне. И шапку эту тоже надо долой. А ну, дай-ка сюда.

Осип повертел мою меховую шапку.

– Да, – говорит, – она пятёрку подымет вполне. А шуба, гляди, рублей как бы не тридцать потянула. Как думаешь?

– Мне всё равно, – говорю я.

– Зачем же зря татар-то баловать? Пошли.

Я никогда не бывал в таких местах. Куда-то далеко заехали мы с Осипом на трамвае. В переулке было сыро, мутно. В тёмную подворотню шмыгнули мы с Осипом, по тёмной лестнице; я путался в своей длинной шубе. Осип толкнул дверку, и на меня пахнуло затхлой вонью пыльного, старого тряпья. Под лампой на помосте два татарина ворочались в куче тряпья и ругались на своём языке. От тухлой пыли гнилой туман в воздухе.

– Здорово! – крикнул Осип.

Оба татарина вскочили и оба вцепились глазами в мою шубу. Один не удержался и погладил ладонью по рукаву.

Я снял шубу. Её трясли, щупали, носили на двор, мяли мех в руках и ругались все трое: Осип и оба татарина.

– Сорок пять, последнее слово, – сказал Осип и сунул мне шубу. – Надевай. Пошли.

Я стал натягивать рукава. Но татары ухватили за полы и крикнули в один голос:

– Сороктри!

– Напяливай! – заорал Осип и стал запахивать на мне шубу. Он толкал меня в двери. Мы вышли на лестницу. На площадке уже ждали другие татары. Сразу трое нас обступили.

– Бери сорок пять!

– Полсотни, – сказал Осип и стал спускаться с лестницы.

– Сорок семь! – крикнули сверху. Осип стал.

– Давай!

Нас потащили назад.

Татары отслюнили нам сорок семь рублей. Моя шапка пошла за пять рублей. И вот я остался раздетый у татар в этой пыли и вони. А Осип с деньгами ушёл. Уж, наверно, прошло с час, – а его все не было. Боже мой! Какой я дурак! Я остался без шапки, без шубы, неизвестно где, у каких-то старьёвщиков. Я разболтал этому конюху, что я растратчик и что боюсь милиции. Он знает, что в милицию не пойду. Что мне делать? Я видел, что татары уже подозрительно на меня поглядывают. Они два раза спрашивали:

– Что товарищ твоя: скоро ворочай – эте?

На дворе было уже совсем светло. Я слышал, как звонил, гудел трамвай, как во дворе на морозе звонко орали татарские ребятишки, а на лестнице шлепали ноги и ругались голоса. Я стал придумывать, нельзя ли за мой костюм получить у татар какую-нибудь рваную фуражку и какое ни есть старье, чтоб выйти на улицу. Я видел, что они остро поглядывают на мои шевиотовые брюки. Я представил себя, каким я стану в этих лохмотьях, с моей бородой, в драной фуражонке на лютом морозе. Скрываться от милиции, прятаться от людей, как пес прозябший, скоряченный. Сегодня в «Вечерней» будет напечатано. Нет, всё пропало!

Дверь хлопнула, я вскочил навстречу – нет, не он. Какой-то татарин. Татарин стал болтать с хозяином, потом чего-то всё на меня кивал, спрашивал. Я видал, что про меня говорят. Теперь, наверно, весь дом знает что-то подозрительное, какой-то гражданин… А что, как приведут сейчас милицию или сыщика? Начнут спрашивать: вас обокрали, раздели, обманули? Что случилось? Почему вдруг? Кто такой? У меня опять всё замутилось внутри, и я решил, что нечего ждать, а сам пошлю татар за милиционером. Хоть бы от татар выйти без позору, а там в милиции скажу, что я растратчик и чтобы меня арестовали. И уж тогда всё равно – сразу по крайней мере. Буду сидеть и ждать суда. И я решил сказать татарам, чтобы пошли в район. Я поднялся и сказал:

– Вот что, дорогие граждане…

И вдруг слышу за дверью:

– Да брось! Не продаю! – И вваливается мой Осип, Осип с охапкой одежды. Красный весь с морозу.

Шапка-финка с ушами, тужурка на баране, синяя курточка и брюки. Всё ношеное, но всё целое.

Татары бросились.

– Почему давал?

А Осип на меня примеряет, по спине хлопает:

– Гляди ты, брат, угадал-то как!

Когда мы вышли, я в стёкла магазинов глянул на себя и не мог узнать.

Теперь оставалось побриться и найти по ноге старые ботфорты.

Да, через час меня и дома не узнали бы.

Осип глянул:

– Фалейтор как есть, куражу только дай побольше. Шагай теперь, как не ты – никакая сила. Кто спросит – говори: мой свояк. Так и говори: Осипу, мол, Авксентьичу Козанкову – свояк. Откуда? Тверской – и больше нет ничего. А теперь гнать надо в цирк, завозились, гляди-де, – пятый час скоро.

Мне стало весело и, действительно, показалось, что я уже не я, а Осипов свояк. У меня походка даже стала другая, чуть вприпрыжку, и очень легко и ловко казалось после долгополой шубы.

Не узнали меня, что ли, вовсе конюхи, но они и виду не показали, что меня заметили. А я стал сейчас же помогать Осипу. Шла уборка конюшни. Я первый раз ходил около лошадей. Но я ничуть не боялся – всё казалось, что это не я, а форейтору нечего бояться. И сам не ожидал, как я ловко подавал вёдра Осипу, хватал щетки, мыл шваброй, где мне тыкал Осип.

Француз Голуа стоял около своей лошадки. Я увидел, что при дневном свете лошадка совсем синяя. Голуа макал в ведро губку и синькой поливал лошадь и всё ругался по-французски. Я, не поворачивая головы, громко переводил, чего хочет француз. А он удивлялся, что конюхи стали понимать. Но он скоро догадался, что это я пересказываю. Он подошел ко мне и спросил по-французски:

– Вы умеете по-французски?

Все на нас оглянулись.

– Да, – сказал я, – немного знаю, – и продолжаю ворочать шваброй во всю мочь. А Осип мне приговаривает:

– Ты не рвись, ты валиком, – и моргает тихонько на Голуа.

– Откуда вы научились? – подскочил ко мне француз.

– В войну военнопленным во Франции год держали, поневоле пришлось немного.

И ушёл за лошадь, будто мне работы много и некогда болтать. У меня сильно колотилось сердце, и я хотел, чтобы француз на время отстал. Но он нырнул под лошадь и оказался рядом со мной.

– Вы здесь служите, вы новый, теперь поступили? Говорите же!

– Нет, – сказал я, – я сейчас без дела и вот пришёл помочь моему родственнику, – и киваю на Осипа.

– Пожалуйста, пожалуйста, – затараторил француз, – объясните, чтобы они не мазали копыта моей лошади. Я их крашу в синий цвет, а они непременно вымажут их чёрным. И никакого эффекта. Никакого! И чем больше я объясняю, тем они сильнее мажут. Ужасно! Пожалуйста.

И француз убежал.

Все сейчас же бросились ко мне.

– Что, что он тебе говорил?

Я рассказал.

– Правильно! – отрезал Осип. – Оно так и есть. Ты верно сказал. Я, мол, без делов, а пришёл подсобить, как мы с тобой свояки. И квит. А он, конечно, в контору… Дай-ка мне, Мирон, ведро сюда.

Я оглянулся, но сейчас же понял, что это Осип меня окрестил Мироном. Осип ухмыльнулся и, принимая ведро, сказал мне:

– Спасибо тебе, свояк ты мой Мирон Андреич. Мирон Андреевич Корольков. Вот, брат, как!

Я глянул на свои ноги в ботфортах, на синие брюки и сам наполовину поверил, что я именно и есть Мирон Андреевич Корольков. В это время входит в конюшню служитель и говорит:

– Осип! Слышь, Осип! Гони твоего земляка в контору, француз спрашивает.

У меня сердце ёкнуло. Я глянул на Осипа: идти ли, дескать? А Осип говорит спокойно:

– Только не рвись, а катышком, помаленьку.

Я отряхнул брюки и пошёл за служителем. В конторе француз быстро лопотал что-то человеку за столом – он оказался помощником директора. Мы вошли; француз замолчал.

Я стал на пороге и говорю:

– Здравствуйте. – Кланяюсь по-простому. И таку меня хорошо вышло, будто я и впрямь только что из тверской деревни.

Помощник директора спрашивает:

– Вы что, товарищ, Осипу родственник?

– Свояки мы, – говорю и снова поклонился.

– Вот месье Голуа хочет, чтобы вы служили, а у нас штатных мест нет. Так месье Голуа предлагает вам у него служить лично. Лично, понимаете?

– Лично, – сказал я и снова поклонился.

– Одним словом, у него в конюхах. И собак смотреть.

– Можем и собак, – ответил я.

– Так вот объясните месье Голуа, каку нас в СССР: книжка, расчётная, союз там, страховка и с биржей как… Одним словом, всё. А пока можете ходить подённо. Там уж сговоритесь.

Он взял перо.

– Как звать?

И тут я в первый раз сам назвался по-новому:

– Мироном звать. Мирон Андреевич Корольков.

Я это сказал и как будто отрезал что. Как будто не стало уже кассира Петра Никифоровича Никонова. Там он где-то. В тумане, в татарской пыли будто спит.

– Можно идти? – спросил я.

– Губернии, значит, тоже Тверской? – спросил помощник. – Что это все тверские да скобские?

Я двинулся. Француз пошёл за мной. Он схватил меня под руку.

– Мой друг Мирон! – кричал француз. – Я сейчас покажу вам собак, моих друзей. Идём, идём!

Но я не спешил, как велел мне Осип, а шёл не торопясь, упираясь. И тут спросил француза:

– Однако, месье Голуа, сколько же вы мне жалованья положите?

– Ах, скажите мне, мой друг, сколько вам надо? Вы будете чистить лошадь, вы будете водить собак на прогулку, чистить их щёткой. Вот так, вот так. – И француз водил рукой в воздухе. – Два раза в день кормить – это надо варить. Но это очень интересно.

Я совершенно не знал, сколько спросить, я не знал, сколько получают конюхи, и решил, что спрошу Осипа. Собаки сидели в клетке, и все пятеро залаяли навстречу Голуа: четыре сеттера и чёрный пудель. Они блестели, как намазанные маслом, – до того лоснилась шерсть. Я потом узнал, что француз помадил их особой помадой и подкрашивал красной краской сеттеров.

Голуа открыл клетку. Собаки бросились к нему, подскакивали, старались лизнуть в лицо.

– Гардэву! Смирно! – крикнул француз.

Собаки замолчали и моментально уселись в ряд на земле и замерли, как деревянные.

– Вот, – сказал Голуа, – это Гамэн. – Пудель обернулся. – Это Гризетт. – Француз назвал всех собак по имени. – Повторите.

Я повторил.

– О! Да вы гений, мой друг! Браво для первого раза. На место! – крикнул он на собак и поволок меня к лошадке.

Конюшню уже прибрали, и Осип склеивал цигарку из махорки.

– Что, навяливается, чтоб с ним работать?

– Сколько просить? – крикнул я Осипу.

– Не торопись. Спроси: на манеж тоже с ним выходить или как?

– Как это «на манеж»?

– А вот как представление, то с ним вместе работать или только около собак ходить?

Француз хмурился и глядел то на меня, то на Осипа.

Я спросил француза, должен ли я буду помогать ему на арене.

– Боже мой! Неужели это вам не интересно? Я вам разрешаю.

– Ну, а я благодарю вас. Я не люблю на публике.

– Вы привыкнете, это ничего, мой друг. Только первый раз, а потом…

Я глянул в глаза Голуа и спросил серьезно:

– Вы нанимаете меня с выходом или без?

– Это мы увидим, – надулся француз, – годитесь ли вы ещё… – И отвернулся.

– Как вам угодно, – сказал я.

Осип как будто понял, что мы говорим, и сказал, сплевывая махорку:

– Без выхода проси с него семьдесят пять рублей, а с выходом сотню. Главней всего – не торопись. Одумается француз. Он крутит, а ты валиком, валиком. Пошли-ка обедать.

Голуа заплетал в косы гриву своей лошади и не обернулся, когда мы с Осипом пошли к двери.

– Не сдавай ни в коем разе, – сказал Осип, когда мы в трактире сели за чай.

Я только что раскрыл двери, около которых я тогда метался и ждал девятого человека, и сразу услыхал этот резкий крик, цирковое гиканье: «Гоп! Гоп!» – и щёлканье бича.

– Самарио, итальянец, работает, – сказал Осип.

На арене металась лошадь. Человек пять конюхов стояли на барьере, растопырив руки. А вокруг пустые места смотрели сверху деревянными спинками. Смуглый брюнет в зелёной тужурке, нахмуренный, злой, кричал резко, как будто бил голосом: «Гоп! Гоп!», щёлкая длинным бичом по ногам лошади. Лошадь вертелась, вскидывала ногами, дышала паром на холодном воздухе, косила испуганным глазом на хозяина. Вдруг лошадь прижала уши и бросилась в проход на меня.

– Держи! – крикнули конюхи.

Я ухватился за тонкий ремешок, лошадь завернула, стала на дыбы, но я не пустил и повис у ней на шее. Тут подбежали конюхи. Я бы никогда раньше не сделал этого, я бы отскочил в сторону, но если я конюх Мирон.

– Алле, алле! – кричал Самарио.

В это время кто-то сзади схватил меня под руку.

– Мой дорогой друг, месье Мирон! – И Голуа потащил меня вглубь, в коридор, что темным туннелем идет под местами. – Между друзьями не может быть спора, – говорил француз. – Деньги – вздор, искусство – впереди всего.

Я глянул на него; француз закивал головой:

– Сто рублей, и работа на манеже.

И тут я заметил его глазки: совершенно чёрные, как две блестящих пуговки. Он на минуту остановил их на мне, и в полутьме стало чуть страшно.

– Сегодня пятнадцатое. Начинаем! Вашу руку. Идём!

Все катилось как во сне, быстро и бесспорно. Ведь дня не прошло, а я как будто прожил полжизни Мироном Корольковым. И Мирон выходил мужичком крепким, старательным и себе на уме. Все конюхи высыпали смотреть, как мы будем репетировать с французом. Он опять повторял свои шутки. Я перевёл одну и крикнул конюхам. Все захохотали.

– Что вы сказали? – бросился ко мне Голуа. – Ах, мой друг, научите меня, чтоб я сам это сказал.

Я ходил с Голуа и долбил ему русские слова.

– Корошенька мальшик прицупалься на трамвэ! – Это когда пудель висел, уцепившись за хвост белой лошадки. Потом пудель пускал хвост и катился по арене кубарем. Вставал совершенным чертом: мы его намазывали салом, и он весь вываливался в песке.

– Корошенька приекала домой, – говорил Голуа.

Я сам выдумывал всякую ерунду, и мне было весело.

– Надо ещё для детей, – сказал француз. – В воскресенье детский утренник, все школы, мальчики, девочки, надо смешно и немного глупо.

И тут я подумал: «Ведь, может, и Наташа придёт. Поведут со школой».

На арене уже играл оркестр, и я в проходе увидал, что лошадь Самарио на задних ногах топчется под музыку, а Самарио стоит под самыми её передними ногами и грозит ей хлыстиком перед носом.

Человек в клоунском костюме сосредоточенно смотрел на наездницу, что прыгала под весёлый марш на спине тяжёлой лошади. Вдруг этот человек сделал дурацкую рожу, заверещал не своим голосом и бросился на арену.

– Рано, рано! – закричал с арены человек в пальто. – Да считайте же, сколько раз я вам говорил, – на половине пятого тура ваш выход. Сначала, маэстро! – крикнул он в оркестр.

Осип схватил лошадь; наездница села на голубой помост на спине лошади. Музыка грянула марш. Осип пробежал несколько шагов и пустил лошадь.

Я слышал, как клоун, нахмурясь, считал:

– Три… четыре… Ай-я-вай-вай-ва? – вдруг заорал он во всю мочь визгливым голосом и кинулся к наезднице, высоко подбрасывая коленки на бегу.

Но тут Голуа потянул меня:

– Мой друг, я забыл: прицупалься трамвэ!

– Я вам буду суфлировать, – успокоил я наконец Голуа.

– Бон, бон, мой друг, корошо. Я уверен. Бон.

Перед представлением Голуа напялил на меня фрак с галунами, сам подмазал мне брови и нарумянил щеки, подвёл глаза. Теперь я и сам не узнал себя в зеркале. Я волновался…

– Главное – кураж[59], кураж! – приговаривал Голуа. – И ни слова по-русски. Мы – французы. Артист Голуа и его ассистент. Ассистент! Вы понимаете? – Голуа поднял палец вверх.

Мы пошли к собакам. В проходе мелькнулу меня перед глазами набитый людьми амфитеатр, яркие фонари под куполом. Голубая наездница бочком сидела на толстой лошади. Лошадь мерными волнами тяжёлым галопом шла по арене.

– Вы только кланяйтесь: вот так, – говорил Голуа, – а я делаю рукой – вуаля. – Он браво взмахнул рукой и кивнул вверх подбородком. – Дю кураж, месье Мирон. После Самарио – клоун, и сейчас же наш номер. Вот! Слышите? Это его музыка. Берите собак. Гамэн!

Признаюсь, я плохо видел публику. Она слилась вся в какую-то живую стену вокруг меня. Я поклонился под музыку. Француз лихо поднял руку. И так, каналья, поднял и так замер, что все стали хлопать. Француз кланялся во все стороны. Я заметил, как Осип из прохода в своем шталмейстерском фраке внимательно глядит на меня. Да, а вчера ещё я сидел на галерке в моей шубе и глядел потерянными глазами на этот номер. Музыка начала сначала, и собаки стали делать номер за номером. Я подсказывал французу русские слова, он так смешно их коверкал, что весь цирк покатывался. Я так волновался, что не заметил, как кончился наш номер. Но я, сам не зная почему, также подпрыгнул, также поклонился, как Голуа, и вприпрыжку выбежал вслед за собаками.

В коридоре запыхавшимся голосом Голуа говорил:

– Очаровательно, я в восторге… Вы сделаете карьеру. Через шесть месяцев вы – рантье… У вас будет свой дом. – Он жал мне руку. Собаки подвывали, и Гамэн пихал меня лбом в коленку – они ждали кормёжки после работы.

– Да, да, – теребил меня за плечо Голуа, когда мы кормили псов. – Я поставлю вам номер, и тогда будете артист – вы, а я – ассистент. Мировой номер. Но это не с собаками. Собака есть в каждом дворе… Не давайте много Гризетт – она фальшивила в этот вечер… Это будет сенсация. Вся пресса неделю будет занята вами. Вот вам моё слово и моя рука! – И он совал мне свою руку в потной белой перчатке. – Завтра утром я вам покажу вашего партнера. Не забудьте лошадь Буль-де-Нэж – копыта, копыта. Я бегу, адьё!

В конюшне Осип и конюхи обступили меня:

– Что говорить: артист натуральный, форменно француз и выходка есть, не надо лучше.

– Это уж ведро ставишь, – гудели мои товарищи.

И во вчерашней пивной я на остатки денег угощал конюхов. Я не заметил, как Осип выкупил мои часы и тихонько спустил их в карман моей новой тужурки.

Ночевал я в эту ночь в конюшне. Лошади мирно хрустели овсом и гулко переминались на деревянном помосте. Они все смотрели серьёзно, как и тот клоун, что считал в проходе пятый тур наездницы.

– Газету видал? – сказал мне дежурный конюх и протянул «Вечёрку». Я вертел газету, и глаза сами привели меня к месту:

ЧТО СЛУЧИЛОСЬ ЗАДЕНЬ

Скрылся с 500 рублями кассир Кредитного товарищества П. Н. Никонов. Последнее время Никонов сильно играл в клубе. К поискам его приняты меры.

Кассира Никонова нет. Как же его искать? Я натянул по уши казённый тулуп и заснул мертвецки Мироном Корольковым.

IV

Наутро вычистил Буль-де-Нэжа. Как раз кончал, тут входит Голуа. Он поздоровался с лошадкой, потом со мной и сразу же потянул меня вон:

– Идём, я вас представлю вашему партнеру! Мировой аттракцион. Это, действительно, европейский номер. Король реки Конго.

Он порылся в кармане, достал ключ и открыл дверь. На меня из темноты пахнуло теплом и сыростью. Голуа повернул выключатель, и я увидел посреди комнаты большую плоскую клетку. Голуа молчал и остро взглядывал чёрными глазками то на меня, то на клетку. Клетка мне сразу показалась пустой. Но вдруг я увидел, что на полу этой клетки, как изогнутое бревно, лежала змея. Я дрогнул. Голуа резко свистнул сквозь зубы. Змея повернулась и, шурша кольцом о кольцо, тяжело стала перевивать тело и потянулась головой к дверке.

– Ле боа! – сказал Голуа и указал мне рукой на клетку.

Это, действительно, был удав. Не удав, а удавище! Я не мог сразу определить его длины; но он был толст и упитан, и во всех его поворотах чувствовалась сила, как будто тяжелая литая резина растягивается и сбегается в кольца. Змея уставилась неподвижно чёрными блестящими глазами. В этих глазах был один блеск и никакого выражения; тупой и спокойный идиот глядел на меня. Но я не мог оторваться от этих блестящих, как стеклярус, глаз и тут почувствовал, что какая-то неумолимая и жестокая власть глядит на меня из этих чёрных блесток. Я уж не считал его идиотом, а всё глядел, глядел не отрываясь.

– А? Не правда ли, Король? Король лесов, Король Конго. Вы восхищены, я вижу, – сказал Голуа. – Ну, довольно. – Он повернул меня к двери и погасил свет.

– Работать с таким красавцем – это, конечно, счастье. Как вы ни одевайтесь, вы не заставите глядеть на себя тысячный зал, глядеть, затаив дух. Но если вы выйдете с таким прекрасным чудовищем, вы покорили свет. Публика задохнется от восторга, от трепета. Вы понимаете, что это может вам дать? И вы, месье Мирон, вы будете артист, а я ассистент!

Но я ничего не мог отвечать. Я не мог стряхнуть оцепенения и страха, что остался у меня от этих глаз удава. Мне казалось, что за нами шуршит его тяжёлое тело. А когда я взглянул в чёрные глаза Голуа, то даже вздрогнул: удав! Такие же чёрные, блестящие дырки, и такие же пристальные, и он ими жмёт, гвоздит, когда говорит.

В это время подошёл к нам конюх Савелий.

– Иди, Мирон, живо в местком. Требуют. Сейчас!

У меня вдруг сердце упало. В месткоме будут спрашивать, спросят документы, паспорт, хоть что-нибудь, а у меня ничего, совершенно ничего, никакой бумажонки. Сказать – потерял? Но тогда надо заявлять в милицию, а милиция наведёт справки по месту жительства, а там в Тверской губернии сидит в деревне настоящий Мирон Корольков. Всё узнается, и я пропал, пропал!

Голуа пристально глядел на меня сбоку своими блестящими дырками. Я со злобой вырвал свою руку – он всегда брал меня под руку – и бросился в конюшню искать Осипа. А Савелий кричал мне вдогонку:

– Куда ты? Наверх, сюда. Тута местком.

Осипа не было в конюшне, его совсем не было в цирке: его послали принимать опилки. Что же делать? Я вошёл в стойло к Буль-де-Нэжу и без надобности расплетал и заплетал косички на его гриве. А Савелий нашёл меня и кричал на всю конюшню:

– Да брось ты стараться, иди, не будут там ждать тебя до вечера.

– А что там им надо? – спросил я нарочно сердитым голосом.

– Да идём! Там увидишь.

Я пошел с Савелием. Я смотрел по сторонам, куда бы юркнуть, и вдруг решил: будь, что будет, – как будто снова я поставил на карту последний червонец.

В месткоме сидели наш конторщик и билетёрша. Голуа стоял тут же, хмурый. Зло глядел на билетершу и бил себя хлыстиком по голенищу.

– У вас бумаги есть с собой? – прямо спросил меня конторщик. Я начал мужицким говором:

– Каки наши бумаги?

– Ну, книжка союзная.

Но билетерша вмешалась:

– Какой вы странный! Человек только что из деревни… а потом ведь – лично у Голуа. Тут главное, чтобы страховка. Спросите, Корольков, вашего хозяйчика: что же он, намерен вас страховать?

Все слушали, как я спрашивал по-французски Голуа.

– Нон! Нон! – закричал француз. – Артист! Вы – артист. Артист сам лезет туда, под купол цирка, и он берёт плату за свой риск, он сам себя страхует. Почему один артист должен страховать другого? Нелепость. Нет, нет.

– Ага! Не хочет! – закричала билетерша. – Ни черта, товарищ, мы ему всё это вклеим. Тут тебе ЭС! ЭС! ЭС! ЭР! – крикнула билетёрша в лицо французу.

Я боялся, что она ему язык покажет. У француза хлыст так и прыгал в руке.

– На, на! Пиши анкету. – Билетерша тыкала мне в руки лист. – Пиши, товарищ, и не я буду – через неделю будет книжка союзная! Пусть тогда покрутится. Валютчики!

Я схватил лист, сложил и запрятал в карман.

– Вечерком вам в кассу занесу. Мне надо толком, я по этому делу не мастер.

Я поклонился и вышел в двери. Прошел три шага и побежал, во всю прыть побежал в конюшню.

– Мирон! Мирон! – кричал сзади Голуа. Кричал тем голосом, что на собак.

Вечером я сказал Осипу всё, как было. Это был теперь один человек во всем мире, кому я мог ни слова не врать. Я спросил чернил и корявым, полуграмотным почерком заполнил анкету. Выходило, что до революции я служил конюхом у разных господ, потом меня мобилизовали, и я попал во Францию. Там остался военнопленным и после революции вернулся к себе в деревню – в Тверскую губернию, в Осташковский уезд. Женат, двое детей: Сергей и Наталья. Мне было приятно вписать эту правду в анкету.

Уж совсем ночью после представления Голуа прошёл со мной к удаву.

– Вы волнуетесь? Ничего. Привычка. Бояться змей – предрассудок дикаря, простите меня. Вы будете здесь топить каждый день. Король любит тепло. И вы подружитесь, я вижу. – И Голуа снова метнул на меня чёрными глазами. – Вот тут дрова, здесь термометр. Не ниже семнадцати градусов. Вот вам ключ. Адьё.

Француз выскочил. Я остался наедине с Королем – Ле Руа, как звал его Голуа по-французски. Я старался не глядеть на эту тяжёлую гадину, я осторожно прошёл в угол к печке, нашёл трубу и взялся за дрова. Но я все время чувствовал за спиной это тяжёлое, длинное тело, и мне поводило спину: казалось, что удав глядит на меня своими магическими стекляшками. Я раскрыл печь, уселся на полу и стал глядеть на весёлый берёзовый огонь. Поленья густым бойким пожаром гудели в печке. Вдруг я оглянулся. Сам не знаю почему, я сразу повернул голову. И я сейчас же увидел два глаза: блестящие и чёрные. Змея тянулась к огню и не мигая глядела. «Может быть, не на меня вовсе?» – подумал я. Я встал и отошёл в сторону. Удав, медленно шурша кольцами, перевился и повернул голову ко мне.

– Да неужели я трушу? – сказал я шепотом. – Настоящий конюх Мирон только б смеялся.

Я подошел к клетке и упёрся глазами в чёрные стекляшки.

– На, гляди, – сказал я громко. – Ещё кто кого переглядит-то! – Ия показал змее язык. Мы смотрели друг на друга, между нами было четыре вершка расстояния. Я в упор, до боли глядел в глаза удаву. И вдруг я почувствовал, что вот ещё секунда – и я оцепенею, замру и больше не двинусь, как в параличе.

Я встряхнулся и со всех ног отбежал в угол. Я ушёл вон и вернулся через час. Не зажигая огня, я на ощупь закрыл трубу и запер на ключ комнату.

V

В воскресенье был детский утренник. Дети галдели и верещали, совсем как воробьи после дождя. Я стоял в проходе и всё глядел, нет ли Наташки. Я старательно обводил глазами ряд за рядом, смотрел со стороны входа.

Я разглядывал лицо каждой девочки. Было две очень похожих, я было схватился, но нет, не она. Я оба раза ошибся.

Наш номер оказался веселее всех. Я теперь совсем не боялся на арене, подставляя барьеры, подкрикивал собакам и напропалую подсказывал Голуа. А он повторял как попугай, ничего не понимая. От этого получалось ещё смешней. Я ляпнул от себя на ломаном языке – как раз Гамэн тащил за шиворот Гризетт вон с манежа: – Девошка Наташа не пускайт в сиркус мамаша!

Дети хохотали так, что пугали собак, и они начинали лаять, как уличные. Два номера из-за этого срывались. Голуа под конец так здорово загнул прощальный жест рукой, что наш «рыжий» не выдержал, выскочил и сделал совсем как француз.

Этого не было в программе. Голуа озлился; я видел, как он резнул глазами и потом махнул «рыжего» хлыстом по ногам. «Рыжий», однако, ловко подскочил, удар пришелся мимо, а «рыжий» уже сидел на арене и показывал французу нос. Голуа побежал жаловаться директору.

– Никакой дисциплины, как будто все кругом итальянцы.

Потом Голуа подошёл ко мне и сказал, зло поколачивая хлыстом по своему голенищу:

– Вы мне сейчас должны сказать: начнёте ли вы завтра же работать с Королем? Если нет, то мы не друзья и, значит, я в вас ошибся. Утром должен быть ваш ответ, тот или иной.

И он вёртко показал мне спину.

Осип был занят на манеже, мне не с кем было поговорить. Обычно кормил собак сам Голуа, а я только подавал ему порции. Но сегодня Голуа уехал сейчас же в гостиницу. Я кормил собак один. Они были взбудоражены, лезли ко мне, лизались, и я бормотал им, как дурак: «Что же мне делать, собачки вы мои?» Завтра надо дать ответ. Я знал, что француз за мой отказ работать с Ле Руа совсем начисто даст мне расчёт.

Может быть, можно, может быть, не такой уж он страшный, я посмотрю с добром, по-дружески ему в глаза, удаву этому, может быть, там есть хоть искорка живого, тёплого, хоть самая капелька. А вдруг, в самом деле, можно с ним подружиться? Я взял ключ и смело прошёл в комнату к удаву. Я свистнул ещё с порога, как это делал Голуа, и змея зашуршала, заворочалась, – я видел, как гнулись доски на полу клетки. Удав поднял голову и уставился на меня.

Я подошёл и сказал весёлым голосом:

– Удав, удавушка, чего ты? Да что ты? – И почмокал языком, как собаке.

Я глядел ему в глаза, искал живой искорки, но неподвижные блестящие пристальные глаза смотрели неумолимо, жестоко, плотно прицеливаясь. И за ними никакой души, никакой – это была живая верёвка, которая смотрит для того, чтобы видеть, кого задушить. Никак, никак я не мог, как ни хотел, найти искру теплоты в этом взгляде.

– Да опомнись ты, чёрт проклятый! – крикнул я отчаянным голосом. У^ав даже не моргнул глазом. Я выбежал в коридор.

Представление уже кончилось. В конюшне Самарио сидел на корточках около своей лошади. Он бережно держал в руках её копыто и что-то причитал по-итальянски. Осипа не было: его услал Самарио за ветеринаром. Я в тоске ходил по пустому цирку; я пошёл в тёмные, пустые ложи. Брошенные программы белели на барьерах. Я подобрал оставленную кем-то газету. Я вышел на свет; прислонясь у стены под лампой, начал читать, чтоб чем-нибудь отвлечь себя, пока вернётся Осип. И я бегал глазами по строкам, ничего не понимая. И вдруг мне бросилась в глаза моя фамилия. Мелкими буквами стояло:

«Родные исчезнувшего в ночь на 15-е января кассира Кредитного товарищества Никонова предполагают ограбление или самоубийство. Об исчезнувшем до сих пор никаких сведений получить не удалось».

Они думают, что я покончил с собой! Вот почему не было Наташки в цирке. Бедные, что же они там делают? Мучаются, мечутся, должно быть… Или это они, может быть, из гордости… или отвести поиски? Я хотел сейчас же побежать, послать открытку – нет! – телеграмму. Но ведь, наверно, следят, следят за всеми письмами. Через товарища дать знать о себе? Но как впутывать его в такое дело? И мне вдруг показалось, что вокруг нашего дома снуют сыщики, что в квартире всё время обыски, чуть не засада… А они там бьются и мучаются и что им самим – хоть топись! Пожалуй, прямо сейчас побежать к ним, обнять всех – они меня простят, и я им прощу, а потом пойти и самому заявиться в район. Я решил дождаться Осипа. Я бросился в конюшню. Осип уже был там и помогал Самарио держать его лошадь ЭСмеральду: ветеринар внимательно ковырял ей копыто.

– Подсоби, свояк, подсоби! – крикнул мне Осип; он совсем запыхался. Я кинулся помогать. Самарио успокаивал лошадь, ласково хлопал её по шее. Он увидел меня и буркнул по-французски:

– А, вы здесь! Я думаю, что это работа вашего хозяина!

Ветеринар ковырнул, лошадь дёрнулась. Мы втроём висели у ней на шее. Ветеринар поднёс в пинцете окровавленную железную занозу. Все конюхи бросили работу и обступили Самарио. Самарио вырвал у ветеринара пинцет и всем поочередно подносил к глазам кровавую занозу. И каждый качал многозначительно головой.

Я слышал, как конюхи шептались:

– Когда же это француз успел сделать?

Самарио аккуратно завернул занозу в бумагу и спрятал в боковой карман. Я на минуту забыл даже, зачем я прибежал в конюшню. Но я вдруг всё вспомнил и бросился к Осипу. Я потащил его из конюшни, а он шёл, тяжело дыша, отирая рукавом пот со лба, и всё приговаривал:

– Ну скажи ты, язва какая! И когда он поспел?

Я рассказал Осипу всё: всё, что в газете, всё, что я думаю.

– Пустое дело! – сказал Осип. – Девчонка-то в школу, чай, ходит? Ну вот: ты напиши два словца, а я утречком – к школе. Поймаю какую девчонку за косицу: «Наташку такую-то знаешь?» – «Знаю». – «На вот ей в руки передай». И передаст. Очень даже просто.

Я сейчас же достал бумаги и написал записку:

«Наташенька, милая! Прости меня, и пусть мама простит.

Я жив и здоров и скоро всё верну. Учись, не грусти.

Твой папа».

Эту записку я передал Осипу. Он её замотал в платок и засунул за голенище. Я сразу успокоился. Я стал рассказывать Осипу про удава.

– Фюу! – засвистел Осип. – Вона что он ладит! Он раньше всё тут вертелся около нас, да ведь мы не поймём ничего, чего он лопочет… Аудав-то страшный?

– Пойдём покажу, – сказал я, и мы пошли в тёмную комнату, где была клетка с Королём.

Осип несколько раз обошёл вокруг клетки. Я свистнул. Удав поднял голову, зашевелился.

– Ухты, гадина какая! – Осип плюнул. – Ну его в болото! Такой быка задавит и не крякнет. Как же с ним работать, не сказывал он?

Да, я ни разу не спросил Голуа, в чём будет состоять работа с удавом. Я не хотел думать, что мне придётся иметь дело с этой гадиной, и я не хотел говорить об этом. А Голуа, видимо, боялся меня напугать и молчал. Ждал, чтоб я привык к змее.

– Это надо всё уговорить, удумать. Серьёзное дело. Номер под барабан. Гляди ведь, бревно какое. Идём, ну его. – Осип ткнул меня в плечо. – Гаси, гаси, господь с ним.

Завтра я решил расспросить Голуа, в чём будет состоять мой номер с удавом, валиком обсудить это с Осипом и тогда дать ответ.

VI

Утром явился Голуа. Он придирчиво осматривал лошадь и едва со мной поздоровался. Я молчал и почти не отвечал на его придирки. Да, признаться, мне не до того было: Осип побежал к школе с моей запиской. Я очень боялся, что вдруг ему скажут, что Наташка не ходит в школу, и тогда всё сорвалось. Мне поэтому ничего не стоило равнодушно и холодно слушать французово брюзжание. Я невпопад и рассеянно отвечал. Голуа даже глянул на меня раза два, нажал чёрными гляделками.

– Эй, Мироша! – услыхал я вдруг Осипов голос.

Я не дослушал Голуа и бегом бросился к Осипу.

– Ну что? Что?

Уж по тому, как Осип хитро улыбался, я понял, что дело вышло. А он щурился и не спеша выкладывал:

– … И валят, валят, мать моя! «Какую бы, – думаю, – пошустрей прихватить? Не напугать бы». Смотрю, две идут и снежками, что мальчики… Я – стой! «Чего, – говорю, – озоруешь?» И хвать одну. «Ну, – говорю, – отвечай: каких Наташек знаешь?» Она – такую, сякую – хвать, и твою. «Ах ты, – говорю, – милая! Вот ей письмецо передашь». Дал ей письмо, а её выпустил: «Беги, опоздаешь». Вот, брат, как. А с этим-то? – И Осип кивнул на Голуа.

– Не говорил пока ничего.

– И ладно. Не рвись. Дело, брат, это аховое.

– Мирон! – визгнул Голуа. – Мирон, идите сюда!

– Валиком! – крикнул мне вдогонку Осип.

Я неторопливо подошёл.

– Ну? – сказал Голуа. – Ваш ответ.

Я слушаю, – и наклонился боком.

– Насчёт чего? – спросил я спокойно, как мог.

– Насчёт Короля, удава, змеи! Я жду! – закричал Голуа.

– А что вы, собственно, хотите? Ведь я не знаю, о чём мы договариваемся.

– Ну работать, работать со змеей!

– Слушайте, – сказал я строго. Голуа удивлённо на меня вскинулся. – Слушайте, Голуа: я не дурачок и не колпак, вы знаете. Объясните во всех подробностях, в чём состоит номер с удавом, а то вы хотите продать мне зайца в мешке.

И вдруг француз улыбнулся так очаровательно, как он улыбался публике. Он схватил меня под руку и, заглядывая в лицо, потащил из конюшни.

Осип крякнул нам вслед.

– Мой друг, – заговорил ласково Голуа, – месье Мирон! Между друзьями нет споров: я не могу предложить моему другу что-либо тяжёлое или безрассудное. Здесь ничего не надо, кроме привычки и аккуратности. Змея – это машина. Глупая, бездушная машина. Локомотив может вас раздавить, но не надо становиться на рельсы. Это так просто. Всё дело в том, что змея будет обвивать вас своими кольцами. Она будет искать удобного положения, чтобы вас сдавить. – Голуа показал сжатый кулак. – Не пугайтесь, дорогой мой! Но она давит только при одном определённом положении: при том, в каком она наползает на свою жертву. Пока она наползает, кольца её слабы, они едва висят, они свободны, подвижны. Стоит их сдвинуть, и змея вас никогда – никогда, понимаете? – никогда не сдавит. Она будет делать второе кольцо вокруг вас, – Голуа очертил линию вокруг своего живота, – но вы методически и спокойно сдвигаете и это кольцо. Она делает третье – какой эффект! Вы представляете зрелище? Публика не дышит в это время. Но вы манипулируете и передвигаете и это третье кольцо. Змее негде навить четвертое, и она сползает. Но она сейчас же начинает свою работу снова, как автомат, как машина. Так три тура – больше не выдерживает публика. Истерика, крики! Детей выносят. В это время в клетку – она тут же на арене – всовывают кролика, и змея стремится туда, чтоб его проглотить. Кролика выдёргивают через заднюю форточку, а дверцу захлопывают. Номер кончен. Три минуты. И это мировое дело. Афиши и буквы в два метра. С этим номером вам откроют двери лучших цирков Нью-Йорка. Париж у ваших ног! Дамы! Цветы! Слава! И вы через полгода откроете кафе на итальянском бульваре. Мирон, Мирон! – И он хлопал меня по спине.

Француз заглядывал мне в глаза и изо всех сил улыбался.

– Надо подумать, – сказал я.

– О чём думать? Думайте о том, что вы будете получать за каждый вечер от меня двадцать рублей! Это будет… – И он назвал какую-то тучу франков. – А в месяц, – кричал Голуа, – в месяц, мой друг, в один месяц вы заработаете десятки тысяч франков! – Голуа стал и сделал рукой тот жест, за который ему хлопал каждый вечер весь цирк. – Руку! – И он бравым жестом протянул мне свою руку в лайковой перчатке.

– Я подумаю, – сказал я и не торопясь поплелся в конюшню.

– Ну, что он там голосовал так? – спросил меня Осип.

Я рассказал. Осип качал головой, глядя в пол, и молчал.

– Что-то больно он старается около тебя. Сам-то с директора за номер сгрёб – будьте здоровы. Долларами, каналья, гребёт… А ты думал? А как же? Они все валютчики.

– Попробовать разве? – сказал я.

– Кака уж проба? – вскинулся Осип. – Уж если этот-то тебя попробует, так одного разу и хватит. И зовётся удав. Удав и есть. Удавит, и край. Крыр, – и кишки вон!

Но я уж думал о том, что за пять раз я получу сто рублей, а через месяц – я выплачу эти проклятые пятьсот рублей. Нет! Я буду посылать сто рублей жене и сто в товарищество за растрату. Два месяца, и я свободен. Пускай тогда судят. Я не вор, не вор. И я представил себе, как в банке будут удивляться: «Смотрите-ка, Никонов!» И все будут говорить: «Я всегда утверждал, что он порядочный человек. Ну, случилось, увлёкся, со всяким может случиться, но не всякий же…». А дома! Вдруг сто рублей! От папы! И тут же узнают, что и в банке получили… У меня запорхали, заметались в голове такие мысли, как цветы, и дыхание спёрло.

– Осип, голубчик, – сказал я, – пусти, я попробую, ты знаешь ведь…

Осип рукой замахал:

– Да что ты? Господь с тобой! Да разве я тебя держу? Да что я тебе, отец иль командир какой? Только стой, стой! Меньше четвертного ни-ни! Никак! Двадцать пять за выход. И чтоб сто рублей вперёд. А ну, неровен час, с первого же разу – тьфу-тьфу! – да что случится? А за собак чтоб особо. Уж раз твоё дело такое…

– Какое дело? – сказал из-за спины конюх Савелий.

– Тьфу, тебя не хватало. – Осип оттёр его плечом. – Без тебя тут дело.

Я пошёл к Голуа.

Голуа нетерпеливо ходил по коридору. Он бросился мне навстречу.

– Ну-ну?

– Двадцать пять рублей, – сказал я строго. – И сто вперёд.

Голуа на секунду сдвинул брови, но сейчас же сделал восторженную улыбку и с размаху ударил рукой мне в ладонь.

– Моя рука. Честь, месье Мирон, это есть честь. Вуаля! А страховка? А, ха, ха-ха\ — Он рассмеялся, как актер, отогнувшись назад. – Если я внесу три советских рубля в три советских кассы, то, вероятно, наш Король этого не испугается. Но вот страховка, вот! – Он вынул из кармана чистенький маузер и хлопнул по нему рукой. – Этот пистолет и моё искусство – вот страховка. Идём!

Он потащил меня в ту комнату, где был удав.

– Вот моя визитная карточка.

Он быстро вытащил из кармана серебряный карандашик и намазал посреди карточки черную точку величиной с горошину. Он ловко плюнул на стену и приклеил карточку.

– Это глаз Короля. Раз, два, три – пять шагов. Прикройте двери.

Француз, почти не целясь, выстрелил навскидку из маузера. Карточка слетела. Я поднял. Чёрная точка оказалась пробитой.

– Наклейте! – командовал француз. – Вуаля!

Бах! Новой дырки не было на карточке. Голуа бил пуля в пулю.

– Но вы скажете, голова змеи не мешок, это не фантом из музея – голова движется. Великолепно! Бросайте карточку в воздух. Нет, выше!

Я бросил, и карточка завертелась в воздухе.

Бах! Карточка метнулась в сторону. Ясно было, что француз не промазал.

– Вы довольны? Вы поражены? Слово чести – так же будет прострелена голова Короля, если он только на секунду заставит вас почувствовать неловкость, – слово артиста. Вы можете перед каждым выходом проверять моё искусство. Для манежа я заряжаю разрывными пулями. Вы будете увереннее манипулировать кольцами Короля. Ле Руа! – обратился он к удаву. – Мы начинаем работать сегодня, после обеда. Ну?

Змею встревожили выстрелы. Она подняла голову и неподвижно глядела на меня.

Опять – на меня!

VII

Мы пошли с Осипом обедать в столовку напротив. Савелий увязался за нами. Я почти ничего не мог есть.

– Ну, ничего, – говорил Осип, – оно на работу-то и легче. – И смотрел больше в свою тарелку.

Говорить при Савелии с Осипом я не мог. Савелий всё заглядывал мне в лицо, и, когда мы уж кончили обед, он осклабился косорото и сказал:

– А надо, кажется, поздравить, а? С новым ангажементом?

– А что? В чём дело? – сказал Осип, будто ничего не знает.

– Как же, номер его со змеёй-то. Слыхать было: француз в конторе уж договор делал. Как же-с. Пятьдесят долларов за вечер! Надо думать, тебе половина. Тоже, значит, валютчик. – Он толкнул меня локтем и подмигнул. – Не грех было б поставить парочку. Ишь ведь – молчит!

– Брось ты, пристал к человеку, – сказал Осип. – Не то у человека в голове, а он парочку ему! Слюни-то распустил. Уж видно будет. – И зашагал быстрее.

Савелий будто надулся. Но мне, верно, было ни до кого. Я думал, что мне сейчас на манеж и начинать…

В цирке Голуа уже ждал меня. На манеже было много народу. Сам директор в пальто и котелке стоял, запустив обе руки в карманы. Самарио я тоже мельком заметил: он стоял в проходе и мрачно глядел, как суетился Голуа. Оркестр вполголоса наигрывал новый марш. Я его в цирке не слыхал прежде. Я потом узнал, что это был мой марш-, музыка «под удава». Марш с раскатом, как сорвавшийся поток. Голуа потащил меня в уборную. Он наклеил мне чёрные усы, напялил какую-то безрукавку – она была мала на меня – и широкие штаны трубой, совершенно жёлтые.

– Это надо, надо, чтобы вы были другой с удавом, не тот, что с собаками. Кроме того, удав знает этот костюм. Главное – манипулируйте кольцами. Я вам буду показывать. Слушайтесь беспрекословно, тогда это абсолютно безопасно, как стакан кофе. Первое кольцо вы передвигайте вниз. Дайте вашу руку.

Он провел моей рукой по безрукавке вниз.

– Немного – двадцать сантиметров. Второе кольцо вы также передвигаете вверх. Вот так. Третье опять вниз. Оно придётся здесь, на плечах. Идёмте. Дю кураж! Не трусить! Это ваша карьера. Идём.

Все служащие, все конюхи были на арене. Все глядели на меня серьёзными, строгими глазами.

– Станьте здесь, посредине! Так! – командовал Голуа. – Ноги расставьте шире. Больше упору, ваш партнер не из лёгких.

Я чувствовал, что у меня чуть подрагивали колени.

– Внесите! – скомандовал Голуа.

Директор дал знак, и шестеро конюхов пошли, – я знал, за клеткой. У меня колотилось сердце, и я нервно дышал. Я бы убежал с арены, если б на меня не глядели кругом люди. Бежать мне было стыдно, и я стоял, стараясь покрепче упереться в песок арены.

– Дю кураж, дю кураж, – вполголоса подговаривал Голуа.

Я видел, как шестеро конюхов внесли клетку, но я старался не глядеть. Клетку поставили против прохода.

– Маэстро! – крикнул француз. Оркестр заиграл марш. Голуа подошёл к клетке, и я услышал, как взвизгнула дверка, когда её поднял француз. Вся кровь у меня прилила к сердцу, и я боком глаза увидал, как удав двинулся из клетки на арену. Я боялся глядеть, я закрыл глаза, чтобы не побежать. Я слышал, как шуршит под ним песок, ближе и ближе. И вот сейчас около меня. Здесь! Я слышал шорох каждой песчинки, у самых моих ног. И тут я почувствовал, как тяжело налегла змея на мою ногу. Нога дрожала. Я почувствовал, что сейчас упаду.

– Дю кураж! – крикнул Голуа, как ударил хлыстом.

Я чувствовал змею уже вокруг пояса. Тяжесть тянула вниз, – я решил, что пусть конец, пусть скорей давит; я крепче зажал глаза, стиснул зубы.

– Манипюле! Манипюле! – заорал француз. Он схватил мои руки – они были как плети, – зажал их в свои и стал хватать ими холодное и грузное тело. Мне хотелось вырвать мои руки – ничего не надо, пусть давит, только скорей, скорей.

– Манипюле! Манипюле! Донк! – слышал я как сквозь сон окрики Голуа.

– Третье кольцо вниз! – Он тянул моими безжизненными руками вниз эту упругую, тяжёлую трубу. В это время забренчала клетка, и я почувствовал, что удав сильными, упругими толчками сходит. Я открыл глаза. Первое, что я увидел, – бледное лицо Осипа, там, далеко в проходе. Голуа поддерживал меня под руки. Ноги мои подгибались, и я боялся, что если шагну, то упаду. Осип бежал ко мне по манежу. Я слышал, как хлопнула дверца клетки. Голуа улыбался.

– Браво, браво! – говорил он и поддерживал меня под мышку. Я был весь в поту…

– Вам дурно? – спросил меня директор по-французски.

– О! Это храбрец, – говорил Голуа, – настоящий француз – бравый мужчина. Не беспокойтесь, месье, немножко коньяку – и всё!

Я неверными шагами шёл рядом с Голуа. Мы остановились, чтобы пропустить клетку с удавом. Я сидел в уборной, разбросав ноги, а француз болтал и подносил мне коньяку рюмку за рюмкой. Я едва попадал в рот – до того тряслись руки. Я хотел пойти к Осипу, я хотел лечь в конюшне, но я знал, что я сейчас не дойду.

VIII

Перед представлением я пошёл пройтись по морозу. Осип был занят, я пошёл один. В дверях меня нагнал Савелий.

– Ах, как это вы! Я думал, вот-вот с ног падёте. Этот номер у вас пойдёт. – Он увязался со мной на улицу. – Надо бы спрыснуть, уж как полагается.

Я не говорил, а только кивал головой.

– Ну, ладно, вечерком, значит. Все же наш, советский, артист. – Он снял фуражку, поклонился и побежал обратно в цирк.

Я вернулся за час до начала. В полутёмном коридоре под местами я услышал иностранный разговор. Я заглянул и сразу на фоне тусклой лампочки увидал длинный силуэт Голуа. Самарио, приземистый и сбитый, как кулак, стоял против него и сквозь зубы говорил с итальянским раскатом:

– Вы, вы это сделали. Никто, ни Мирон, ни один человек. Здесь только один мерзавец.

– Что? Как! Что вы сказали? – Голуа шипел и, видно, боялся кричать. Я видел, что он слегка приподнялхлыст, тоже как бы шёпотом.

Я мигнуть не успел, как Самарио залепил оплеуху французу. Он стукнулся об стену и сейчас же оглянулся. Итальянец рванул у него из руки хлыст и резнул два раза по обеим щекам, так что больно было слышать, и хлыст полетел и шлёпнулся около меня.

– Мерзавец! Бродяга! – крикнул Самарио и запустил руки в карманы своей венгерки. Я ушёл в конюшню.

Вечером на работу Голуа вышел с наклеенными бакенбардами. Я очень рассеянно работал. Прямо чёрт знает что получалось у нас в этот вечер. Собаки все путали, а Гризетт вдруг поджала хвост и побежала в проход, вон с арены. Голуа погнался. Он поймал её за ухо в конюшне. Мне видно было, как лицо у него скривило судорогой от злости и он хлыстом бил и резал Гризетт по чём попало. Собака так орала, что публика начала гудеть. Я хотел бежать за кулисы, но в это время выбежала Гризетт, а за ней весело выскочил вприпрыжку Голуа. Он улыбался публике сияющей улыбкой. Мы кое-как кончили номер. Голуа сделал свой знаменитый жест. Публика на этот раз меньше хлопала.

Я стоял в проходе и смотрел, как пыхтели на ковре среди арены два потных борца. Ко мне вплотную подошёл Самарио. Он потянул мою руку вниз и кивнул головой: «Пойдём». Мы вышли в коридор. Самарио глядел мне в глаза, шевелил густыми бровями и говорил на плохом французском языке.

– Ваш хозяин – негодяй! Вы это знаете? Нет? Вы делаете номер с боа, с удавом. Я должен вам сказать, что в прошлом году я читал в заграничном журнале «Артист» про один случай. Катастрофу. Тоже боа и тоже обвивал человека, и тот номер показывал тоже один француз. И в Берлине этот удав задавил человека насмерть! При всей публике. Поняли? Я не запомнил фамилию француза. Это всё равно. Фамилию делает вам афиша. Но я думаю, что на вас платье с этого удавленного человека. И змея та же самая. Вероятно. Но что уж наверно – так это то, что вы работаете у подлеца. Вы сами не француз? Нисколько? Вашу руку.

Самарио больно сдавил мне руку и пошёл прочь. Походка у него была твердая; казалось, он втыкал каждую ногу в землю. Он звонко стучал каблуками по плитам коридора.

Я всё смотрел ему в спину и думал: «Неужели я надеваю этот костюм покойника?» Мне не хотелось верить. Итальянец ненавидит Голуа. Может быть, он врёт мне нарочно, чтоб сорвать французу его номер. Мстит ему за то, что он испортил ему лошадь ЭСмеральду. Я хотел догнать Самарио и спросить, не шутит ли он, чтоб напугать меня.

Ночью мы, конюхи, сидели в нашей пивной. Я угощал. Савелий опять говорил мне «вы» и называл «гражданин, простите, Корольков». Когда мы вышли на улицу, он отстал со мной и сказал:

– Червончик-то дайте мне на счастьице, а? На радостях-то?

Какие уж были там, к черту, радости: Голуа завтра обещал пропустить удава через меня два раза\ Я полез в карман и дал Савелию червонец. Пропили мы одиннадцать рублей. Изо всей сотни у меня осталось только семьдесят шесть рублей. Я решил завтра же послать в банк пятьдесят и двадцать пять домой.

Так я и сделал: на другой день утром я послал два перевода. На том, что в банк, написал не сам: мне за пятак написал под мою диктовку какой-то старик в рваной шинели. Фамилию и адрес отправителя я выдумал, а на «письменном сообщении» так: «По поручению П Н. Никонова в счёт его долга в 500 рублей. Остается 450». Перевод домой я заполнил сам. Фамилию отправителя я выдумал, но на обороте написал по-французски жене.

«Милая моя! Я жив и здоров. Я работаю, я плачу свой долг банку, а эти деньги посылаю тебе. Если ты меня прощаешь, и меня и Наташу, купи, дорогая, ей зелёную шапочку вязаную, она так просила. Твой Пьер. Умоляю, не ищи меня. Я вернусь, когда будет всё кончено».

Я хотел ещё много приписать, но начал так разгонисто, что едва хватило места и на это. Квитанцию я запрятал в шапку за подкладку.

Я шагал по улице совсем молодцом. Я чувствовал в шапке эти квитанции. Мне казалось, что я что-то большое несу в шапке, что шапка набита, и я иду, как разносчик с лотком на голове.

Но когда я вошёл в цирк, я вспомнил, что мне надо идти к удаву. «Ничего, – подумал я, – вот удав выручает. О! привыкну». И я сказал себе, как Голуа: дю кураж! Я топил печку, не глядя на Короля. Вздор! Машина, чёрт с ней, что живая! Нельзя же бояться автомобиля в гараже потому, что он тебя раздавит, если лечь на дороге. Но когда змея зашуршала в своей клетке, мне стало не по себе. Я мельком глянул на неё и вышел из комнаты.

После обеда я опять наклеил усы, как вчера. Я нарочно порвал безрукавку, когда напялил её на себя. Весь этот костюм казался мне покойницким саваном. Я спросил Голуа, нельзя ли мне работать в том, что на мне.

– О нет! Змея привыкла именно к этому.

– А разве кто-нибудь в нём уже работал? – спросил я.

– Я! Я! Я сам в нём работал, я учил змею делать номер. Вы сейчас только манекен, фантом. В этот костюм проще было бы нарядить куклу. Она не тряслась бы по крайней мере, как кролик!

Голуа так орал, что одна бакенбарда отстала, и мне стал виден багровый рубец на его щеке.

На арене повторилось почти то же, что вчера. Только я на втором туре приоткрыл глаза. Но руками я все ещё сам не действовал. Голуа ворочал ими и покрикивал:

– Сами старайтесь, сами! Дю кураж!

Он меня снова отпаивал коньяком. Он хвалил меня, говорил, что теперь он видит, что дело пойдёт, что он даст афишу. Через неделю можно выступить.

– Да, – сказал он, когда я уходил, пошатываясь, из уборной, – да, а коньяк купите сами. Серьёзно. Вы выберете, какой вам больше по вкусу.

Билетёрша, наша делегатка, перед представлением принесла мне книжку. Она долго мне не давала её в руки, всё хлопала книжкой по своему кулачку и выговаривала мне:

– Ты, товарищ, теперь обязан, как член профсоюза, требовать, чтоб твой валютчик этот тебя застраховал. Требовать! Понимаешь? А если что, сейчас же скажи мне. Нашёл себе, скажи, дураков каких! Вот тебе книжка, и чтоб завтра же он взял страховку!

Я сделал дурацкую морду и смотрел в пол. Больше всего потому, что брал от неё фальшивую книжку.

Теперь в кармане была книжка на Мирона Королькова; мне очень хотелось совсем быть Мироном, но в шапке были эти квитанции, и от них мне и приятно и жутко. Я шёл от билетерши, и тут на лестнице меня ждал Савелий.

– С союзом вас! – И он мотнул шапкой в воздухе. – Нынче у вас выходило – ах как замечательно! Артист, артист вполне, народный артист Советской Республики Эр-Эс-Эф-Эс-Эр!

Он шёл за мной по лестнице. Мы проходили через пустой буфет, и тут Савелий сказал:

– Трёшечки не будет у вас?

У меня было два рубля и мелочь.

– Хочешь рубль? – И протянул в руке бумажку.

– Да что ж это вы? – фыркнул Савелий. – Это что? Как нищему? Скажи, буржуем каким заделался. Давно ты сюда слез-то?

– У меня же нет трёшки, понимаешь?

– Поняли! – Савелий мотнул вверх подбородком и зашагал.

IX

Мы работали с удавом теперь уже в три тура, как говорил Голуа. У\ав переползал кольцами через меня три раза. Я уж стал двигать кольца, и француз со своей рукой наготове командовал:

– Ниже, ниже! Хватайте второе кольцо!

И я чувствовал под пальцами тяжелое, твердое тело змеи: живая резина.

Теперь уж музыка обрывала свой марш, едва удав подползал ко мне, и барабан ударял дробь тревожно, всё усиливая и усиливая. В прежние времена ударяли дробь, когда человека казнили. После третьего «тура» барабан замолкал, звякала форточка в клетке, удав спешил схватить кролика и волнами, как верёвка, которую трясут за конец, быстро уползал в клетку. Я уже не закрывал глаз и не шатался на ногах.

В воскресенье вечером должен был идти первый раз при публике наш номер с удавом.

Оставалось ещё четыре дня.

– Вы видите, мой друг, – сказал мне Голуа, – это же просто, как рюмка абсенту. Этот фальшивый риск только опьяняет, правда ведь? Бодрит! И вы на верном пути. Три минуты, и двадцать пять рублей. И вы уже, я заметил, обходитесь без коньяку, плут этакий!

Француз обнял мою талию и защекотал мне бок, лукаво подмигнув.

Я оделся и вышел пройтись.

Я шёл, совершенно не думая о дороге. Я сам не заметил, как очутился у своего дома.

Схватился только тогда, когда уже повернул в ворота. Наш дворник с подручным скребли снег на панели. Я на минуту задержался.

– А кого надо, гражданин? – окликнул меня дворник. Я бухнул сразу:

– Корольковы тут?

– Таких не проживают, – отрезал дворник.

– Нет у нас такого товару, – сказал подручный, опёрся на скрябку и подозрительно уставился на меня. Я повернул и быстро пошел прочь. Я завернул за угол и ускорил шаги.

Улица была почти пуста, и я уже хотел завернуть ещё за угол, как вдруг увидел двух девочек. Девочки шли и размахивали школьными сумками. Они так болтали, что не видели ничего.

Я узнал – справа моя Наташка!

Сердце моё притаилось: окликнуть? Если б одна была она… Я прошёл мимо, дошёл до угла, обернулся и крикнул громко:

– Наташа! Наташа!

Наташа сразу волчком повернулась. Она смотрела секунду, выпучив глаза на незнакомого человека, красная вся от мороза и волнения, и стояла как вкопанная.

– Наташа! – крикнул я ещё раз, махнул ей рукой и бегом завернул за угол. Тут было больше народу, и я сейчас же замешался в толпе. До цирка я шёл не оглядываясь, скорым шагом и запыхался, когда пришёл.

На дверях цирка мне бросилась в глаза новая афиша. Огромными красными буквами стояло:

МИРОНЬЕ

Я подошёл и стал читать.

Всем! Всем! Всем!

В воскресенье состоится первая гастроль известного укротителя неустрашимого МИРОНЬЕ

Первый раз в СССР!

На арене царь африканского Конго КРАСАВЕЦ УДАВ КОРОЛЬ.

Редчайший экземпляр красоты и силы 6 метров длины!

Борьба человека с удавом!

МИРОНЬЕ будет бороться с чудовищем на глазах публики Детей просим не брать.

И тут же в красках был нарисован мужчина в такой же безрукавке и жёлтых брюках, в каких я работал, и этого человека обвил удав. Удав сверху разинул пасть и высунул длиннейшее жало, а Миронье правой рукой сжимает его горло.

Вот какую афишу загнул француз. Мне было противно: мне так нравилось, что на наших цирковых афишах правдиво и точно рисовали, в чём состоят номера, и даже артисты бывали похожи. И чего он, не спросясь меня, окрестил меня Миронье? Рожа у меня была на афише, как будто я гордо погибаю за правду.

В конюшне все были в сборе, и, пока ещё не начали готовиться к вечеру, все болтали. Я вошёл. Осип засмеялся ласково мне навстречу:

– Видал? – И Осип стал в позу, как стоял Миронье на афише, поднял руки вверх. – Ирой!

Все засмеялись.

– Миронье! Миронье!

Савелий стоял в хлёсткой позе, опершись локтем о стойло и ноги ножницами. Держал папиросу, оттопырив мизинец.

– Миронье, скажите. Много Миронья развелося!

Все на него глядели.

– У^авист! – фыркнул Савелий. – Усики наклеивает. Вы бы, барин, свою бородку обратно наклеили. Звончей было бы.

Савелий говорил во всю глотку, туда – в двери. Все оглянулись. В дверях наша делегатка билетёрша кнопками насаживала объявление от месткома.

– Своячки! За шубу посвоячились. В советское время, можно сказать, такие дела в государственном цирке оборудовать.

Билетёрша уже повернула к нам голову.

Я шагнул к ней.

– А, товарищ Корольков! – И билетёрша закивала.

– Какой он, к черту Корольков? – закричал Савелий.

– Знаю, знаю, – засмеялась билетёрша, – он теперь Миронье. Идём, Миронье, – дело. – Она схватила меня за руку и дернула с собой.

Я слышал, как Савелий кричал что-то, но все конюхи так гудели, что его нельзя было разобрать. А билетёрша говорила:

– Как орут! Идём дальше. – И мы пошли в буфет. Билетёрша мне сказала, чтоб я подал заявление в союз, что Голуа не страхует меня и заставляет делать опасный для жизни номер.

– Ты же не в компании, ты нанятой дурак, понимаешь ты, Мирон. Это же безобразие.

Я обещал что-то, не помню, что говорил: я прислушивался, не слыхать ли голосов снизу из конюшни. Я говорил невпопад.

– Совсем ты обалдел с этим удавом, – рассердилась билетёрша. – Завтра с утра приходи в местком.

Мне надо было готовить Буль-де-Нэжа, и я пошёл в конюшню.

Там все молчали, и все были хмурые. Савелий что-то зло ворчал и выводил толстую лошадь для голубой наездницы. Я принялся расплетать гриву Буль-де-Нэжа.

Самарио вывел Эсмеральду – она уже не хромала. Он пошёл на манеж, а лошадь шла за ним, как собака. Она вытягивала шею и тянула носом у самого затылка итальянца.

– Алле! – крикнул Самарио. Эсмеральда круто подобрала голову и затопала вперёд. Самарио топнул в землю, подскочил и как приклеился к крупу лошади.

Я вывел Буль-де-Нэжа промяться на манеж. Голуа меня ждал. Самарио остановил свою лошадь около нас.

– Я даю вам неделю, – сказал он, хмурясь на Голуа, – кончайте здесь и чтоб вас тут не было. А то не баки, а всю голову вам придётся приклеить. Поняли? Алле! – И он проехал дальше.

– Слыхали? Слыхали, что сказал этот бандит? – И Голуа кивнул головой вслед итальянцу. – Вы свидетель! Я прямо скажу губернатору… нет, у вас теперь Совет! Прямо в Совет. У меня пять тысяч франков неустойки. Вы свидетель, месье Мирон. Я б его вызвал на дуэль и отстрелил бы ему язык, если бы захотел, но с бандитами разговор может быть только в полицейском участке.

После нашего номера я спросил Осипа:

– Как дело? А?

– Как приберёмся, гони прямо в пивнуху, а я приведу Савела, сделаем разговор. – И Осип прищурил глаз. – Понял? Это надо…

Но Осип сорвался бежать: на манеже сворачивали ковер после борцов.

Я ждал в пивной и потихоньку тянул пиво. Я всё думал. Мне казалось, что уж ничего не поправишь, что Савелий уже сходил в местком. Может быть, написал заявление… или прямо донёс в район. Мне хотелось поскорее уехать отсюда в другой город. Если б Самарио ещё б раз набил рожу Голуа, чтоб завтра же собрался вон с удавом, собаками и со мной! А вдруг всё, всё уже кончено, и мне надо бежать сейчас же, прямо из этой пивной?

Пивную уже закрывали; я спросил ещё бутылку. Официант поторапливал. Я решил, что, если не дождусь Осипа, я не вернусь в цирк. Шторы уже спустили. Я уже знал, что через минуту меня отсюда решительно попросят. Чтоб задобрить хозяина, я спросил полдюжины и обещал выпить духом. Мне ещё не поставили на стол бутылок, тут стук на чёрном ходу. Вваливается Савелий, а за ним Осип.

Мы сидели и молча пили бутылку за бутылкой. Осип спросил ещё полдюжины. Савелий только хотел открыть рот, Осип перебил его:

– Ты мне скажи: зачем ты товарища топишь? А? Человек страх такой принимает, а ты эту копейку из него вымучить хочешь? Товарищ этот…

– Какой товарищ? – грубым голосом сказал Савелий.

– А Корольков?

– Какой он Корольков? – И Савелий глянул Осипу в глаза: на-ка, мол, выкуси.

– Не Корольков? А какже его? – И Осип прищурился на Савелия.

– Не знаю как.

– А вот не знаешь, – Осип не спеша взял за горло бутылку, – не знаешь ты, браток, вот что крепче: бутылка эта самая, – и Осип похлопал бутылкой по ладони, – или башка, скажем, к примеру? Нет? Не знаешь? И я не знаю. Так можно, видишь ты, спробовать это дело. – Осип пригнулся и всё глядел прищуренным глазом на Савелия.

Стало тихо. Савелий смотрел под стол.

– Ну это… того… конечно, – забурчал он, – известно… – И вдруг взял свой стакан, ткнул в мой: – Выпьем, что ли, и квит.

Я чокнулся и выпил.

– Так-то лучше, – сказал Осип и тихонько поставил бутылку на стол.

– Допиваем – и пошли, – вдруг сказал Савелий весело, как будто ничего не было. – Вы об лошадке можете не хлопотать. Мне ведь между делом раз-два. А вам ведь после удава-то… Верно: страсть ведь какая!

– Уезжать тебе надо, – шепнул мне на ухо Осип, когда мы расходились. – Всё одно он тебя доедет… Савел-то.

X

В воскресенье был назначен днём детский утренник.

Я не смотрел по рядам на этот раз – я сразу увидал среди тёмных шапок зелёный огонёк: ярко горела зелёная шапочка. Наташка сидела во вторых местах слева. И как я ни поворачивался на манеже во время нашего номера, я и спиной даже чувствовал, как видел, где она, эта зелёная шапочка. Я подозвал Осипа и из прохода показал ему.

Осип заулыбался.

– Скажи, какая хорошенькая! Вот эта, говоришь, что встала?

– Да нет, вон рядом, в зелёном-то.

– Ну, эта еще лучше, – заулыбался Осип. – Позвать, может? В антракте скажешь? Аль боязно – вдруг кто заметит. А?

«Рыжий» подошёл к нам.

– Кого вы высматриваете? Знаете кого-нибудь?

– Девочка мне будто известная, – сказал Осип.

– Дорогой, пожалуйста, хоть одну, мне надо до зарезу!

Осип глянул на меня, и я незаметно кивнул головой.

– Вон тая, зелёненькая, вон-вон, во вторых местах, – как бы не Наташей звать.

«Рыжий» закивал головой.

Пока расставляли барьеры для лошадей, «рыжий», как всегда, путался и всем мешал. Дети смеялись. И вдруг «рыжий» закричал обиженным голосом:

– Вы думаете, если я «рыжий», так очень дурак? Я тоже учился… вот… вот, – и «рыжий» тыкал пальцами ребят, – вот с этой девочкой. – Он ткнул на Наташу. Он стал на барьер арены и тыкал пальцем прямо на Наташку. Я видел, как она хохотала и жалась на своём месте. Все на неё глядели. – Вот в зелёном колпачке. Да! Я даже насквозь помню, как её зовут.

«Рыжий» приставил палец ко лбу. Наташка спрятала голову за свою соседку.

Секунду была тишина.

– Наташа! – выпалил «рыжий» и навзничь ляпнулся с барьера, задрав ноги.

– Верно! – запищало несколько голосов, и все захлопали, загоготали. Наташка, красная, хохотала в плечо своей подруге.

В антракте дети повалили в конюшню всей гурьбой. Я вертелся тут же, но не мог сквозь густую толпу ребят пробиться к Наташе и только издали следил за зелёной шапочкой.

Вечером шёл в первый раз при публике номер с удавом. Но я очень легко о нём думал. Мне скорей хотелось начать получать свои два с половиной червонца. И я считал в уме:

«Воскресенье – раз. Понедельник – не работаем. Вторник – уже пятьдесят рублей. Это в банк… Нет, им! А в банк – в пятницу».

Я представлял, как они получат там дома. Ответ от них уж у меня был – на Наташке зелёная шапочка, как я просил.

Цирк был набит битком, и говорили, что около кассы скандалы и милиция. Мой номер должен идти последним. Директор нашёл меня и серьезно спросил вполголоса:

– Вы себя хорошо чувствуете?

Я себя отлично чувствовал. Представление было парадное. Самарио играл со своей Эсмеральдой в футбол. Осип и «рыжий» стояли голкиперами. Эсмераль-да три раза забила гол Самарио. В конце «рыжий» прижал мяч коленками к животу и кубарем выкатился с манежа. Эсмеральда кланялась и делала публике ножкой. Потом схватила Самарио за ворот и унесла с арены. Я с этой возней с удавом не заметил, когда итальянец успел наладить этот номер.

Наш номер с собаками и с Буль-де-Нэжем прошёл с блеском, как никогда. Голуа вызывали, и он три раза повторял свой жест. Теперь под куполом без сетки работали воздушные гимнасты. Тут Голуа схватил меня под руку и потянул к удаву.

– Я обязан вам показать моё искусство.

Он что-то долго рисовал на этот раз на визитной карточке.

– Бросайте! – сунул мне Голуа карточку. Я взглянул. На карточке была довольно похоже нарисована голова Самарио в жокейской кепке.

– Бросайте! Еще! Еще! Мы его помучим сначала.

Француз без промаха садил из маузера и подбивал карточку.

– Клейте теперь!

Я налепил карточку на стену.

Бах! Бах! И Голуа всадил две пули рядом на месте глаз картонного Самарио.

Я вышел на манеж в своей безрукавке. Желтые панталоны с раструбами болтались на ногах, как паруса… Я сделал рукой публике и поклонился. Весь цирк захлопал.

– Вот что значит афиша! Какой кредит! – сказал француз.

Когда внесли клетку, вся публика взволнованно загудела. Это волнение вошло и в меня. Сердце моё часто билось. Но вот грянул мой марш, визгнула дверка. Удав «пошёл» на меня. Я манипулировал кольцами под барабанную дробь. Барабан бил всё громче, всё быстрей. Перед третьим разом публика заорала:

– Довольно! Довольно!

Удав полз по мне третий раз. Вой и крики заглушали барабан. Ухав уже полз к своей клетке. Музыка снова ударила мой марш. Я осмотрелся кругом: весь цирк стоял на ногах. Хлопали, кричали, топали. Я раскланивался. Публика не унималась. Бросились с мест.

– Долой с манежа! – резко крикнул мне Голуа. – Они будут вас бросать в воздух.

Я проскочил вперёд клетки, которую уже несли служители за кулисы.

Клетку поставили в коридоре, и публика тискалась и толкалась: всем хотелось взглянуть на Короля. Голуа в уборной обнимал меня.

– Вы должны меня благодарить, мой прекрасный друг, но я рад, я поздравляю, я горжусь вами. – И он тискал меня со всех сил. Я вспомнил про пятьдесят долларов. Я спросил деньги.

– Ах, мой друг, ведь вы получили на четыре вечера вперёд.

Да, действительно: я взял у Голуа сто рублей еще перед первой пробой.

– Но если вам нужны деньги, то я готов. Вот вам двадцать пять, – и он масляно глядел мне в глаза, передавая червонцы, – и даже… тридцать. Я не копеечник. – И он с шиком хлопнул мне в руку драную пятёрку. – Вы счастливы! Поцелуйте меня!

И мне пришлось с ним поцеловаться.

– Слушайте, мой друг, – сказал Голуа, обняв меня за плечо, – ведь вы француз в душе, в вас есть мужество галла, изысканность римлян и мудрость франков. Вы мне сочувствуете, не правда ли? Скажите: что лучше всего предпринять против этого корсиканского бандита? Вы ведь не откажетесь быть свидетелем?

Я знал лишь одно: что надо скорей, скорей уезжать отсюда. И я сказал Голуа:

– Ведь Самарио тоже может найти свидетелей… заноза, железная заноза… Вы понимаете?

– Это подлый вздор! – закричал Голуа, и глаза его сжались, кольнули меня.

– Да, но об этом говорят, все говорят.

Француз вернулся и хлопнул себя зло по ляжке. Но вдруг он присмирел и таинственным голосом спросил:

– Вы знаете этого конюха? – И он показал рукой маленький рост и большие усы. Я знал Савелия и кивнул головой.

– Вот он, – продолжал шепотом француз, – он мне сказал, будто он видел и чтоб я ему дал десять рублей. Это вздор, он мог видеть это во сне. Но он бедный человек. Здесь такие маленькие жалованья. Я пожалел его… я дал десять рублей. Как выдумаете?

– Я думаю, что надо ехать, и больше ничего.

– Вы думаете?

– Да, – сказал я твёрдо.

– Вашу руку, мой друг, я вам верю. – И Голуа посмотрел мне в глаза нежным взором.

Через неделю Голуа назначил отъезд. Приглашений было масса. Даже предлагали уплатить все неустойки.

За эту неделю я успел послать пятьдесят рублей в банк и двадцать пять домой. Долгу за мной теперь оставалось четыреста рублей.

После прощального спектакля Самарио снова подошёл ко мне и сказал:

– Ещё раз говорю вам – ваш хозяин мер-за-вец!

– Я знаю, – сказали.

Самарио вздернул плечи.

– Ну… вы не дурак и не трус. Аддио, аддио, синьор Миронье. – И он крепко пожал мне руку.

В день отъезда я бегал к школе – я стоял напротив у остановки трамвая и пропускал номер за номером. Выходили школьники, но Наташи я не видал. Может быть, я её пропустил… Вечером на вокзале бросил в ящик письмо. Я написал длинное письмо домой. Я ничего не писал о том, где и как я работаю. Не написал и о том, что уезжаю. Я до смерти боялся, чтоб не напали на мой след, раньше чем я выплачу эти проклятые пятьсот рублей.

Конюхи меня провожали, и Осип стукнул рукой в мою ладонь и сказал:

– Ну, счастливо, свояк! Пиши, если в случае что. Не рвись ты, а больше норови валиком. Счастливо, значит.

А я всё говорил: «Спасибо, спасибо» – и никаких слов не мог найти больше.

XI

Теперь я уже жил в гостинице; меня прописали по моей союзной книжке. В этом чужом городе меня никто не знал.

В цирке меня приняли как артиста, артиста Миронье с его мировым номером – борьба человека с удавом.

Голуа всё торговался с конторой, чтоб помещение для удава топили за счёт цирка.

Здесь уже три дня висели афиши, и все билеты были распроданы по бенефисным ценам. Оркестр разучивал мой марш. Нельзя было менять музыку. Король уж привык «работать» под этот марш. Я узнал, что Голуа прибавили до семидесяти долларов за выход, и я потребовал, чтоб за это он взял моё содержание за свой счёт. Голуа возмутился.

– Это вероломство! – кричал он на всю гостиницу. – Честь – это есть честь.

Но я намекнул, что я могу заболеть, и даже сделал кислое лицо. Француз ушёл, хлопнув дверью. Но ночью, после представления, он ворчливо сказал в коридоре:

– Больше семи рублей в сутки я не в состоянии платить за вас, – и нырнул за дверь.

«Ничего, валиком», – твердил я себе, засыпая.

Дела мои шли превосходно. Я получил моё жалованье за месяц. Все сто рублей я перевёл в банк. Это уж были последние сто рублей. Я ходил в тот день именинником. Я теперь думал только о том, чтобы собрать ещё немного денег для семьи. Я решил, что скоплю им шестьсот рублей. Пока меня будут судить, пока я буду в тюрьме, пусть им будет легче житься.

Мы переезжали с французом из города в город. Голуа уже заговаривал о загранице! Кудавуя почти привык. Я говорю «почти», потому что каждый раз, как открывалась на арене клетка, по мне пробегала дрожь.

Мы гастролировали на юге, и уже повеяло весной. Удав стал веселей; он живей подползал ко мне, он спешными, крутыми кольцами обвивал меня, – этого бы никто не заметил. Сам Голуа этого не видел, это мог чувствовать только я, у которого под руками играли упругие мышцы удава. Я чувствовал, что удав сбросил свою зимнюю лень. Наш номер кончался в две минуты. И я каждый раз слышал вздох всего цирка. Француз не врал: зрители еле дышали, пока удав, как будто со злости за неудачу, с яростью завивал вокруг меня новое кольцо.

У меня было уже шестьсот рублей. Но деньги сами плыли мне в руки. Я играл без проигрыша. Я теперь сам выбирал, куда мне стягивать кольца змеи – вниз или вверх. Я вертел змеёй как хотел. Этот резиновый идиот впустую проделывал свою спираль и оставался в дураках. Мне нравилось даже играть с ним, когда он был на мне; я его уж нисколько не боялся. Я решил добить мои сбережения до двух тысяч. Свое жалованье за работу с собаками я целиком отправлял семье.

Был, помню, праздник. Народу, как всегда на наши гастроли, привалило множество. Было тепло. Толпа была пёстрая, и яркими пятнами светились в рядах детские платья. От манежа попахивало конюшней.

Шёл дневной спектакль – в этот день у меня было два выхода с удавом. Оркестр бодро грянул мой марш, вся публика привстала на местах, когда пополз удав. Он быстрыми волнами скользнул ко мне, шурша опилками по манежу. Голуа стоял рядом, как всегда держа под накидкой свой маузер. Удав набросил своё тело кольцом, но я шутя передвинул его выше: удав скользнул дальше. Я работал уверенно, играючи. Шёл третий тур. Я уже лениво перебирал кольца. И вдруг услышал:

– Манипюле! Манипюле!

И в это время я почувствовал, что кольцо змеи с неумолимой силой машины сжимает! Я ударил по кольцу кулаком, как о чугунную трубу, и я больше ничего не помню.

…Потом мне рассказали, что Голуа выстрелил, весь цирк сорвался с мест с воем: женщины бились в истерике. Конюхи, пожарные бросились ко мне.

Я очнулся в больнице. Я открыл глаза, обвёл эти чересчур белые стены без единого гвоздика, без картинки, увидал на себе казённое одеяло и сразу всё понял. Я не знал, цел ли я, и боялся узнавать. Я закрыл глаза. Я боялся пошевелить хоть одним членом, чтоб не знать, ничего не знать. Я забылся.

Меня разбудил голос: кто-то негромко, но внятно и настойчиво говорил надо мною:

– Миронье! Вы слышите меня, Миронье!

Я открыл глаза: надо мной, в белом халате, стоял доктор в золотых очках. За ним стояла сестра в белой больничной косынке.

– Как вы себя чувствуете? – спросил доктор по-французски.

– Я русский, – сказал я. – Спасибо. Не знаю. Скажите, доктор: я совсем пропал? – сказал я и почувствовал, что слёзы застлали глаза и доктор расплылся, не видно. Я невольно поднял руку, чтоб протереть глаза. Рука была цела. Но доктор закричал:

– Не двигайтесь, вам нельзя! Но с вами беды большой нет. Мы поправимся. Ничего важного. Помяло вас немного. Но это, оказывается, лучше, чем из-под трамвая. Порошки давали? – обратился он к сестре.

Я видел, что все больные – нас было в палате человек тридцать – обернулись ко мне. Иные привстали на локте.

– С добрым утром! – говорили мне. И все улыбались.

– Сестрица, что со мной? – спросил я, когда ушёл доктор. – Как всё было? Я буду жить?

– Живём, чудак, – сказал мне сосед. – Мы-то думали – француз.

– Я спрятала номерок – сами прочтёте, я не была, не видела.

И вот я читал в старом номере местной газеты:

«УЖАСНЫЙ СЛУЧАЙ В ЦИРКЕ

Вчера на арене цирка разыгралась потрясающая драма.

Гастролирующий в нашем городе артист, укротитель Миронье, показывал свой номер – борьбы человека с удавом. Номер состоял в том, что чудовищная змея обвивала кольцами укротителя, но Миронье удачными манёврами выпутывался из её объятий. Вчера, когда змея третий раз обвилась вокруг тела артиста, последний почему-то замешкался, и чудовище сдавило несчастного артиста в своих железных объятиях. Стоявший рядом с револьвером наготове ассистент артиста выпалил и разнес в куски голову чудовища разрывной пулей. В цирке возникла необычайная паника. Судорожные движения змеи, однако, продолжали своё дело. Сбежавшиеся служители и товарищи пострадавшего при участии пожарных освободили несчастного артиста при помощи топора, оказавшегося у дежурного пожарного. В бессознательном состоянии Миронье был доставлен в больницу. У пострадавшего оказались поломанными три ребра и перелом левой ключицы. Опасаются осложнений от внутреннего кровоизлияния.

Думаем, что настоящий случай откроет глаза любителям “сильных номеров”, которые приближают наш цирк ко временам “развратного Рима”».

«Три ребра и ключица! – подумал я. – Вот счастье-то!» И я смело пошевелил ногами. Ноги работали исправно.

Я спросил, какой день. Оказалось, что я третьи сутки в больнице.

XII

На другой день утром я уж из коридора услыхал трескотню Голуа. Он болтал и шёл за сестрой. Она ничего не понимала и смеялась.

– Ах, месье Мирон! – кричал с порога Голуа. – Какое несчастье! Но вы живы, и это всё. Жизнь – это всё. Но Король, Король! Короля нет. Я размозжил ему голову. Такой красавец! И вы знаете, его разрубили на куски, – вы бы плакали (я уверен), как и я, над этими кусками. Они еще долго жили, они вились и содрогались очень долго, – я прямо не смог смотреть. Это ужасно! И это одно ваше неосторожное движение. Да, да! Это ваша халатность. Вы манкировали последнее время. Я ж вам крикнул: «Манипюле!» Ещё было время. Вы понимаете, что я потерял? Ведь просто продать в любой зоологический сад – и это уж капитал. Такого экземпляра не было нигде. Мне в Берлине предлагали десятки тысяч марок. Я доверил вам это сокровище. Ах, Мирон, Мирон!

Голуа схватился за голову и в тоске шатал её из стороны в сторону.

– Но может быть, вы поправитесь. Может быть, вы мне отработаете, не волнуйтесь, месье Мирон, вам вредно, не правда ли? Нет, месье, об этом подумаем. Но это десятки тысяч. Я буквально разорён. Я буду по дворам ходить с моими собаками.

Голуа встал и с минуту сокрушённо тряс головой и наконец сказал убитым голосом:

– Адьё!

Мне теперь вспомнилась та ночь, когда я не мог остановиться в игре, не мог уйти вовремя от стола. И здесь – ведь я назначил себе до двух тысяч, и вот я не мог вовремя бросить эту проклятую работу. Если б был со мной Осип, говорил бы мне почаще: «Валиком, не рвись…».

На дворе была весна.

Я видел в окно, как просвечивало солнце свежие зелёные листки в палисаднике под окном. Я был бы теперь дома, – я хоть день погулял бы, побегал с Наташкой, с Серёжкой, а потом бы пошёл и заявил властям. Пусть бы судили. Теперь я калека.

Я позвал сестру и попросил бумаги, чтоб написать письмо. Писать мне самому не позволили, и я продиктовал письмо.

«Дорогой друг Осип!

Меня раздавил удав. Знаешь уж, наверно, из газет. Я в больнице и поправляюсь. Кланяюсь всем».

И больше я не мог ничего сказать. Мне жалко стало своих детей и жену, что они увидят меня калекой и что жена будет корить себя, что это всё из-за неё, хотя я сам же довёл себя до этого.

Я знал, что мне ещё долго лежать в гипсовых лубках. А Голуа ходил ко мне и всё надоедал, что он пострадал из-за меня, что ему не с кем работать на манеже и что я его разорил.

И вдруг как-то, после обхода, доктор снова подошёл ко мне.

– Простите, Корольков, – сказал доктор. – Не моё дело вмешиваться. Но я понимаю, что говорит вам француз. Он – ваш хозяин? Так ведь выходит?

– Да, как будто, – сказал я.

– Но ведь львиную долю получал он, а вы были на жалованье? Так это он ещё обвиняет вас, что вы его разорили? Да что ж вы, не понимаете, что ли, ничего? Вы же не будете больше работать в цирке, вы потеряли все сто процентов цирковой карьеры. Он, он вам должен возместить, а не вы ему отрабатывать. Это же возмутительно. У вас есть семья?

Доктор весь покраснел даже. Все больные слушали; никто не болтал. Все глядели на меня.

– У меня двое детей, – сказал я.

– Довольно, – сказал доктор. – Дальше я знаю, что делать.

Доктор ушёл, и я видел по походке, что прямо сейчас возьмётся за дело.

Я не успел его остановить. Я боялся, что если подымется дело, то всплывёт раньше времени, что я не Корольков, что я обманул местком, что и Осип обманщик, что я скрывшийся растратчик, кассир Никонов. Власти примутся за меня, увидят – дело тёмное, а пока суд да дело, Голуа улизнет, всё равно ничего не заплатит. Я мучился весь день от этой мысли. Главное, я боялся подвести Осипа. Я не дотерпел до утра и поздно ночью просил вызвать ко мне доктора. Я сказал, что мне плохо.

Это было верно: я так ворочался от тоски, что разбередил себе все мои ломаные кости.

Доктор пришёл сердитый и строгий. Он поправил очки и наклонился ко мне.

– Ну, в чём дело? – Он говорил шёпотом, чтоб не разбудить больных.

Я стал говорить. Сначала сбивался, запинался. Мой шёпот срывался, я говорил, говорил и сказал доктору всё, всё с самого начала, как со мной всё это случилось, и про карты, и про растрату. Доктор ни разу не перебил меня.

– Всё? – спросил доктор, когда я замолчал.

– Всё.

– Ну вот что, Пётр Никифорович, – меня первый раз за это время называли моим настоящим именем, – всё это, Петр Никифорович, уладится.

Он говорил таким голосом, как говорят со знакомыми.

– Завтра я пришлю к вам моего приятеля, он адвокат.

XIII

Через три дня я узнал, что Голуа обязали подпиской о невыезде из города. Адвокат предъявил ему от моего имени иск в три тысячи рублей.*

Я уже мог сидеть на постели. И вот раз сижу я на постели и жду, что ко мне придет следователь, чтоб снять с меня показания: я уж заявил, что я кассир Никонов, которого ищут. Но мне было легко. Я скорее хотел уж снять с себя то, что вот уж почти полгода висело над моей головой.

Мне сказали, что меня хотят видеть. Я поправился на кровати и сказал:

– Просите, пожалуйста.

Я услыхал мелкие, звонкие шаги по плиточному коридору. У меня – я не понял почему – заколотилось сердце.

Вошла жена; за руку она вела Наташку. Я видел, что она ищет глазами по койкам и не узнаёт меня. А у меня сдавило грудь, и не было голосу крикнуть, позвать их.

И вдруг Наташка со всех ног бросилась ко мне.

– Папа! Папочка!

Жена меня не узнала, потому что я был сед, сед как лунь, как видите.

Это Осип, Осип через школу нашёл моих, и он понемногу, «валиком», рассказал им всё, как со мной случилось и где я.

Потом меня судили, приговорили к году условно. Голуа уплатил мне две тысячи. Да, а вот крив на правый бок я так и остался.

Что-то уж больно мала компенсация за такое пожизненное увечье!

Н. Н. Сотников

Экранная жизнь героев повести «Удав»

Так-то это так, да не совсем: во-первых, появилось новое название – «Смертный номер», во-вторых роль удава сыграл… лев! То ли этого потребовала техника безопасности, то ли не нашлось «под руками» огромного удава, то ли исполнитель главной роли кассира Кредитного товарищества Никонов (по подложному паспорту Мирон Корольков), который продул в карты пятьсот казённых рублей, замечательный артист театра и кино Илларион Певцов предпочёл льва удаву, но факт остаётся фактом: исходный литературный материал претерпел значительные изменения. Достаточно сказать, что КАССИР из-под пера сценариста Георгия Кроля (он же – режиссёр-постановщик фильма) превратился в СЧЕТОВОДА… «Подумаешь! Какая мелочь!» – может воскликнуть иной читатель сборника «ЦИРК ЗАЖИГАЕТ ОГНИ». Да нет, не мелочь: по тем временам (а перед нами пик НЭПа) пятьсот рублей – сумма значительная, не то, что ныне. Таких карманных денег у скромного служащего быть не могло, а вот у КАССИРА быть могло!

Сейчас трудно сказать, какие превращения претерпели другие персонажи повести Житкова. Найти хоть одного зрителя этой киноленты 1929 года протяжённостью в 67 минут мне не удалось. Да и сохранилась ли киноплёнка?.. Кто знает! Изучая историю немого кино, довольно часто встречаешь уточнение киноведов: «Фильм не сохранился».

Что касается метража, то по тем временам один час и семь минут – это не так-то уж мало. Лишь в звуковом кино со временем утвердился почти стандартный метраж в полтора часа (одна серия). Литературного материала в повести Житкова вполне хватило бы и на две серии, да и написана повесть очень живо, плотно, динамично. В тексте отличные диалоги, психологически убедителен постоянный внутренний монолог «потерпевшего» из-за своей любви к картам кассира Никонова. Даже второстепенные персонажи: рядовые работники арены и конюшен, жена Никонова, его дочка Наташа, французский цирковой артист на гастролях в СССР Голуа, больничный врач, цирковая профсоюзница – всё это яркие характеры и весьма плодотворные для артистического воплощения роли.

Лично у меня нет сомнения, что Илларион Певцов с блеском сыграл роль Сидорова. Да, он в фильме стал Сидоровым. Его артистический талант и сценический опыт обещали заведомую удачу. Из глубин моей памяти всплыл короткий разговор с моим отцом писателем Николаем Афанасьевичем Сотниковым, который на моих глазах завершал мемуарный очерк о Певцове и по нашей семейной традиции дал на контрольное чтение текст мне. Помнится, я удивился, что отец рассматривает в этом очерке-творческом портрете под названием «Переливы часов драгоценных» исключительно роли театральные, и настоял на том, чтобы отец включил в текст хотя бы короткий разговор о роли белогвардейского полковника в фильме Братьев Васильевых «Чапаев». «А остальные кинороли Певцова?» – спросил я. На что отец ответил так: «За исключением роли полковника он свои кинороли не очень жаловал, а участием в экранизации повести Бориса Житкова “Удав” вообще был не очень-то доволен: сценарный материал ему (как я теперь спустя многие годы вижу, справедливо) показался по сравнению с повестью упрощённым. А ведь Певцов – признанный мастер психологического портрета!»

Вообще же киноведческие сведения об этой экранизации очень скупы. Один пожилой киновед сказал мне буквально так: «Экранная жизнь этого фильма не сложилась!» А ведь и материал редкостный, и драматизм велик, и динамика в повести прослеживается от начала до конца.

И всё же не сказать об этом киноопыте я не мог, хотя бы – очень кратко.

Ещё одна знакомая фамилия! Консультантом (явно – по кинематографии, по сценарному делу, а не по цирковым тонкостям) числится Борис Бродянский, которого хорошо знал в довоенные годы мой отец. Странно, почему Бродянский согласился с таким множеством переделок текста, которые ввёл в свой сценарий Г. Кроль! Вылетел из содержания француз Голуа, который в повести Бориса Житкова играл решающую роль как представитель западных цирковых гастролёров в конце 20-х годов. Вместо него появился какой-то укротитель львов, почему-то капитан (?) Дангос, а итальянский циркач Самарио, вполне самостоятельный персонаж в повести Житкова, превратился в ассистента Дангоса (???). Но самое удивительное, что исчез весьма колоритный во всех отношениях удав, «король реки Конго», как его в повести называет его владелец Голуа. Раскроем ещё один цирковой секрет. Зрителей всегда потрясает такой номер: дрессировщик-укротитель суётльву в пасть свою голову, и лев это издевательство терпит, хотя мог бы и откусить эту голову за один раз! Дело в том, что укротитель нажимает на одну жилу на горле льва, а эта жила в нажатом состоянии не позволяет льву отомстить за своё унижение. Возможно, трагизм номера со счетоводом Сидоровым в этом и заключался.

Ещё одно обстоятельство: название фильма «СМЕРТНЫЙ номер»: ведь СМЕРТНЫЙ не равнозначно слову СМЕРТЕЛЬНЫЙ.

Вышел фильма на экраны 3 декабря 1930 года, когда набирал силы звуковой кинематограф.

Виталий Бианки

Макс

[Забавные заметки детского писателя о цирковой слонихе по кличке «Макс»]

Собака-математик сидит на парте и решает задачи на сложение и вычитание, умножение и деление. Со бака-охотник с ружьём и сумкой идёт на задних ножках, ведёт на поводке крошечную собачку – охотничью собаку. Собаки мчатся верхом на маленькой лохматой лошадке.

Кошка разыгрывает смешную сценку с крысами и не трогает их.

Весёлые, гладкие морские львы играют друг с другом в мяч.

Исполинский кенгуру дерётся боксом с человеком.

Что это: сказка, сон?

Ни то, ни другое.

Это цирк – представление Владимира Григорьевича Дурова с его четвероногими артистами!

Владимир Григорьевич со своими зверями говорит добрым, спокойным голосом. И все звери – от крошечной, карманной собачки до громадного, неповоротливого Макса – охотно и весело исполняют его приказания.

Макс – это слон. По-настоящему он не слон, а слониха. Дуров назвал её Макси. Но все видят – слон; раз слон, – значит, не она, а он – Макс. Так и пошло: Макс да Макс.

Дуров получил Макса совсем диким, необразованным девятилетним слонёнком.

Теперь Макс почти совсем взрослый. Он умеет сидеть на тумбе, как на стуле. Он играет на губной гармошке и сам приплясывает под свою музыку. Под звуки оркестра он танцует вальс. Он замечательный артист и разыгрывает целую сценку с громадной бритвой в хоботе: бреет, совсем как настоящий парикмахер. Затем ему надевают на голову красную фуражку, на бок – кобуру револьвера, на шею – свисток, и Макс выходит на сцену милиционером.

Он уводит домой непокорную маленькую лошадку – пони.

Но самый красивый номер Макса в конце представления. Слон выходит на арену и, будто какой-нибудь рыцарь, преклоняет колено перед своим повелителем. Весь в серебре и блёстках подходит к нему хозяин. Могучий зверь нежно обхватывает его хоботом, встаёт, высоко в воздух поднимает блестящую фигуру человека и торжественно уносит его с арены под восторженные рукоплескания публики.

И всему этому выучил Макса Дуров, ни разу при этом не ударив слона.

Самый любимый друг Макса – красивый верблюд Екатерина. На арену друзья выходят вместе. Из-под купола несутся плавные звуки оркестра. Слон подхватывает хоботом тоненький хвостик верблюдицы, и неуклюжая пара начинает медленно и важно кружиться в вальсе.

Но вот музыка смолкла, танец кончился. Макс и Екатерина подходят к барьеру, подгибают задние ноги и усаживаются отдыхать.

Со скуки

Макс терпеть не может разлучаться с Екатериной, и, когда Дуров переезжает из города в город, слон и верблюд всегда идут рядом.

Раз Дуров со всеми своими четвероногими артистами прибыл в город Пермь. Макса вывели из вагона, привели в цирк и поставили в конюшню, а Екатерину не успели привести, оставили до утра в поезде.

Дуров переночевал в гостинице. Утром подходит к цирку и видит: на улице собралась большая толпа мальчишек, а посередине её стоит и весело помахивает хоботом слон.

Оказывается, Максу стало скучно без Екатерины. От нечего делать слон ночью разобрал всю деревянную стену конюшни и сложил все доски в кучу; потом разворотил хоботом кирпичи фундамента – и вышел на свободу.

С тех пор, как только разлучат Макса с верблюдом, он точно с ума сходит. Хоботом разворачивает стойла, двери и так топочет пудовыми ногами, что проламывает пол. Прямо жить не может без Екатерины!

Макс озорничает

Макс – большой шутник. А весит он сто пятьдесят пудов, другими словами, – почти две с половиной тысячи килограммов, примерно, значит, столько же, сколько весит толпа людей человек в пятьдесят. Так неудивительно, что и шутки у него несколько тяжеловесные.

В Свердловске повели Макса купаться. Макс зашёл в воду, почувствовал себя на свободе и развеселился.

Он опустил хобот в воду, пошарил им по дну. Поднял хобот, оглянулся на людей да как дунет на них!

Что тут было! Дождь песку, град камешков картечью осыпали стоящих на берегу. Весь народ бросился врассыпную.

А Макс-то доволен: знай себе запускает хобот в воду, набирает воды и, как из пожарной кишки, поливает вправо, влево, во все стороны.

Что тут делать? Как унять озорника? Как подойти к нему, когда по воздуху с песком и галькой носятся целые булыжники?

Но Дуров решился.

Смело вошёл он в воду. Мимо него со свистом проносились камни. Каждый из них мог проломить ему голову.

Дуров подошёл сзади к расшалившемуся слону и схватил его за ухо.

Слон в тысячу раз сильнее человека. Слон может хоботом переломить человека пополам, словно лёгкую тростиночку, может ногами раздавить его с такой же лёгкостью, как лошадь таракана. Но бесстрашному человеку слон покоряется, точно малое дитя.

Как только Макс почувствовал, что кто-то схватил его за ухо, он струсил. Струсил – и скромно опустил смертоносный хобот.

Так за ухо Дуров и повёл его к берегу. И громадный слон с виноватым видом дал увести себя в конюшню.

Случай с художником

Макс любопытен, ох, как любопытен! Подойдите к нему близко, – он сейчас же запустит хобот к вам в карман: а нет ли там чего-нибудь вкусненького? Всё ему надо пощупать хоботом, попробовать на вкус.

В Ленинграде пришёл рисовать Макса один художник. В зверинце было очень тепло. Художник снял с себя меховую куртку и повесил её рядом с собой на стену.

У этого художника была странная манера: он всегда начинал рисовать животных с хвоста.

Слон велик. Прошло время, пока художник нарисовал хвост, нарисовал левую заднюю ногу, правую заднюю и перебрался к спине. Тут ему вдруг понадобилась резинка. А резинка у него лежала в кармане меховой куртки.

Художник обернулся, протянул к стене руку, но куртки там не было.

– Караул! – закричал художник. – Держите! Воры! На его крикприбежали в зверинец служащие Дурова.

– Закройте все выходы! – кричал художник. – Воры унесли мою меховую куртку!

– Постойте, гражданин, – сказал один из служащих. – Вон же она, ваша куртка: у Макса во рту. Макс, бездельник, как тебе не стыдно? Сейчас же дай сюда куртку!

Воришка уже намеревался сжевать мягкую меховую штуку. Но, увидев, что проделка его замечена, вынул её хоботом у себя изо рта и передал хозяину.

Еле-еле удалось успокоить художника.

Слон и мыши

Частенько Макс снимает с посетителей шапки и шляпы и всё это пробует на зуб. Раз он вырвал из рук какого-то франта дорогую трость чёрного дерева, всю в серебре. В один миг переломил её и тоже отправил в рот.

А совсем недавно в Москве озорство его чуть не довело до большой беды.

Но прежде надо рассказать про удивительный страх Макса.

Казалось бы, – громадному слону кого бояться? Правда, слоны сами ни на кого не нападают. Это мирные, добродушные животные. Дикие слоны в дремучих лесах своей родины вежливо уступают дорогу всем встречным животным, даже маленьким.

Но тому, кто разозлит слона, нападёт на него, – тому не сдобровать. Даже самый сильный и свирепый хищник – тигр – не устоит против него.

Но вот странность: все слоны боятся маленьких слабых зверюшек. Таких слабых, что даже кошка с ними легко справляется.

Слоны боятся мышей и крыс!

Если в зверинец проберутся мыши или крысы, Макс ни за что не ляжет спать. Так и будет дремать стоя, хоть целый месяц подряд. И это очень вредно для его здоровья.

Конечно, слон может убить мышь или крысу одним духом. Но ведь дело не всегда в силе.

Когда увидите слона, обратите внимание на его ноги.

Ноги у него как тумбы. Но каждая спереди кончается копытцами, словно бы ногтями. На передних лапах индийского слона таких копытцев пять, на задних – по четыре.

Это и в самом деле ногти или когти. У слона ведь и пальцы есть: пять пальцев на передней ноге, четыре – на задней. Только они у него внутри под кожей, и их не видно.

Ноги слона обтянуты толстой, крепкой кожей сверху донизу. Только на ступне между пальцами кожица тонкая, нежная.

Когда слон стоит, его ступни защищены. Когда лежит, ступни наружу. Любая мышка может забраться в углубление между пальцами, щекотать там или даже прогрызть зубёнками нежную кожу. И тогда слон изойдёт кровью.

Потому-то слоны и боятся маленьких грызунов – мышей и крыс.

Макс развлекается

Хозяина Макс слушается. Хозяин привёл Макса в конюшню, поставил рядом с Екатериной и сказал:

– Стой здесь!

Макс и стоит.

Конечно, ему ничего не стоит разобрать деревянную перегородку или выломать дверь конюшни. Тогда можно пошататься по всему цирку, залезть куда-нибудь повыше, поискать местечко, где нет крыс.

Они – противные – так и шмыгают под ногами здесь, в конюшне. Брр!

Но хозяин сказал:

– Стой здесь!

И Макс не трогается с места. Всю долгую ночь стоит на одном месте.

Хорошо другим зверям – не страшатся маленьких грызунов. Легли и спят себе. Не слышат отчаянного визга под полом.

Хорошо сторожу: сюда слышно, как он храпит за стеной.

Макс тоже старается заснуть. Но у него ничего не выходит: чуть задремлет, – чуткое ухо уловит шорох в углу. Макс вздрогнет и проснётся.

Нет, уж лучше совсем не спать!

Конечно, Макс не думает так. Так думал бы на его месте человек, а Макс ведь слон.

Он ни о чём не думает, а просто стоит себе и скучает. От скуки пробует разные вещи кругом: нет ли чем поразвлечься?

Вот деревянная перегородка. Её запрещено ломать. Вот замок. Нежный палец на конце хобота ощущает неприятный холодок железа. Нет, неинтересно…

На стене тоже нет ничего интересного: гладкая, чуть сырая стена.

А что это там, внизу, у стены, над самым полом? Тоже будто с таким же неприятным холодком, только большое, длинное – и внутри какие-то звуки.

Это интересно! Надо хоботом.

Макс не спит: он нашёл себе развлечение.

Спят все звери. Храпит сторож за стеной.

Сторож проснулся от шума в зверинце. Странные звуки доносились оттуда.

Слышался лай и визг, слышался рёв, писк, хрип, фырканье, кашель, мяуканье. И ещё какие-то непонятные, громкие, хлюпающие звуки.

Сторож вскочил с кровати. И шлёп! – обеими ногами в воду. Откуда здесь на полу вода?

Москва-река выступила из берегов, затопила город?

Но ведь зима!

Скорей поднять всех на ноги – и к зверям!

Сторож был расторопный. Через полминуты он уже дал сигнал тревоги и вбежал в зверинец.

Что там творилось! Озеро воды стояло на полу. Исполинский кенгуру вскочил на высокий ящик в углу своей клетки – и весь дрожал. Верблюд Екатерина стонала, фыркала и лезла на стену. Пятьдесят собак дружно выли за перегородками.

А виновник всего этого переполоха – слон Макс – спокойно стоял по колено в воде, набирал воды хоботом и поливал себе спину.

Это он, это Макс скуки ради согнул и сломал хоботом водопроводную трубу, что проведена через конюшню у стены, над самым полом. И очень обрадовался, когда из неё фонтаном хлынула вода, затопила пол и прогнала всех этих ужасных крыс.

С большим трудом удалось сторожам остановить воду, не дать ей затопить все клетки и всех зверей.

Спор с директором цирка

Это случилось в одном южном городе очень давно. С продовольствием в те времена было туго. Хлеб и другие все продукты выдавались по карточкам. Кормить целую ораву зверей было очень трудно. И Дуров заключил договор с директором цирка, что цирк будет снабжать кормом весь зверинец.

Каждый день директор подписывал бумажку, по которой служащие Дурова получали в кооперативах хлеб, овощи, мясо, рыбу для всех четвероногих артистов. А эти артисты отличаются особенно хорошим аппетитом. Один Макс съедает ежедневно 27 килограммов белого хлеба и целую гору овощей.

Но вот однажды директор цирка – человек, на это место попавший случайно, – взял да и отказался снабжать зверей кормом.

Узнав об этом, Дуров страшно забеспокоился. Он сейчас же отправился к директору, чтобы самому с ним переговорить.

Кабинет директора цирка помещался во втором этаже каменного здания. Дуров быстро взбежал по широким ступеням мраморной лестницы и, как бомба, ворвался в кабинет.

– Сейчас же подпишите наряд на продукты для моих артистов! – закричал он тучному человеку за столом. – Вы обязаны это сделать по договору.

– И не подумаю, – сказал тучный человек. Это и был директор цирка. – Я нарушаю договор и плачу вам неустойку. На эти деньги вы можете сами покупать корм для вашего зверья.

– Но поймите![60] – горячился Дуров. – Дело не в деньгах, а в карточках! Без вашей бумажки кооперативы не отпустят мне продукты.

– Покупайте на базаре.

– Но на базаре ничего нет!

– Это уж меня не касается.

– Вы обрекаете всех моих зверей на голодную смерть. Понимаете это? Вот наряд. Подпишите его сейчас же!

И Дуров через стол протянул директору бумажку.

– Не подпишу, – сказал директор.

– Нет, подпишете! Не можете не подписать.

– Нет, не подпишу!

– Нет, подпишете!

Кругом над всеми столами поднимались лица служащих, даже в приотворенные двери высовывались чьи-то любопытные головы. Всем было охота посмотреть, чем кончится спор Дурова с тучным директором.

– Я вам говорю, – подпишете! – крикнул Дуров.

Но вдруг отдёрнул протянутую через стол руку, сунул бумажку в карман и быстро вышел из кабинета.

– То-то, – одумался! – довольным голосом сказал директор. Он и сам понимал, что поступает очень нехорошо. И был рад, что Дуров больше его не корит.

– Небось устроится и без моих нарядов, – добавил директор себе в утешение.

– А вы что собрались? – напустился он вдруг на своих служащих.

Лица опять опустились над столами, любопытные головы исчезли из дверей, двери закрылись.

С полчаса в кабинете слышался только дробный стук пишущих машинок да сопение тучного директора.

Вдруг директор поднял голову и прислушался.

С лестницы доносились чьи-то шаги. Очень странные шаги: тяжёлые, редкие. Топ! – потом тишина. Топ! – и опять тишина. Топ!

– Послушайте, – сказал директор одному из служащих, – взгляните: кто это там топает по лестнице?

Служащий сорвался с места, выскочил из-за стола. Но в это время дверь сама распахнулась, – и служащий примёрз к полу: из под косяка вынырнула гибкая серая змея, за ней показалась голова с огромными ушами-лопухами – голова слона со змеёй-хоботом.

Топ! – ив двери просунулась половина громадного тела слона.

– Карр!.. – произнёс директор. Он хотел крикнуть «караул!», но с перепугу у него отнялся язык и голос стал, как у вороны.

Служащий, вышедший из-за стола, вдруг отмёрз, кинулся в угол и полез под стул.

Топ! Ещё раз – топ! И весь слон стоял в кабинете. За ним показалась спокойная фигура Дурова.

– Карр!.. – опять крикнул директор цирка. Язык всё ещё его не слушался.

Слон шагнул ещё раз, – и его тяжёлая голова повисла над самым столом директора.

– Че-че-чего, – с трудом пролепетал директор: – че-че-че-го вы-вы хо-хо-ти-те?

Дуров вышел вперёд и стал рядом со слоном.

– Макс, – сказал он спокойно. – Скажи гражданину директору, чего мы все от него хотим. На!

При этом коротеньком слове хобот слона потянулся к рукам Дурова, взял из них бумажку и протянул её через стол директору – совсем так, как это делал недавно сам Дуров.

– У-уберите это животное!! – дребезжащим голосом сказал директор. – По-пожалуйста, уберите, Вла-Владимир Григорьевич!

– Макс не уйдёт, пока вы не подпишете наряд на продукты, – твёрдо сказал Дуров.

Хобот слона потянулся к голове директора, дунул на неё, и редкие волосы на макушке директора сразу встали дыбом.

От страха директор закрыл глаза. Но сейчас же их открыл снова: он почувствовал, что хобот шарит у него в боковом кармане пиджака.

– Макс думает, – объяснил Дуров, – не найдётся ли у вас для него яблочка? Он очень любит яблоки и съедает их зараз два пуда. Ну, подписывайте наряд: Макс ждёт.

Директор схватил перо и дрыгающим почерком вывел на бумаге свою фамилию.

Тут из-за всех столов, из-за приоткрытых дверей, даже из-под стула в углу кабинета послышались сдавленные смешки.

– Благодарю вас, – вежливо сказал Дуров. – Теперь я уверен, что вы и дальше не будете отказывать нам в продовольствии. Макс, идём!

Слон медленно поворотился головой к дверям – между столами в кабинете оставалось ровнёшенько столько места, чтобы ему повернуться, – и вслед за хозяином вышел из комнаты.

Четвероногие артисты Дурова были спасены от голодной смерти.

1935

Александр Бартэн

Русский клоун

Очерк

После смерти отца нам с матерью жилось трудно. Не имея постоянного заработка, мать пробавлялась частными уроками. Из конца в конец города спеша на эти уроки, она возвращалась лишь к вечеру, усталая и разбитая. Так и в этот день. Но неожиданно явился знакомый художник.

– Ты ведь, кажется, Шурик, не бывал ещё в цирке? – весело подмигнул он мне с порога. – Так вот, тебя и маму приглашаю в цирк!

В цирк! Я закружился по комнате, пустился в дикий пляс. Неужели моя мечта наконец исполнится?

Сколько раз, добираясь до Фонтанки, любовался я лепными головами лошадей на цирковом фасаде. Сколько часов простаивал перед пёстрыми афишами у входа. Потом допытывался у матери: «Когда же ты сводишь меня?» Она раздражённо отвечала: «Успеется. У нас и без того расходы!»

И вот приглашение. Было от чего прийти в восторг.

– Уж и не знаю, – нерешительно отзывалась мать. – На будущей неделе у меня столько дел.

– Вы не поняли, – улыбнулся художник. – Я имею в виду сегодняшний вечер, сегодняшнее представление. До начала остаётся два часа, и вы успеете собраться. Что касается программы, она обещает быть отменной. Директор Чинизелли по субботам не скупится на самые отборные номера.

И тут же художник рассказал, что один из столичных журналов заказал ему серию цирковых зарисовок и что, узнав об этом, цирковой директор…

– Надо знать Чипионе Чинизелли. Делец прожжённый. Привык считать, что всё на свете продаётся и покупается. Зарисовки в журнале для него реклама. Вот и решил расположить меня: прислал конверт с пачкой ассигнаций. Когда же я отослал конверт назад, обиду не стал разыгрывать. На этот раз, придя домой, я обнаружил вазу китайского фарфора, а в ней постоянный пропуск на субботние представления… Итак, в нашем распоряжении целая ложа. Надеюсь, моё приглашение принято?

– Уж и не знаю, – со вздохом повторила мать. – Шурик, конечно, мечтает. Но в чём он пойдёт?

– Пустяки, – беспечно пожал художник плечами. – Мы посадим Шурика в середину ложи, между нами. Ручаюсь, никто не обратит внимания на его гардероб.

Чувствуя, что всё висит на волоске, я умоляюще сложил ладони. Я с такой тревогой, с таким ожиданием глядел на мать! Устоять она не смогла:

– Так и быть. Только обещай, что будешь сидеть совсем тихонько, совсем незаметно. Иначе сразу уведу!

– Договорено! Договорено и подписано! – рассмеялся художник.

Он ушёл, условившись, что будет ждать нас у циркового подъезда, и тогда, вооружась иглой и нитками, мать в который раз начала колдовать над моей и в самом деле изрядно потёртой амуницией.

– Нет, это безрассудно, что я согласилась! – приговаривала она, качая головой. – По субботам в цирк вся знать съезжается. По субботам в цирке выставка шикарнейших туалетов, а мы с тобой… Я слабая, слишком слабая мать!

И всё же под вечер, когда сгустились осенние сумерки, мы вышли из дому. Мы жили на Екатерининском канале и, при свете газовых фонарей, мутная вода казалась застоявшейся, неподвижной.

– Идём скорее, мама! Как бы не опоздать!

Однако Михайловскую площадь, через которую надо было пройти, плотно заполняли санитарные кареты: красный крест на каждой. Шёл пятнадцатый год, второй год войны, раненых прибывало всё больше и больше, и даже здание Дворянского собрания на углу площади приспособлено было под лазарет. Огибая сквер на середине площади, санитарные кареты беспрерывно подъезжали к зданию, раненых перекладывали на носилки, подъезжали новые кареты… Пришлось сделать крюк, стороной обойти площадь.

Лишь затем, когда, выйдя на Инженерную улицу, мы смогли двинуться дальше, – впереди, освещённый яркими огнями, открылся цирк. Художник ждал у подъезда и сразу предупредил:

– Ну, Шурик! Гляди во все глаза!

Что же я увидел, войдя впервые в цирк! Сперва даже не увидел – услышал. Сперва вдохнул ни с чем не сравнимый, горьковато-терпкий, вкусно щекочущий воздух.

Тут же появился капельдинер. Учтиво поклонившись художнику, он провёл нас в ложу. Она находилась внизу, возле самой арены, и только невысокий барьер, обитый малиновым плюшем, отделял ложу от большого круга, покрытого в середине узорчатым ковром.

– Знаешь, как называется этот круг! – наклонился ко мне художник. – Мы, зрители, говорим: арена. Однако за кулисами цирка ты этого слова не услышишь. Запомни: перед тобой манеж!

До начала представления оставалось немного времени. Галёрка была уже переполнена, и в амфитеатре почти все места были заняты. Только нижние ложи ещё пустовали.

Продолжая с жадностью оглядывать зал, я увидел арку, закрытую занавесом такого же цвета, как и барьер (художник мне объяснил, что оттуда на манеж выходят артисты). Увидел глубокую оркестровую раковину: в ней рассаживались музыканты, листали ноты, настраивали инструменты. А наверху, под куполом, поблёскивали какие-то непонятные снаряды, висели шесты и обручи, переплетались верёвочные лестницы и канаты. Я даже приподнялся, чтобы лучше разглядеть. Но мать одёрнула меня:

– Сиди тихонько! Помни, что обещал! – И призналась, обернувшись к художнику: – Я всё же раскаиваюсь, что приняла ваше приглашение. Знаю, знаю, сердце у вас доброе. Но Шурик, он такой впечатлительный. Да и спать я его укладываю обычно рано…

– Считайте нынешний вечер исключением, – отозвался художник. – И кстати, исключением удачным. Как раз сегодня первая гастроль Анатолия Леонидовича Дурова.

Он что-то хотел добавить, но тут грянул марш, из-под купола спустились лампы под большими абажурами, манеж осветился так ярко, что я даже на миг зажмурился, и появились, построились по обе стороны арки нарядные служители.

Это было началом представления, и художник снова сказал:

– Гляди, Шурик! Гляди!

Высоким прыжком перемахнув барьер, на манеж вырвалась тонконогая лошадь. На ней – смуглый юноша в черкеске и папахе. Он крикнул лошади что-то гортанное, и она перешла в галоп, и юноша на полном скаку сорвал с головы папаху, далеко откинул её в опилки, а потом, запрокинувшись, всё на том же сумасшедшем скаку подхватил папаху. Чего только не выделывал наездник: лошадь продолжала мчаться, а он танцевал у неё на крупе, кувыркался, выгибался дугой и опять, опрокинувшись, лишь одним своим носком держась за седло, бороздил руками опилки манежа…

Только теперь, когда началось представление, стали постепенно заполняться нижние ложи. Надменно оглядывая зал сквозь стёкла перламутровых лорнетов, шествовали дамы: шуршали шелка, на шляпах качались цветы и перья. За дамами – кавалеры. Штатские – в чёрных, с иголочки, парах. Военные в мундирах, эполетах, аксельбантах.

Юный наездник всё ещё мчался на тонконогой лошади. Мне стало обидно, что входящие в зал и сами на него не смотрят, и другим мешают.

– Мама, пускай они скорее усаживаются!

Мать сделала «страшные» глаза, и я замолк. Добрых четверть часа ещё продолжалось это шествие.

Господин цирковой директор – о чём было объявлено с особой торжественностью – вышел в середине первого отделения. Коротконогий, припадающий на одну ногу, с тяжёлым квадратным подбородком и усами, такими же чернильно-чёрными, как и цилиндр на голове, он взмахнул длинным бичом, и по этому знаку выбежали лошади: шестёрка гнедых, шестёрка вороных. Повинуясь бичу, они покорно менялись местами, вальсировали, передними ногами шли по барьеру.

– До чего же послушные! – восхитился я.

– В этом нет заслуги Чинизелли, – усмехнулся художник. – Мне говорили, что он не утруждает себя репетициями. Лошадей ему дрессируют помощники, а он лишь пожинает плоды чужого труда.

В первом отделении всё было интересно: акробаты, жонглёры, воздушные гимнасты. И ещё, в паузах между номерами, публику потешали клоуны. Но они не понравились мне: какие-то нескладные, в мешковатых балахонах, с грубо намалёванными лицами. Даже речь у них была уродливая: одни визжали, другие шепелявили. И все-то над ними вволю издевались: подножки ставили, опилки посыпали, обливали водой. Одного даже закатали с головой в ковёр.

Начался антракт. Художник пригласил меня посмотреть конюшню. Туда направились многие из лож и партера. Только на галёрке продолжали стоять неподвижной толпой.

– А как же они? – спросил я. – Они разве не спустятся вниз?

Художник переглянулся с матерью, и она отвела глаза:

– После, Шурик… После сам во всём разберёшься.

Я даже не представлял себе, что конюшня может быть такой красивой. С двух сторон тянулись стойла, а в проходе между ними лежала мягкая ковровая дорожка. Все лошади – несколько десятков лошадей с шелковисто расчёсанными гривами – повёрнуты были головами к проходу, над каждым стойлом висела табличка с кличкой лошади, и тут же, одетые в куртки с цветными отворотами, стояли конюхи: они продавал морковь. Художник купил для меня морковь, и я протянул её лошади с белой звёздочкой на лбу, тёплые и мягкие губы осторожно притронулись к моей ладони, и лошадь взмахнула головой, точно поблагодарила. И ещё, в самом конце конюшни, стояла низенькая мохнатая лошадка, её звали «пони», и она тоже с удовольствием взяла у меня морковь.

Вернулись в зал. Перед началом второго отделения показывали кинематограф. Перед оркестровой раковиной развернулось большое полотно, свет в зале притушили, и комик Глупышкин побежал по экрану, нелепо подпрыгивая, ногой цепляясь за ногу…

Теперь я расскажу о самом главном. Это главное началось с того момента, когда, отделяясь от остальных служителей, вперёд шагнул человек во фраке.

Он дождался полной тишины и зычно возвестил:

– Первая гастроль первого русского клоуна Анатолия Дурова!

Дуров оказался совершенно непохожим на клоунов, до того выступавших между номерами. Светлый атласный костюм облегал его стройную фигуру. Чулки до колен. Остроносые туфли с блестящими пряжками. Шею, спускаясь на грудь, охватывало пышное кружевное жабо, а на рукавах, свисавших длинными концами, нежно позванивали бубенчики.

Вот какой он был. Моложавый, с открытым, приветливо улыбающимся лицом, почти не тронутым гримом.

Приветственно подняв руку, Дуров обошёл манеж. Выйдя затем на середину, начал вступительный монолог, посвященный тяжёлой военной године, безвестным героям в солдатских шинелях…

– Скучно, господа! – зевнул кто-то в соседней ложе. – Неужели даже в цирке нельзя отдохнуть от политики?!

И не менее презрительный голос в ответ:

– А что же можно ожидать другого? Русский, доморощенный клоун!

Дуров, как видно, расслышал эти слова. На мгновение нахмурился, строже сделались глаз. Но тут же, овладев собой, звучно дочитал монолог.

Ложи почти не откликнулись. Зато галёрка взорвалась аплодисментами. Вскинув голову, Дуров оглядел галерку, увидел повязки раненых солдат и подчеркнуто низко поклонился.

– Как вам это нравится, господа? – снова послышалось рядом. – Копеечная галёрка ему дороже партера!

Затем Дуров начал показывать своих дрессированных зверей. Дрессированы они были на славу, и Дуров обращался к ним так ласково и уважительно, будто это были лучшие его друзья. Художник, не теряя времени, вынул альбом и быстрыми штрихами стал зарисовывать артиста.

Но самое интересное было ещё впереди. Сложив ковёр, служители увезли его на тачке, а вдоль барьера проложили самую настоящую железнодорожную колею. Появилось и станционное здание: миниатюрное, но с платформой, входным турникетом, колоколом, семафором, стрелками. К этой-то станции и подошёл поезд – пыхтящий паровоз, а за ним разноцветные вагоны первого, второго и третьего классов.

И вот началась посадка – звериная, птичья. Удивительная посадка, потому что воспитанники Дурова, пройдя турникет, строго по ранжиру занимали места в вагонах. Вислоухий заяц, правда, пытался проскочить без билета, но был изобличён и с позором изгнан. Что же касается Дурова, командовавшего посадкой, – для каждого из пассажиров он находил меткое сравнение. Хорька представил как грызуна интенданта. Свинью сравнил с подрядчиком, наживающимся на заказах военного ведомства. Когда же появился важно шагающий индюк, Дуров воскликнул:

– Дорогу его превосходительству!

Подобных острот ложи уже не могли стерпеть. Послышался ропот, а какой-то господин в котелке даже возмущённо сорвался с места.

– Понимаю, понимаю! – с любезнейшей улыбкой обратился к нему Дуров. – Вам также захотелось воспользоваться моей дорогой. Несмотря на все трудности нынешнего времени, она действует бесперебойно… Увы, мест больше нет! Посадка животных окончена!

Галёрка снова взорвалась аплодисментами. Побагровевший господин кинулся прочь из зала. Я заметил раздражённое лицо Чинизелли: выглянув из-за занавеса, он что-то выговаривал человеку во фраке, а тот лишь разводил растерянно руками.

– Не кажется ли вам, что Дуров ведёт себя слишком неосторожно? – обернулась мать к художнику.

– О да! Гражданской смелостью бог его не обидел. Не исключаю, что и сегодня дело может обернуться полицейским протоколом, а то и штрафом…

Дождавшись, когда зал затихнет, Дуров продолжал:

– Впрочем, в порядке исключения я мог бы взять ещё одного пассажира: малолетнего, не занимающего много места. Имеются ли желающие?

И задержал взгляд на нашей ложе: позднее я узнал, что артист и художник были знакомы.

– Как зовут тебя? – обратился Дуров ко мне.

– Шурик.

– Шурик? Превосходное имя!.. Ну а хотел бы ты, Шурик, прокатиться по моей дороге?

Мать обеспокоенно шевельнулась, но Дуров отвесил ей галантный поклон:

– Мадам! Разумеется, без вашего согласия я не решусь… Но поглядите сами: ваш сын мечтает о такой поездке!

Дальнейшее произошло молниеносно. Мать слова не успела выговорить, как сильные и ловкие руки выхватили меня из ложи.

– А теперь в путь-дорогу, Шурик! Кстати, в каком классе ты предпочитаешь ехать?

– На паровозе!

– На паровозе? Лучше быть не может! – восхитился Дуров. – И обратился к дежурном по станции: – Не откажите в любезности, Гусь Иванович. Дайте сигнал к отправлению.

Вытянув длинную шею, гусь лапчатый схватился клювом за верёвку колокола. Пёс-барбос ударом лапы перевёл стрелку. Мартышка-машинист дала троекратный заливистый свисток. И поезд тронулся, шипя, пыхтя, стуча колёсами. И спереди, верхом на паровозе, восседал Анатолий Леонидович Дуров, и я си дел у него на колене, и душистый ус щекотал мне щёку, и бубенчики на длинных рукавах продолжали звенеть…

После, когда капельдинер вернул меня из-за кулис в ложу и я, переполненный блаженством, лишь крутил головой, мать тронула ладонью мой лоб:

– Так и есть. У ребёнка лихорадка, жар!

– Ни то ни другое, – возразил художник. – Это называется первой встречей с искусством.

– С искусством? Но ведь это всего лишь цирк\

– Это искусство! – подтвердил художник.

Выйдя из цирка, мы снова попали в туманную мглу: она сделалась ещё плотнее, влажной пылью ложилась на лицо. У входа в Дворянское собрание по-прежнему разгружались санитарные кареты, и ряды носилок, не убывая, ждали своей очереди на мокром булыжнике.

– Вот об этом-то и говорил Анатолий Леонидович в своём монологе, – напомнил художник, провожая нас до дому.

Ночью я долго не мог уснуть. Когда же сон наконец пришёл ко мне, я снова встретился с весёлым и смелым клоуном, с первым русским клоуном Анатолием Леонидовичем Дуровым. И снова мчались мы с ним на паровозе. Дуров спрашивал: «Хочешь дальше ехать? Ещё дальше?» Я кивал: «Конечно, хочу!» И мы мчались дальше.

В июньскую метель

Очерк

Нынешний Воронеж с такой быстротой, с таким размахом расширяет свои границы, что трудно понять, как могла сохраниться окраинная эта улочка. Но она сохранилась и по-прежнему дремотно сбегает по косогору – к заливным, ярко-зелёным лугам, креке, сверкающей на солнце… Тихо, безлюдно, неподвижно. Будто рядом и нет кипучего города.

Был полдень. Была метель – июньская, тополиная. Мальчишки – только они и повстречались мне – сгребали тополиный пух высоким холмиком, подносили спичку, и – жик! – точно мгновенная пороховая вспышка. Женский голос, лениво донесясь из прикрытого ставней окна, пообещал вздрючку за такое баловство. Подействовало. Разбежались. А тополиный пух всё летел и летел. И река сверкала всё так же расплавленно.

Дом я нашёл без труда, даже не сверяясь с номерным знаком. Нашёл и сразу узнал, хотя прежде бывать здесь не приходилось. Так иногда случается: видишь во сне, затем сверяешь сон и явь и убеждаешься в разительном сходстве.

Старый обшарпанный дом. Покосившиеся ворота. Во дворе неказистый, бог весть из чего сколоченные пристройки. Выщербленные ступени крыльца.

Осторожно взойдя на крыльцо, я и дальше стал подыматься с опаской. Уж так скрипела, так надсадно скрипела лестница! И будто предупреждала при каждом шаге: «Ничего ты тут не найдёшь! Ничего не найдёшь!» Однако на лестничной стене я увидел эмалированные медальоны, каждый из них заключал в себе надпись, и надписи эти не могли не заинтересовать… Сперва я прочёл: «Искусство ревниво: оно требует, чтобы человек отдавался ему целиком!» Несколькими ступенями выше: «Кто людей веселит, за того весь свет стоит!» И наконец на верхней площадке, у дверей, обитых залатанной клеёнкой: «Добрые гости – хозяину честь!»

… Дом, в который я пришёл, некогда принадлежал Анатолию Леонидовичу Дурову. Далеко за пределы Воронежа разнеслась слава об этом доме, потому что, охочий до всего интересного, любознательный ко всему новому, Дуров неутомимо собирал произведения искусства, предметы старины, различные редкости, богатую библиотеку. Даже комнаты в доме отличались одна от другой, каждая имела свой особый стиль, особую обстановку.

Жизнь артиста завершилась в 1916 году. Дом и дальше сохранялся с такой же бережностью. Вплоть до того страшного дня, когда гитлеровцы ворвались в Воронеж.

И всё-таки – полуразрушенный, разграбленный в войну – дом сохранился до наших дней. Я поднялся по его шаткой лестнице. И постучал в клеёнчатую дверь.

Откликнулся голос, глухой и немощный. Женщина, которую я увидел, перешагнув порог, была прикована к креслу возле окна. Старая, больше чем старая – дряхлая женщина. Однако стоило ей улыбнуться, я поразился живости бархатисто-чёрных, глубоких глаз.

– Вы к Анатолию Леонидовичу? – справилась женщина. – Ну, конечно, многие, очень многие к нему приходят!

И перевела взгляд в угол комнаты. Там, на высокой подставке, стоял гипсовый бюст, ия сразу узнал моложавую, энергично вскинутую голову.

– Вам нравится? Да, удачный, похожий портрет, – сказала женщина. Возвращаясь из гастрольных поездок, Анатолий Леонидович всегда входил в свой дом именно с такой обрадованной улыбкой. Он так гордился своим жилищем, столько вкладывал во всё окружающее и выдумки и вкуса. Он даже каталог отпечатал с полным описанием всех своих коллекций. У меня один-единственный экземпляр сохранился… Не было случая, чтобы он не привёз что-либо новое. Вот и эта океанская раковина. Возьмите в руки, прислушайтесь: она по-прежнему шумит прибоем… Что ещё сохранилось? Вот этот столик. Он особенный – не на ножках, а на рогах оленя. И этот табурет – он тоже на оленьих копытцах. И ещё картина на стене. Анатолий Леонидович хорошо владел кистью. Здесь он изобразил свою любимую собаку Лильго.[61] На манеже он представлял её как собаку-математика. Огромный имела успех. Многие в публике верили, что она и в самом деле математик. Я тоже и любила и дрессировала животных. Вы, конечно, не помните: мисс Элен — так звали меня в афишах. Я выступала наездницей. Белогривая лошадь и стая борзых.

Нет, я помнил. Как-то, знакомясь с материалами музея цирка, я натолкнулся на изображение изящной амазонки – мисс Бель Элен, прекрасной мисс Элен.

– Почему вы на меня так пристально смотрите? – спросила женщина. – То, о чём я рассказываю, было давно, очень давно. Настолько, что мне иногда начинает казаться – это было в какой-то другой, в приснившейся жизни. Но я смотрю на Анатолия Леонидовича, встречаюсь с ним глазами и забываю, что это гипс, портрет. И тогда издалека мне начинает слышаться голос: да нет же, всё это было, было! Это было с нами!

Долгая речь утомила старую женщину. Умолкла, поникла головой. И снаружи ни звука. Знойный полдень приглушил всё вокруг, и только тополиная метель продолжала бело кружить…

Тишина, если вслушаться в неё, иногда помогает вернуть давно отзвучавшее. Шагнув ближе к бюсту, я сквозь потемневшую от времени гипсовую поверхность различил проницательно-острый взгляд. И сразу, со сказочной громкостью пробившись сквозь тишину, ко мне донёсся восторг, каким отзывалась галёрка в цирке Чинизелли на появление своего любимца. Ко мне донёсся звучный голос артиста, стук-перестук его знаменитой железной дороги. Снова и снова взрывы аплодисментов.

И я, мальчишка, в тот день впервые попавший в цирк, еду на паровозе, у Дурова на колене, и чувствую себя самым счастливым на свете (даже сейчас, спустя столько лет, перехватило дыхание!)… Да, было и это! Было!

Снизу, со двора, послышался голос:

– Елена Робертовна! Кажется, мне удалось…

Женщина встрепенулась. С усилием приподнявшись в кресле, она наклонилась над подоконником. Внизу, в глубине двора, я увидел худенького старичка в спецовке, запачканной мелом и глиной.

– Это Карл Иванович, второй мой муж, – объяснила Елена Робертовна и поманила рукой: иди сюда, иди скорее. – Карл Иванович был и остался преданным поклонником Анатолия Леонидовича. Во время войны не только дом, сад тоже пострадал. Карл Иванович мечтает вернуть саду прежний вид: восстановить фонтан и клумбы, беседки, грот. Конечно, это нелегко, требует сил…

Тут в комнате появился Карл Иванович.

– Не только, не только! Требует и средств! – добавил он, здороваясь со мной: стариковское рукопожатие оказалось неожиданно энергичным. – Не отрицаю, кое-что удалось сделать. Скажем, львы. Немцы сбросили в воду львов, что стояли по сторонам грота. Я добился: львов извлекли из реки. Сейчас восстанавливаю фигуру фантастического зверя, украшавшую площадку в середине сада. Как будто получается… Но разве можно ограничиваться лишь этими отдельными, частными работами?!

Иссохший, сгорбленный, с лицом, нещадно изрезанным морщинами, Карл Иванович также был очень стар. А ведь когда-то и в его жизни были славные годы! Когда-то лучшие европейские манежи знали Карло Фаччиоли, уроженца Милана, красавца акробата, героя нашумевшей киноленты «Камо грядеши». Полмира объехал Фаччиоли, чтобы затем, добравшись до России, навсегда связать с ней свою судьбу.

Что же сохранилось от тех лет? Что могло сохраниться? Но Карл Иванович продолжал говорить, всё темпераментнее становились его жесты, и вдруг мне почудилось, что он не только распрямился, но и помолодел.

– О, я делаю всё, что могу! Память Анатолия Леонидовича для меня священна. Елена Робертовна избрала меня, оказала мне честь, и я горжусь… Я и дальше не пожалею сил. Но, повторяю, этого мало, слишком мало. Вы согласны со мной? Неужели дом замечательного артиста недостоин того, чтобы восстановить его в прежнем виде?!

Солнце достигло зенита. Нестерпимо сверкала река. Броскими сделались тени в саду. И я подумал: ещё момент, раздвинутся ветви кустов, и на дорожку выйдет Анатолий Леонидович! Выйдет, заметит меня в окне, взмахнёт приветственно рукой… Он ведь так любил гостей, так радовался каждому новому знакомству.

– Наш сад! – с затаённой нежностью вздохнула Елена Робертовна. – Прежде из сада вела дорожка к реке: Анатолий Леонидович построил там небольшую пристань… Одичал, зарос наш сад. И всё-таки он прекрасен. В следующий раз приезжайте пораньше, в мае. Сад прекрасен, когда цветёт сирень!

Попрощавшись с Еленой Робертовной, я спустился вниз. Снова прошёл мимо медальонов на лестнице. Снова нагретый воздух пахнул в лицо. Карл Иванович проводил меня до ворот.

– Передайте цирку привет. Иногда нам очень не хватает цирка. Но как же выбраться? Совсем слабы стали на ноги! – И задержал мою руку в своей: – Елена Робертовна приглашала вас снова приехать, чтобы полюбоваться сиренью в цвету. Ну, а я с ещё большим удовольствием пригласил бы вас в этот дом… Не нынешний, а уже восстановленный!

Точно первым снежком припорошило улицу. Стайка мальчишек встретилась мне снова. На этот раз – ухая и гикая – мальчишки посыпали друг друга пригоршнями пуха и, мохнато облепленные с головы до ног, азартно скакали: «Мы белые медведи! Мы белые медведи!» Я улыбнулся мальчишкам как сообщник: сам ещё находился в своём далёком детстве.

Остаётся добавить, что старый дом на краю Воронежа ныне близок к восстановлению. Стараниями общественности и ревнителей циркового искусства в нём создаётся мемориальный музей Анатолия Леонидовича Дурова. Жаль, что ни Елена Робертовна, ни Карл Иванович не дожили до наших дней, не смогут увидеть открытие музея. Но пусть им в память останется мой рассказ.

Что же касается тополиной метели, она всё так же и вьётся, и кружит, и летит в лицо. Всё так же, жаркая и нежная, легчайшая и белейшая, встречает, провожает, соединяет прошлое с настоящим.

Так начинался музей

Очерк

Пусть это сентиментально, но я жалею, что ничего не сохранилось от прежнего музея цирка. Хоть что-нибудь нужно было сохранить: если не входную дверь, то, скажем, ручку от этой двери. Сколько интереснейших людей бралось за неё!

Теперь, когда здание Ленинградского цирка перестроено, просторнее стало и музею. Теперь он располагает удобным, специально оборудованным помещением. Перенесёмся, однако, на четыре с лишним десятилетия назад.

Длинная комната, единственным окном смотрящая на набережную Фонтанки. Зимнее утро. Темень за окном. Но дверь музея уже отперта, на конторке возле окна горит лампа под абажуром, и маленькая старушка, кутаясь в платок (здание старое, всюду сквозняки), делает какие-то записи в толстой книге.

Снаружи, из коридора, доносятся быстрые шаги. Старушка оборачивается. Так и есть: это Василий Яковлевич Андреев.[62]

– Давно пришла, Аня? Я тоже время не терял!..

Брат и сестра неразлучны. Официально Анна Яковлевна даже не числится в весьма ограниченном штате музея, но какую это может играть роль – она всегда и во всём бескорыстная помощница брата.

– Уж не знаю, Вася, – озабоченно приподнимает Анна Яковлевна тонкие плечики. – Столько новых поступлений… Где всё это разместить?

Действительно, в музее до невозможного тесно: шкафы и шкафы, стеллажи, папки с бумагами, стопки книг, связки журналов. Такая же теснота и на стенах, сплошь завешанных афишами, гравюрами, рисунками, фотографиями. Кажется немыслимо отыскать клочок свободного пространства. Василий Яковлевич, однако, не унывает:

– Придумаем что-нибудь, Анечка! Ведь не в первый раз!

Появляется уборщица. Прибрав в соседних помещениях, она озадаченно замирает на пороге музея: как же тут порядок наводить, если повернуться – и то задача?!

И опять бодрый голос Василия Андреевича:

– Не утруждайтесь, пожалуйста. В тесноте, да не в обиде. Мы после сами приберём!

В трудных условиях начиналась жизнь музея. Но именно в эти годы, никак не позже, должна была она начаться. До того почти целиком заполненный иностранными артистами, к тридцатым годам советский цирк начал перестраиваться, всё больше внимания отдавая отечественным силам. Нет, не только собранием редкостных документов и предметов циркового прошлого предстояло стать музею. С первых же дней своего существования он стал местом притяжения цирковых артистов, их своеобразным клубом… Кто сюда только не приходил!

Три человека по праву должны быть названы основоположниками музея. Об одном из них, о Василии Яковлевиче Андрееве, уже рассказывалось. Двое других – литератор и историк цирка Евгений Михайлович Кузнецов[63] и, рука об руку с ним, Евгений Павлович Гершуни[64], в то время заместитель директора Ленинградского цирка.

Перегруженный служебными делами, Гершуни сравнительно редко появлялся в музее. Зато Кузнецов – каждодневно.

Евгению Михайловичу не было и тридцати, но он был уже зрелым журналистом, пишущим о цирке увлекательно, глубоко знающим его специфику. Суждения его отличались строгой принципиальностью. Эрудиция поражала. Столь же удивительной была и работоспособность. Завершая капитальный труд, посвящённый истории цирка, еженедельно рецензируя цирковые программы в вечернем выпуске «Красной газеты», Евгений Михайлович находил время и для нужд музея: в частности, консультировал все периодические выставки (с помещением было туго, и они размещались в узком отрезке коридора под амфитеатром зала). И ещё лю бил участвовать в тех беседах, что завязывались между артистами, приходившими в музей. Даже не столько участвовать, сколько слушать, вслушиваться…

Я закрываю глаза и вижу, как входит в музей Кадыр-Гулям – Владислав Константинович Янушевский, основатель и руководитель аттракциона, вобравшего в себя народные игры Средней Азии: джигитовку на верблюдах, виртуозные прыжки с подкидной доски, стойки и пирамиды на движущейся по кругу арбе… Внешность Кадыр-Гуляма была атлетической. Недаром в Старой Бухаре, где подвизался он долгие годы, народ прозвал его «палваном», то есть сверхсильным человеком. Он и впрямь совершал на манеже богатырское. Например, принимал себе на плечи девять человек и выдерживал, даже шутливо встряхивал этот невероятный груз, лишь чуть шире – для надёжности – расставив ноги… Литовец по происхождению, Владислав Константинович до того пропитался Средней Азией, что во внешнем своём облике ничем не отличался от её сынов: полосатый халат, подпоясанный шёлковым платком, тюбетейка на бритой голове, короткая борода, полукружьем обрамлявшая бронзово загоревшее лицо, а в глазах хитроватая раскосинка.

Войдя в музей, степенно раскланявшись, Кадыр-Гулям располагался в кресле и ждал собеседника. Ждать долго не приходилось. Почти одновременно на пороге возникал второй непременный посетитель – Леонид Сергеевич Ольховиков, руководивший не менее известной в те годы труппой акробатов-прыгунов «Океанос».

Наружность Ольховикова также отличалась внушительностью. Как и Кадыр-Гулям наделённый могучей мускалутурой, Леонид Сергеевич умел по-особому, по-бодливому наклонять голову: будто заранее предупреждал о неуступчивости своего характер.

Так и на этот раз. Вошёл и тут же разразился негодованием. Никуда не годятся иностранные номера, присланные в Ленинградский цирк! Это ли не расточительство – тратить валюту на такие номера! Фасона хоть отбавляй, а честной работы на грош: ни одного по-настоящему сильного трюка!

Кадыр-Гулям пока лишь слушает. Он даёт возможность Ольховикову выговориться, выкипятиться и только затем переспрашивает, плавными движениями ладони оглаживая бороду:

– Другими словами, Леонид Сергеевич, ты считаешь, что при оценке номера прежде всего надо исходить из трюка, сильного трюка?

– А ты не передёргивай! Совсем не то я имел в виду! – снова вспыхивает Ольховиков. – Само собой, не одними трюками отличается качество номера. Важна и подача. Гляди, как ребята мои себя подают в манеже. Работают строго, спортивно, без всяких штучек-дрючек!

– Не спорю, – наклоняет голову Кадыр-Гулям. – Это верно, у ребят твоих определенный стиль. Но разве только такой требуется цирку? Манеж – он ведь не монастырь. В одинаковой мере ему нужна и яркость, и многокрасочность!

– А кто же против? – подскакивает Ольховиков. И, точно к свидетелю, оборачивается к Кузнецову: – Разве я против? Вечно ты передёргиваешь, Гулям! Я сам за яркость. Однако – смотря какого она характера!

Они, возможно, препирались бы и дальше, но тут на пороге возникал новый посетитель – Виталий Ефимович Лазаренко.

С того времени, когда я оказался посредником между ним и Маяковским[65], Виталий Ефимович запомнил меня, при встречах одаривал улыбкой. Я же с прежней восторженностью продолжал следить за выступлениями замечательного клоуна. Да и не только клоуна. В пантомиме «Махновщика» Лазаренко с блеском играл роль батьки Махно, наделяя этот образ чертами резкого гротеска, разоблачая звериное нутро бандитского атамана. И ещё в одном образе непревзойдён был Виталий Ефимович. В дни октябрьских и первомайских демонстраций он в полной мере оправдывал звание «шута народа», глашатая праздничных колонн.

Ещё издали кидалась в глаза фигура, высоко поднятая над шеренгами демонстрантов. Это был Лазаренко. В преувеличенно длинном пальто с огромными плошками-пуговицами, в таких же длиннющих брюках (они маскировали ходули), Лахаренко шагал по разукрашенным улицам и сам становился их удивительным украшением. Внизу – бок о бок с ходулями – музыкальные эксцентрики исполняли марш на трубах и барабанах. Они казались пигмеями в сравнении с Лазаренко: он взирал на окружающее с высоты чуть ли не второго этажа! Шёл и раскланивался направо-налево, точно с каждым встречным был давно и близко знаком. Если заговаривали – не лез в карман за ответной шуткой. Как из решета сыпал остротами. И до чего же высоки были знаменитые его ходули! Иногда Виталий Ефимович даже задевал головой полотнища, перекинутые через улицу. Иногда, заглянув мимоходом в окно, укорял хозяйку: «Ишь, на стол успела накрыть. Чего же не приглашаешь?» Ну, а если мальчонка, восторженно засмотревшийся на высоченную фигуру, выпускал из рук цветной воздушный шар, – Виталий Ефимович приходил на помощь: ловко подхватывал шар на лету, возвращал малолетнему владельцу… Вот каким был он весёлым и свойским – сын донецкого шахтёра, гордый своей пролетарской родословной!

– Где же хозяин? Василия Яковлевича чего-то не видать? – справлялся Лазаренко, войдя в музей.

Здесь нужно сказать о второй специальности Василия Яковлевича Андреева. Военный в прошлом, он мастерски владел искусством фехтования и преподавал этот предмет в Театральном институте, находившемся на соседней с цирком Моховой улице. Подхватив под мышку длинный футляр со шпагами, Василий Яковлевич спешил из музея в институт. Вернувшись через час или два, он с такой же лёгкостью и непринуждённостью включался в общую беседу, будто знал наперёд, о чём она.

Войдя, Лазаренко садился рядом с Ольховиковым и Кадыр-Гулямом. Складывал руки на коленях. Изображал на лице не то безразличие, не то отрешённость… Пауза. Долгая пауза.

– Что же молчите, Виталий Ефимович? – не выдерживал наконец Ольховиков. – Вы же на выходной день в Москву ездили. Быть не может, чтобы никаких новостей не привезли из главка!

– Это верно, кое-какие новости имеются, – невозмутимо отзывался Лазаренко. – К примеру, слыхал, что с будущего года решено отказаться от контрактации иностранных артистов!

– Слыхал? А я что говорил! – торжествующе вскакивал Ольховиков. И опять оборачивался в сторону Кузнецова: – Не подумайте, Евгений Михайлович, будто я вообще против иностранных артистов. Вовсе нет. Встречаются среди них настоящие – дай боже. Но ведь на одного такого дюжина шушеры приезжает к нам. Вот что обидно!

– Вполне согласен с вами! – откликался Кузнецов.

… Воспоминания, воспоминания! Стоит мне снова закрыть глаза, как я вижу двух девчушек с белыми бантами в завитых волосах. Незаметно проскользнув в приоткрытые двери, они прячутся в дальний угол. Отец у девочек строгий – Болеслав Кухарж. Каждое утро он репетирует с ними эквилибр на двойной проволоке. Но сейчас, после репетиции, Болеслав Юзефович отлучился из цирка, и девочки, воспользовавшись этим, забрели в музей. Впрочем, сюда привлекло их не только любопытство. Делая тайные знаки, они подзывают меня и дарят свои фотографии: собирая памятный альбом, я просил их об этом. На обороте одной карточки расписалась старшая. Марта: «Пять строк – одно желание: нас любить и часто, часто вспоминать!» Вторую карточку подписала шаловливая двенадцатилетняя Зоя: «Вам на память напишу то, что вы просили: только то, что захочу, – имя и фамилию!»

Милые девочки! Готовые вот-вот прыснуть, они наблюдают, как я читаю их по-детски округлые строки… Милые девочки! Я ещё не раз их увижу – заслуженных артисток Марту и Зою Кох\

Множество артистов перебывало на моей памяти в музее: столько, что немыслимо всех перечислить. Сюда приходили музыкальные клоуны-сатирики Лео и Константин Таити – всегда заразительно весёлые, готовые с места в карьер пропеть только что сочинённый куплет, сымпровизировать комическую сценку. Встречаля здесь и талантливого наездника-жокея Александра Сержа – большого любителя книг, посвящённых конному жанру; придёт пораньше, пока в музее тихо, и листает внимательно том за томом. Частым гостем бывал и раскатисто-громкий клоун Дмитрий Альперов – сын не менее известного в своё время клоуна Сергея Альперова, внук балаганного деда-зазывалы, поражавшего неискушённых зрителей глотанием горящей пакли.

Кстати, о балаганщиках. Один из них – древний старик, с трудом передвигавший ноги, – время от времени добирался до цирка. Дав старику отдышаться, Евгений Михайлович Кузнецов завязывал с ним беседу: хотелось бы, мол, узнать, чем особенно славилось ваше заведение.

– Ого-го! – хвалился балаганщик. – На Марсовом поле каждый знал меня. У меня на подмостках дама экстраординарная демонстрировалась. Такими пышными формами отличалась дама, что одновременно два самовара могла нести на себе – один на бюсте, другой, извиняюсь, на турнюре![66]

– Неужели? Поразительно! – поддакивал Кузнецов старику. – Ну, а блошиным цирком промышлять не приходилось?

– Как же, как же! Блошиный цирк тоже содержал!.. Ах, какая блошка, какая премьерша была у меня! Днём с огнём нынче не сыскать такую! Залюбуешься, как танцевала на проволоке!

По совету Кузнецова, балаганщику был выдан аванс: ему заказали макет блошиного цирка. Вскоре этот макет появился в музее и вызвал всеобщий интерес.

Представьте себе ящик, в крышку которого врезаны смотровые увеличительные стёкла: почему-то они назывались «морскими». Сбоку с двух сторон отверстия для рук дрессировщика. А внутри, на дне ящика, миниатюрная арена со столь же миниатюрным реквизитом: карета, в которую блохи впрягались цугом, едва различимая пушечка (трудно поверить, но одна из блох несла службу канонира). И наконец проволока-волосок, натянутая между спичечными мачтами: на ней-то, на этой проволочке, и плясала блоха премьерша!

Непрерывной чередой шли в музей артисты разных поколений. Шли любители циркового искусства. Шли мечтавшие приобщиться к нему. Когда же при Ленинградском цирке была создана экспериментальная постановочная мастерская и её с той же неутомимостью возглавили Кузнецов и Гершуни – в музее и вовсе стало не пройти, не продохнуть… Но об этом, о постановочной мастерской рассказ впереди.

Давние, давно прошедшие времена!

Всё ещё мне кажется, будто я слышу нежный шёпот девочек, которым в будущем суждена большая артистическая слава. И сипловатый говорок Виталия Лазаренко. И спорящие до упаду, подзадоривающие друг друга голоса Кадыр-Гуляма и Океаноса… С утра и до вечера не закрывал музей свои двери. И жадно слушал, жадно вглядывался Евгений Михайлович Кузнецов, стараясь всё сберечь в своей памяти.

Зимние дни скоротечны. Давно ли рассветало, и вот уже снова за окнами сгустились сумерки. Анна Яковлевна вновь зажигает лампу на конторке.

– Хватит, Аня! – говорит Василий Яковлевич. – Ты уже устала за день. Хватит!

– А мне немного осталось. Хочется закончить регистрацию. Видишь, какое пополнение за один только день!

Наклоняясь через плечо сестры, Василий Яковлевич заглядывает в толстую книгу:

– В самом деле! Интереснейшие материалы! Как щедро одаривают нас!

Снизу шум. Приближается час представления, зрителей впустили в зал, и они заполняют амфитеатр. И до начала, и в антрактах зрителям предоставлена возможность посетить одну из очередных выставок музея: «Хищники», «Искусство эквилибра», «Конный цирк», «Клоунада»…

Вот и последний звонок. Евгений Михайлович Кузнецов, лишь ненадолго, под вечер, покидавший цирк (возможно, ездил в редакцию газеты, чтобы условиться о ближайшей рецензии), занимает место в литерной ложе. Сегодня в программе новые номера, и критик следит за манежем с особым вниманием. Вскоре в ложе появляется и Евгений Павлович Гершуни. Тихонько справляется: «Ну как? Ваши впечатления?» Иногда оценки одинаковы, иногда возникает спор. Если же в этот вечер на манеже была яркая удача, после конца представления Кузнецов направляется за кулисы. Польщённый приходом такого гостя, Герцог[67] сам ведёт Кузнецова в артистическую гардеробную. И деликатно отступает назад.

Друг против друга стоят Кузнецов и артист. Неизменно подтянутый, элегантный, как бы озарённый праздничным отсветом только что закончившегося представления, Евгений Михайлович крепко пожимает артисту руку:

– Спасибо… Спасибо за доставленную радость!

… Вот так начинался цирковой музей – в те годы ещё единственный, самый первый в мире.

Тему, поднятую Александром Бартэном в очерке «Так создавался музей», на современном материале продолжают журналистка Марина Кузнецова и музеевед кандидат культурологи Екатерина Шайна.

Марина Кузнецова

Музей под куполом цирка

Недавний репортаж

Вот уже более восьмидесяти лет прошло со дня основания нашего уникального циркового музея. Он, как и сам цирк на Фонтанке, пережил блокаду и встретил Победу. Экспонаты не только сохранились, но и преумножились. Общее число музейных предметов достигает свыше СТА ТРИДЦАТИ ТЫСЯЧ! А книжный фонд – более ПЯТИ ТЫСЯЧ! В последние десять лет появились ещё и такие экспонаты, как видеокассеты и DVD-диски. Их около ТЫСЯЧИ!

Разумеется, записанные на плёнках и дисках сборные цирковые программы, отдельные выступления мастеров того или иного жанра, документальные фильмы, посвящённые цирку, интересны и сами по себе, но главное – методическое их значения для артистов и других творческих работников цирка. Я сама, бывая в музее, не раз видела, с каким увлечением и даже азартом они просматривали выступления коллег, живо обмениваясь впечатлениями у экрана. В минувшие десятилетия о такой форме учёбы и обмена опытом даже мечтать не приходилось: довольствовались книгами, публикациями в периодике, фотографиями и, конечно же, устными рассказами старших по возрасту коллег.

Музей несёт в себе ещё одну очень важную функцию: он является научноучебной базой для историков и теоретиков циркового искусства. Где ещё найдёшь в одном месте такой обширный и разнообразный материал! Студенты и аспиранты время от времени приходят поработать в фондах музея над курсовыми и дипломными сочинениями и даже над кандидатскими диссертациями. Докторские диссертации в такой редкой специальности – явление уникальное, хотя выдающийся знаток цирка Ю. А. Дмитриев именно здесь нашёл главный материал для своих книг и журнальных публикаций.

Цирковой музей ведёт и издательскую работу. К 130-летию коллектив сотрудников подготовил и выпустил в свет удивительно ёмкий по содержанию буклет «Петербургский цирк» и изящный и красочный альбом «Искусство цирка в знаках почтовой оплаты», посвящённый теме почтовых марок, открыток и конвертов о цирке и цирковом искусстве.

С большим удовольствием и пользой для дела работали и работают в музее не только цирковые артисты, но и драматические: так, например, известный актёр Андрей Толубеев, готовя свои популярные сценки «Плащ и шпага», немало времени провёл в фондах музея, чтобы изучить цирковые костюмы и реквизит разных лет.

Фондовые помещения циркового музея – уютные и по-своему нарядные, но очень небольшие, поэтому экскурсионного обслуживания в них в настоящее время нет, но желающие могут посетить выставочный зал в фойе второго этажа перед началом представлений и в антракте. Зрители немало узнают об истории цирка на Фонтантке и даже углубятся в историю жанров циркового искусства.

Витрины посвящены разным жанрам (акробатика, жонглирование, клоунада, дрессура). Украшает выставку стилизованный макет манежа, в середине которого расположился клоун Карандаш со своей любимой дрессированной собачкой Кляксой, а на углу напротив выставлены огромных размеров ростовые куклы, которые во время парада-алле униформисты выносили на высоких шестах.

Не может не привлечь внимние и такой удивительный экспонат – пятиколёсный велосипед клоуна Олега Попова, изготовленный в 1980 году к Олимпиаде. А справа от него высится фотопанно Мстислава Запашного. Удивят вас и такие экспонаты, как пневматические ботинки В. Рзаева и большие гвозди, завязанные в бантик атлетом В. Руссо!

Любители изобразительного искусства несомненно остановятся посмотреть эскизы цирковых костюмов художника В. Рындина, которого прежде знали как живописца и театрального художника.

На самом видном месте по праву расположены три круглых застеклённых макета. Это макеты зрительного зала цирка Чинизелли: первый (и самый нарядный) – рубежа XIX – начала XX века, второй изображает зрительный зал начала 1950-х годов и третий – нынешний облик циркового зала.

Есть на выставке и, казалось бы, сугубо технические, точнее, – строительноархитектурные экспонаты. Это пробковое покрытие купола, которое снижало шум и предохраняло зрительный зал от влаги, а также улучшало акустику. Думается, что посетители обратят внимание на кирпичи времён строительства цирка и напольные изразцовые плитки. Что говорить – делалось всё и основательно, и красиво!

Да и вообще-то говоря, какой цирк без секретов!

Марина Кузнецова

2011

Екатерина Шаина

Дом, где живёт история цирка

Слово о цирковом музее

Читаешь строки А. Бартэна, и перед глазами возникает комната Музея и два его ангела-хранителя – Василий Яковлевич и Анна Яковлевна. Но так ли много поменялось с тех пор? Насколько правдивы слова, что «ничего не сохранилось от прежнего музея цирка»? Новые помещения, в которых поселился музей после реконструкции цирка 1959–1963 годов, были оформлены художником М. Гореликом. Ему удалось за яркими красками плакатов спрятать потаённые стеллажи с фотографиями, книгами и программками. Эта комната, слегка затемнённая, настраивающая на домашний, уютный лад, стала словно продолжением манежа. Вторая же, более строгая, задуманная как кабинет основателя цирка, была долгие годы кабинетом заведующих Музеем, работающих под неусыпным взором мраморного бюста Гаэтано Чинизелли с одной стороны и его супруги Вильгельмины с другой. Временные экспозиции в выставочном зале второго этажа (о таком пространстве В. Я. Андреев мог только мечтать) продолжили традиции тематических выставок первых десятилетий существования музея. Увеличилось и количество экскурсантов, интересующихся цирковым искусством, чему можно только порадоваться.

Самым важным для основателя Музея было «не только собирательство соответствующих материалов, но главное, изучение их, культурная работа вокруг спектакля и воспитание по собранным материалам и изысканиям по ним, молодого <… > поколения артистов цирка и эстрады».[68] Этот его завет сотрудники Музея свято берегут и по сей день. С 1935 по 1938 год Музеем заведовал Евгений Михайлович Кузнецов – историк, теоретик, критик циркового и эстрадного искусства, затем около года – А. А. Дорохов, газетный корреспондент. Перед Великой Отечественной войной Музей возглавляла Ольга Георгиевна Алексеева. Навыки работы она получила, будучи библиотекарем, а затем научным сотрудником в Государственном Русском музее. С 1933 года О. Г. Алексеева обрабатывала коллекции в музее ТЮЗа. Придя в Музей Цирка и Эстрады ещё при В. Я. Андрееве, она систематизировала поступавшие материалы по жанрам и размерам, заложив тем самым основы хранения фондов. После войны (с 1946 года) по путевке-распределению молодых специалистов Главного управления учебных заведений Комитета по делам искусств заведовать Музеем был направлен Александр Захарович Левин, выпускник театроведческого факультета Ленинградского государственного театрального института. О. Г. Алексеева вернулась в Музей на должность научного сотрудника. В 1962 году по её рекомендации в Музей пришла студентка театроведческого факультета Наталия Георгиевна Кузнецова, возглавлявшая Музей с 1983 по 2008 годы. Её сменила Екатерина Юрьевна Шайна, окончившая кафедру музееведения и экскурсоведения Университета культуры и искусств и факультет теории и истории искусств Академии Художеств.

На время ремонтно-реставрационных работ Цирка Чинизелли Музей был вынужден переехать. На два года он поселился в гостинице «Дом артистов цирка». На двери второго этажа посетителей встречала табличка «Здесь живёт история цирка». Длинный гостиничный коридор трансформировался в цирковое пространство, наполненное плакатами, фотографиями, костюмами и реквизитом различных жанров. Всех входящих встречал острый взгляд мастера конного цирка Гаэтано Чинизелли, за углом подкарауливал медведь, а чуть дальше у форганга ожидал униформист с настоящей метлой. В конце коридора небольшой сюрприз для посетителей – артистическая гримерная, где друзья Музея могли побеседовать за чашкой чая. Правда, как раньше, нельзя было погрузиться в закулисную жизнь цирка, но теперь перед неискушенным посетителем впервые предстала полная загадок жизнь циркового музея. Приоткрыв двери в некоторые его комнаты-сокровищницы, можно заглянуть в его сердце, которое хранит память о тружениках манежа.

Сколько нового узнали, придя сюда на экскурсию, школьники! Как много непонятных слов обрели здесь для них своё вещественное воплощение: шамбарьер, корд-де-парель, утка (отнюдь не птица), копфштейн, диаболо, кофр… Со многими экспонатами посетитель познакомился впервые: время показывали настоящие балаганные часы деда Тимофеева, забавляло рисованное авизо – программка выхода на манеж для малограмотных артистов XIX века, шлемы римских воинов напоминали о «гладиаторах» в цирке, штрабатыужасали смелостью воздушных гимнастов начала XX века. Только, увы, нельзя было забрать с собой Вексель на 1000 удовольствий «профессора свинологии» клоуна-дрессировщика Алекса.

Вернувшись после ремонта в цирк на прежнее место 8 августа 2016 года Музей циркового искусства отпраздновал своё 88-летие новой экспозицией «Краски манежа» уже в обновлённых интерьерах. Весь третий этаж зрительской части наполнился яркими экспонатами по истории циркового костюма. Более пятидесяти костюмов и свыше ста двадцати эскизов известных художников 1930-1970-х годов, среди которых Татьяна Бруни, Александр Фальковский, Борис Эрдман, Вадим Рындин, Владимир Гальба, Константин Елисеев. Семён Мандель, Яков Ривош, Ефим Гольштейн, Анель Судакевич, стали радовать зрителя петербургского цирка. Впервые в таком объёме были выставлены произведения живописи и графики, в том числе работы Александра Семёнова и Игоря Скоробогатова.

Не остались без внимания артисты и сотрудники цирка. Для них в закулисной части была организована выставка «Цирк глазами художника». Графические работы Георгия и Ореста Верейских, Александра Семёнова, Вадима Сина-ни, Екатерины Морозовой (Эккерт), Василия Власова, Наталии Бессарабовой показывают как труд артистов на манеже, так и их закулисный быт. Особое внимание уделено творчеству петербургского графика Екатерины Звонцовой, в 1979–1980 годах создавшей серию пронизанных сдержанной лирикой работ, посвящённых Ленинградскому цирку. В собрании Музея данная серия находится целиком (271 единица хранения), что делает собрание уникальным в своём роде. Зарубежные произведения представлены экспрессивными линогравюрами немецкого графика начала XX века Курта Шеффера и лаконичными рисунками Анри де Тулуз-Лотрека, подчеркивающими значимость линий в противовес звучным цветовым пятнам Е. Звонцовой.

Ещё со времён В. Я. Андреева Музей является творческой лабораторией и при этом сохраняет теплоту дома для артистов, где их всегда ждут. Чувствуя его родным, они охотно приносили и приносят сюда материалы, отражающие своё творчество. Собрание пополняется. Вновь, каки Василий Яковлевич, хочется воскликнуть: «Как щедро одаривают нас!»

Позади уже долгих, интересных, наполненных событиями 90 лет, но Музей по-прежнему готов и дальше служить Его Величеству Цирку! Уважаемые коллекционеры, спасибо, что сохраняете вместе с нами цирковое наследие! Глубокопочтенные исследователи, спасибо и Вам, что изучаете то, что накоплено десятилетиями! Дорогие друзья, горячо любимые труженики манежа, спасибо Вам просто за то, что Вы есть! Пусть мы сентиментальны и оптимистично смотрим на жизнь, но так хочется и через 100 лет услышать в адрес Музея: «Мой дорогой друг! Ты столько пережил за эти годы!!! Столько великих артистов перевстречал в своих стенах! Со столькими делился своими тайнами и секретами!!! Я желаю тебе не сдаваться!!! У тебя есть верные друзья и хранители, которые никогда не дадут тебя в обиду!!! Процветания, нужности и незабвенности!!! Мой сердечный друг!!!»[69]

Екатерина Шайна

Братья Дуровы на литературной арене

Когда артисты цирка берутся за перо…

В. Л. Дуров

А. Л. Дуров

Общие девизы братьев Дуровых:

Поучая, забавлять,

забавляя, поучать!

Умнику – пирог,

лентяя – за порог!

Короли шутов,

но не шуты королей!

Мы работаем

для тех, кто учится,

и для тех, кто учит!

«… Все, насколько ни есть нас в советском цирке, все мы испытали на себе влияние Дуровских традиций».

А. Александров-Федотов, укротитель крупных хищников

«… Сатира клоуна, народного шута, должна быть целиком правдива, остра и глубоко демократична… Клоун смеет быть публицистом!»

А.В. Луначарский

«Выступления Дуровых на цирковых аренах – одно из самых ярких впечатлений моего детства!»

Сотни тысяч зрителей разных поколений

ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО

к литературному представлению братьев Дуровых

Как начиналась литературная карьера Владимира Дурова? Как он пришёл в литературу, став сатириком, очеркистом, а впоследствии – научным популяризатором? И это ещё не все его жанры: он и один из первых киносценаристов, и автор цирковых пантомим, и прозаик… Естественно, нас не может не интересовать и хронология, в меру доступности материала, конечно.

Несомненно, за перо гимнаст, акробат, клоун, дрессировщик Владимир Дуров взялся поначалу ради рекламы и пополнения репертуара, репертуара, написанного для себя, для своих номеров. Хронологически это самый конец XIX века и начало века двадцатого. Вид печатной продукции – рекламная листовка. Тексты, ставшие основой того или иного номера остаются, что называется, за кадром, как это бывало прежде всего в цирке и на эстраде. Правда, это (в очень редких случаях!) приводило к путанице, если в номер включалось сатирическое чужое произведение. Таких примеров мною обнаружено пока два[70].

В Российской национальной библиотеке бережно сберегаются в специальных тонких картонных папках две листовки рекламно-информационного характера, в которых некоторые биографические сведения подаются с горькой иронией. Для чего? Думается, что вовсе не для того, чтобы разжалобить читателя листовки, потенциально будущего циркового зрителя, а для того, чтобы показать, сколь труден путь на арену и на арене.

Итак, «Карьера знаменитого Владимира Дурова». 1904 год. Типография «Одесского листка» и харьковская типография X. М. Аршевской. В той же папочке – стихотворение «Эстафета В.Л. Дурова».

Чаще всего такие публикации носили разовый характер и в дальнейшем автором не переиздавались. Вообще-то говоря, свои стихотворные произведения В. Л. Дуров так вместе с отдельный сборник и не собрал, занимаясь в дальнейшем исключительно прозой.

И всё же книжная прозаическая премьера у В. Л. Дурова – «Мемуары дуровской свиньи» – состоялась в 1892 году в… Тифлисе, а дальше мы переносимся аж в 1914 год, который в литературном плане для В. Л. Дурова знаменовался двумя брошюрами: рассказами «Мои четвероногие и пернатые друзья» и памфлетом «В плену у немцев». Желающие подробнее познакомиться с творчеством Владимира Дурова и Анатолия Дурова могут обратиться к сборнику «Братья Дуровы на литературной арене со своими рассказами, памфлетами, эпиграммами и куплетами», вышедшему в издательстве «ЛИК» в 2005 году. Составители и авторы примечаний Н. Н. Сотников и М. Н. Сотникова, которая впервые как автор дипломного сочинения на факультете журналистики Петербургского университета обратилась к теме «Владимир Дуров как публицист».

Скорее всего, литературная слава пришла к братьям Дуровым после того, как они активно стали сотрудничать с популярными журналами «Развлечение» и «Природа и люди». Однако подлинная литературная слава пришла к Анатолию Дурову после выхода в свет в частной типографии книги-альбома «В жизни и на арене» в Воронеже в 1914 году.

Нет сомнения, что перед нашими читателями встанет вопрос: «Чего же больше у братьев Дуровых – сходства или различий?» В плане идейно-политическом мы смело можем отметить почти полное тождество. В плане поведенческом старший брат был всё же принципиальнее, хотя ему тоже приходилось идти на разные дипломатические уловки, но, во всяком случае, такой разношёрстный фототекстов ой альбом, где соседствовали представители крайне противоположных позиций, он бы в противовес младшему брату не выпустил: в том альбоме (а я читал всю эту громадную и уникальную книгу) есть даже жандармский офицер!

Цирковая режиссура у братьев близка, но, опять же, например, старший Дуров с куклой в руках диалоги на арене не вёл. Зато очень любил большие пантонимические спектакли, которые для младшего брата не характерны. Пантомимы на цирковых аренах в конце XIX – начале XX веков ставили и другие мастера цирка,[71] которые чаще всего стремились к зрелищности, занимательности и повествовательности, обращаясь к былям, легендам, сказкам, крайне редко к литературным произведениям. Владимир Леонидович тяготел к публицистической, сатирической пантомиме, почти всегда политизированной, может быть, за исключением «Битвы кроликов с зайцами». Противоположный пример – пантомима, точнее, зоопантомима «Англобурская война». К величайшему сожалению, найти какие-то сценарные планы, наброски этих представлений не удалось.

Жанр, который стал для Дурова-старшего органичным, это сатирико-публицистическое шествие, почти всегда – по кругу арены и лишь очень редко – с выходом на улицы. Эту традицию подхватил и развил Юрий Владимирович Дуров. О его шествии, торжественном и патетическом в честь Дня Победы, до сих пор вспоминают некоторые его зрители весьма преклонных возрастов.

В цирковых шествиях Владимира Леонидовича важнейшую роль играли НАДПИСИ. Например, верблюд по кругу возил огромную чернильницу, на которой красовалось слово «БЮРОКРАТИЯ», а на самом верблюде был укреплён плакат «ДЕМОКРАТИЯ». Или, скажем, осёл вывозил на манеж козлёнка. На осле надпись: «СТАРАЯ ЦЕНЗУРА», а на козлёнке – «ПРЕССА». Собака была впряжена в ассенизационную бочку. На бочке читалась надпись: «ДУХ ВРЕМЕНИ». Затем появлялся снова верблюд. На сей раз он вёз надпись: «ТРУД», тут же появлялся и поросёнок с надписью: «КАПИТАЛ».

Как вы видите, это не столько цирковые и тем более не театральные приёмы сатиры, сколько журнально-газетные. Литература и цирковая режиссура шли навстречу друг другу. Вообще без литературных составляющих представить себе творчество братьев Дуровых невозможно.

Были они и выдающимися журналистами, пропагандистами, ораторами. Зачастую их деятельность далеко выходила за все пределы своего времени. Вот, к примеру, в Симбирске, 21 сентября 1906 года был арестован В. Л. Дуров. Министру внутренних дел Столыпину шла такая паническая телеграмма: «Здесь гастролирует клоун В. Дуров. Возбуждение в народе растет. Около цирка толпятся подростки и рабочие. Остроты Дурова передают из уст в уста. Не ручаюсь за спокойствие в пределах вверенного мне генерал-губернаторства. Старынкевич».

В Казани в октябре того же года в начале второго отделения программы цирковая публика узнала об аресте В.Л. Дурова. Представление было в зимнем театре, который весь дрожал от криков. Студент С. произнёс краткую, но зажигательную речь. Публика стала скандировать: «Ду-ро-ва! Ду-ро-ва!». Продолжалось всё это минут двадцать. На улицу публика вышла с пением «Марсельезы». В.Л. Дуров был освобождён из заключения и тотчас же выслан за пределы губернии. Вот во что превратился тихий сонный Симбирск через 36 лет после рождения В.И. Ленина!

Н. Н. Сотников

В. Л. Дуров

«Как сейчас вижу старую Москву…»*

(Фрагменты автобиографии)

Книги и автографы, афиши и рецензии, воспоминания современников и письма, фотографии и кинокадры – все они повествуют о прославленном цирковом артисте, дрессировщике, зоопсихологе, основателе Уголка и пр., и пр. Но они не расскажут о худеньком мальчике, который после ранней смерти родителей попал на воспитание к крёстному, они умолчат о годах учения и майн-рид о веком побеге из пансиона, о первых цирковых впечатлениях и приключениях совсем юного благанного артиста…

Но, по счастью, почти обо всём этом мой отец у спел рассказать сам, в собственных воспоминаниях. У меня хранится пухлая картонная папка с выцветшими машинописными листами. Это и есть его записки. О многом в них упоминается лишь вскользь, что-то выпало совсем, и тем не менее листы эти существуют, и только они могут составить начало этой книги.

А. В. Дурова-Садовская

… Передо мной встаёт облик старой Москвы семидесятыхгодов. Представление о ней в моём воображении складывается из мозаики отдельных картин, сцен, типов, даже запахов.

Я не могу представить себе Вдовьего дома, где часто бывал у старой бабушки – «Бабонички», как мы, дети, ее называли, – без того, чтобы в памяти не всплыло блюдо жёлтого, дрожащего, как желе, нарезанного толстыми ломтями киселя, облитого постным маслом. А закоулки и лавки Зарядья немыслимы в моём представлении без особенного запаха жаренных на каком-то вонючем сале кишок с кашей…

Живо, как сейчас, вижу старую Москву, длинную Никитскую улицу, Чернышевский переулок с его угловой синенькой церковью, впоследствии перекрашенной в красный цвет. А вот и каменный дом крёстного, где большей частью протекало моё детство.

Десятый час. Утро. Весь дом на ногах. В светлой столовой за большим чайным столом сидит крёстный наш – Николай Захарович Захаров. Он, как всегда, бодр

Композиция составлена по тексту книги А. В. Дуров ой-Садовской «По вечерам на старой Божедомке», увидевшей свет в издательстве «Искусство» в 1977 году и свеж. На нём чёрный длинный сюртук, чёрный галстук, ослепительное бельё. Слегка закинув седеющую голову, он просматривает газету.

– Николай Захарович, не угодно ли ещё чашечку? – спрашивает крёстная – высокая и надменная жена его в буклях.

Я и младший брат сидим поодаль за маленьким столиком и тоже пьём чай. Мы не смеем дохнуть громко… Кроме нас в столовой ещё одно лицо – Пал Палыч, страдающий тихим помешательством. Он – племянник Николая Захаровича и, как и мы, сидит у отдельного столика. Искоса поглядывая на крестного, Пал Палыч конфузливо прячет дальше под стол свои ноги в стоптанных сапогах, из которых видны суровые носки.

Тихо в столовой. Только шуршит газетный лист. Я слежу за крёстной. Она ловко перебирает целую гору золотистых, оранжевых и небесно-голубых ниток, разглаживает плюш, предназначенный для вышивки…

Я бросаю взгляд в окно. Посреди квадратного двора на снегу хлопочет десятипудовый Гаврила – наш кучер. Вот он вывел из конюшни серого в яблоках. Серый играет – кусает удила, вскидывает задними ногами.

– Балуй! – сердится Гаврила. «Господи, – думаю я с тоской, – скорее бы».

В столовой появляется казачок и докладывает:

– Лошадь подана, Николай Захарович.

Наконец-то! Крещусь незаметно под салфеткой.

Крёстный, не торопясь, откладывает газету, встаёт, застегивает сюртук на все пуговицы, берет у казачка цилиндр и трость. Слегка кивнув крёстной, он покидает столовую, в передней надевает шубу и вот уже садится в сани. И серый, направляемый твёрдой рукою Гаврилы, выносит его на улицу.

Крёстная собирает со стола нитки, берёт плюш и отправляется к себе в комнату. А я бросаюсь к Пал Палычу и обнимаю его.

Кухарка, глухая Авдотья, утверждала, что Пал Палыч – святой, и я ничуть не сомневался. Да разве можно быть не святым с таким светлым, как у него, лицом, с такой детской улыбкой, с такими лучистыми глазами…

У Пал Палыча была даже своя комната в левом флигеле, но он предпочитал жить бок о бок с кухней. Там он чувствовал себя куда лучше. Впрочем, дома он бывал мало. Он часто исчезал. Исчезнет вдруг на неделю, две, а то и на месяц. А когда вернётся, страшно на него взглянуть. Голова всклокочена, ноги и руки в ссадинах, оборван… Зато глаза как-то глубже, прозрачнее и улыбка добрее.

Все в доме знали, где он пропадает. Он шатался по монастырям, подворьям, толкался среди странников и калек, забирался в отдалённейшие уголки Москвы, где у него среди самой голытьбы, по чердакам и подвалам, было множество знакомых.

Пал Палыч страстно любил цветы, и эта трогательная его любовь окружала его в моих глазах ещё большей святостью. Только улучу свободную минуту – сейчас же к нему. Он поливает цветы, а я стоюсбоку. Он знакомит меня с каждым деревцем и цветком – где растёт, в каких странах…

Ещё любил он образа, иконы. Украшал их бусами, цветами. Помню, как долго трудился он над одной иконой, наклеивал бусинку к бусинке… Они часто отскакивали, и он снова принимался за свою кропотливую работу. За этим делом он отбился от еды, похудел. Прошёл месяц, и вот он влетает к нам в детскую – лицо и глаза горят. Что случилось? Ни слова в ответ, только радостно посмеивается и тащит к себе в комнату. Вошли. Показывает на образ. Его не узнать, весь будто осыпан жемчугом… А Пал Палыч вдруг как разрыдается…

– Полно… Чего ты?

А он:

– Счастлив… Счастием поперхнулся.

И в горло тычет пальцем.

Мне теперь семьдесят. Много я видел на своем веку хорошего и дурного. Несколько раз я исколесил всю Россию, сталкивался с тысячами людей – маленьких и больших. Но когда я оглядываюсь в прошлое, то первый, кто встаёт передо мной, – это Пал Палыч.

Кроме Пал Палыча был ещё человек, которого я в детстве очень любил, – Прасковья Семёновна, бабушка. Седая, в белом чепчике, руки мягкие, кругленькие – всегда тряслись. Про меня рассказывали, что я один раз спросил её:

– Бабушка, зачем ты кур воровала?

Это няня-кормилица как-то сказала нам, что у того, кто ворует кур, руки трясутся.

Жила бабушка во Вдовьем доме, как обер-офицерская вдова. Раз или два в месяц мы с братом навещали её, бывала изредка и она у нас.

Когда она приезжала, дом наш, мрачный и чопорный, оживал. «Бабоня» без умолку тараторила, сыпала шутками, словечками, смешно приседая и коверкая французский язык. А мы, дети, плясали вокруг, смеялись и хлопали в ладоши. Уж на что крёстная – и та не удержится, на строгом лице её мелькнет улыбка.

Повертевшись и насмешив нас, Бабоня сядет за старинный рояль и заиграет тягучую «Молитву девы» или популярную тогда «Мадам Анго».

– Бабоня, расскажи что-нибудь…

Она бросает игру и начинает рассказывать. Больше всего я любил её рассказы о кавалерист-девице Дуровой, которая своими подвигами прославила нашу фамилию. Бабушка однажды показала нам её портрет, и я долго всматривался в некрасивое, но энергичной и решительное лицо.

А сегодня опять к нам пожаловала Бабоня, и опять в зале у нас смех и шутки и бренчит рояль.

Восьмой час. Только что откушали чай.

– Татьяна Даниловна, – обращается вдруг бабушка к крёстной, – разрешите мне взять детей в цирк?

– Бабоня!.. – вырывается у меня, я замираю.

Бросаю быстрый тревожный взгляд на крёстную. Она колеблется с минуту и наконец цедит:

– Гм… Можно… хотя…

– Что?

– Кто их повезет? Гаврилы нет, он поехал в клуб за Николаем Захаровичем.

– Бабоня, – говорю я умоляюще.

Но «Бабонька» у нас умница. Её ничем не смутишь.

– Обойдемся и без Гаврилы, возьмём извозчика.

– Пожалуй… – Крёстная недовольно играет бровями. – Только, Прасковья Семеновна, не давайте им говорить на улице, простудятся.

– Нет-нет. Будьте покойны.

Итак – отправляемся в цирк! Как ошалелые мечемся по комнате, отыскиваем башлыки, варежки, шапки.

Нас тщательно укутывают. Бабушка напяливает свой худой салоп, водружает на голову касторовую шляпу с помятым страусовым пером, и мы выходим на улицу.

– Извозчик!

Я сажусь рядом с бабушкой, а брат – к ней на колени. Бабушка некоторое время молчит, памятуя об обещании, данном крестной, и машет на нас руками, как только мы открываем рты. Но вот она и сама вспомнила что-то, увлеклась и пошла, пошла трещать…

Мы кружим по снежным улицам и переулкам. Сани скользят быстро, и в глазах у меня, влажных от тающего на ресницах снега, двоится, мелькают пешеходы, витрины… Мимо, как вихрь, пронёсся, обдав нас облаком пара и комьями грязного снега, рысак.

– Бе-ре-гись! – гаркнул над самым моим ухом чёрный, как ворон, кучер.

Воздвиженка совсем близко, близко и цирк знаменитого Гине. Широкий подъезд ярко освещён, сбоку у кассы народ. Мы опоздали… Представление давно началось, и из цирка доносится щелканье шамберьера, звуки оркестра и аплодисменты…

– Бабоня, скорее!..

Я дергаю её за один рукав, брат – за другой.

– Сейчас, сейчас…

Деньги у бабушки глубоко спрятаны. Закатила салоп, верхнюю юбку, за ней – другую, третью, достала узелок, развязала его трясущимися пальцами и вот – извлекла на свет скомканную замасленную трёхрублёвку…

Пока она проделывает всё это: протискивается к кассе, покупает билеты – проходит вечность.

– Скорее, скорее!

Бабушка запыхалась, и шляпка съехала набок.

Вход на место по восьмой лестнице. Внизу, в полутьме пролёта, нас останавливает человек в рыжем пальто, в барашковой шапке и с подвязанной щекой.

– Ва-аши билеты?

Бабушка суёт ему билеты и спрашивает:

– Наверх?

– Так точно… Как раз упрётесь!

Мы с братом в нетерпении бежим вперёд. Бабушка не поспевает за нами, спотыкается. И вот я толкаю закрытую дверь.

Яркий свет… Справа и слева публика… Надо мной купол, и, как серебро, сверкают под ним трапеции. Щёлканье бича и звонкий голос:

– Алле гоп!

А снизу несётся вальс.

«Ах, сесть бы…».

– Бабушка, ну что же ты?.. – Я чуть не плачу.

Боюсь, возненавижу её. Ползёт, ползёт, как гусеница какая… Влезла наконец.

– Фу!.. Ну и высоко же к вам! Куда нам пройти? – говорит она господину в блестящих пуговицах и с пачкой программок в руке.

– Па-азвольте ваши билеты?

– Какие ещё?

– А такие… Извините, без билетов нельзя.

– Да мы уж отдали внизу.

– Вольно вам было отдавать! Кому отдали, тот и пойдёт. Потрудитесь не задерживать! Сквозит!

Бабоня наша схватилась за голову… Догадалась, что обманул её субъект в барашковой шапке и с подвязанной щекой. Кинулась на улицу, отыскала квартального, отрекомендовалась обер-офицерской вдовой, сообщила ему о мошенничестве.

– Помилуйте, какой пассаж!

Квартальный беспомощно разводил руками.

– Ничего не поделаешь, сударыня. Надо поосторожнее-с… Москва!

И, видя наше отчаяние, бабушка опять стала копаться в юбках, но денег больше не оказалось… Осталось столько, чтобы доехать домой.

И теперь мы с братом ехали молча. Мы злились и дулись на бабушку, а она, чувствуя свою вину, ехала и вздыхала, приговаривая:

– Ах, я старая дура!..

Единственное место в военной гимназии, которое привлекало меня, это был гимнастический зал[72]. Здесь я чувствовал себя в своей сфере, здесь я весь преображался. Я с истинным наслаждением постигал приёмы, сам варьировал их, создавал целые гаммы гимнастических фигур. Вскоре гимнастическая программа корпуса, была усвоена мною в совершенстве, и я стал по собственной воле учиться ходить на руках. Искусство это долго мне не давалось, и товарищи мои некоторые торжествовали, наблюдая, как я, становясь на голову, падал, вставал опять падал, вставал. Но я был твёрд, и моё упорство победило.

Я выучился ходить на руках легко и свободно. Но, увы, это обстоятельство сослужило мне дурную службу.

Приближались переходные экзамены. Малышей объял трепет от предстоящего «страшного суда». Питомцы гимназии углубились в учебники. Умолк беззаботный детский смех. Целые дни напролёт корпус гудел от зубрёжки, как растревоженный улей. Готовились все. А я свысока поглядывал на измученных товарищей и думал про себя:

«Зубрите, зубрите, дурачьё! Вот я покажу вам, как надо себя держать на экзамене…». Первый предмет был закон божий. Длинный стол, покрытый красным сукном. За ним – ассистенты, воспитатели и сам протоиерей Мещерский в камилавке с золотым крестом.

Но я вижу всё это лишь мгновение. Едва переступив порог зала, я тут же сделал пируэт, стал вверх ногами и на руках приблизился к столу, а затем ловким прыжком снова встал на ноги.

Эффект вышел поразительный. Педагоги остолбенели. На момент воцарилась жуткая тишина. Потом лицо батюшки сделалось багровым. Он поднялся с места и, указывая на портреты царя и царицы, почти прохрипел:

– При высочайших особах… при священнослужителе… при педагогах… при господе боге, который всё видит… такое надругательство…

Директор гимназии повелительно крикнул воспитателям:

– Вывести вон!

Потом был совет и меня исключили «за дерзкое поведение во время экзамена закона божьего в присутствии царских портретов».

Один раз мне, ещё мальчишке, случайно попался номер «Московского листка», издаваемого Петуховым. В этой газете тогда печатались объявления о театрах и балаганах. Между ними было помещено объявление некоего фокусника Ринальдо. Он же был и куплетистом. Там было написано: «Профессор чёрной магии по приглашению выступает в институтах благородных девиц». Мы с братом решили отправиться к этому Ринальдо.

Грачёвка, близ Цветного бульвара, теперешний Трубный переулок – грязная улица с запахом селёдки – была обитаема особым подбором бедноты. На Грачёвке были расположены «Весёлые дома» и грязные меблированные комнаты. Сюда ездили кутившие купчики проводить время до утра. Кроме того, здесь жили почти все балаганщики Москвы и музыканты. Они здесь рождались, здесь же и умирали. Балаганные артисты насчитывали несколько поколений работающих на подмостках. Это были по-своему знатные балаганные династии. Даже у шарманщиков, бродивших с чахоточными обезьянками и вертевших ручки своих инструментов, существовала преемственность. Отец умирал, оставляя в наследство своему сыну шарманку. Тот тоже всю жизнь жил на Грачёвке и работал на Цветном, чтобы тоже перед самой смертью открыть своему сыну тайны и секреты профессии.

Вот на этой-то Грачёвке и жил Ринальдо. После долгих поисков мы поднялись по грязной скрипучей лестнице почти под самую крышу тёмного деревянного дома. Нашим глазам предстала большая комната, которая была уставлена странными и необычными предметами. В углу, на чёрном пьедестале, красовалось чучело петуха, перед ним – колода карт, вставленная в блестящую медную коробочку.

Позади петуха висел на чёрном бархатном фоне скелет человека. Если дернуть за верёвочку, скелет качал толовой и бросал в стороны руки и ноги. На окне в стеклянном ящике – разноцветные, сшитые из сукна шары и яркие складывающиеся бумажные цветы. На гвозде под громадным старинным пистолетом висели три чёрных шапокляка, под ними на столике, покрытом стеклярусной салфеткой, – чёрная лакированная палочка, называемая волшебной, и золотая клетка. На другом столе в маленьком аквариуме плавали рыбки и в клетке дремали красноглазые белые крысы. Ещё одна клетка – с канарейкой и парой египетских голубей. На стенах развешаны афиши и плакаты с портретами самого'профессора чёрной магии.

В комнате никого не было. Мы, на всякий случай приготовившись в любой момент удрать, стали робко покашливать. Дверь в другую комнату открылась, и в ней появился человек в халате, вовсе не таинственный и похожий на кого угодно, только не на профессора чёрной магии, изображённого на портретах во фраке и в цилиндре. Фуфайка под халатом была расстегнута, брюки висели, приколотые к подтяжкам булавками. Он был толст, лицо одутловатое и пухлое. Только кормившие его руки были проворны и выхолены.

Заикаясь, умолкая и перебивая друг друга, мы стали упрашивать профессора чёрной магии взять нас к себе в ученики. Ринальдо внимательно нас осмотрел, как цыган лошадей на ярмарке, подведя к свету, одновременно он расспрашивал о наших родителях. И наконец предложил:

– Утащите ваши документы, и я увезу вас с собою в провинцию. А там увидим, что из вас выйдет.

Не сказав больше ни слова, он выпроводил нас и закрыл за нами дверь.

Мы были смущены. Это предложение было так неожиданно. Дома мы всё пытались узнать, какие у нас есть документы и где они спрятаны. Целыми днями мы упражнялись в гимнастике, становились друг другу на плечи, падали, конечно, ушибались и всё же упрямо продолжали набивать себе шишки и синяки.

А по ночам мне снилась таинственная комната волшебника, я слышал цирковую музыку и щелканье шамберьера…

… Мы тряслись в безрессорном фургоне по просёлочным дорогам. Русские проселочные дороги отличаются от пашен только тем, что кочки на дорогах пожёстче, чем на поле, – утрамбованы ездой. Нас везли, бывало, с лошадьми в товарных вагонах. Шли мы и пешком, чаще по шпалам, потому что так не собьёшься, не надо месить ногами грязь и можно спать на полустанках.

Мы часто спали на чужих сеновалах, забирались туда тайком от хозяев и укрывались драным пальто. Мы, привыкшие к тёплой постели, к чистым комнатам нашего барского особняка, терпели немало… Я вдыхал теплый запах навоза и конской мочи, этот своеобразный запах цирковых конюшен, и был счастлив.

Станицы и деревни, города и аулы, сёла и местечки мелькали перед нашими глазами, похожие друг на друга. Мы объездили большую часть России и часто по многу раз возвращались в одни и те же места. Но оттого, что всюду раскидывался всё тот же балаган, с тем же самым бьющимся по ветру флагом, оттого, что площади были похожи одна на другую, как наши дни и месяцы странствий, казалось порой, что это наш балаган стоит на месте, а города и поля проплывают мимо нас.

Я теперь уже не вспомню, конечно, в каких городах я тогда работал, но зато я помню, в каком ряду была сломана спинка у скамьи, сколько досок было на помосте рауса[73], в каком месте была заплата на трико у женщины-силачки.

Я помню наш с братом первый настоящий успех… Тот незабываемый вечер, когда мы, исполнив своё антре, скрылись за кулисами и первый раз в жизни услышали дорогие для нас и долгожданные аплодисменты и громкие крики публики: «Бис! Бис!»

Ринальдо, довольный, похлопал меня по плечу и сказал, что после представления мы должны угостить артистов, «взбрызнуть первый дебют». Старик Паль-моров – на афише он назывался человек-змея – самый главный артист нашего балагана – одобрительно сказал:

– Из этих барчуков выйдет толк, если родители не собьют у них охоту стать артистами.

А ночью – после шести представлений, – мы, артисты, засели в трактире за общий стол и из общей чашки хлебали деревянными ложками щи, вылавливая куски варёного мяса. Я торжественно заказал бутылку водки с закуской и, когда половой потребовал денег вперёд, гордо и обиженно швырнул на стол целый рубль.

Перед выпивкой балаганщики говорили о нас с братом, а через минуту, как только бутылка стала пустой, перестали обращать на нас внимание…

В эту ночь я спал крепко и ни разу не вспомнил о родных. Первые аплодисменты и крики «бис» завладели всем моим существом. Это был первый опиум, отравивший мой организм на всю жизнь…

Вот я и на шпалах. На пути из Твери в Клин. Я бежал из Твери подальше от неудачной любви, от насмешек балаганщиков, от кабалы, в которую хотел поймать меня Ринальдо.

С саквояжем за спиной, весело перепрыгивая со шпалы на шпалу, я думал о прошлом. Живо представляя себе Ринальдо, которого ловко оставил в дураках, я напевал строки моего куплета «Всё замёрзло»:

Ветерком пальто подбито,

и в кармане ни гроша…

В этой доле поневоле

затанцуешь антраша…

Увесистый саквояж не казался мне тяжёлым. Длинные брюки балаганного режиссёра Пащенко не мешали мне скакать, как балерине. Оставляю позади версту за верстой. Саквояж делается всё тяжелее и тяжелее. Ремень врезался в ключицу. Сапог трёт ногу. Отдохнуть бы. Нет – вперёд…

Вот и желанная. Вот и станция Клин. Усталый, измученный, насилу добравшись до постоялого двора, я нанял каморку, именуемую «номером», и, несмотря на голод, поспешил растянуться на жестком войлочном матраце.

Отдохнув, я разговорился с коридорным. Узнал, что в Клину есть помещение для представлений и что есть у них надзиратель-взяточник, от которого житья никому нет, всех он дерёт. И что недавно этот «бич города» кутил с компанией у хозяина здешних номеров целых двое суток и не заплатил за это ни копейки.

Наутро я сел за составление афиши. Спросил чернила и перо.

«Проездом («хорош проезд!» – подумал я) через здешний город в Москву, с дозволения начальства, будет дано представлении в здании клуба, в трёх разнообразных отделениях, состоящих из следующих номеров:

“Сила зубов, или Железные челюсти”

исполнит силач Владимиров.

“Сатирические куплеты “Всё замёрзло”

исполнит комик Володин.

Удивительные фокусы покажет профессор

чёрной магии Вольдемаров.

Первый русский оригинальный соло-клоун Дуров

выступит как художник-моменталист и

звукоподражатель».

Афиша готова. Иду в клуб. Веду переговоры. Вхожу в соглашение. Теперь – к надзирателю.

Я протиснулся между просителями и столкнулся с седым будочником[74], загородившим мне дорогу.

– Чего надо?! По каким делам?

Я объяснил цель своего прихода. Со словами «а, комедия» он впустил меня в канцелярию.

Предстал я пред ясные очи надзирателя. В канцелярии – пожилой секретарь, два-три писца. Держу в руках афишу.

– Чего надо? – грубо спросил меня надзиратель. – Что за прошение?

Я протянул афишу. Строго просмотрев мою афишу от начала до конца, надзиратель вскинул на меня глаза и отчеканил:

– Паспорта артистов!

Я подал свой паспорт. Он побагровел.

– Паспорта всех артистов, говорю!

Я объяснил, что всё, здесь написанное, исполняется одним мной.

– А, таких жуликов-шарлатанов не пускаю.

Кровь бросилась мне в голову… Я заявил, что всё написанное непременно исполню.

– Много вас тут таких шляется!

И надзиратель стал читать вслух мою афишу. Затем бросил её и сказал:

– Ну, какой ты силач? Покажи-ка свою железную челюсть?

Я, ни слова не говоря, ухватил край большого, покрытого зелёным сукном стола, с оловянным чернильным прибором, и поднял в воздух.

Надзиратель, секретарь и писцы разинули рты, и когда опустил стол, то прочёл на лицах, особенно на писарских, удивление и удовольствие.

У надзирателя невольно вырвалось:

– Ах, чёрт возьми, здорово!

А секрет был прост: ухватившись за край стола, я его чуть-чуть приподнял зубами и упёрся ногой в перекладину, послужившую дополнительной точкой опоры. Сеанс таким образом не стоил мне почти никаких усилий.

– А какие же вы делаете фокусы? – невольно переменив тон, спросил надзиратель.

– Покажу, только позвольте мне лист газетной бумаги, – сказал я.

Все заинтересовались. Бросили писание. Подали мне газетный лист. Я попросил удостовериться, что в листе ничего нет. Обернул его вокруг руки. Просил не быть в претензии, если что-нибудь появится. Затем вытащил из газеты собственный стоптанный сапог.

Писаря не выдержали, забыли, что перед ними «их благородие», и захлопали в ладоши.

А «их благородие», удивлённое и смягчённое, изволило пригласить меня сесть со словами:

– А третье отделение, какой вы клоун и рассказчик, мы послушаем уже в клубе, в воскресенье.

Появился передо мною и стакан с чаем. Надзиратель более внимательно прочёл мой паспорт. И, узнав от меня, что я воспитывался в Москве в корпусе, очень был рад, что у нас оказался общий учитель.

Представление состоялось в назначенный день. Публики было очень много. Не в меру ретивый надзиратель распустил про меня нелепые слухи, сослужившие мне, однако, большую, в смысле сбора, службу, – будто бы я поднимал стол, на котором восседал секретарь. Публика с интересом следила за моими переодеваниями и метаморфозами из Геркулеса в фокусника, из фокусника в клоуна.

Третье отделение. В антракте я успел получить у кассира свою долю выручки, а потом накинул на моё цивильное платье шутовский балахон.

Под звуки разбитого рояля я вышел на сцену. Одно следовало за другим – куплеты, стихи, моментальные рисунки. В заключение – рассказ[75]. Я начал:

– Прошу у вас, господа, позволения рассказать о том, что случилось со мною в вашем милом городке.

– Просим, просим, – послышался довольный и неизменно благосклонный ко мне голос надзирателя.

– Иду я берегом пруда. Смотрю: собралась большая куча народу. Спрашиваю: «Что делаете, ребята?» – «Да вот стряслось у нас несчастье: бьёмся у воды три часа и никак не можем вытащить». «Кого? Чего?» – спрашиваю. – «Надзиратель утонул». – «Эх, ребята, помочь вам? Верный дам совет. Покажите ему трёхрублёвку – он и сам из воды вылезет».

Что произошло после этого – не знаю. На ходу стягиваю свой балахон, сую его моментально в саквояж и – да через окно на пожарный двор. Оттуда на улицу, хватаю первого попавшегося ломового извозчика и еду до ближайшего полустанка.

… Самой первой моей дрессированной собакой была маленькая рыжая Каштанка. Она была сюжетной канвой знаменитого чеховского рассказа, написанного Антоном Павловичем с моих слов[76].

Помню свою первую встречу с Каштанкой так, будто это было вчера.

Стояла зима. Шёл снег, он падал мягкими, пушистыми хлопьями. Рыжая собачка прижалась к двери подъезда и беспомощно повизгивала, не зная, куда ей идти, где обогреться. А снег всё падал на неё, облепляя с головы до ног…

Вдруг кто-то толкнул дверь. Собака вскочила и увидела маленького бритого человека в шубе нараспашку. Это был, конечно, я.

Собака смотрела на меня сквозь снежинки, нависшие на её ресницах, и, вероятно, сразу же почувствовала, что я ей не враг.

Я стряхнул рукой снег с её спины и поманил за собою. Она пошла за мной и стала у меня жить. Я начал её дрессировать, и скоро она сделалась настолько образованной, что стала выступать с другими моими четвероногими и пернатыми артистами.

Но раз из-за Каштанки в балагане в самый разгар представления произошёл переполох. Каштанка, которая должна была показать свои знания публике, вдруг остановилась, глядя в ряды, откуда до неё доносился знакомый голос.

Столяр, её прежний хозяин, был в числе публики, и, не обращая внимания на толпу, не обращая внимания на мою команду, она бросилась к старому хозяину.

Столяр захотел вернуть себе Каштанку. Я отказался ему её отдать: ведь на Каштанку я потратил столько сил и успел полюбить её. Но суд присудил вернуть собаку хозяину.

Я был в отчаянии и стал умолять столяра не брать Каштанку. Я предложил ему большие деньги, и столяр начал колебаться. Это спасло для меня дело. Судья увидел, что столяр не так уж привязан к собаке, если на него действуют обещания денег, и по совести отказал ему в иске. Каштанка осталась у меня[77].

И снова пришла зима, падал снег… И опять я нашёл на улице собаку.

На этот раз находкой оказался маленький щенок, которому было не более месяца. Злые люди бросили его на произвол судьбы. Щенок уже почти замерз. Я поднял его, принёс к себе и назвал Бишкой.

Бишка оказался простой дворняжкой, но это незнатное происхождение не помешало ему развить все его прекрасные природные дарования и сделаться замечательным артистом.

Я не ем гуся. Я не могу его есть ни в Рождество, когда гусь является необходимой принадлежностью праздничного стола, ни в другие дни года. Я совершенно не ем гуся…

– Почему? – спросите вы.

– Да потому, что с гусем у меня связано тяжёлое воспоминание.

Один гусь был моим другом… Вы улыбаетесь? Вы думаете, что я шучу. Вы ожидаете услышать обычную дуровскую остроту? Нет, сегодня вы не услышите её. Не то у меня настроение…

Это было в дни моей юности. У меня тогда не было ни денег, ни известности, но зато было много надежд, и сердце билось не так, как оно, увы, бьётся теперь.

Весь «штат» дрессированных животных состоял у меня из свиньи Чушки, собаки Бишки и гуся Сократа.

Это были мои друзья. Я любил их. Они любили меня. И когда в минуты жизненных невзгод, в борьбе с неудачами я падал духом, они утешали меня.

Бишка так ласково смотрел мне в глаза, так нежно лизал мне лицо, что словно говорил:

– Терпи, друг, терпи. В мире много страданий. Но не падай духом. Кроме зла есть же на свете и добро; есть счастье. Терпи, жди, надейся. Счастье придёт, оно непременно придёт.

И я терпел, ждал и надеялся…

Гусь подходил к изголовью моей кровати и, склоняя голову, с участием смотрел на меня. Замечали вы, как смотрит гусь? Нет? Обратите же внимание. Говорят, гусь – глупая птица. О, нет, это неправда!

Мой гусь понимал моё настроение. Он разделял со мною и радость и страдания. Так, по крайней мере, мне казалось в те далёкие годы.

Он раскрывал клюв и с участием спрашивал:

– Что такое?

Обратите внимание на гусиный крик. Не правда ли, он походит на слова:

– Что такое?

И я говорил моим друзьям – Бишке и Сократу:

– Плохо нам живётся… Плохо мы едим, и я и вы… Комната наша не топлена. Мне нечем платить за неё.

– Что такое? – опять спрашивал гусь своим гортанным голосом.

– Да, друг Сократ, нечем. Нет денег. Может быть, нас скоро выгонят на улицу. Придется ночевать нам в холодном балагане, где мы с вами выступаем на потеху публике.

А положение моё, да и не только моё, а и других моих товарищей-артистов было в тот год отчаянное. Наш балаган совсем не делал сборов. Антрепренёр Ринальдо только злился, когда мы заводили речь о жалованье. Мы голодали.

Труппа наша состояла из силача Подмёткина, который па афише назывался почему-то Незабудкиным, человека-змеи Аюцова, его сожительницы «королевы воздуха», шпагоглотателя Баута, виртуоза на разных инструментах Бокова и меня.

Подмёткин от голода страдал больше всех. Его могучий организм требовал еды в большом количестве, а денег не было. Он рычал, стучал кулаками по дощатым стенам балагана.

– Да пойми же ты, чёрт, – кричал он антрепренёру, – я жрать хочу! Дай полтинник!

– Где его взять, полтинник-то? – злился Ринальдо. – Вчера сбору опять было три семьдесят. Никто на вас, проклятых, и смотреть не хочет…

– У меня мускулы слабеют, – волновался Подмёткин. – Пойми, из-за тебя, чёрта, карьера моя гибнет.

– Эх, поджечь разве балаган? – не отвечая ему, говорил Ринальдо. И мы видели по его безумным глазам, что он почти не шутит.

– Да вы с ума сошли, Ринальдо! – возражала «королева воздуха». – Поджечь балаган накануне праздника! На святках же публика будет ходить к нам.

– Да, будет, держи карман, – уныло говорил человека-змея. – У меня вон трико последнее разорвалось. Хорошенькие костюмы и у других. Есть чем публику приманить! Не артисты мы, а испанские нищие…

Лучше всех жилось виртуозу Бокову. Он был и сыт и пьян ежедневно. Его полюбили купцы, которых он потешал одновременною игрою на гармонике и свистульке. Каждый день по окончании представления он шёл в трактир и весело проводил там всю ночь…

А сборы в балагане с каждым днём становились всё хуже и хуже.

Когда наступил сочельник, наш антрепренёр, зная, что мы на этот раз особенно настойчиво будем требовать денег, куда-то скрылся. Мы целый день искали его по городу, но тщетно. Ринальдо как в воду канул.

Положение наше было критическое. Добрые люди готовятся великий праздник Рождества встречать, а мы… мы голодаем.

Даже виртуоз на этот раз разделил общую печальную участь. Угощавшие его купцы были люди религиозные, в канун праздника сидели по домам и в трактире не показывались.

– Эх, жизнь наша каторжная! – говорил Боков. – Тьфу!.. Денег всего пятиалтынный, а натура водки просит. Добавляйте, братцы!..

– Смеешься, леший, – сердито буркнул Подмёткин. – Жрать нечего, а ты с водкой пристал!

– А и впрямь хорошо бы водочки выпить! – отозвался человек-змея. – И притом с закуской приличной. Эх, славно бы курочку жареную съесть.

– В Рождество порядочные люди гуся едят, – заметила «королева воздуха».

– Гм… гуся-то и мы могли бы съесть, – сказал Подмёткин.

– Откуда?

– А у него есть, – указал он на меня.

– Вы сума сошли, братцы! – закричал я. – Съесть моего Сократа!

– Ха-ха-ха! – засмеялись все. – Испугался!

– Ну, да ладно, – отозвался виртуоз. – Всё это звон пустой. А надо о деле

поговорить. Есть и пить страсть как хочется. Махну-ка я к одному купцу знакомому. Наверное, полтину отвалит…

Все одобрили его предложение. Боков накинул на себя пальтишко и вышел из комнаты. Меня тоже тянуло на воздух. Тяжело было на душе. Невольно рисовалась картина встречи праздника в доме крёстного. Богато украшенная ёлка… Нарядные дети… Подарки… И эту жизнь я бросил ради жалкого балагана.

Я пошёл бродить по городу. На улицах уже чувствовалось приближение праздника. В окнах виднелись ёлки, весёлые детские лица.

Я не помню, сколько времени бродил по городу. Вернулся я домой, только когда холод стал пронизывать меня до костей.

Дома я застал целое пиршество. На столе стояла бутылка водки. Виртуоз был уже изрядно навеселе. Он рассказывал что-то смешное. «Королева воздуха» с осоловелыми глазами в такт рассказу качала головой. «Человек-змея» заливался хохотом.

– Володя, друг! – закричал мне силач. – Садись, хвати рюмашку и закуси.

– Спасибо.

– Закуси, закуси, брат. Кто-кто, а уж ты имеешь полное право потребовать этой закуски… Ха-ха-ха\ — засмеялся «человек-змея».

Что-то кольнуло меня в сердце. Я сделал шаг к столу. На нём лежал большой рождественский гусь.

Страшная мысль, как молния, прорезала мой мозг.

Я бросился в угол, туда, где в клетке обыкновенно спал мой Сократ.

Клетка была пуста… Я понял всё. Я кинулся с кулаками на этих варваров! Кого-то я ударил по лицу. Кого-то сбил с ног. Кто-то визжал…

А потом я очутился в могучих руках Подмёткина. Лечу вверх… Падаю… Но я не чувствую боли. Только сердце моё рвалось на части. Убить моего Сократа! Моего друга! Частицу моей души! Будьте вы прокляты!

– Вольдемар! Вольдемар! – лепетала «королева воздуха». – Не надо волноваться!

– Уйди… – хотел крикнуть я, но не мог. Слезы душили меня. Обняв клетку моего друга, я горько рыдал… Бишка подошёл ко мне и стал лизать мне лицо. Мне кажется, слёзы были и на его глазах. О, я уверен, он понимал всё. Он страдал вместе со мной…

Я и сейчас без дрожи не могу вспомнить этой ужасной сцены.

– Понимаете теперь, почему я не могу есть гуся ни в Рождество, ни в другой день?..

Никогда! Слышите? Никогда!

1933

И мы как люди

(«Как хороши, как свежи были розы…») Сценарий сатирической мелодрамы[78]

Драматургия и постановка В. Дурова

Оператор А. Ханжонков[79]

…Мими, маленькая симпатичная болонка, и простецкий фокстерьер Пик живут по соседству.

На подоконнике томно лежит на шёлковой подушечке изящная Мими. Мимо пробегает Пик и застывает, поражённый её красотой! Собачки полюбили друг друга с первого взгляда. Пик приглашает возлюбленную на тайное свидание к себе в гости, послав ей записочку следующего содержания: «Дорогая Мими! Приходи ко мне часов в двенадцать. У меня есть прекрасная свиная котлета. Поедим и повеселимся. Любящий тебя всем сердцем Пик».

И вот заветное свидание состоялось. Оно сопровождается чаепитием, музицированием и танцами. Мы видим сад, цветущие розы. Сценка в саду завершается словами: «Как хороши, как свежи были розы…». Пик угощает Мими котлеткой с чайком. Сидя на стульчике, за столом, пёсик открывает лапкой кран самовара. После чего следует титр: «А теперь немного музыки и танцев».

Гостеприимный хозяин вскакивает на пианино и бренчит по клавишам. Мими на задних лапках танцует перед ним вальс. Но идиллия нарушена громким лаем сенбернара Лорда, дядюшки и опекуна Мими. Он хватает зубами за шиворот свою беспутную племянницу и утаскивает её подальше от горемычного Пика.

Сердитый дядюшка сидит в своём кабинете за письменным столом. В зубах у пса дымящаяся сигара. Он обдумывает создавшееся пикантное положение. Титр поясняет, к какому выходу приходит Лорд: надо немедленно увезти легкомысленную девицу Мими на курорт, чтобы пресечь предосудительную связь болонки-аристократки с плебеем-фокстерьером.

Лорд входит в будуар Мими. Она лежит на белоснежной постельке. Дядя лаем объявляет ей о своём решении.

Начинаются сборы в дорогу. Собаки-слуги приносят господские чемоданы, укладывают вещички. Но Мими успевает переслать с левреткой-горничной письмецо Пику.

Звериный вокзал. Кассир-обезьяна продаёт билеты. Начальник станции Гусь звонит в колокол. Собираются многочисленные пассажиры, которых изображают куры, утки, собачки различных пород и размеров, поросята. Носильщики-хорьки тащат багаж пассажиров первого класса. Лорд и Мими получают билеты.

Удручённый и подавленный Пик сидит дома в одиночестве – Мими не пришла на свидание. О, эти женщины!.. Но вот в кадр вбегает левретка и подбрасывает в окошко тайное послание. Пик нервно разрывает конверт и читает: «Прощай, мой любимый Пик. Нашему счастью не бывать. Дядюшка увозит меня на “Собачью Ривьеру". Целую. Мими». Пик опрометью мчится на вокзал. Увы! Виден хвост уходящего поезда.

Пёсик грызётся с кассиром-обезьяной, с начальником станции-гусём, требуя отправки любым проходящим поездом. Пику отказывают. Тогда он вспрыгивает на площадку товарного вагона и отправляется вдогонку за любимой.

Морской берег. У пристани – дымящий пароход. Крысы-матросы готовят корабль к отплытию.

Пассажиры-курортники атакуют пароход. Это те же куры, утки, собачки. Появляются Лорд и Мими. Они занимают места на палубе. Судно благополучно отчаливает.

К опустевшей пристани подбегает бедняжка Пик. Крупным планом – тоскующее завывание пса, проливающего подлинные слёзы. В ярости он грызёт скалу! И тут влюблённый решается переплыть море! Мы видим, что Пик прыгает в воду и плывёт в затемнение.

А на пляже курорта богачей «Гав-гав» идёт своим чередом роскошная жизнь! Под зонтиком в шезлонге Мими принимает солнечную ванну. ДядюшкаЛорд лечит в воде тёплого моря свою старческую подагру.

Вечером дядюшка развлекает тоскующую по Пику Мими в кабаре «Человеческий нос». Видна надпись: «Вход в правую ноздрю, выход – в левую». К огромному человеческому носу козлы и ослы подводят в колясочках публику. Последним из гостей прибывает дядюшка Лорд с племянницей в фаэтоне, запряжённом парой пони.

Зал кабаре. За столиками сидят разные зверюшки, пьют и закусывают: что-то лакают из чашечек. Виден занавес эстрады. Показывается голова слона.

Слон выступает в роли конферансье. Он приветливо машет хвостом и раздвигает занавес. Начинается представление!

На сцене кот-канатоходец. Канат густо усеян крысами. Осторожно перешагивая через препятствия и не реагируя на живую пищу, торжественно шествует акробат-балансёр пушистый ангорский кот Васька.

Следующий номер программы – морской лев-жонглёр. Он подбрасывает зубами горящие факелы, балансирует мечами. В довершение всего просит публику поаплодировать ему, усердно хлопая самого себя ластами.

Последним выступает слон, рекордсмен по поднятию тяжестей. Слон – «голый». На нём только трусы. Подняв штангу, силач раскланивается. При поднятии штанги у силача от натуги лопается резинка на трусах, гигантские трусы сползают, и Бэби сконфуженно покидает сцену.

На среднем плане у самой эстрады стоит столик для самых почётных гостей. На сей раз за ним Лорд с Мими и их камердинер бульдог. Для них выступает пеликан Босоножка, подражающий несравнимой Айседоре Дункан.

Номер балетный сменяется номером вокальным: осёл исполняет арию «О не тяни меня за хвост!..» Он стоит на каком-то деревянном подмоете и тычется мордой в ноты.

… И снова – пляж. Мими резвится на песочке. Дядюшка Лорд греет больную лапу. Вдруг Лорд тревожно залаял. Волны прибивают к берегу бездыханное тело утонувшего в пучине морской Пика. Горе Мими неописуемо!

На экране надгробный памятник с надписью: «Здесь зарыта собака». Мими прибегает на могилку Пика, вспрыгивает на пьедестал и жалобно воет…

Перебивка – кадры с подушечкой, цветами. Мими вспоминает счастливые мгновения, в титре: «Как хороши, как свежи были розы…».

Последний кадр – зима. Падает снег на несчастную Мими, замерзающую и гибнущую на могилке незабываемого милого друга…

1912

Свиньи

[Зоологический очерк клоуна и дрессировщика][80]

О свиньях у нас принято говорить с оттенком пренебрежения и брезгливости. Между тем, они этого совершенно не заслуживают. Известный знаток психологии животных Джордж Ромене в своей книге «Ум животных» говорил: «Несомненно, что свиньи проявляют ум в такой степени, что уступают в этом отношении только самым смышленым из плотоядных. Одних так называемых “учёных свиней” было бы достаточно, чтобы доказать это».

Вошедшее в поговорку[81] неравнодушие свиньи к грязи приписывается ей едва ли справедливо. Она валяется в грязи, потому что должна это делать: этим способом свинья уничтожает паразитов, гнездящихся в её коже.

Свиньи могут привязаться к человеку. Один поросёнок постоянно спал у моих ног в одеяле. Желая спуститься с кровати, он спрыгивали потом просился лёгким похрюкиванием взять его обратно.

Первая в России «учёная» свинья принадлежала клоуну Танти-Бедини, хорошему комику, но плохому дрессировщику. Это было лет двадцать назад. «Учёность» свиньи состояла в том, что она послушно, как собака, бегала за своим хозяином. Свинья эта производила фурор, так как дрессированная свинья была в то время новинкой. Любопытен её конец. Некие московские купцы, завсегдатаи цирка, заинтересовавшись свиньёй, предложили Таити продать её им, ибо хотели изведать, каков вкус «просвещённой» свиньи. Таити заломил за неё 3000 рублей! Купцы согласились, и свинья была торжественно съедена в ресторане «Эрмитаж». Случай этот попал в газеты.

После этого я выступил со своей дрессированной свиньёй Чушкой-Финтифлюшкой, прошедшей куда более сложную школу обучения: она извивалась между моих ног, взбиралась на бочку, служила мне верховым животным, вальсировала, стреляла из ружья.

Выпустив её на арену, я коснулся печальной биографии свиньи Таити и сострил по адресу двух купцов, съевших её: «Своя своих не познаша, съели».

Но и с моей Чушкой произошёл маленький скандал. Шло представление. Цирк был полон публики. Предстоял номер: свинья должна была взобраться на бочку, а я – сесть на неё верхом.

И вот моя свинья на бочке, но как только я начал на неё взбираться, она из-под меня выскочила, и я упал. Сконфуженный происшествием, я хотел повторить опыт, но опять последовала неудача. И так продолжалось несколько раз. Раздались свистки, крики: «Довольно!»… Как потом оказалось, мой соперник всыпал Чушке в шерсть сухого овса, который стал колоть её тело, когда я на неё садился. Свистел уже почти весь цирк! Мне грозило полное фиаско. Я стоял и ждал. Рядом со мной стояла, тяжело дыша, опустив голову низко к земле, моя бедная Чушка. Когда публика немного успокоилась и когда настала относительная тишина, я, показав рукой на Чушку, сказал: «Одна только эта свинья не свищет!» Гром аплодисментов покрыл мои слова…

На Чушке я выезжал в маленьком экипаже в Петербурге на Американский ипподром на Марсовом поле. Она пробежала версту за четыре с половиной минуты и получила приз!

Это был очень крупный и выносливый экземпляр нашей русской крестьянской свиньи. Мускулатура её была развита необыкновенно! Однажды с ней случилась трагикомическая история.

Чушка у меня стреляла из ружья, поставленного на деревянную ручку. После этого она всегда получала угощение. Однажды Чушка удрала перед представлением. Оказалось, что она подбежала к пожарному двору. Там попалась ей на глаза деревянная ручка, прикреплённая к сигнализационной проволоке. Вспомнив, вероятно, цирковую ручку, она её дёрнула. Ручка висела у будки дежурного пожарного, который в эту минуту случайно отсутствовал. Поднялась тревога! Думали, что начался пожар, но потом кто-то заметил, что у пожарной будки не дежурный, а свинья, стоявшая на коленях (приём, которому я тоже её выучил). Догадались, что это цирковая свинья, и доставили беглянку мне.

Жилу меня ещё дикий кабан, пойманный в прибрежных камышах Каспийского моря у Астрахани. Когда мне его доставили, он был молоденьким, с полосками на шкуре. Но позднее полоски сошли, и он стал серым. В нём проглядывало ещё много дикого, но, несмотря на это, он прекрасно ходил по канату. Впоследствии, однако, мне пришлось оставить эту идею, ибо он стал слишком грузным. Случайно он пристрастился к водке, которую смешивали впоследствии с водой. Пил эту смесь кабан из бутылки, и я тогда написал эти строки:

Господа, в исходе века,

пьяного без меры,

даже свиньи с человека

стали брать примеры!

Припоминаю страшный холерный 1892 год. Нижний Новгород. Народ погибал. Бараки были переполнены. Я играл на ярмарке в цирке братьев Никитиных. У Акима Александровича Никитина, основателя первого русского цирка, я в своё время начал свою цирковую карьеру.

В цирке умерла от холеры испанка Клементина Бедини. Труппа встревожилась. Я готовился к отъезду из Нижнего Новгорода. Но губернатор Н. М. Баранов посоветовал мне остаться, так как в такое время я, по его мнению, мог быть полезен, поддерживая в народе бодрое настроение своими остротами и шутками. Я попросил у губернатора разрешения проехаться по ярмарке на… свинье. Губернатор изъявил своё согласие.

Запряжка была готова. Я проехал по Макарьевской территории к Главному дому. Народ меня сопровождал. Слышались смех, остроты. Я въехал даже в Главный дом.

За поднятие народного духа во время холерной эпидемии мне был поднесён губернатором серебряный кубок.

Но зато за другую мою езду на кабане я не только не удостоился благодарности, но даже попал под суд. Поведаю об этом курьёзе. Дело было в Харькове. Я, шутки ради, заложил в повозочку свинью и поехал по Екатеринославской улице. За мной – целая кавалькада. Скопление извозчиков. Остановка конки. Публика начала аплодировать. Вмешалась полиция. Составили протокол. На вопрос полицейского, почему я езжу на свинье, я ответил, что у меня нет лошади. Тем не менее против меня было возбуждено судебное преследование. Полиция обвиняла меня по трём пунктам: 1) за езду на свинье; 2) за нарушение общественной тишины и спокойствия; 3) за неразрешённую рекламу.

В своё оправдание я выдвинул следующие доводы: 1) В законе не предусмотрено, что нельзя ездить на свиньях. 2) Свинья моя ни разу не хрюкнула и вела себя вполне прилично. Ехал я по той стороне улицы, по какой разрешается. 3) Ничего рекламного не было в моём путешествии: не было ни одной надписи на коляске или свинье, на мне не было шутовского наряда.

Пристав выдвинул тогда свой последний довод совсем не юридического свойства: Дурова знают, значит, была реклама. Пришлось мне на это ответить, что в таком случае мне нельзя вообще показываться на улице, ибо это будет неразрешённой рекламой!

Суд меня оправдал. В этом процессе, на мой взгляд, отчасти и серьёзная сторона.

Я тогда говорил (и теперь продолжаю утверждать), что свинья может приносить пользу не только после своей смерти, но и при жизни: она как животное сильное и выносливое может вполне перевозить фрукты, другие продукты и довольно тяжёлые клади…

Из-за своих учёных свиней я имел ещё целый ряд столкновений с администрацией. Так, например, в девятидесятых годах прошлого века я гастролировал в Петербурге. Редактор «Гражданина»[82] писал, что пора надеть на Дурова намордник.

Я решил дать ему ответ в цирке и воспользовался для этого острым обонянием моей свиньи. Я разложил на арене три газеты и между ними – «Гражданина». Под «Гражданином» я поместил кусок мяса. Свинья искала мясо и, конечно, остановилась у «Гражданина», словно просматривая его. Я тогда сказал:

– Одним только свиньям и читать эту газету!..

Редактор «Гражданина», как потом рассказывали мне, поехал жаловаться градоначальнику Грессеру. Грессер приехал на моё представление. Я на «бис» вывел трёх поросят (один другого больше) и выстроил их так, что самый большой поросёнок упирался в барьер, против первого ряда кресел, после чего рекомендовал публике своих поросят.

– Эта свинья, как немцы говорят, klein, эта – gross, а эта – «гроссер!»[83]

Публика вызывала меня раз десять! Грессер не шевельнулся. Только побледнел. Все ожидали чего-то… Но он дипломатично смолчал.

Во время другого представления я бросил на арену серебряный рубль и велел своей свинье его поднять. А тогда министром финансов был И. А. Вышеградский, при котором наш серебряный рубль сильно пал. Свинья не обращала внимание на рубль и не пыталась поднять его. Да я её этому и не учил. Некоторые стали посмеиваться над моей непонятливой свиньёй. И тогда я сказал:

– Что вы хотите от свиньи, когда министр финансов не может поднять его?

На следующий день последовал приказ градоначальника Грессера, обязывающий меня оставить Петербург в 24 часа!

Я считал нужным привести здесь эти некоторые случаи моих многочисленных сатирических выступлений по той причине, что устные их передачи недостаточно достоверны и что мне часто приписывают такие слова, которых я не говорил.

Мои морские львы[84]

Зоопсихологический очерк

Несколько лет тому назад я был в Гамбурге и купил в знаменитом зоологическом парке Карла Гагенбека многих животных, в том числе двух морских львов – Лео и Пицци. Особенно интересным оказался морской львёнок Лео. Это был редкий экземпляр. Наблюдения, которые я произвёл над ним, рекомендую вниманию лиц, изучающих зоопсихологию.

Лео в короткое время научился расставаться со своей стихией – водой – и подолгу пребывать на арене цирка. Он по команде кувыркался, прекрасно балансировал мячом. На мой вопрос, где находится съеденная рыба, хлопал себя по животу ластом… Стрелял из пистолета. Кланялся. Произносил первую букву азбуки, впрягался сам, без посторонней помощи, в тележку и увозил меня с арены.

В конце 1909 года я купил в Петербургском зоологическом саду ещё одного морского льва – Ваську. Он прожил в зоологическом саду семь лет. Дрессировать его никто не пытался. Ухаживающий за ним сторож приучил Ваську брать рыбу из рук – и только.

Я начал его приучать к себе, но долгое время всё было напрасно. Васька был свиреп, пуглив и нелюдим. Когда я приближался к нему, он стремительно погружался в воду и высовывал из неё голову только тогда, когда голод заставлял его схватить плавающую на поверхности рыбу. Я пришёл к заключению, что, вероятно, с ним в зоологическом саду обращались очень сурово, и поэтому он так угрюм и озлоблен.

Ваську я поместил в один бассейн с Лео. Сначала они дрались, но потом помирились. При моём приближении Лео выскакивал на площадку, которая была устроена в бассейне, кричал и приветствовал мой приход. Васька же только боязливо высовывал голову и несмело оглядывал меня. Когда Лео получал рыбу через прутья клетки, Васька оскаливал зубы. После еды Лео кидался в бассейн с площадки, а Васька, находясь ещё всем телом в воде, клал голову на площадку.

Прошло ещё некоторое время. Васька уже решался сидеть на площадке. Тогда я начал подумывать о его дрессировке. Клетка открывалась, и к ней приставлялся скат, который вёл на арену. Лео мигом выскакивал из воды, сползал по дощатому наклону вниз, бежал прямо к своей тумбе на арене, садился на неё и терпеливо ожидал. Васька же только вылезал на скат, усаживался на пороге клетки, с завистью поглядывая на Лео, но не решаясь последовать за ним. Насытившись рыбой, Лео спокойно возвращался в бассейн, укоризненно поглядывая на нерешительного Ваську, отстранял его с пути и погружался в воду. Клетка опять запиралась. Так продолжалось несколько дней.

На одной из репетиций Васька, наконец, решился спуститься по скату на арену. Видя, что никто не обращает на него внимания, он подполз к тумбе, приготовленной для него (на другой, рядом, уже сидел Лео), но сесть на неё не решался. В это время Лео соскочил со своей тумбы, ткнул носом Ваську и опять вскочил на своё место. Я бросил Ваське любимую им рыбу, и он поймал ей на лету. Но мой неосторожный шаг вперёд спугнул Ваську, и он повернулся, чтобы удрать назад в клетку.

Тут Лео опять быстро соскочил с тумбы, пересёк Ваське дорогу и, несмотря на свой гораздо меньший рост и меньшие силы, остановил его, упёршись в него шеей. Васька в раздумии остановился на полпути. Лео ещё с минуту попридержал его шеей, затем задорно повернулся и побежал на своё место, как бы говоря всем своим существом Ваське: «Вот видишь!..»

Я был поражён: в первый раз в жизни был я свидетелем того, как одно животное даёт «предметный урок» другому! Я, конечно, исключаю те случаи, когда мать учит своих детёнышей. Получив рыбу, Лео оглянулся на Ваську и с коротким лаем[85] словно приглашал его: «Не бойся. Иди, получишь рыбу!» Васька смелее двинулся к тумбе. А Лео с высоты своей тумбы высказывал признаки большого удовлетворения по поводу успехов Васьки.

… А вот ещё один случай. В Петербурге после представления, когда вся публика разошлась, я решил сделать репетицию моим морским львам: зажёг электрический свет и приступил к делу. Васька же важно восседал на тумбе, как и Лео, и спокойно глотал рыбу. Я решил продолжать дрессировать Ваську, задавая ему ещё более сложные для него задачи. Беру мячик и бросаю его в Лео. Он превосходно знает своё дело и мордой бросает мячик назад. Меняю направление мяча и бросаю его в сторону Васьки. Васька, как ужаленный, срывается с тумбы и устремляется через барьеры в места для публики. Рушатся кресла. Животное перелезает через второй ряд кресел. Находившиеся на репетиции две дамы, сидевшие неподалёку, бросаются от страха в разные стороны!..

Вдруг Лео соскакивает с тумбы, бежит в проход между рядами и преграждает Ваське путь. Васька стоял с разинутой пастью, словно потеряв рассудок от всего этого происшествия. Тогда Лео осторожно, даже нежно стал тереться своей мордой о шею Васьки. Ласки эти сделали своё дело: Васька пришёл в себя, а Лео с коротким лаем «а-а-а» стал пробираться обратно на арену. За ним последовал всё ещё возбуждённый Васька, переваливаясь и спешка, словно боясь отстать от Лео. Громадный Васька рядом с маленьким Лео казался очень смешным. Лео дошёл до своей тумбы и спокойно взобрался на неё в ожидании награды, а Васька прижался к тумбе Лео и дальше не двигался. Тут Лео стал отпугивать его своими зубами, и Ваське ничего не оставалось, как пойти и сесть на свою тумбу.

В следующий раз я бросил мяч сперва к Лео, а затем через Ваську чтобы он привык хотя бы к пролетающему мячику. Васька опять сделал попытку удрать, но Лео, следивший за ним, попытался преградить ему путь, и Васька одумался.

Но вот мяч пролетает уже совсем близко от Васьки. Васька оскаливает зубы. Наконец, мяч налетел прямо на него. Васька быстро хватает резиновый мяч в пасть, редкими, но острыми зубами прокусывает его и с остервенением бросает в сторону.

Обильное угощение рыбой опять восстанавливается утраченной Васькой душевное равновесие. Я начинаю пробовать приучать его к поглаживанию рукой. Правой рукой я подносил животному рыбу, а левой чуть касался его шеи. Постепенно Васька привык к прикосновению моей левой руки, и однажды я рискнул даже коснуться Васьки, не имея рыбы в руках. Сошло! Васька снисходительно позволил себя гладить и даже слегка похлопывать. Тогда я опять принялся за прежние опыты с мячом.

В правой руке у меня рыба, в левой – мяч. Рыбу Васька с аппетитом уничтожил, но приближение мяча опять рассердило его, и он оттолкнул мячик зубами. Мяч упал на арену. Тут опять пришёл мне на помощь Лео: слез с табуретки, деловито побежал к валяющемуся в песке мячу и приткнулся к нему носом. Этим он, без сомнения, показывал Ваське, что мяч не следует кусать и что его нечего пугаться. Таким образом я убедился, что у животных имеются свои, так сказать, педагоги.

В конце концов, Васька постиг учение и выполнят почти всё то, что проделывал даровитый Лео, хотя и не с таким совершенством. И я начал показывать Ваську вместе с Лео на публичных представлениях. На одном таком представлении случилась неприятность: всё ещё таивший в себе дикость Васька прокусил мне своими острыми зубами ногу. От рыбного яда могло бы произойти заражение крови, если бы меня не спас мой друг с детских лет Александр Иванович Куприн: он тут же выдавил из моей раны кровь и промыл её водкой.

Замечу кстати, что за время моей долголетней работы я не раз подвергался большим опасностям. Однажды, например, в Ташкенте выдрессированный мною шакал взбесился и покусал меня и моего служителя. Мы уехали в Самару, чтобы подвергнуть себя Пастеровским прививкам, но тем не менее мой служитель скончался от водобоязни.

…Теперь у меня живут три морских льва: Лео, Лицци и Васька, которые добросовестно работают и усердно исполняют свои «актёрские» обязанности. Обращала на себя внимание другая Лицци (её уже нет в живых), самка, купленная мною у Гагенбека в семимесячном возрасте. Грациозная, гибкая, она изображала у меня «каучук». Упиралась в площадку шеей и передними ластами, а весь корпус поднимала кверху и задние ласты изгибала настолько, что они касались её носа. Этим она убедительно доказывала гибкость позвоночного столба у морских львов. Она же превосходно жонглировала: ей помещали на нос биллиардный кий, к верхушке которого прикреплялась рыба. Животное балансировало или по команде опускало кий и ловко ловило падавшую рыбу пастью.[86]

Жители приморских стран беспощадно избивают морских львов. Гораздо большую выгоду могли бы получить эти жители, если бы ловили их и оставляли в живых: эти ластоногие при несложном обучении могли бы спасать утопающих в море, ловить рыбу и приносить её своим хозяевам.

В этом очерке я не сказал всего, что мог бы сказать об этих умных животных. Моя давнишняя мечта наконец-то осуществилась: я приобрёл в Москве участок, где мои друзья-животные найдут себе уютные уголки.[87] Громадные бассейны будут напоминать им жизнь на воле. Наконец-то я смогу правильно и вполне научно проводить свои наблюдения над животными, смогу проверить те выводы, к которым я пришёл. Там же я рассчитываю устраивать лекции и собеседования по зоопсихологии, подкрепляя свои тезисы разными опытами. Мною устроен также и зоологический музей (понятно, что в миниатюре) из чучел животных, живших у меня.

Постижение внутреннего мира животных пополняет внутренний мир человека. Полюбите животных, присмотритесь к их жизни, разгадайте тайники их души и когда присмотритесь, когда разгадаете, то полюбите человека тою любовью, которая красит жизнь и создаёт радость бытия. А когда от изучения животных вы захотите подойти к их обучению, то есть ещё больше приблизиться к их психической жизни, то подходите к ним, как покажет вам ваш опыт, ваше природное умение улавливать внутреннее «Я» каждой твари. Только не бейте! Этим вы заглушите добрые инстинкты и подготовите почву для развития злых.

Душа животных[88]

Зоопсихологический очерк

Эти люди, эти сверх-аристократы,

как дворяне смотрят дерзко

сверху на других животных.

Разве нет собак учёных

и коней, что счёт считают

лучше всяких коммерсантов?

Иль не барабанит заяц!..

Иль ослы не критикуют?

Обезьяна не играет

на театре и мартышка

разве не великий мимик?

Генрих Гейне («Атта Троль»)

«Скажите, как могли Вы выдрессировать глупых животных?», «А какое животное, по-Вашему, умнее других?», «Как это Вы справились с упрямым ослом, по-ющимуВаспо команде?..»

Подобного рода бесчисленными вопросами постоянно забрасывает меня публика в антрактах. Вопросов так много, а времени так мало, что приходится, к сожалению, отделываться краткими репликами.

В настоящем очерке мне хотелось бы дать ответ на запросы публики, интересующейся жизнью животных, а вместе с тем и наметить свой взгляд на душевную жизнь животных.

Прежде всего сопоставим отношение человека к животным и животных к человеку. Понимают ли люди психику животного, а животное – человеческую?

Далеко нет! А между тем в этом-то и только в этом состоит всё искусство обучения животных, человек должен познать душу животного и дать ему возможность понять себя. Каким образом познаётся животное? Для этого, кроме длительного наблюдения и тщательного изучения индивидуальных особенностей данного животного, необходимо знакомство в естественной средой, среди которой рождается животное и где протекает его жизнь, ибо внешние условия его жизни накладывают отпечаток на внутренние его свойства. Столь же необходимо и научное знакомство с «историей» животного, с его отдалёнными предками. Так, например, атавизм, то есть проявление у потомков особенностей их отдалённых предков, поможет нам разобраться в тех или иных поступках животных, которые не вызываются данной обстановкой и с первого взгляда могут породить резкое, несправедливое заключение об уме животных.

Мы часто видим, например, как собаки, прежде чем улечься даже на самое мягкое кресло, начинают вертеться на одном месте и только после этого ложатся. Что бы это значило? Я уверен, что громадное большинство читателей, заметивших это явление у собак, не сумеют ответить на мой вопрос. Они объяснят эти движения у собак бессмысленной привычкой. На деле же эти движения являются атавизмом со стороны их отдалённых предков – диких собак, которые жили в суровой естественной обстановке, в степи. Дикие собаки, прежде чем улечься, мяли под собой траву, кружась на одном месте.

Итак, «Как могли Вы выучить глупых животных!» «Да глупы ли они?», спрошу я. С точки зрения животного, мы, люди, куда глупее их. У них такой же односторонний взгляд на нас, как у нас – на них! Кошка, наверное, смеётся над людьми, видя, как одни, гоняясь за мышью, мечутся с железными кочергами по комнате, а другие вскакивают на стол и чуть не падают в обмороке. И всё это делается из-за мышонка, которого придавить бы ногой – и готово! а маленький зверёк с бьющимся сердцем ищет только, куда бы удрать от вооружённых великанов. Кто здесь «умнее» из трёх: человек, кошка или мышонок?

А как мне ответить на вопрос, какое животное я считаю наиболее умным? Сам вопрос я считаю неправильно поставленным. Не скажу даже (как это ни парадоксально!), что человек «умнее» животного: он умён по-своему, они – по-своему. Это не поддаётся сравнению. Не поддаётся сравнению и ум различных животных, ибо невозможно установить общий критерий, общий масштаб, которым можно было бы изменить ум животных.

Изучив индивидуальные особенности животного, с которым вы имеете дело, среду его воспитавшую, историю его предков, вы, как в открытой книге, можете «читать» его душу.

Вот простой пример. Собака отрывисто, один раз, приподняв одно ухо, лает: «Ам\» Это означает вопрос. Протяжное гортанное «А-у-у!» при поднятой кверху морде означает тоску… Несколько раз повторённое нытьё «Ммм!» означает просьбу. Виляние хвостом означает радость. Книзу опущенный хвост – горе, виноватость… Всё это (мимика, движения, голос) и составляют «речь» собаки, которую мы расшифровали и поняли.

А теперь постараемся выяснить, как дать животному понять себя. Собака, положим, просится из комнаты в сад: она царапает дверь и вопросительно оглядывается на меня. Ясно: она хочет, чтобы я встал из-за стола и открыл ей дверь. Встаю, подхожу к двери и произношу с одной и той же интонацией слово: «Гулять, гулять!» и выпускаю её. В следующий раз стоит мне произнести слово «Гулять!», как собака бежит к двери. Я понял язык собаки, и она начала меня понимать. Сначала в уме собаки запечатлевается эта однообразная интонация, с которой произносится слово, а потом уже само слово запоминается ею. Можете произнести со временем это слово с другой интонацией, и собака его поймёт.

Вот вам и первоначальная азбука дрессировки животных. Чем больше вы будете разговаривать с собакой, тем лучше для неё. То же самое ведь и с ребёнком: при рождении он – маленькое животное, которое не умеет говорить и учится этому искусству от вас. Он развивается незаметно всё больше и больше и приобретает всё большее число понятий и слов.

Приведу теперь пример взаимного НЕПОНИМАНИЯ человека и животного. Собака «натворила» что-нибудь в комнате. Вы приходите и замечаете это. Собака спокойно лежит под диваном. Вы подходите к ней с выговором, вам ОДНОМУ понятным и ударяете её. Она недоумевает, за что вы её бьёте, ибо между совершением её проступка и вашим приходом прошло известное время, в течение которого она успела позабыть свои действия, в которых была лишь естественная необходимость.

Следующий раз – опять та же история: вы приходите, хватаете её уже за шиворот, причиняя боль, и тащите её к месту преступления. Собака, не понимая ваших действий, инстинктивно упирается лапами и старается освободить от мучительной боли. Вы тоже как бы теряете рассудок и, не помня себя, от озлобления бьёте ее, куда попало. Собака визжит, недоумевая, за что любимый ею человек причиняет ей такую боль! Но вот новый удар, сильнее прежнего, лишает её возможности рассуждать. Собака теряет рассудок, умолкает, но на неё сыплются вновь удар за ударом. Страх, заставивший её вырваться, притупляется и уступает место уже чувству самозащиты. Она начинает инстинктивно огрызаться. Ещё удар – и собака бросается на вас! И злость у собаки немедленно опять заменяется трусостью. Тяжело дыша, высунув язык, она забивается в угол, избитая и угнетённая, с полным непониманием всего происходящего.

Так человек и животное не сближаются, а расходятся, не понимая друг друга. Виноват в этом, конечно, прежде всего человек. Как же поступаю я, когда собака провинится? Если собака ведёт себя неучтиво НЕ В МОЁМ ПРИСУТСТВИИ, я на это совершенно не реагирую. Если же это происходит ПРИ МНЕ, то я во время совершения собакой подобного проступка (с человеческой точки зрения) произношу протяжный звук: «Tccc!», причём смотрю ей прямо в глаза и делаю угрожающее движение всем туловищем. Можно применять для порицания и другие способы, но необходимо, чтобы всегда они были ОДНИ И ТЕ ЖЕ. По глазам собаки, по их выражению, по движению ушей и хвоста я вижу, поняла ли меня собака, а затем однотонно повторяю какое-нибудь слово несколько раз подряд, предположим: «Нельзя!» Собака поджимает хвост, опускает низко голову и виновато отходит. Поняла! Я продолжаю её укорять: «Как тебе не стыдно!» Возможна и другая фраза.

Если собака совершила проступок во второй, в третий раз даже не в моём присутствии, я указываю ей на место преступления и восклицаю: «Что это значит?», производя в то же время звук: «Тссс!» И опять следует укоризненный выговор в старой интонации. Итак, мы друг друга понимаем.

Многие люди не только не понимают психологии животных, но и душу ребёнка. За примерами ходить недалеко. Няня ведёт за руку ребёнка. У ребёнка есть потребность поднести камушек ко рту. Няня резко вырывает камушек из его руки, причиняя невольную боль ребёнку: хотя слегка, но всё же бьёт его по ручкам. Ребёнок начинает реветь и не слышит причитаний няньки. Поднимающийся шум няне нежелателен. Она старается перекричать ребёнка, заглушить его плач. Ребёнок уже хрипит от криков. Няня и ребёнок друг друга не поняли.

Я решительно отказываюсь понимать тех дрессировщиков, которые во многих случаях прибегают к насилью, желая научить чему-нибудь животное. Бедняги мучают и себя, и животное. Как они напоминают мне эту няню с ребёнком! И если животные всё-таки исполняют у них что-нибудь, то не из СОЗНАТЕЛЬНОГО повиновения, а МЕХАНИЧЕСКИ.

Не лучше ли, целесообразнее и человечнее применять мой метод дрессировки, влияя исключительно на психику животного, до тонкостей изучив особенности его характера и во многих случаях прибегая к гипнотическим внушениям?!

Любовь, этот всесильный рычаг может дать замечательные результаты и в деле обучения животных.

Стихотворной строкой клоун говорит

Карьера знаменитого В. А. Дурова

Отца и матери лишился

я рано и не помню их…

Я жил у крёстного, учился

и с детства был подвижен, лих.

Прошёл в Москве период детский.

Меня мой крёстный так любил!

Я отдан в корпус был кадетский[89]

и там буквально всех смутил:

не мог с призватьем я расстаться

(я на руках умел ходить)

и стал усердно кувыркаться

своих товарищей учить.

Я помещён был в пансионе.[90]

Надзор был строгий надо мной,

но продолжал я в прежнем тоне

и был, конечно, взят домой.

Ворчал, бранился крёстный часто,

но как влеченье укротить?..

Забека нанял я гимнаста,

и стал гимнаст меня учить.

Достигнув скоро совершенства

(хоть не такого, как теперь!),

я для дебюта (о блаженство!)

махнул к Ринальдо в город Тверь.

Я дебютировал с успехом,

но этот мой дебют тогда,

увы, закончился не смехом,

а горьким плачем, господа…

Меня, представьте, обокрали!..

Повесив буйную главу,

я говорил в большой печали:

«Как доберусь теперь в Москву?»

Но вдруг надежда появилась:

«Не так уж, Дуров, дело швах!»

Опять спасенья мысль явилась,

и… стал ходить я на руках!

В Твери кондуктора́ взглянули

и в тот же день за «подвиг мой»

в вагон багажный запихнули,

и в нём приехал я домой…

У Саломонского[91] я в Риге

потом служил и тешил всех…

Как будто по волшебной книге

Всё возрастался мой успех…

Но, господа, страдал немало

и даже часто плакал я:

вражда вдруг высунула жало

и зашипела, как змея.

Да, зависть – тягостное бремя!

Не запереть пред ней дверей!

Я всё терпел и в то же время

дрессировать я стал зверей.

Я не грозил им грубой силой,

и не терзал я их бичём:

я приучал их лаской милой

и успевал прекрасно в том…

Я петуха, козла и хрюшку,

и крыс искусно приучил,

заставил слушаться лягушку,

козла «манерам» научил…

Моя собачка цифры знает,

в гипнозе мысли все читает,

и даже кисонька моя

мяучит арии, друзья!

Раз крысы у меня в дороге

поразбежались на вокзал…

Кричит вся публика в тревоге,

а я… я дудочку лишь взял…

И звук знакомого мотива

крыс моментально отрезвил:

они ко мне сбежались живо,

и я их в клетку посадил…

Такого не было примера

ещё нигде, мои друзья;

была на ярмарке холера,

и… на свинье приехал я!

Приехал я, как триумфатор,

в народе дух я оживил.

Меня за это губернатор

сам от души благодарил.[92]

Мой «выезд» в Харькове видали.[93]

Попал за это я под суд.

«Ну, Дуров, – думал я, – капут!»

Меня, однако, оправдали…

Зелёной краской раз в Одессе

свинью я выкрасил…[94] Беда!

Я был воспет в одесской прессе.

Опять взошла моя звезда!

Теперь со всем своим семейством

жизнь кочевую я веду

и занимаюсь лицедейством,

но отдаю и дань труду…

Я сам – поэт… Но мне всё мало:

хочу я, не щадя труда,

устроить так, чтобы писала

стихи и вся моя орда…[95]

Немного это неуместно

(поэтов многих кинет в жар!),

но знать, ей богу, интересно,

каков у крысы слова дар?..

И, если мне удастся это,

я вам, конечно, покажу,

и силу клоуна-поэта

на деле всем я докажу.

Я – в вашем городе. Я знаю,

что у меня врагов здесь нет.

Я вас к себе всех ожидаю

и шлю заранее привет.

С почтением В. Л. Дуров

1904

Эстафета[96]

(Гастроль «несравненного» Владимира Дурова)

Мой поклон вам, господа!

К вам приехал я сюда,

Чтобы вас увеселять,

скуку вашу разгонять.

Я не «нытик» и не «лирик»,

а большой души сатирик.

Я всему известен миру.[97]

Знают все мою сатиру.

Раньше в ней не знал границ.

Выселяли из столиц…

Много в жизни перенёс

я и радостей, и слёз.

Эх, всего не рассказать

и пером не описать!

К вам привёз своих «друзей» —

птиц, животных и зверей.

Есть меж ними Бэби-слон —

сме́тлив, ловок и умён,

много фокусов умеет,

ловко он «стрижёт» и «бреет».[98]

Вот учащийся ребёнок —

столь потешный мой телёнок!

Он танцует, он играет

да из пушечки стреляет

и поёт, а также сам

знает время по часам.[99]

Есть лисица и козёл,

пеликаны и орёл,

волк, петух, морские львы…

Всех увидите их вы.

В цирк лишь чаще заходи́те

и внимательней смотрите,

и, надеюсь я вполне,

хлопать будете вы мне.

Знаю, что таких зверей

не видали вы, ей-ей!

Дрессировка – верх искусства!

Я нашёл такие чувства

у моих друзей зверей,

что не встретишь у людей.

Словом, многое в них есть.

Вам всего не перечесть!

Как любитель каламбуров

ваш слуга

Владимир Дуров.

«Об амнистии вопрос…»

Об амнистии вопрос

нынче близок к разрешенью.

Потому, мой верный пёс,

я дарю тебе прощенье!

Впрочем – дудки! Ты не верь.

Я подумаю лет десять…

Но с тобой как быть теперь?

Расстрелять или повесить?

1905

[Все толкуют про свободу]

– Тятька, глянь-ка, что народу

собралось у кабака.

Все толкуют про свободу…

Тятька, кто она така?

– Цыц! Нишкни! Пускай гуторят —

наше дело сторона.

Как возьмут тебя да вспорят,

так узнаешь, кто она!

1905

«Перед вами только шут…»

Перед вами только шут.

Но времена бывают,

когда шуты, что забавляют,

полезнее толпе, чем те,

которые на высоте

с толпою в пять свобод[100] играют.

Я – шут иной. Насмешкою привык

хлестать шутов, достойных плети…

Не страшен мне ни жалкий временщик,

ни те шуты, что спят в Совете.[101]

Я правду говорить готов

про всевозможнейших скотов.

Я шут, друзья, тяжёлых наших дней.

Обязанность моя смешить не королей,

что не внимают свысока

народным воплям, стону…

И своего я колпака

не дам за их корону.

1907

[Взгляд из Государственной думы]

Там съезды, там речи.

Тут пули, картечи,

кровь льётся рекой.

Ой-ой, ой-ой!..

Везде беспорядки,

шум, драки и взятки.

Исчез наш покой.

Ой-ой, ой!

«Друг! На жизнь вокруг взгляни…»

Друг! На жизнь вокруг взгляни.

Станешь жизни ты не рад:

по закону в наши дни

беззакония творят!

1909

Колпаки

В глубокую старинушку шуты и дураки

по древнему обычаю носили колпаки.

А в нынешнее времечко шутов и дураков

мы видим в высшем обществе без всяких колпаков!

1909

«Был дом, где под окном…»

Был дом, где под окном

и чиж и соловей

сидели и пели.

Но ещё был дом,

где за решёткой за окном

редакторы сидели,[102]

но они не пели…

«Прошу привет мой искренний принять!..»

Прошу привет мой искренний принять!

Сегодня, наконец, и я начну играть

с моими бессловесными друзьями,

с четвероногими скотами.

На четырёх ногах живут они весь век,

ЗВЕРЬМИ презрительно зовёт их человек,

но зверства в них, скажу вам, между нами,

не больше, чем в ином скоте с двумя ногами.

1909

[Куплеты шута]

Я – шут. Как люди все, я жажду славы,

Хотя служу толпе лишь для забавы.

Моя обязанность беспечно век шутить,

дурачиться и публику смешить.

Шуты царей когда-то веселили

и им шутя нередко правду говорили,

хотя неоднократно их язык

слуг царских приводил в тупик.

Я – шут! Порой могу сказать такую шутку,

что многим, может быть, она не по желудку,

но знаю я, всем невозможно угодить,

когда ты будешь только правду говорить.

О если б речь моя пестрела ложью, лестью,

клянусь я вам моей нешутовскою честью,

она б тогда пришлась по вкусу многим

скотам отъявленным, двуногим…

Но я на бой иду с открытой грудью, смело,

и до нападок разных нет мне никакого дела.

Свищите мне, меня вы оскорбляйте —

за правду всё стерплю!

Вы так и знайте!

1909

Для чего даны нам руки?

Фокуснику – людей морочить,

бедняку – камни ворочать,

начальству – подчинённых драть,

чиновникам – чтоб взятки брать,

а клоунам —

своим же братьям клоунам

пощёчины давать!

Гастроль знаменитого несравненного шута-сатирика Владимира Дурова старшего настоящего, недавно прибывшего из немецкого плена

На цветной афишке

крупными буквами набрано:

Автор многих каламбуров,

здесь стои́т Владимир Дуров

с дрессированным бычком

по прозванью Казачком.

А далее идёт стихотворный текст,

набранный более мелко:

Вилли, Франц и сам Махмуд

на бычка войной идут.

Бык австрийца так лягнул —

заорал тот: «Караул!»

А Вильгельма так поддел —

Вилли сразу отлетел!

Задаёт он перцу ту́рке:

«Не играй с Россией в жмурки!»

1914

[Бычок Казачёк]

У Владимира Дурова есть

замечательно умный бычок.

Все проказы его и не счесть!

А названье ему – Казачёк!

Вилли,[103] Франц[104] и турецкий Махмуд[105]

воевать захотели с бычком.

Да напрасен союзников труд:

им не сладить втроём с Казачком!

Наш бычок так австрийца лягнул —

откатился австриец, как шар!

А Вильгельм закричал: «Караул!»,

получивши рогами удар!

И Махмудка на деле узнал,

с русским как состязаться бычком.

А Владимир Дуров стоял,

любовался своим Казачком!

1914

Сатирик смотрит в даль веков

Новогодняя анкета 1914 года

Что будет через триста лет?

Люди к тому времени измельчают, на манер моего Ваньки-Встаньки[106] – дело к тому идёт.

А животные? Они будут играть более важную роль в жизни, чем теперь.

Свиньи, например, будут исполнять обязанности швейцаров. Они вовремя будут открывать вам двери, они не «зачитают» ваших газет и не будут вам надоедать, прося на чай. Они же будут няньками для ваших детей. И, будьте покойны, – их кум пожарный не придёт кушать ваши котлеты.[107]

Орлы — цари-птицы, будут переносить почту через неприступные горы, а пеликаны — переправлять её через океан.

А крысы! Какие они могут быть эксперты продуктов! Моя серая подпольная крыса Фенька, уцелевшая даже при крысином погроме, великолепно отличает маргарин от чистого масла. Правда, Фенька пока единственная в мире, но через триста лет, я уверен, могут быть миллиарды таких Фенек.

А лошади! В век электричества, заменяющего «грубую» силу, лошадей будут только показывать в музеях и притом – в очках, так как зрение лошадей из поколения в поколение портится не менее, чем у профессоров.

Черепахи через триста лет будут изображать собой подвижные пепельницы и плевательницы.

Алев — царь зверей! Не боясь прослыть анархистом, могу утверждать, что льва отлично можно приспособить к выполнению обязанностей… лакея и дворника.

Зато дамы через триста лет будут щеголять с муфтами из живых лисиц и песцов и боа – из боа-констрикторов.[108] Впрочем, они будут лишены тогда бриллиантов, которые заменятся кусочками дерева – леса ведь вырубаются, и дерево в недалёком будущем станет цениться дороже золота и бриллиантов.

Если всё это не сбудется в 2214 году, я возьму свои слова обратно.

Владимир Дуров (Автограф)

Когда на кафедре клоун и дрессировщик

Н.Н. Сотников

Слово вновь – конферансье!

Более подробно о чертах общности и различий в литературной деятельности братьев Дуровых будет сказано позднее, но сейчас подборку произведений А. Л. Дурова нельзя не предварить несколькими замечаниями.

Как вы сейчас увидите, начинали братья Дуровы свой путь на Парнас почти одинаково: рекламно-информационные, шуточные, но с горькой иронией стихи в листовках-летучках (мне посчастливилось их обнаружить в Российской национальной библиотеке), репертуарные тексты (входные монологи, сатирические куплеты) и, наконец, стихи, напрямую с цирком не связанные. Готовя как составитель сборник «Цирк зажигает огни», я даже не предполагал, что в читальном зале периодики начала XX века найду столько никогда и нигде не упоминавшихся стихотворений А. Л. Дурова. Не ожидал я встретить и столь же неведомые прежде зоопсихологические, но с непременным цирковым уклоном очерки В. А. Дурова. Так что находка следовала за находкой! Теперь эти тексты пришли и к вам, став вашим читательским достоянием.

Не скрою – было искушение почти полностью включить в состав этого большого тома произведения братьев Дуровых из самого первого их общего сборника под названием «Братья Дуровы на литературной арене» (Впервые вместе!), но резко возрастал объём и без того объёмной книги. Посему тем нашим читателям, которые проявили интерес к литературному творчеству Владимира и Анатолия Дурова, советую обратиться к названной книге, в которой особенно широко представлены именно зоопсихологические очерки старшего Дурова, ориентированные как на детей, так и на взрослых. Некоторым из них «повезло» (цикл «Мои звери» издавался многократно), а некоторые оставались неведомыми даже специалистам, ибо хранились либо в цирковых хранилищах, либо лично у Натальи Юрьевны Дуровой.

Не стану вдаваться в сугубо профессиональные тонкости работы над подготовкой этих текстов к переизданию, так как надеюсь, что любой читатель поймёт, что, как говорится, один к одному (орфография, пунктуация, оформление прямой речи, исправление разного рода ошибок, необходимые пояснения) эти тексты для переизданий не подходят. То же самое мне пришлось делать даже со сравнительно короткими стихотворными миниатюрами А. А. Дурова, найденными мною в журналах начала XX века.

Одно могу сказать с уверенностью, что труд этот был счастливым и полностью себя оправдал. Не исключаю возможности, что где-то ещё в библиотеках, в архивах, музеях, дома у частных лиц хранятся ещё какие-то изданные (особенно – в провинциальных газетах России) и даже неопубликованные нигде дуровские тексты.

Что ж, поиск будет продолжен. А тех наших читателей, которым по той или иной причине в разные годы удалось приобщиться к литературному творчеству братьев Дуровых и других мастеров циркового искусства и литературы, просим сообщить о своих находках в издательство на имя составителя.

Формируя раздел, посвящённый творчеству Анатолия Леонидовича Дурова, я лишний раз убеждался в том, сколь мало его знают широкие круги читателей и даже специалисты, весьма редкие в мире циркового искусства.

Анатолий Аеонидович, как и его брат Владимир, занимался лепкой, тщательно изучал музейное дело, увлекался коллекционированием редких вещей, преимущественно имевших историческое и художественное значение, но всё же дрессированные звери были ему всего дороже. Недаром после разорительного пожара в Кишинёвском цирке он рискнул продать часть своих заветных музейных коллекций, чтобы приобрести животных и всё начать сначала.

Опять же, как и брат, уделял большое внимание музе кино. Его дресиро-ванные звери снимались в ряде комических фильмов, сам он как киноактер снялся в драме режиссёра А. Гурьева «Золото, слёзы и смех» в 1915 году, сравнительно незадолго до своей кончины. А. Л. Дуров внимательно следил и за театральными новинками, в частности, явился автором едкой пародии на спектакль «Царь Эдип».

Не имея инженерного образования, он сам по своему оригинальному проекту сконструировал мотоцикл!

А вот журналист и краевед Владимир Гиляровский, знаменитый в Москве дядя Гиляй, всё же главный акцент сделал на дрессуре:

Ты – автор шуток беззаботных.

Люблю размах твоих затей!

Ты открываешь у животных нередко качества людей.

Талант твой искренне прекрасен.

Он мил для взрослых и детей.

Ты, как Крылов в собраньи басен, заставил говорить зверей!

Итак, перед вами весьма разносторонний поэт-сатирик Анатолий Леонидович Дуров. Открытия ждут вас!..

Анатолий Леонидович Дуров

Лекция о смехе и жрецах смеха

I. Смех

Милостивые государи!

Мне совершенно понятно изумление, какое выразилось на ваших лицах, когда вы увидели имя Анатолия Дурова не на двухаршинной размалёванной афише, среди изображений головоломных эквилибристов, наездниц, обезьян и прочего циркового антуража, а на скромном анонсе, извещавшем, что этот именно Анатолий Дуров, ни мало ни много, прочтёт лекцию!.. Вы, конечно, подумали, что тут случилась какая-то ошибка, что-нибудь не так – либо не Дуров, либо не лекция. Однако, дочитав до конца, вы узнали, что лекция будет о смехе. Да, пожалуй, ведь смех – это его специальность, – может быть, что-нибудь и выйдет.

Выйдет ли что-нибудь из моей попытки, судить будете вы, а пока я только позволю себе заметить, что ваше изумление было неосновательно. Нас, служителей смеха, вы привыкли видеть, так сказать, в моменты исполнения наших обязанностей, когда мы напрягаем силы, чтобы вызвать на ваших лицах улыбку. Но прошу вас верить, что мы не только смешим, а, случается, и думаем. Из дальнейшего увидите, что по самим свойствам нашей профессии нам приходится думать, быть может, даже больше, чем полагается иному смертному.

И вот по привычке думать и задумываться над окружающими меня явлениями я, естественно, прежде всего и чаще всего должен был останавливаться на явлении, которое сопровождает каждый шаг моей жизни, составляет основу моей профессии, даёт мне моё место в обществе, кормит и поит меня, – явлении, которым начинается и кончается каждый мой день.

Это – смех. Я служу смеху. В течение 35 лет я приношу бескровные жертвы этому милому, доброму, веселому богу, и он позволяет мне в часы досуга познавать его. И я хочу поделиться результатами этого познавания с той самой публикой, которая, может быть, не раз смеялась моим бесхитростным шуткам.

Вот всё, что я могу сказать в оправдание своей смелости выступить перед вами на этой эстраде.

Но должен предупредить вас, что всё это будет лишь результатом моих многолетних размышлений и наблюдений.

Учёности от меня не ждите. «Учёностью я вас не обморочу» («Горе от ума»).

* * *

Смех – что такое смех? Если мы обратимся с этим вопросом к специалисту-физиологу, он основательно объяснит нам, что происходит в нашем организме в то время, когда мы смеёмся. Он скажет, что смех есть особое изменение дыхательных движений, когда выдыхание происходит не сразу, а в несколько быстро следующих друг за другом толчков, что эти движения всегда связаны с сокращением известных мимических мышц лица, вызывающих расширение ротового отверстия, и т. д.

Если же мы его спросим о причинах смеха, то он объяснит нам, что это акт более или менее непроизвольный и вызывается или некоторыми представлениями, или раздражениями кожи (щекотка).

Но из этих объяснений мы о природе смеха узнаем не больше, чем знали, и для нас останется загадкой, что именно заставляет наши дыхательные движения так странно изменяться, мимические мышцы лица сокращаться, отверстие рта расширяться и т. д.

Я много слышал смеха и видел великое множество смеющихся лиц. Мне приходилось вызывать единодушный смех битком набитого зала – и чем? Сочетанием двух-трёх слов самых обыкновенных, взятых из нашего обиходного лексикона, а иногда даже без слов – одним только жестом. И я всегда спрашивал себя: да в чём же тут дело?

В чём заключается магическая сила слов и жестов, заставляющая тысячную толпу сливаться в едином неудержимом хохоте?

Область смеха безгранична. Между бессознательным смехом спелёнутого младенца, перед которым нянька строит гримасы, и сардонической усмешкой проникшего во все тайны жизни мудреца лежит бесконечная гамма полутонов, тончайших, едва уловимых оттенков смеха, определяющих его остроту, силу, характер. И, несмотря на различие самых крайних ступеней этой гаммы, всё это смех, один и тот же смех, который в основе должен иметь одно и то же происхождение.

Я как-то шёл по улице, смотрю, около шарманки с уличными акробатами собрался народ. Молодой, краснощёкий парень, по-видимому, приказчик, крикнул вдруг: «Эх-ма! Была не была!» – неуклюже стал на руки, поднял ноги кверху и пошёл на руках. Все опешили, а потом принялись смеяться.

Вот тут-то я и задал себе вопрос: что же произошло? Какая причина вызвала у трёх десятков совершенно различных, ничем не связанных между собою, случайно шедших рядом людей, одинаковое «изменение дыхательных движений и сокращение мимических мышц лица» и т. д.

Что сделал парень? Он внезапно придал своему телу положение, как раз обратное тому, в каком оно обычно бывает, и в противность всем нашим понятиям заставил свои руки делать то, что обыкновенно делают ноги, а ноги поднял кверху, как подымают руки.

С самого детства в нашем понятии установлено, что человек ходит на ногах, это вызывается удобством, необходимостью и естественными законами. Он взял да и пошёл наперекор удобству, необходимости и естественным законам, прошёлся на руках и притом сделал это внезапно, для всех неожиданно. Вот, по-видимому, и всё, что он сделал и чем заставил нас смеяться. Несообразностью своего поступка с нашими понятиями и внезапностью, неожиданностью его. Я и записал: несообразность и неожиданность – вот основные условия, вызывающие смех. Но, раз получив толчок, моя мысль шла дальше неудержимо; я спрашивал себя, что тут важнее – несообразность или неожиданность. И в тот самый момент в 200 шагах от меня с треском и грохотом обвалилась стена строящегося дома. Гонимый инстинктивным страхом, я шарахнулся в сторону, и мне вовсе не хотелось смеяться, и на лицах других пешеходов я не увидел улыбки, на них выражался испуг. Анализирую: что тут было?

Обвал стены был неожидан, но явление это нисколько не противоречит нашим понятиям. Напротив, мы знаем, что стены строящихся домов часто обваливаются, мы привыкли к этому. Значит, из двух условий возникновения смеха была одна только неожиданность, которая породила испуг. Вот если бы стена строящегося дома развалилась, а полицейский, увидя это, крикнул бы: «Что за безобразие, да ещё без разрешения начальства!» – и сейчас же вся стена поднялась бы и снова стала на прежнее место, – это было бы несообразно с нашими понятиями и при неожиданности вызвало бы у нас улыбку. Итак, одна неожиданность не вызывает смеха. Тогда я представил себе другое: я мысленно вернулся к парню, ходившему на руках. Он попросил всех прохожих остановиться и обратился к ним с речью: «Господа, вот вы все ходите на ногах и думаете, что иначе нельзя. А я докажу вам, что можно ходить и на руках. Для этого нужно только, чтобы ноги торчали кверху и чтобы центр тяжести находился на линии, идущей от верхней точки ног перпендикулярно к земле. Вот не угодно ли следить за моими движениями?» И только после этого он стал на руки и начал ходить на них. Я смотрю на лица публики – ни на одном нет даже улыбки; все сосредоточенно следят за его движениями, стараясь уловить центр тяжести. Это уже не бравада ошалевшего приказчика, а проверка научного опыта. Но ведь всё-таки хождение на руках остаётся не соответствующим нашим понятиям. Несообразность налицо, почему же нет смеха? Потому что была подготовка и тем устранена неожиданность. После этого для меня стало ясно, что для возникновения смеха необходимо одновременно присутствие обоих этих условий: несообразности и неожиданности. Но выходка весёлого приказчика кончилась благополучно, могла кончиться и иначе. Представьте же себе, что в то время, когда он пошёл на руках, смеющаяся публика стала замечать, что лицо его побагровело, глаза выпучились и налились кровью и что вот-вот с ним сделается удар или обморок. Мгновенно в толпе пробегает искра опасения, предчувствие катастрофы. Смех прекращается, улыбка сменяется выражением тревоги, страдания, боли, сочувствия… Буффонада превратилась в трагедию. Почему? Ведь неожиданность и несообразность остались, но нет уверенности в благополучном исходе. Итак, мы открыли третье условие смеха: благополучный исход. Условие это так могущественно, что даже при наличности уже явно начавшейся трагедии, на глазах у всех совершающегося несчастья оно способно мгновенно изменить настроение наблюдающих – из отчаяния в весёлость. Сорвался человек с крыши и летит вниз. Толпа остолбенела: тут есть неожиданность и несообразность, но предвидится трагический исход – человек должен разбиться, и потому толпа переживает тревогу и отчаяние. Все бросаются к нему и видят, что он упал на случайно проезжавший воз сена и остался цел и невредим, и в тот же миг настроение изменяется, толпа ощущает радость и улыбается: это сделал благополучный исход.

В очерках Салтыкова-Щедрина «На досуге» автор рассказывает, как он, доведённый до исступления назойливой болтовнёй адвоката Балалайкина, при помощи своего приятеля Глумова повесил Балалайкина в своей квартире на крюке. Повесили по-настоящему, набросив ему на шею петлю из верёвки, вздёрнув и затянув до того, что Балалайкин высунул язык.

В таком виде они оставили его, заперли квартиру и ушли к Палкину[109] завтракать.

Казалось бы, событие вполне драматическое, повесили человека, он уже высунул язык. А читатель не возмущается, не соболезнует, а улыбается: в чём же разгадка? Читатель знает манеру Щедрина и характер Балалайкина и уверен, что это окончится благополучно. Балалайкин так или иначе выпутается из петли – такой тип. И действительно, оказалось, что и язык-то он высунул нарочно, и из петли ловко вылез, и остался цел и невредим.

Запомним: неожиданность, несообразность с нашими понятиями и ожидание благополучного исхода.

Установив эти три основные мачты на нашем корабле, мы можем пуститься в свободное плавание.

* * *

Смех – это такой же исключительный дар и отличительный признак разумного существа, как и речь. Каждому из нас приходилось наблюдать, что животные выражают ощущение боли и тоски стонами, страха – визгом, дрожанием или бегством, радости – быстрыми прыжками и т. п.

Но едва ли кто наблюдал смех животного. Любители собак утверждают, что некоторые собаки в минуту удовольствия и радости оскаливают зубы и опускают уши подаваясь назад. Они склонны называть это улыбкой. Мы не будем спорить с произвольным утверждением, так как то, чего нельзя доказать, не может быть опровергнуто. Но если мы даже допустим, что собаке свойственно нечто вроде улыбки, которая несомненно есть первая стадия смеха, то это не только не опровергнет, а скорее подкрепит наше положение, так как ум собаки иногда достигает большой степени развития. По мере того как разум развивается, изощряется и утончается, совершенствуется и смех. Формы смеха и содержание вызывающей его причины могут служить лучшим мерилом степени умственного развития смеющегося.

У едва вступившего в область сознания ребёнка смех вызывается грубыми внешними сочетаниями тех элементарных условий, которые мы только что установили. Так как понятия его скудны количественно и качественно, то он на каждом шагу встречает явления, несообразующиеся с его понятиями, хотя явления эти могут быть просты и естественны. И если они не носят в себе ничего пугающего, то есть обещают благоприятный исход, то при некоторой неожиданности они вызывают смех.

Отчего дети часто смеются? Определённого характера у этого смеха ещё нет. Мы называем его открытым, ясным, искренним, но в сущности это относится только к тембру звуков, которые беспрепятственно вырываются из груди.

Характер, внутренняя окраска смеха появляются постепенно, по мере умственного развития ребенка. И тут перед нами раскрывается бесконечное разнообразие форм смеха, соответствующее бесконечному разнообразию оттенков настроений, умственного направления, характера народа или отдельных людей, общественного и сословного положения, даже климата.

Все эти рассеянные признаки собраны в два ряда, сообразно которым обыкновенно и делается классификация всех видов смеха. Первый ряд – по народностям – можно было бы назвать этнографическим. Сделано наблюдение, что характер каждого народа отражается в его смехе. Наблюдения эти, правда, довольно поверхностны, и определения, основанные на них, голословны, но раз они существуют и сделались даже ходячими, я считаю нужным упомянуть о них.

Французам приписывается смех холодный, идущий не из сердца, а из головы, игристый, как шампанское, которое чем холоднее, тем острее и сильнее возбуждает.

Немцу приписывается деревянный, сухой, не согретый внутренним огнём смех.

Англичанин смеётся сдержанно, тихо, почти не расширяя рта для улыбки, но тепло и сердечно.

Северяне – финны — будто бы вовсе не смеются, а только тихонько покрякивают, сквозь зубы выпуская дымок своих вечно коротеньких трубок.

Что касается русского, то его смеху приписываются у нас самые лучшие качества: детская искренность, теплота, сердечность, открытость, и, уж конечно, не я буду опровергать это лестное мнение о смехе моих соотечественников.

Но все эти определения представляют собой общее место наподобие тех принятых раз навсегда типов, какими изображают в цирках, балаганах и лубочных картинках различные национальности: немец — непременно с красным носом в виде картошки, француз — с узенькой остроконечной бородкой, англичанин – бритый и обязательно рыжий, русский — в длинном кафтане и картузе, с непомерно длинной бородой и т. п., тогда как мы знаем, что есть бородатые французы, брюнеты и блондины англичане, бритые русские в пиджаках и во фраках и немцы с лицами Шиллера и Гёте. Во всяком случае, мои личные наблюдения, правда, случайные, как, вероятно, и многих из вас, далеко не всегда подтверждали эту классификацию. Несомненно, в смехе каждой национальности есть что-то своё, но не столь постоянное, чтобы его можно было уловить. Но я встречал немцев, смеявшихся тепло и заразительно, французов, смеху которых нельзя было отказать в сердечности. Я видел англичан, а особенно англичанок, смеявшихся весёлым, звонким, раскатистым смехом. И в Финляндии мне приходилось слышать настоящий смех. Русскому же доступны все роды смеха. Мы любим смех, ищем его, перетаскиваем к себе в виде комедий, фарсов, опереток и всякого рода клоунад из всех стран и смеёмся на все лады.

Другой ряд, который я назвал бы качественным, на мой взгляд, представляется более соответствующим своей цели. Это попытка обозначения смеха по тем душевным состояниям, какие он выражает.

Я говорю: попытка, потому что дать название каждому оттенку смеха так же невозможно, как уловить и назвать все бесчисленные извилины переживаемых нами душевных состояний. Наука о человеческой душе уже в настоящее время сделала такие огромные успехи, подметила такие разнообразные душевные состояния, из которых каждое даёт свою окраску и смеху, что эти устарелые градации не могут уже нас удовлетворить, но мы принуждены пользоваться ими как за неимением других, так и потому, что привыкли, как бы условились подразумевать под ними известные понятия.

От простых, элементарных форм смеха подымаясь до самых изощрённых и тонких, мы находим на самой низшей ступени:

детский – ясный, простой, лишённый какой бы то ни было окраски смех;

смех рефлекторный, происходящий от внешнего раздражения, например щекотки;

смех животный, по звукам напоминающий крик животного.

На следующей ступени – выражающий всем доступные душевные состояния: добродушный, беззлобный смех;

сочувственно дружеский;

смех снисходительный;

поощрительный;

рабский, лакейский;

злой смех;

сладострастный;

весёлый, радостный.

Дальше идут формы более сложные, когда смех не только выражает настроение смеющегося, но и имеет определенное направление, цель, намерение:

насмешливый;

ехидный;

бесстрастный, когда желают выразить равнодушие;

пр ене бр ежительный;

презрительный;

высокопарный.

И наконец, тонкие формы, доступные только наиболее изощрённым и культурным людям:

смех иронический;

саркастический;

сардонический.

Сатанинский смех – едва ли встречающийся в нормальной жизни: этот смех часто можно слышать в лечебницах для душевнобольных, и также охотно он пускался в ход прежними актёрами в старых трагедиях.

Мы должны ещё упомянуть о смехе, основанном на воображении. Часто при одном только появлении предмета, не смешного самого по себе, но с которым было связано что-нибудь смешное, или человека, от которого мы привыкли ждать комических выходок, уже раздаётся смех. Моя жена наблюдала такой случай. Она сидела в ложе. В соседней ложе вместе с другими сидел толстый господин, по-видимому, очень смешливый. Когда я появился на сцене, меня встретили улыбками и аплодисментами. Сосед сказал толстяку: «Это – Анатолий Дуров». И едва я открыл рот и произнёс первое слово, как он залился неудержимым смехом. Когда же у него припадок смеха кончился и в это время начала смеяться публика, он спросил соседа: «Ачто он сказал?»

Таким образом, он смеялся, так сказать, на веру, ещё не слыша ни слова, но веря, что я непременно рассмешу.

Едва ли мне удалось привести здесь всю существующую терминологию смеха, но если б я вдобавок к этому сочинил ещё во сто раз больше названий, то всё равно не исчерпал бы того бездонного моря оттенков смеха, какой дает нам действительная жизнь.

Говорят, что в природе нет двух совершенно сходных человеческих лиц. Так называемые двойники, то есть люди, поражающие сходством, представляются такими лишь при первом взгляде. Впечатление даётся одинаковостью внешних черт, но при ближайшем, более пристальном взгляде вы непременно разглядите индивидуальные особенности, в глазах выглянет душа с ей только свойственными характерными чертами, и эти черты запомнятся навсегда. Тогда уже и схожие черты лица покажутся нам не столь схожими. Душа наложила на них свою печать.

Смех есть орган души, её грубое внешнее выражение. Слова и жесты человек может выбирать, обдуманно, с расчётом пустить в ход те или другие, смотря по тому, какое желает произвести впечатление. Смехом же своим человек почти не владеет. Он вырывается у него часто непроизвольно, вынося наружу и выдавая его истинное настроение.

Кроме того, каждому индивидууму свойственна своя манера смеяться. Манера обусловливается как физическими данными: устройство горла, носа, лёгких, форма зубов, рта, тембр голоса, – так и глубоко заложенными в его природе, часто даже им самим не сознаваемыми чертами характера.

Эти причины дают особую окраску его смеху, вступая как бы в химическое соединение с его настроениями. Они незримо чувствуются в его смехе, что бы он ни выражал – радость, злобу, презрение, насмешку.

И нет совершенно сходного смеха, как нет совершенно одинаковых лиц и душ. И по мере того, как расширяется круг наших психологических познаний, всё меньше и меньше мы пользуемся этой ходячей терминологией для обозначения качества смеха. Они пригодны для определения целого вида, но каждый вид составляется из такого множества разнообразных оттенков, что такие определения иногда почти ничего не говорят.

Разве мы не наблюдаем соединения иронии с высокомерием или удивились бы союзу ехидства с сладострастием? А с рабским уничижением разве не соединяется насмешка? А смех женщины, неотразимый, манящий и заставляющий в нашей груди звучать все струны, – смех очаровательной сирены, в котором звучит и кокетство, и ласка, и огонь, и лёд, и чувственность, и молитва, и покорность, и сознание своей победы…

У прежних писателей мы читали: «раздался саркастический смех», «рот его искривился в ироническую усмешку», «лицо её озарилось ясным детским смехом» и т. д.

Писатель обходился этими общими определениями, и читатель удовлетворялся ими.

«Смеялся он, как большая весёлая галка, в хохоте разевающая клюв» (Гусев-Оренбургский. «Перепетуев»).

«Внезапно и громко хохотал деревянным отрывистым смехом, странным от выпуклых, неподвижных глаз, застывших в тупом изумлении, и широко открытого, но не смеющегося рта», – определяет смех своего героя автор (Муйжель. «Дом на площади»), но, чувствуя, что определение это недостаточно, прибавляет: «…похоже было, будто он просто открывал этот рот, полный широких и крепких, каку лошади, зубов, и выкрикивал размеренно и громко, без всякого желания смеяться: ха, ха, ха, ха».

Я взял первое, что попалось мне под руку. Было бы бесполезно даже пробовать подвести тот и другой смех под одно из существующих, перечисленных выше определений.

И тем не менее, несмотря на бесконечное разнообразие форм смеха, находящееся в прямом соотношения с бесконечным разнообразием наших душевных состояний, природа смеха, по существу, всегда останется неизменной. Как грубый животный рефлекторный смех дикаря, так и тонкий, изящный, выразительный смех остроумного философа или утончённого светского остряка вызываются неожиданностью и несообразностью с нашими понятиями при всегда присутствующем или подразумеваемом условии благополучного исхода, вызывающего радостное настроение. Все анекдоты только тогда производят желаемый эффект, когда удовлетворяют этим условиям.

Когда в цирке, в то время как с арены убирают ковёр, выбегает рыжий, суетливо ко всем пристаёт и всем мешает, попадает будто бы случайно в середину, его завёртывают в ковёр и уносят, – толпа покатывается от смеха именно потому, что никак этого не ожидала и что человека обычно не завёртывают в ковёр, и вместе с тем она совершенно уверена, что он там не задохнется и его благополучно вынесут.

Это смех грубый, примитивный, но те же самые условия мы находим и в более сложных примерах.

Я беру первый пришедший мне в голову анекдот, характеризующий раболепство придворных. Я нашел его среди афоризмов Людвига Берне.[110]

«Когда ваша жена разрешится от бремени?» — спросил Людовик XIV одного придворного.

Вы ожидаете, что придворный примет во внимание известные ему обстоятельства, показания его домашнего врача, мысленно произведёт расчёт и в своём ответе назовёт приблизительный срок разрешения от бремени его жены. Таково течение ваших мыслей.

А придворный низко поклонился и почтительно ответил: «Когда будет угодно вашему величеству».

Ответ действительно неожиданный и несообразный с нашими понятиями, так как по нашим понятиям роды зависят от естественных причин, а никак не от воли даже таких могущественных особ, как короли.

Но лучшее доказательство того, что для грубого и тончайшего смеха одинаково необходимо присутствие этих условий, заключается в том, что самая смехотворная выходка, точно так же, как и самый остроумный анекдот, не вызывает смеха или вызывает его в слабой степени, как отражённый, как воспоминание о том, что это было смешно, в тех случаях, когда они повторяются.

Если бы клоун, проделав номер с ковром в первом отделении и вызвав смех, вздумал проделать его вторично в другом, это имело бы жалкий вид. Точно также неосторожно поступил бы анекдотист, рассказав хотя бы и самый смешной анекдот в обществе, где его уже слышали. Известно пренебрежительное отношение к людям, которые любят рассказывать старые, всем известные анекдоты, обязательно прибавляя, что это именно с ними случилось! Анекдоты остаются смешными, но нет одного из условий смеха – новизны, неожиданности, – и нет смеха.

К вопросу о подготовленном смехе мы вернёмся во втором отделении, когда будем говорить о жрецах смеха, а теперь, чтобы окончательно закрепить в вашем сознании эту истину, именно, что для возникновения смеха необходимы эти три условия: неожиданность, несообразность с нашими понятиями и как дополнительное условие уверенность в благополучном исходе, вызывающем радостное настроение, – я позволю себе предложить вам в виде иллюстрации один несложный опыт [следует опыт],[111] вызывающий общий смех.

Теперь нам остаётся коснуться вопроса об отношении смеха к настроению смеющегося.

Смех по природе своей есть, несомненно, выражение весёлого, радостного настроения. Таким он представляется в своей элементарной стадии, когда нянька нелепыми, неожиданными движениями рук, головы, губ, верчением перед глазами ребёнка разноцветных предметов старается у плачущего ребёнка вызвать улыбку и смех. Когда она этого добилась, её цель достигнута, ребёнок смеётся, значит, ему весело, радостно.

Несомненно, это так и есть. При дальнейшем развитии ребёнок, когда у него вызван смех, сопровождает его радостными криками, прыжками, и глаза его в это время сияют счастьем.

Но по мере того как формируется его душа и впечатления жизни оставляют в ней свой отпечаток, эта радостная природа смеха начинает понемногу, незаметно портиться, в него вливается отрава в виде горечи, злости, ненависти, презрения, насмешки, лицемерия, сарказма. Прозрачно-радужный цвет открытого детского смеха покрывается дымкой, затуманивается, в нём появляются оттенки всех цветов и в конце концов смех человека, вынесшего на своих плечах многолетние невзгоды, скорби, разочарования, уже не имеет ничего общего с чистым, безоблачным смехом ребёнка.

А между тем мы ищем смеха, мы любим его.

Ведь самые радость и весёлость у ребёнка и у человека, умудрённого жизнью, далеко не одинаковы. Они требуют для своего поддержания различной пищи. В то время, как у ребёнка можно вызвать радость и весёлость ну просто забавным щёлканьем языком, похожим на чириканье птицы, человек, видавший виды, сидя в театре, где дается весёлая пьеса, от которой покатываются верхи, хмурится и скучает. Ему нужны возбудители радости пикантные, подпорченные так же, как подпорчена его радость, как острый сыр нужен для поощрения вялого желудка.

И потому несомненно – величайшее несчастье, какое только может постигнуть человека, – это лишение способности смеяться. Несчастье это обыкновенно выпадает на долю людей, слишком торопящихся наполнить свою жизнь радостью и смехом и лихорадочно переходящих от одного весёлого развлечения к другому. Наступает момент, когда всё, могущее показаться несообразным с обычными понятиями, кажется им обычным, не изумляет их и при своём внезапном наступлении не вызывает даже улыбки. И тогда жажда улыбки делается их болезнью, манией, и за возможность искренно улыбнуться они готовы отдать полжизни.

Один миллионер – англичанин, уже старик, – страдая сплином[112], страстно искал какого-нибудь развлечения, которое вызвало бы на его лице хоть улыбку. Он изъездил весь свет, пересмотрел все чудеса мира, посетил все театры, цирки и балаганы, он приглашал к себе в дом известнейших остроумцев, комедиантов, платил им колоссальные деньги, но ничто, ничто не могло вызвать улыбки на его лице.

Однажды он пришёл в театр, где давался нашумевший и прославленный фарс. Газеты и публика в один голос кричали, что от самого сотворения мира ничего более смешного не давалось на сцене. И он пришёл с затаённой надеждой, что вот наконец и он улыбнётся.

Поднялся занавес, началось представление. С первых же слов в театре раздался взрыв смеха, который сменился другим, третьим, и так без конца, целый ураган! А он вслушивался, всматривался и не находил ничего смешного. Ему было скучно, как всегда.

Занавес упал. С досадой и завистью посмотрел он на публику, презрительно пожал плечами и уже готов был покинуть театр, как вдруг взор его упал на существо, сидевшее в кресле рядом с ним. Это была женщина, по-видимому, девушка. Бог знает почему лицо её страшно заинтересовало его. Такое странное лицо. Молодое, здоровое, краснощёкое.

Он даже несколько отошёл от своего места и смотрел на неё издали. Удивительно странное лицо, и даже нельзя понять, чем. Полные щёки, маленький детский подбородок, сильно раскрытые детские глаза, небольшой ротик и носик какой-то детский, и всё вместе такое наивное, как будто она только что родилась.

Его неотразимо потянуло к ней. Это было, должно быть, предчувствие. Он сел на своё место и обратился к ней:

«Сударыня, прошу прощения и позволения представиться. Я такой-то и осмелюсь спросить ваше имя».

Когда она повернула к нему лицо и открыла свой ротик, чтобы что-то сказать, а глаза её сделались ещё больше и ещё наивней, это личико новорожденного младенца на плечах взрослой и зрелой женщины показалось ему до того некрасивым, и в то же время милым, и в то же время странным, необычным лицом, какого он никогда ещё в жизни не видел, что у него в груди что-то задрожало, и по всему телу пробежала какая-то приятная радостная струя – и вдруг лицо его расплылось в улыбку, и он засмеялся тихим смехом, в котором было столько блаженства, как будто перед ним открылись двери рая.

«Довольно… Благодарю вас, больше ничего не надо! – промолвил он, схватив её за руку. – Вы уже сделали меня счастливым и теперь умоляю только: ваше имя, ваше имя…».

Года через два он умер, оставив девушке всё своё состояние. В завещании было написано его рукой: «Единственному существу, сумевшему вернуть мне радость, – драгоценную и ни с какими сокровищами не сравнимую радость смеха».

Я не без умысла заканчиваю первую часть нашей беседы этим рассказом. Вы видите, что этот богач был нищий, которому судьба послала щедрое подаяние. И это была только улыбка, несколько секунд смеха.

Конечно, несметными сокровищами обладает человек, способный смеяться всему, что достойно смеха.

Но этот же рассказ подсказывает нам и другое: какое несравненное благо заключается в способности вызывать смех и как мы должны высоко ценить, беречь и развивать эту способность. Она создала искусство смеха, которое и составит предмет следующей части нашей беседы.

II. Искусство смеха

До сих пор мы говорили о смехе как функции человеческой души, как об одной из форм её проявления. И мы признали, что в качестве таковой смех есть радость, высшая награда человеку, которой он всюду ищет и добивается и лишение которой есть несчастье.

Объектом нашей беседы был смеющийся человек. Но смех случайный, получающийся от неожиданно составляющихся комбинаций, обстоятельств и слов, на улице или в обществе, уже давно перестал удовлетворять культурного человека. В качестве естественного проявления духа он вошёл в искусство и сделался одним из могущественных орудий его.

Можно сказать так, что в искусстве преобладает на одной стороне смех, а на другой всё остальное, потому что смех наблюдается во всём. В высоком пафосе любви, ненависти, красоте – всюду имеются смешные стороны. Каждый технолог знает, до какой степени в машине важен регулятор, этот незначительный по величине прибор, устанавливающий равномерность действия машины. Ни слишком медленно, ни слишком быстро, никаких крайностей. Чрезмерная медленность ведёт к застою, чрезмерная быстрота к перерасходу силы, к изнашиванию.

Смех в искусстве предохраняет его от крайностей. Величественна была старая трагедия, но смех подметил раздутость пафоса и ходульность чувства в дальнейшем её развитии, осмеял их и этим вернул трагедию к прежнему величию. Прекрасно оперное искусство, но в нём свила себе гнездо рутина. Явилась «Вампука»[113] и осмеяла её, и рутина стала невозможной.[114]

Смех вошёл в искусство прямо из жизни со всеми свойствами. Но, сделавшись искусством, он сразу вырос в колоссальную величину. В жизни простое выражение душевных состояний, в искусстве он делается могущественным орудием для созидания того душевного состояния, какое требуется для той или иной цели, заключающейся в художественном произведении.

Искусно распоряжаясь смехом, автор и исполнитель могут вызывать в тысячной толпе радостное настроение так же легко, как бичевать её сатирой или насмешкой.

Но когда мы переходим от смеющегося, будь то тысячная толпа или один человек, к искусству смеха и его творцу, мы должны знать, что вступаем в совершенно иной мир, управляемый иными законами.

Смех – радость, смеяться весело, но искусство смеха – не всегда радость и творить смех далеко не всегда весело.

Когда вы останавливаетесь перед шикарной витриной модного магазина, вы восхищаетесь дивными, роскошными платьями, выставленными в них. Бархат, шёлк, атлас, кружева, золото – всё приняло участие в создании шедевра моды, всему даны надлежащее место и тот объём, какие должны способствовать красоте, восхищать глаз. Но если бы вы вошли в мастерскую в то время, когда создавались эти шедевры, вы, вероятно, были бы поражены тем, что увидели. В разных комнатах и углах с голыми стенами, при тусклом освещении возятся человеческие существа, каждый над своим маленьким делом. Здесь мужчины без сюртуков кроят и утюжат неуклюжие, неповоротливые куски материи, там бледнолицые, плохо одетые мастерицы спешно вышивают гладью, в другом месте стучат швейные машины, в третьем пришивают пуговицы.

В комнатах тяжёлый, спертый воздух, пропитанный запахом материй, дыханием и потом людей, всюду на полу валяются обрезки и всякий сор.

Так и в искусстве есть лабораторная работа. Входя в такую лабораторию смеха, мы прежде всего должны знать, что здесь главную роль играет талант, нечто, дарованное от бога, но, как и во всяком искусстве, наряду с талантом идёт работа, переплетаясь с ним, и только из союза этих двух божьих даров может получиться художественное создание.

Мне на это скажут: как? для смеха требуется работа? Да разве недостаточно быть весёлым, радостным, чтобы своею весёлостью и радостностью заражать других?

Я отвечу: да, иногда бывает достаточно, и попрошу сейчас же выделить в особую группу этих весёлых и радостных людей, которые ничего другого не делают, как только проявляют свою весёлость и радостность и ими заражают других.

В жизни такие люди встречаются часто. На званом обеде, на вечеринке среди гостей уж непременно найдётся хоть один такой весельчак, вокруг которого, как в зимнюю пору вокруг пылающего камелька, сейчас же сосредоточивается всё общество. Эти люди – настоящий клад для хозяев, которым, раз такой человек нашёлся, уже не нужно ломать голову над вопросом, как и чем развлечь своих гостей.

У такого весельчака обыкновенно всё бывает смешно – и лицо, и мимика, и голос, и жесты, – говорит он без умолку и тоже смешно и весело. Это ему не стоит никакого труда, потому что он весь такой, весёлый и смешной, душой и телом.

Нужно сказать, что и по ту сторону стены, которая отделяет жизнь от искусства, нередко попадаются такие люди. Они бывают писателями, художниками и лицедеями.

Но тут происходит некоторое простое, но очень знаменательное явление, которое как нельзя лучше доказывает, что в искусстве талант и работа – всё. В качестве писателей, художников и лицедеев всякого рода эти не творят, а так сказать, публично веселятся. Когда он пишет, ему весело, и он думает, что так же весело будет и читателю. Но читатель большей частью этого не испытывает. А вот весёлый человек выступает в качестве лицедея. Являясь перед публикой, он искренно во всём проявляет весёлость, то есть весело и смешно ходит, говорит, жестикулирует, мимирует и в первый момент заражает, даже иногда захватывает, но очень ненадолго. И это потому, что в его проявлении весёлости нет творчества, нет искусства.

Мне приходилось наблюдать таких лицедеев. Когда они являются в театр, то в первый момент вводят в заблуждение всех: и антрепренёра, и режиссёра, и актёров, правда, неопытных. Вот талант! Вот комик! Смехом из него так и брызжет.

И начинают представлять себе, как он будет хорош в такой-то роли и как великолепен в другой.

И вот выступает он перед публикой, весел бесконечно. Изображает совсем не роль, а просто весёлого человека, то есть самого себя, и публика чувствует, что тут что-то не так, но всё равно смешно, и она смеется.

Второй выход – другая роль и совсем другой тип. А он опять тот же весёлый человек, тот же он. Третий выход – снова то же. Публика уже принуждённо смеётся, а дальше – видеть его не может, и надоест он за сезон своею весёлостью хуже самой форменной скуки.

Всё дело в том, разумеется, что на сцене каждый комический тип представляет свой, ему только свойственный комизм. В этом и заключается его характер, и он на место каждого типа представляет самого себя. Поэтому у него Фамусов, Шмага и Расплюев и какой-нибудь водевильный дядюшка всё одно и то же лицо.

И кончается карьера такого лицедея-весельчака тем, что его выпускают изредка в маленьких ролях.

Нет, для того, чтобы вызывать в публике весёлость, не нужно самому быть весёлым, не нужно во что бы то ни стало веселиться на сцене, а чтобы вызвать смех, не нужно смеяться.

Я говорю, конечно, не о заражении смехом, когда ваш сосед, глядя на то, как вы заливаетесь смехом, и даже не зная причины, начинает невольно смеяться. Это зараза, рефлекс, смех беспричинный и бессмысленный. Такого смеха ненадолго хватит. Притом же таким заразным путем можно вызвать и слёзы, и истерику, и конвульсии, и обморок. Это область патологическая, не входящая в круг нашей беседы. И не только не нужно смеяться, для того чтобы вызвать настоящий художественный смех, а напротив, нужно не смеяться. Беда, если актёр смешлив и сам не может удержаться перед своим комизмом. Есть такие актёры. Или не он сам, а его партнёр на сцене под влиянием его комизма и заражаемый смехом публики, смеётся ему в лицо. Это уничтожает художественную иллюзию, напоминает, что это только игра, что это, как говорят дети, нарочно.

Вы, конечно, читали «Мертвые души» и «Ревизора» – и смеялись. А разве вы слышали что-нибудь о том, чтобы Гоголь был весёлым человеком? Нет, он был мрачный и болезненный человек, склонный к припадкам меланхолии. И сам он говорит, что его смех – «сквозь невидимые миру слёзы».

Вы, вероятно, знакомы с произведениями нашего знаменитого сатирика Салтыкова-Щедрина и знаете, что у него есть страницы, вызывающие хохот.

А ведь это был самый мрачный человек, какого только можно себе представить!

Да, если вы войдёте в настоящую лабораторию смеха, где он приготовляется для непосредственного преподнесения публике, то вы на каждом шагу будете изумляться. Я помню, как в одном провинциальном городе, где я был знаком со всеми членами драматической труппы и часто ходил за кулисы, однажды я пришёл на сцену днём, во время репетиции, и привёл с собой случайно попавшегося на улице приятеля. Приятель был любитель театра, но никого из актёров близко не видал. Мы пришли во время перерыва репетиции. На сцене стояли и ходили группами актёры и актрисы. В глубине сцены бойко и оживлённо молодой актёр с красивым профилем рассказывал актрисе смешной анекдот, прекомично приседая и жестикулируя, и актриса звонко смеялась. Другой актёр, с глубоко скорбными чертами лица, одиноко стоялу боковой кулисы, и в глазах его было выражение какой-то безысходной тоски.

Мой приятель, указывая на первого, который приседал и жестикулировал, сказал: это, верно, комик, а вон тот, у кулисы, – непременно трагический актёр.

Каково же было его удивление, когда я объяснил ему, что приседавший актёр был драматический любовник и что это он таким образом ухаживал за инженю[115], а тот, что стоял у кулисы, был чистейшей воды комик, да ещё такой, что одно появление его на сцене вызывало у публики смех.

Но, попав в лабораторию смеха, начнёмте с самого простого, с азбуки. Вот заурядный цирковой клоун. Он выступает перед публикой в промежутках между номерами программы. Публика видит его суетливо бегающим, болтающим всякий вздор, зарывающимся носом в песок, раздающим и получающим пощёчины и пинки, и на неё всё это производит впечатление смешной сутолоки и безалаберщины, и она хохочет при каждом его выступлении.

«Легко быть клоуном, – скажет, глядя на эту смешную возню, иной наивный зритель, – достаточно только надеть рыжий парик, бестолково топтаться в кругу, всем лезть под ноги».

В действительности же это не так просто и на деле не так уж легко быть клоуном. Если бы клоун был просто весёлым человеком и, выскочив на арену, в самом деле начал бы всем лезть под ноги, то он только всем мешал бы, спутал бы всю работу и сделал бы продолжение её невозможным. Такого клоуна и минуты нельзя было бы терпеть в цирке.

В том-то и дело, что вся весёлая суетливость клоуна, каждое его движение и каждое слово заранее приготовлены и срепетированы и каждый исполнитель знает, в какую именно минуту подбежит к нему клоун и как именно он будет к нему приставать и мешать, какие произнесёт слова и пр. и пр. Всё это было приготовлено в лаборатории смеха.

На сцене, на эстраде, на арене нет и не должно быть ничего случайного. Тут всё есть представление, то есть в большей или меньшей степени художественное воспроизведение жизни. А следовательно, всё заранее придумано, изучено, приготовлено во всех подробностях. Клоун – художник такого же порядка, как и Сальвини[116], разница только в степени и качестве таланта, в размере задачи и размаха.

А вот знаменитый клоун. И что же, вы думаете, что он выйдет на арену и под влиянием вдохновения выкинет перед изумлённой толпой какую-нибудь невиданную штуку? Такие неожиданные выпады возможны в гостиной, в частном обществе, но на арене таких штук не бывает, они недопустимы. Ни директор цирка, ни сам клоун никогда не позволят себе положиться на вдохновение.

Клоун начинает подготовлять свою шутку. Он долго ломает голову – дни, может быть, недели. Он припоминает всё виденное им у других клоунов или только слышанное от третьих лиц, изменяет, комбинирует. В это время происходит его настоящее творчество. Может быть, ему приходится изобрести какой-нибудь музыкальный инструмент и научиться играть на нём, выдумать какое-нибудь таинственное приспособление, целую машину и наловчиться искусно владеть ею или выдрессировать какое-нибудь животное. Над всем этим он усердно трудится, упражняется до тех пор, пока сам он и другие не убеждаются, что это чистая работа, которую можно показывать публике.

И когда он выступает со своим новым номером, который длится, может быть, всего три минуты, перед публикой, она хохочет и думает: «Какой он весёлый человек, этот клоун! Вишь, какую поразительно смехотворную штуку выдумал!» Но вы уже знаете, каких трудов ему стоило выдумать и приготовить эту штуку, как мало веселился он в то время и как много работал.

Мы переходим в верхний этаж лаборатории смеха. Автор написал пьесу, в которой имеется множество комических положений. Когда пьеса написана, набрана и напечатана и вдобавок ещё пропущена цензурой, то нам кажется, что это очень просто: автор придумал сюжет, сел и написал. В действительности же, господа, простота эта лишь кажущаяся. Я был близок с одним писателем, и однажды я рассказал ему случай из моей жизни, где играл известную роль цирковой деятель. «Хороший сюжет для комедии», – сказал писатель. «Напишите!» – посоветовал я. «Может быть, когда-нибудь и напишу».

И после этого мой писатель начал удивлять меня. До сих пор он был равнодушен к цирку, бывал в нём раз в год, а тут зачастил чуть не каждый вечер. Приходит ко мне в уборную, осматривает лошадей и других животных, знакомится с наездницами, с гимнастами.

– Это вы тоже для комедии? – спросил я его.

– Нет, так, интересуюсь. Может быть, что-нибудь и выйдет.

Потом я его часто встречал в маленьком ресторанчике, где собиралась наша цирковая братия. По привычкам человек почти непьющий, он просиживал до трёх часов ночи и ради компании выпивал. Так болтался он в этом кругу месяца три.

А потом я видел, как он писал свою комедию, сколько было набросков, сколько раз написанные уже целые действия писались заново, как он прислушивался к моим замечаниям и других, с кем говорил об этом. Сколько было раздумий, колебаний, исканий и мучений, настоящих мучений, когда ему казалось, что вот такой-то момент нарисован слишком бледно, а вот тут, наоборот, наложены слишком яркие краски. А когда пьеса была кончена, я должен был признать, что написать её было нисколько не легче, чем построить целый дворец.

Итак, дворец был построен, можно было любоваться красивыми очертаниями его фасада, но внутри, в этой анфиладе разнообразных комнат, – голые стены и пустота. Надо было их украсить и наполнить обстановкой, затопить печи и нагреть холодные стены, надо было сделать дворец жилым. Это уже задача актёров – работа переходит в лабораторию сцены. Роли созданы, назначаются репетиции, и начинается работа.

Случалось ли вам видеть когда-нибудь эту работу? По всей вероятности, очень немногим из вас. Огромное же большинство бывало на представлении пьесы, когда перед глазами развертывались картины жизни, нарисованные живыми красками. Зритель видит изображение смешных сторон жизни. Перед ним проходят тысячи живых красочных оттенков, тончайших нюансов, но он их не видит каждый в отдельности, а видит цельную и законченную картину.

Но ведь эта картина рисовалась точь-в-точь так, как живописец рисует картину на холсте. Был холст, серый, однообразный, на нём ни пятнышка. Осторожно прошёлся по нём уголёк, и появились сухие общие контуры, а потом там и здесь, то в том уголке, то в этом, от прикосновения кисти, мазок за мазком стала зарождаться жизнь, всё полнее, ярче, шире, и вот наконец уже нет больше холста, ничто не напоминает нам о нём, перед нами живёт и переливается всеми цветами радуги природа, протекает современная жизнь или приподнимается завеса над давно исчезнувшим прошлым.

Я знал одного изумительного комического актёра, и мне приходилось наблюдать, как он делает роль.

В обыкновенное время это был человек добродушный, разговорчивый, общительный, но, когда он получал новую, всегда ответственную роль, он уединялся, сосредоточенно задумывался, целые часы проводил перед зеркалом. В это время он учил роль и подыскивал краски для изображения типа.

Иногда он обращался ко мне, как, вероятно, и к другим приятелям своим, с вопросами.

Помню, ему предстояло изображать ростовщика, и сцена, где он обедает в обществе своего расточительного клиента, очень беспокоила его.

– Чёрт возьми, – говорил он, – всегда жил аккуратно и никогда не обращался к ростовщикам, а придётся. Как ты думаешь, ростовщик ведь ест не так, как расточитель. Я думаю, что расточитель набирает зря полную тарелку, съедает немного, а остальное выбрасывается. А ростовщик берёт на тарелку немного меньше, чем ему надо, потом, когда съест, капельку добавит, потом ещё – чтобы было как раз впору и ничего не пропало.

Но так как это была только теория, то он всё-таки познакомился с ростовщиком, прикинулся, что ему нужны деньги, пригласил его к себе и угостил обедом. И уж на сцене ел так, что в каждом движении его челюстей был виден ростовщик.

Не все актёры, разумеется, одинаково тщательно работают. Но у всех обязательно бывает предварительная работа.

Видел я того же комика в уборной перед генеральной репетицией, когда он обдумывал свой грим, подбирал парик, подробности одежды. Никогда он не задавался мыслью, как сделать свою наружность, жесты, походку смешными, вообще он не думал о смехе и сам не смеялся; вся его забота была о том, чтобы всё у него было характерно, чтобы каждое его движение, фасон сюртука, цвет галстука рисовали тот тип, какой намечен автором и им самим.

И это был настоящий труд, кропотливый, упорный, искание мелочей, мельчайших мазков. А когда он выходил на сцену, с первого момента до последнего в зале был смех. Но это уже было не в его власти, смешило его создание, явившееся перед публикой в законченном виде, результат долгой и трудной совместной деятельности – таланта и работы.

Такова лабораторная работа отдельного исполнителя. Но если бы на сцене каждый являлся с своей отдельной работой, то представление походило бы на нестерпимый гам в общей палате умалишенных, где каждый, не принимая в расчёт другого, громко и без удержу проявляет бред своего больного мозга.

Нет, подготовив своё личное творчество, актёр во время репетиции, подчиняясь общему плану, сопоставляет его с творчеством других, прилаживает, одно отбрасывает, другое прибавляет, одно затемняет, другое освещает и выставляет на первый план, жертвуя многим из своего, уступая место работе других в интересах цельности и яркости общего впечатления.

Я говорю о лабораторной работе высшего порядка, такой, какой она должна быть и какой бывает в немногих образцовых театрах.

Но часто, слишком часто мы бываем свидетелями того, как актёр, придумав какой-нибудь специальный смехотворный выпад и не согласовав его с общим художественным планом представления, выскакивает с ним перед публикой, чтобы вырвать у неё взрыв смеха и хлопки для себя. Такие выпады носят пренебрежительное название фортелей[117] и служат верным признаком дурного актёрского тона.

Итак, мы проследили многосложную подготовительную работу лицедея, мы видели, каким долгим и упорным трудом талант создаёт смех, убедились, что законы созидания смеха одинаковы для всех ступеней его, от Рыжего, которого завёртывают в ковёр, до первостепенного комического актёра.

Теперь, возвращаясь на несколько минут к тому, что мы сказали в первом отделе об основных условиях смеха, мы должны с особенной настойчивостью подтвердить их здесь. Что причины того смеха, каковой вызывается сценическим представлением после столь сложной подготовки, должны заключать в себе несообразность с нашими понятиями и ожидание благополучного исхода, это, я думаю, само собой ясно, и, если бы я вздумал иллюстрировать это примерами, я рисковал бы впасть в повторение.

Не допускаю, что недоумение может вызвать условие неожиданности, неподготовленности, после того как мы так много говорили о продолжительной и кропотливой лабораторной работе творческой подготовки смеха.

Но в том-то и дело, что подготовка эта чисто лабораторная и должна оставаться в недрах лаборатории. Она есть тайна творчества, и в неё могут быть посвящены только жрецы смеха, творцы его. Для них в тех обстоятельствах и приёмах, которые вызывают смех, нет и не может быть ничего неожиданного, напротив, каждая подробность должна быть известна им. Но ведь они и не смеются или по крайней мере не должны смеяться. Чем с большей выдержкой серьёзности актёр преподносит публике комический эффект, тем сильнее впечатление и вернее успех.

Но публика ничего не должна знать об этой подготовительной работе. В идеале – иллюзия представления должна быть доведена до такого совершенства, что публика всё должна временно принимать за действительность. Она должна верить, что перед ней не актёры с наклеенными бородами и в париках, а люди с настоящими волосами. Но по условиям театра это невозможно. Публика знает технику сценического представления, и ничто не может заставить её забыть то, что она знает. Она знает актёров, различает их по голосам, по комплекции, ей даже при посредстве афиш сообщают имена исполнителей. Благодаря этому нам доступна только относительная иллюзия.

И вот в пределах этой относительной иллюзии публика ничего не должна знать заранее из того, что приготовлено для неё в лаборатории. Представление теряет всякий смысл, если публика заранее видит, что собирается делать актёр, или по некоторым внешним признакам догадывается о тех приёмах, какими он достиг известного превращения.

Если актёр не выучил роль или забыл её, то публика, во-первых, видит, как он внимательно прислушивается к суфлёру и, во-вторых, слышит громко произносимую суфлёром фразу раньше, чем произнес её актёр, и тогда фраза эта является для неё уже повторением, не заключает в себе неожиданностей и не вызывает смеха.

Если актёр, играя старика, небрежно приладил седой парик так, что на затылке и на висках виднеются его собственные чёрные волосы, или если у него отстаёт от щеки плохо приклеенная бакенбарда, – он этим открывает перед публикой лабораторную тайну гримировки, он как бы напоминает: я, в сущности, молод, я только играю старика.

Если у актёра, играющего маркиза, из-под небрежно и плохо застегнутого камзола выглядывает его собственная ситцевая рубаха, он этим разоблачает тайну костюма. Всё это путает и разбивает внимание зрителя и губит все эффекты представления.

Но бывают актёры, которые в самой игре своей допускают такие приёмы, которые заранее, при одном появлении его на сцене, дают публике возможность предугадать как самый тип, так и характер его поведения во всей пьесе. Я знал актёра-комика, который очень смешно нюхал табак и распоряжался табакеркой. И, зная, что это вызывает смех, он во всех ролях нюхал табак. Когда он опускал руку в карман, публика заранее знала: будет игра с табакеркой.

Другой актёр необыкновенно комично сморкался в платок. Поэтому во всех пьесах у него был насморк.

Сценические приемы делания смеха чрезвычайно просты, и чем они проще и естественнее, тем непосредственнее и жизненнее вызываемый ими смех. Их иногда бывает очень трудно придумать и в совершенстве изобразить. Но для публики они должны являться неожиданно, она к ним должна быть совершенно не подготовлена.

До какой степени прост приём, когда Осип (в «Ревизоре») важно выпрямляется и закладывает руки за спину, а слуга городничего почтительно растворяет перед ним дверь, а каким взрывом смеха он сопровождается и какой огромный талант был у актёра, придумавшего этот приём, теперь повторяемый всеми Осипами?

Насколько необходима подготовка даже для простых эффектов смеха, я позволю себе предложить вам один опыт. А теперь объясню его и раскрою перед вами тайну моей лабораторной работы.

Итак, я разоблачил перед вами некоторые тайны искусства смеха. Но этим я не совершил никакого вероломства по отношению к моему искусству. И, несмотря на мои разоблачения этих тайн, до тех пор пока дух человеческий будет входить в соприкосновение с внешним миром, будет существовать смех.

Но, пользуясь радостью, которую порождает смех, никогда не забывайте, что есть люди, посвятившие свои силы на то, чтобы создавать для вас смех и таким образом приобщать вас к этой божественной радости, это – лицедеи, жрецы смеха, и что эти люди, живущие среди смеха и создающие его, сами иногда принадлежат к тем несчастным, которые лишены радости смеха.

Может быть, вы слышали рассказ о том, как к одному знаменитому врачу по нервным болезням в Лондоне явился пациент и попросил излечить его от безысходной тоски. Врач внимательно осмотрел его и сказал:

– Не могу дать вам никакого лекарства. Физически вы здоровы, ваша болезнь нравственная. Разве вот что: тут недалеко от меня, на такой-то площади, есть цирк. Там каждый вечер появляется клоун такой-то, обладающий необыкновенной способностью смешить. Я сам вообще человек серьёзный. Но часто захожу в этот цирк и при появлении клоуна не могу удержаться от смеха. Я уверен, что весельчак клоун излечит вашу тоску своим неподражаемым комизмом.

Тогда пациент встал и поклонился:

– Благодарю вас, доктор, но я не могу воспользоваться вашим советом.

– Почему? – спросил изумлённый доктор.

– Клоун, о котором вы говорите, это я. Очевидно, мне остаётся только повеситься.

Это очень грустный рассказ.

К тому же не забывайте и то, что вы, публика, поставлены в деле смеха в несравненно более счастливые условия, чем мы: вы можете видеть всякое вызывающее смех зрелище и смеяться ему. Мы же можем видеть только работу других, но никогда, как зрители, не видим своей и лишены возможности смеяться ей.

Я, например, очень часто бываю свидетелем того, как публика смеётся ей, потому что никогда не был своим собственным зрителем.

Но как бы то ни было всё равно, пока мир стоит, будут на земле и горе и печаль, и человечество будет искать избавления от них в радости.

И весёлый добрый бог, на служение которому я посвятил свою жизнь, будет посылать людям смех – этот прекрасный дар, обладающий вечной, никогда не умирающей радостью.

1912 (?)

Лекция о психологии животных[118]

Милостивые государи и милостивые государыни!

Я далёк от мысли поучать вас и тем более рисовать в данной области новые теории сверхбудущего. Основываясь на моей многолетней практике и на постоянном общении с младшими членами общей всем нам семьи животного мира, я лишь хочу поделиться с вами любопытными фактами и наблюдениями над теми, благодаря понятливости, редкой памяти и смышлёности которых ваш покорный слуга так часто срывал громы аплодисментов на арене цирка.

В широкой публике распространено мнение, встречающее подтверждение и во многих сочинениях по естествознанию, что дрессировщики животных – жестокие мучители, подвергающие своих безгласных учеников тяжким истязаниям. Не стану скрывать, в большинстве случаев это горькая правда. Если бы восхищающие вас четвероногие и двуногие немые артисты в самом деле предстали бы когда-нибудь пред судом Миноса и, не боясь уже грозного хлыста своих учителей, раскрыли бы профессиональную тайну специалистов-дрессировщиков, мир содрогнулся бы от ужаса не менее, чем содрогнулся он, узнав тайны инквизиции. Правда, в последнем случае страдальцами явились люди, а ведь сейчас речь идёт о животных. Но разве не всё равно, кто служит объектом истязаний! Разве боль не всегда боль? И разве пытки не равно мучительны для нас и для них? Попробуйте не только ударить, но просто замахнуться на забитую, запуганную собачонку, вы услышите, как жалобно, как страдальчески завизжит она. Следовательно, одно воспоминание, одно представление об ударе уже заставляет её ощущать боль. Что же переносит это жалкое, дрожащее существо во время полных всевозможных мучений уроков, едва ли это можно передать словами. Пусть не взывают они к общественному сочувствию, пусть не кричат о помощи и не рассказывают нам о своих страданиях. Мы должны понять их и без слов.

Ведь помните, что сказал поэт:[119]

Ах, страдание безмолвно,

От него слов не добиться;

У него есть только слезы,

Да из раны кровь сочится.

Позвольте же мне приподнять несколько завесу над ревниво оберегаемой тайной дрессировщиков и рядом примеров проиллюстрировать то, что станет понятным и без углубления в дебри психологии.

Перед вами ярко освещённый цирк.

«… Торжественно гремит рукоплесканьями широкая арена…».[120]

И счастливый, сияющий от успеха дрессировщик отвешивает публике низкий поклон, заставляя проделывать то же самое и действительного виновника аплодисментов – смирного, покорного слона, который только что пел, подчиняясь приказанию ласково поглаживавшего его по бокам хозяина. Именно странный рёв гиганта или, как значится в программе, «пение слона» и послужило причиной несмолкаемых рукоплесканий, причиной грандиозного успеха «любимца публики» – приветливого дрессировщика.

Однако секрет «поющего слона» весьма не хитёр: пред выходом на арену дрессировщик вооружился ловко скрываемою от ваших глаз иголкою. И, поглаживая своего питомца, он глубоко вонзает в наиболее чувствительные места его кожи острое орудие, от уколов которого и ревёт несчастное животное.

А вот ещё пример «изумительного номера». Из тесных клеток на арену выпускают несколько десятков крыс, которые к удивлению публики не только не разбегаются, но как-то робко прижимаются друг к другу и послушно идут туда, куда подталкивает их хлыст «талантливого» дрессировщика. Но этого мало. Самая эффектная часть номера наступает тогда, когда на арену приносят кота, присутствие которого, по-видимому, отнюдь не тревожит тех, для кого, по меткому слову баснописца, «сильнее кошки зверя нет».[121]

Публика в восторге. Стены цирка снова потрясаются от дружных аплодисментов. И опять, как тогда, при успехе «поющего» слона, дрессировщик любезно раскланивается и в сторону лож и в сторону чуть ли не кричащего «ура» райка.

Какими же средствами удалось дрессировщику примирить крыс с их злейшим врагом? Что помогло ему сорвать гром аплодисментов от охваченной восторгом публики? Волшебное средство это, господа, – та же игла или какое-либо другое острое орудие, с помощью которого жестокосердый хозяин выколол глаза своим несчастным питомцам.

Но довольно, однако, кровавых примеров! Пора опустить завесу, раскрывшую перед нами только крошечный уголок того мира, служители которого часто заменяют отсутствие истинного таланта бичом или иными инквизиционными орудиями, заставляющими животных проделывать «чудеса дрессировки» только «ради страха иудейска». Я говорю, пора опустить занавес потому, что несть числа подобным примерам и что, полагаю, приведённых вполне достаточно.

Однако, милостивые государыни и милостивые государи, уже ли ж нет другого пути на поприще дрессировки животных? Уже ли ж последние так тупы и не восприимчивы, что только побои и мучения могут заставить их исполнять задание учителя? Разве не приходилось вам, не профессионалам-циркистам, а просто обыкновенным любителям животных, наблюдать примеры, когда и не прошедшие цирковой школы животные обнаруживали исключительное понимание, изумительные способности, редкую память и даже склонность к добровольному исполнению тех или иных, правда, чаще всего несложных, упражнений? И если кто-либо из владельцев таких животных, заметив способности своего питомца, пробовал с любовью заняться с ним и развить их в нём, то, вероятно, результаты получились блестящие. Не так ли, господа? Вы говорите: да. Конечно, я и не сомневался в том. Кто знает, каким умом бывают одарены некоторые животные, тот не станет спорить, что эти младшие дети природы могут быть способнейшими учениками.

Я боюсь, что, быть может, у присутствующих здесь людей науки всплывают сомнения: «Животные, одарённые умом?» Так ли, ведь целый ряд учёных отрицают присутствие разума у животных, даже у столь высокоорганизованных, как млекопитающие. Немецкий профессор Бетэ, например, называет животных «рефлекторными машинами», сравнивая их даже с детскими игрушками, приводимыми в движение путем притяжения магнита, причём, магнитом в жизни животных он считает инстинкт. Примерно такого же невысокого мнения о животных и великий Декарт. «Нет сомнения, – говорит он, – что в животных нет никакого настоящего чувства, никакой настоящей страсти, как в нас, но что они только автоматы». А вслед за Декартом можно было бы назвать и много ещё имен, как, например, Торндайк, Киннеман, Морган, Фабр, Васман, Форель, наш русский учёный профессор Владимир Вагнер и другие, не решающиеся признать существования разумных способностей даже у наиболее высокоорганизованных животных, не исключая ближайших друзей человека собак и лошадей или наиболее близких по строению к человеку антропоморфных обезьян. Относительно последних американский ученый Торндайк категорически высказывается, что, несмотря на всю человекоподобность их поведения, «мы имеем положительные доказательства в пользу отсутствия у обезьян какой бы то ни было общей мыслительной способности».

Не решаясь утомлять вас экскурсией в область зоопсихологии, я ограничусь сказанным и лишь напомню, что приведённые мнения далеко не считаются в науке не только неоспоримой аксиомой, но даже не могут быть признаны и за постулат. Начиная с «отца естествознания» Аристотеля до учёных наших дней известно немало сторонников противоположного взгляда, наиболее яркими выразителями которого являются выдающийся немецкий ученый и философ, автор замечательного труда «Душа человека и животных» Вундт и недавно скончавшийся знаменитый натуралист Уоллес. Великий Дарвин, хотя и не высказывался так категорически, как только что названные учёные, но присутствие у животных разума не вызывало у него сомнения, и, признавая у них мыслительные способности, он даже считал возможным случаи, когда одно животное (речь идет о муравьях) указывает другому на небрежное исполнение этим последним своих «служебных» обязанностей.

Я, конечно, не дерзаю разрешить этот многовековой спор крупнейших светочей ума и знания, не объявляю себя обязательным сторонником того или иного мнения. Как неразрешим оказался спор семи древних городов, кому из них следует приписать честь считать себя родиною Гомера, так едва ли можно усмотреть сейчас и конец словесного турнира учёных о разуме животных.

Моя задача чрезвычайно скромна: передать вам свои личные впечатления и продемонстрировать некоторые опыты над животными, а уж вы судите сами, что представляют рассказанные мною факты – проявление ли сознательного разума или инстинктивные рефлекторные движения живых автоматов.

Однако раньше, чем приступить к изложению фактов и демонстрированию, я позволю себе несколько остановиться на определении понятия инстинкт. Как известно, точной формулировки его не дано благодаря чрезвычайной трудности разграничения, где кончается инстинкт и где начинаются разумные действия. Всё же большинство определителей сходятся на том, что под инстинктом должно разуметь бессознательные движения и поступки, подсказываемые не соответствующим умозаключением, но унаследованные от предков. Так, например, если с наступлением весны птицы приступают к сооружению гнезда, то делают это они не потому, что понимают необходимость таковой постройки и вытекающие отсюда удобства, а в силу унаследованной привычки. И самый процесс сооружения, так сказать, архитектурные познания, они также наследуют, не будучи в состоянии уклониться от раз принятого шаблона. Классическими примерами доказательства справедливости подобного положения считается наблюдение Кювье над строительными способностями воспитанного им бобра. Последний был добыт натуралистом в самом юном возрасте и вскормлен женским молоком, почему перенять архитектурное искусство от взрослых бобров он не мог. Тем не менее, достигнув определённого возраста, воспитанник Кювье, лишь только ему давали ивовые ветки, сейчас начинал сдирать с них кору, а прутья складывал в угол клетки и, накопив их достаточное количество, приступил к постройке жилища обычного для бобров типа. Другим ярким примером унаследованное™ привычки считается привычка комнатных собачек, раньше чем улечься спать, покружиться на одном месте, В данном случае они безотчётно повторяют то, что проделывали их дикие предки, жившие на воле и вынужденные устраивать себе логово.

Но, господа, если стать на точку зрения людей, признающих за животными только инстинкт, а с другой стороны, если под инстинктом понимать безотчётные, унаследованные от предков привычки, то чем прикажете вы объяснить, например, такой случай. Был у меня огромный, неустрашимый пёс Герой, вполне заслуживший свою кличку. Степенный, солидный, он редко выказывал охоту прыгать и резвиться, как это вообще свойственно его роду, и чаще всего лежал у входа в собачьи клетки, точно сторожа и оберегая их. И в самом деле, сторож он был великолепный. Оставив на его попечение клетки с находившимися там собаками, можно было быть уверенным, что никто посторонний не подойдёт к клеткам, не убив предварительно Героя. При малейшем подозрительном шорохе он вскакивал на ноги, подозрительно озирался по сторонам и красноречиво давал понять свою силу остановившемуся поглазеть на клетки ротозею страшным оскалом своих огромных белых зубов. Однако не это было самой любопытной чертой в моём Герое. Будучи отменным телохранителем содержавшихся в клетках собак, он в то же время проявлял по отношению этих последних менторские права, что особенно ярко выступало во время кормёжки. Как только рабочие приносили котёл с пищей, Герой покидал своё обычное место и подходил к котлу, но вовсе не для того, чтобы насытиться первым. Наоборот, он не выказывали малейших признаков жадности, не совал свой нос и даже не пытался лизнуть. Внимательно следя за разливанием порций в отдельные чашки. Герой только обнюхивал содержимое чашек, и, когда наконец открывались клетки и собаки с лаем и визгом бросались к еде, он медленно отходил прочь и ложился у входа, оставаясь в таком созерцательном положении до тех пор, пока собаки не насыщались вполне. И лишь после всех принимался за еду и ментор. Впрочем, иногда картина несколько разнообразилась, а именно: когда неопытный, новый рабочий открывал клетки преждевременно, до разлития порций, или когда пища оказывалась слишком горячей. В таком случае Герой не позволял ни одной собаке броситься к еде и злобно огрызался на нежелающих подчиняться ему. Убедившись же, что всё готово или что пища остыла, Герой отходил прочь от порций и опять-таки принимался удовлетворять свой голод последним.

Ну, скажите, ужели ж Герой действовал здесь инстинктивно, в силу унаследованных от родителей привычек? Ведь все остальные собаки были ближайшими его родичами, а между тем ни одна собака не проделывала того, что так аккуратно исполнял Герой.

А вот ещё, надеюсь, не менее любопытный случай. Среди моих многочисленных питомцев была однажды преинтереснейшая парочка. Лишь крайняя необходимость заставляла их расставаться друг с другом. Большую же часть времени они проводили в непосредственной близости, так нежно поглядывая один на другого, как истинные Ромео и Джульетта. Трогательно было смотреть на этих влюблённых, трогательно было видеть, как без малейшего облачка раздора протекала их дружба, соединившая их в тесный и прочный союз. Даже ложась спать, они как можно ближе прижимались друг к другу, а иногда один из них избирал своим ложем спину верного товарища, причём, другой прямо-таки боялся пошевелиться, чтобы не потревожить спавшего на нём товарища.

Пожалуй, вы скажете, что в этом нет ничего удивительного, так как цыплята, например, частенько засыпают на спине своей маменьки. Да, цыплята. Но ведь я ещё не сказал вам, кто же были эти друзья! Огромная, косматая собака и гигантский бело-розовый пеликан, или, как называют ещё эту обладательницу исполинского клюва, птица-баба. Согласитесь, господа, что едва ли мои Ромео и Джульетта унаследовали от своих предков склонность к столь оригинальной дружбе и едва ли в их союзе можно усматривать проявление инстинктивных, рефлекторных движений живых механизмов.

Мало подходит под таковое определение и следующий трагический эпизод, имевший место в Воронеже. Была у меня супружеская чета пеликанов, смирнейшая, вполне ручная чета. Они жили на свободе, без всякого присмотра гуляли в моём саду, спускались к реке, плескались в ней и вообще вели себя так, точно весь их род принадлежал к домашним животным. Убедившись в полной привязанности пеликанов, я нисколько не беспокоился, что они могут улететь, и действительно птицы об этом, по-видимому, и не помышляли.

Однажды, гуляя в саду, я вдруг услыхал выстрел на реке и невольно направил свой взгляд в сторону летавших над рекой пеликанов. Представьте мой ужас. Один из них беспомощно лежал на воде, его подстрелил какой-то бродивший по берегу охотник, а другой (самка) опустилась над убитым и, широко раскинув крылья, прикрывала его ими, как бы щитом. Когда я и мои люди подбежали к пеликанам, то оставшаяся в живых птица положительно мешала нам убрать труп, проявляя в эти минуты совершенно несвойственные ей дикость и свирепость. Я не стану рассказывать вам о моём горе. Вы, конечно, понимаете, что должен был испытать человек, потерявший любимое животное, да притом великолепно дрессированное. Но я не могу умолчать о переживаниях овдовевшей бабы-птицы. Её горе, видимо, было безгранично. И, совершенно отказавшись с этого момента от приёма пищи, вдова не надолго пережила своего супруга: она умерла голодною смертью. Вот примеры, какой глубокой привязанности даёт нам непосредственное наблюдение над животными вопреки цитированному мною выше мнению Декарта, который говорит, что «в животных нет никакого настоящего чувства, никакой настоящей страсти». Чем же, скажите, чем в таком случае объяснить дружбу моих Ромео и Джульетты и эту трагическую кончину овдовевшей птицы?

Но вот ещё пример. Сейчас в моём воронежском зверинце живут две собачки, вывезенная мною из Японии маленькая собачонка Япошка и несчастный инвалид, слепой Томи. Последний, потеряв зрение, что у него странным образом повлекло за собой и ослабление обоняния, стал совершенно беспомощным существом. Он не может найти выхода из комнаты, наталкивается на столы и стулья, а выбежав в сад, не умеет самостоятельно попасть в дом. И что же? Во всех этих случаях поводырем ему служит Япошка. Замечая, как Томи напрасно царапает лапами стену, полагая, что здесь помещается дверь, Япошка подбегает к двери и начинает визжать или лаять, приманивая этим слепого Томи. Когда же их выпускают гулять, Япошка ни на минуту не покидает своего несчастного друга и если найдёт что-либо, по его мнению, достойное внимания, то, как петух созывает куриц, подманивает лаем Томи. Нагулявшись же, он приводит его домой. Согласитесь, что объяснить подобные поступки Япошки только инстинктом едва ли справедливо, как одинаково, думается мне, несправедливо признавать эту умную собачонку живым автоматом. Тут невольно должно усмотреть проявление подлинного чувства, да ещё такого чувства, какое присуще далеко не всем людям.

Приведённые мною примеры, конечно, далеко не исчерпали всё то, чему свидетель был ваш покорный слуга. При желании я мог бы рассказать вам ещё немало любопытных наблюдений и фактов, которых за мою многолетнюю практику накопилось великое множество. Но не достаточно ли и сказанного? Не ясно ли, что помимо унаследованных привычек животные таят в себе и нечто другое, выражающееся порою в самых удивительных проявлениях. Глубокая привязанность к особям своего рода, нежная дружба между представителями резко различных классов животного мира, готовность быть полезным несчастному товарищу, трогательная заботливость по отношению своих собратьев, как, например, в случае с тем самым Героем, наконец, способность животных привязываться к ласкающему человеку, а зачастую самоотверженное их служение нам, – как хотите, всё это не позволяет мне видеть в животных лишь движущиеся машины, мало чем отличающиеся от детских заводных игрушек. Вспомните знаменитую Бари, этого деятельного члена Сен-Бернарского братства, увековечившую своё имя спасением более сорока заблудившихся в Альпах путников. Что же, она тоже была только автоматом? Или, быть может, спасать несчастных она научилась от своих предков, восприняв это наследственным путем? Почему же в таком случае не проявляли того же и в равной с нею мере другие собаки, имевшие, вероятно, общих родоначальников? Ведь, отрицая присутствие способностей, необходимо всех животных, по крайней мере одного вида, ставить и под один ранжир. А между тем, кто только занимался с животными, тот знает, что и способность их к восприимчивости далеко не одинакова и характеры так же различны, как различны характеры и у отдельных людей.

С детства занимаясь дрессировкой животных, я давно подметил это различие. И, быть может, потому достиг исключительных успехов, что зачислял в число своих учеников только способнейших, только таких, которые добровольно подчинялись моим указаниям. Артисты по призванию, вот как позволю я себе назвать моих верных помощников.

Присмотритесь, как охотно исполняют они на арене цирка все свои номера. Это не загнанные, дрожащие от одного взгляда хозяина животные, а шаловливые ученики, наперебой старающиеся исполнить моё приказание. Визг, оживление, веселый лай – вот что обыкновенно сопровождает упражнение моих питомцев, и это как на репетициях, так и во время представления.

В чём же секрет? Да в том, что я оставляю в труппе лишь наиболее восприимчивых животных и немедленно исключаю тупиц и лентяев, которые если и смогут чему-либо научиться, то только из-под кнута. Поверьте, что мой метод должен был бы применяться не в одних школах дрессировки. Тянуть лентяев и тупиц за уши до обязательного окончания ими школы – это только закрывать дорогу способным. Мусор всегда мусор, и чем меньше его, тем лучше. А кнут и палка – плохие пособники педагогии, даже и в собачьей школе.

Но виноват, я отвлёкся. Возвращаюсь к моим питомцам. Их много перебывало у меня.

Тут и милые хрюкающие чушки, и спесивые шантеклеры, и гроза прелестных дам крысы; рядом с ними гибкие кошечки, игривые собачонки, болтливые сороки, величавые пеликаны, залётные гости-журавли, обезьяны, да разве всех перечтёшь!.. Пёстрая, разношёрстная толпа от пролетариев до аристократов животного царства. И нет только в ней Митрофанушек и иных недорослей из дворян. Не хочешь учиться? Не можешь взять в толк? Не надо, прочь! Умнику – пирог, а тебя за порог. И исключаю!..

Искусство дрессировщика только тогда и может быть названо искусством, если он сумеет приручить, привязать к себе животное так, чтобы оно не ощущало желания покинуть своего воспитателя. А подрезать крылья или подчинять животное при посредстве кнута, так ведь это ж не дрессировка, а каторга. Там плеть и кандалы тоже вызывают повиновение, и тюремщик может быть искусным палачом, но ни в коем случае служителем искусства.

Время и опытность в обращении с животными в дальнейшем убедили меня в правильности моего взгляда. Помню, это было в Севастополе, где я давал представления в городском саду на открытом воздухе. Придя как-то утром в сад, я вместе с гулявшей здесь публикой любовался моим пеликаном, который сидел на выступе гранитной ограды и время от времени широко раскрывал свои белоснежные крылья. Но вот он как-то вытянулся на своих коротких ногах, взмахнул крыльями и взлетел над бухтой. Публика ахнула. Послышались крики: «Он улетит, улетит совсем». И действительно, пеликан забирался всё дальше и дальше, пока не скрылся с глаз. Не скажу, чтобы я чувствовал себя в эти минуты спокойно. Мне живо припомнилась история с журавлями[122], и я мысленно уже посылал вдогонку коварного пеликана проклятья. Прошло четверть часа, полчаса – не знаю. Публика уже несколько успокоилась, перестала смотреть в сторону моря, соблазнившего моего питомца. И внимание гуляющих уже обратилось на пришедших музыкантов, приступивших к настройке инструментов. Наконец, грянул начальный марш. А я, стараясь казаться спокойным, всё пр одолжал урывками поглядывать в сторону моря, чего-то ожидая, на что-то смутно надеясь. И ведь недаром смотрел, нет! Мои зоркие глаза заметили какую-то белую точку, она придвигалась всё ближе и ближе. Не успел оркестр закончить марш, как мой милый пеликаша возвратился в сад и опустился как раз подле меня. Долетевшие до него звуки музыки разбудили в нём чувства артиста, и, пожертвовав свободой, пеликан вернулся к исполнению своих артистических обязанностей.

Аналогичный случай имел место и в Ялте. Там после одного вечернего представления исчезла вдруг моя любимица лисичка Смелка. Вы, конечно, знаете, как свободолюбиво это прелестное животное и на какие хитрости и уловки частенько пускается оно, лишь бы только отстоять свою независимость. Недаром во все времена и у всех народов слагались поэмы в честь хитроумнейшего Рейнеке-лиса, недаром воспел его в своём бессмертном творении и величайший из поэтов – Гёте. Но моя Смелка, проявляя исключительные дарования и редкую даже для лисиц сметливость, никогда не засматривалась в лес, а дружила со всеми нами, как преданнейшая собачонка. И это не только с членами моей семьи, всячески баловавшими её, но и с разноплемёнными артистами моей труппы. Собаки и те ласкались к ней, как к лучшему другу, за что Смелка также дарила их своею любовью. И вдруг – нет Смелки. Пропала. Всю ночь и следующее утро потратили мои служащие на поиски. Однако легко ли сыскать лисицу в Ялте, примыкающей непосредственно к горам? Конечно, не нашли. И я уже махнул рукой. Вечером иду в цирк грустный. Предстоит толпу увеселять, а у самого слёзы заполняют глаза и спазмы сдавливают горло. Но что за дело публике до личных переживаний комедианта? Она идёт развлечься, платит за это деньги. И не могу же я оставить её без привычного номера, не могу сказать: господа, мне не до веселья. У меня горе, и слёзы застилают глаза. Итак, иду. Вот уже подошли другие циркисты. Шталмейстеры готовят лошадей. Собирается публика. Наконец, взвилась палочка капельмейстера, грянула музыка. Началось представление. Сменяются номера программы. Сменяются мелодии музыки. Скоро конец первого отделения, а там уж близок и мой выход. Я сижу в уборной, накладывая последние мазки грима. И вдруг – о чудо! – открывается дверь, и в уборную влетает моя Смелка. Её приманила в цирк музыка. Ну уж и отличились же мы с нею в этот вечер! Цирк дрожал от рукоплесканий.

Именно здесь я должен отметить, что вообще музыка в руках опытного дрессировщика – одно из надежнейших средств к приручению животных. Я, например, только и стал дрессировать крыс, когда подметил удивительное впечатление, производимое на них музыкой. Подобно тому, как змеи при звуках свирели укротителя змей легко подпадают под его влияние, так и крысы очаровываются звуками флейты. Мне удавалось с помощью этого нежного инструмента приманивать самых диких крыс, которые шли на мой призыв так же покорно, как шли они якобы на зов специалистов-крысоловов, и мои выступления в этом жанре в Париже имели колоссальный успех. Таким образом, зная свойства этих мало для кого симпатичных животных, нет никакой надобности прибегать к приёмам инквизиции и ослеплять их, а можно при терпении, конечно, добиться прямо-таки чудес дрессировки с помощью флейты, лакомств и ласкового обращения. Мои крысы – вполне ручные зверьки, прошедшие высшую школу дрессировки, но, прошу убедиться, на них вы не найдёте следов варварских приёмов.

Итак, любовь к животным, внимательное наблюдение за их свойствами и привычками и изучение их психологии – лучшие и единственные руководители дрессировщика. Помимо сложности строения организмов этих, по мнению некоторых учёных, живых автоматов при ближайшем рассмотрении оказывается, что они имеют ещё и не менее сложную психику, в добросовестном изучении которой лежит верный успех того, кто решается приобщить животных к искусству.

Только что я имел честь доложить вам о тех случаях, когда мои питомцы животные проявляли исключительную привязанность как друг к другу, так и к окружающим их людям, а также сообщил вам примеры проявления животными несомненного понимания своих обязанностей.

Теперь позволю себе обратиться к трудам учёных-натуралистов наблюдателей и извлечь из них ещё более разительные доказательства того, что животные далеко не автоматы.

Прежде всего большинство авторов отмечают наличность духовной жизни у многих особей животного царства, жизни, выражающейся весьма различно. Так, у животных мы встречаем склонность, а порою и редкую любовь к музыке, чему пример всем известные певчие птицы; искусство хореографии также знакомо им, а при более внимательном наблюдении можно подметить в животном мире и другие отрасли искусства.

Перейдём к примерам.

Известный нам орнитолог[123] С. А. Бутурлин описывает следующую любопытную сцену, свидетелем которой ему довелось быть 8 июля 1905 года в бытность его на ледовитом побережье Восточной Сибири.

«Моё внимание, – пишет он, – было привлечено мелодичным кукуканием лебедя. Парочка лебедей протянула вверх по долине и подсела к другой паре, на берегу озера, почти в версте от меня. С своего возвышенного местоположения через сильный цейсовский бинокль я видел их совершенно ясно и стал наблюдать, так как собрание это меня заинтересовало: я знал, что в это время у гнездящихся пар лебедей уже были пуховые птенцы и, следовательно, птицы вряд ли собирались для брачных игр.

Каждая пара сначала сидела тесно между собою, но чуть поодаль, в сажени или больше. Затем один лебедь из вновь прибывших, по-видимому, самец, несколько приблизился ко второй парочке. Тогда один из этой последней, по-видимому, по величине также самец, отогнал его прочь, сделав за ним пешком несколько кругов вокруг птиц с приоткрытыми крыльями и протянутой вдоль земли шеей. Вероятно, он издавал при этом обычное в таких случаях шипение, которое мне, однако же, не было слышно. Когда первый самец занял прежнее место в паре, второй, отгонявший его, стал перед лебёдкой и, вытянув косвенно вверх свою шею и распустив крылья, долго громко кричал, время от времени хлопая распростёртыми крыльями, так что эти могучие удары ясно разносились по долине. При этом продолжающемся несколько секунд плескании крыльев и остальные лебеди начинали кричать и бить крыльями, а затем опять успокаивались до нового плескания крыльев, в течение полуминуты или несколько более опять разносился по долине лишь звонкий голос того лебедя, который стоял перед строем троих своих собратий.

Через 5–6 минут этот лебедь наклонил шею к земле, обошёл таким образом вокруг стоявших на месте товарищей и стал на место, то есть в их ряду, но ближе к своей подруге, чем к близ стоящей другой парочке. Сейчас же один лебедь из другой пары вышел вперёд, сделал, приоткрыв крылья и вытянув шею, несколько шагов взад и вперёд перед линией стоящих птиц, остановился лицом к ним в уже описанной выше позе и также начал звонко кричать и время от времени хлопать крыльями при поддержке в эти последние моменты и хора остальных лебедей. Было совершенно ясно, что это вроде настоящего хоровода или состязания в пении, и я сполз с обрыва в долину, надеясь подобраться к занятым этой игрой лебедям с фотографическим аппаратом, но бродящий по долине песец спугнул всю четверку птиц ранее, чем я успел пройти половину расстояния, и лебеди потянули вниз по долине и на ту сторону рукава Колымы к приморским островам дельты».

Ещё более любопытные сведения сообщает Хэдзон, наблюдавший танцы пигалиц, или шпорцевых чибисов, в Южной Америке. По его словам, приводимым, между прочим, московским профессором Н. Ю. Зографом в его труде «Животные художники», в танцах принимают участие обязательно три птички, причем, так как они всегда живут парами, самчик или самочка одной из пар летит к месту гнездовья другой пары, которая и встречает гостя радостными криками и различными приветственными телодвижениями.

Спустившись на ближайшую полянку, свободную от высокой травы и камней, танцоры становятся «в затылок», то есть одна птичка за другой, и, выкрикивая размеренные звуки, начинают быстро маршировать в такт напеваемой ими песенки. Особенно удивительно то обстоятельство, что пение их при этом не однообразно. В то время, как обе задние птички беспрерывно напевают мелодию «марша», передняя только аккомпанирует, выкрикивая через определенные промежутки отрывистые, но согласные с тоном песенки звуки. Вдоволь насладившись пением и танцами, птички останавливаются. Тогда шедший впереди танцор чуть-чуть отходит вперёд, высоко приподнимает крылья и, стоя неподвижно, продолжает громко выкрикивать, а обе задние птички, став рядом вплотную одна подле другой, медленно наклоняют свои головы до земли и понижают пение до чуть слышного шёпота.

Почему именно так всегда заканчивают танцы эти оригинальные птички, едва ли можно сейчас подыскать удовлетворительное объяснение. Как ни гордится человечество своими знаниями, многое ещё для нас темно и непонятно. Натуралистам будущего предстоит осветить множество вопросов, а пока нам остаётся строить лишь догадки. И вот одна из них. Не есть ли танец шпорцевых чибисов такой же «священный» танец, какие мы видим у многих диких народов? Быть может, стоящая впереди птичка громко читает молитву, а задние пигалицы, положив «земные поклоны», смиренно напевают туже молитву «про себя»? Уж слишком здесь много торжественности и благоговения. Недаром жители Патагонии и Аргентины называют пляски шпорцевых чибисов «серьёзным танцем».

Дабы не увлечься перечнем танцующих птиц – а таковых множество, – перейдём к наблюдениям натуралистов за проявлением животными других душевных движений. Чрезвычайно интересна, например, любовь некоторых животных к общественным увеселениям, что особенно ярко сказывается у замечательных австралийских птичек, называемых пятнистыми шалашниками.

Величиною с нашего голубя, эти оригинальнейшие дети австралийских лесов прославились устройством особых увеселительных беседок, достигающих высоты до полутора аршин и более. И, что всего любопытнее, беседки шалашников служат им не для гнездования – гнёзда сооружаются своим чередом, – а имеют такое же назначение, как наши клубы, куда птицы собираются для совместных развлечений. По свидетельству Гуда и других натуралистов, пятнистые шалашники не довольствуются только постройкой беседок, но к прилагают много стараний кукрашению их. Обточенные водою разноцветные камешки, выбеленные солнцем косточки, случайно находимые птичками пёстрые лоскутки ярких материй усердно собираются этими причудливыми «клубмэнами» и употребляются для украшения беседок. При этом предметы украшения складываются не как попало, а в строгом порядке, с явным намерением придать украшениям известную стройность и симметричность. В противоположность гнёздам, сооружаемым ежегодно, беседки шалашников служат им по многу лет, причём украшаются беспрерывно, так, что некоторые из них представляют прямо-таки богатое собрание разных раритетов. И эти «клубы-музеи» устроены не по одному шаблону, а, по-видимому, в зависимости от вкуса строителей и декораторов, почему о наследственности приёмов украшения едва ли здесь уместно говорить.

Но в краткой лекции нет возможности хотя бы поверхностно исчерпать ту обширную литературу, что посвящена доказательству присутствия духовной жизни у животных. И поэтому я ограничусь лишь приведёнными примерами, ярко свидетельствующими об ошибочности мнения, будто животные не что иное, как автоматы. Правда, можно допустить существование танцующих автоматов или можно объяснить танцы птиц наследственной привычкой. Однако же неужели американские пигалицы, совершающие танцы обязательно втроём, по наследству научились распределять роли танцоров? Нет, здесь, несомненно, действуют и взаимное соглашение и инициатива, а уже присутствие последней ни в каком, даже самом совершенном автомате обнаружить невозможно. Итак, господа, как мои личные наблюдения, так и свидетельства людей науки убеждают, что животные одарены и различными чувствами и большой долей индивидуальности, а также находчивостью, инициативой и другими свойствами, присущими не одному только венцу творения – человеку.

Теперь я снова возвращусь к моим питомцам и поведаю, как они учили меня тем «чудесам дрессировки», за которые ваш покорный слуга так часто срывал громы аплодисментов.

Вот мой милый концертант Петя. Стоит мне только попросить его: «Петя, спой!» – как петух мигом захлопает и прокричит своё «ку-ка-реку».

Не правда ли, чудесно? А между тем здесь нет никакого искусства дрессировки. Мне отнюдь не пришлось прибегать к приёмам инквизиции, а требовалась лишь наблюдательность, которая и позволила мне подметить и изучить петушиный характер. Как известно, петухи не поют ночью. А так как мои представления происходят большей частью по вечерам, то я и задумался, нельзя ли петуха приучить петь в это время по приказанию.

Позвольте теперь продемонстрировать вам танцующего поросёнка. Научить его искусству танцев опять-таки помог мне он сам. Извольте взглянуть, как он вальсирует.[124]

Итак, обычно принято думать, что дрессировщик является учителем, а его животные только послушными исполнителями, а иногда многострадальными учениками. Здесь же вы изволили видеть как раз обратное. Мои питомцы были моими учителями, и мне только осталось терпеливо присматриваться к ним, внимательно подмечать их свойства и привычки, чтобы затем использовать все это для целой арены.

Впрочем, разве животные могут быть только учителями клоуна-дрессировщика? Возьмите птиц и летающих насекомых – разве не они научили нас летать и разве мы не должны продолжать ещё у них учиться, чтобы окончательно завоевать воздушную стихию? То же самое следует сказать и о животных, излучающих свет. Их светоносные аппараты расходуют всю энергию на получение света и не выделяют при этом даже одного процента тепла. Тогда как все наши световые приборы дают значительное количество тепла, что отражается на яркости света. Не мешает нам поучиться и у производительниц жемчуга – улиток. Наши фабричные подделки их дивных перлов – жалкое подражание, и, несмотря на все ухищрения человека, овладеть секретом жемчужниц нам всё-таки не удаётся.

И как в области физики и химии, так и в других областях знания немало любопытного и поучительного, в чём животные могут преподать нам интереснейшие примеры. Нет сомнения, что и проникновение в область зоопсихологии принесёт человечеству немало интересного и, кто знает, быть может, поможет нам скорее уяснить законы, управляющие нашими душевными движениями. Мир животных – это любопытнейшая, глубочайшая по содержанию книга. И кто даст себе труд всматриваться в строки этой великой книги, кто, не останавливаясь перед трудностями, слово за словом расшифровывает сокрытые в её письменах тайны, тот обогащает сокровищницу человеческого знания, а для себя лично черпает в этом полном прелести занятии величайшее наслаждение.

1912 (?)

Несколько слов о животных

Зоопсихологический этюд

Когда желают оскорбить человека, говорят: «Эх ты, животное!» Я, со своей стороны, считал бы для себя за честь быть похожим во многих отношениях на некоторых животных. Кичливому царю природы – человеку – многому следовало бы поучиться у животных. Где вы встретите у людей такую верность, преданность, признательность и честность, каку собак; идеальную любовь лебедя, который умирает от тоски по лебедихе; полную очарования, нежную весеннюю страсть воркующих голубков; однобрачие гусей, ненарушаемое за всю их жизнь. И у каких животных вы встретите Азефов,[125] Гилевичей[126] и тому подобных? Что же касается до внешних чувств животных, то они значительно совершеннее, чем у человека.

Осязание. Слон чувствует муху на толстой своей коже (тогда как человек часто бывает «под мухой» и ничего не чувствует).

Обоняние. Это одно из наиболее развитых чувств: собака отличает след своего хозяина через несколько часов после того, как он прошёл, от тысячи следов других людей. Вспомним изумительное обоняние собаки Треф,[127] которая раскрыла массу преступлений.

Слух. Кошка слышит на далёком расстоянии шаги совершенно бесшумно бегающей мыши.

Зрение. Многие животные видят прекрасно ночью.

Животные отличаются своей памятью, рассудком, способностью различать время, пространство, цвета и звуки. У них бывают привязанность и отвращение, любовь и ненависть, благодарность, признательность, верность, радость и горе, гнев, смирение, хитрость, честность и забитость. Но здесь уместно подчеркнуть, что в обиходе и характере животных (я говорю о домашних) положительные стороны преобладают над отрицательными. Этим и отличаются двуногие от четвероногих.

Журки

Заметки дрессировщика

В Елизаветграде[128] я готовился к моему бенефису. Цирк был летний, под шапито, то есть это крыша была полотняная, и, когда было очень жарко во время представлений, полотно с двух сторон открывалось, дабы дать свободный проход свежему воздуху.

Я готовил новый номер для бенефиса: университет из журавлей. Журавлей я набрал штук пятнадцать. Были молодые и старые, очень весёлые, серого цвета. Они изображали студентов. Ректором была у меня красногузка (аист), а пеликан изображал профессора, который входил важно на кафедру, открывал своим длинным носом книгу и перелистывал её, готовясь к лекции…

Чтобы добиться от пеликана перелистывания книги, я клал между листами её рыбок, которых он с большим аппетитом проглатывал и продолжал искать ещё добычи.

Ректор подходил к звонку, к которому тоже были привязаны рыбки, и звонил. И все журавли (виноват, – студенты), сидя за столом, тыкали своими носиками в книгу, якобы читая её. В книге же просто были насыпаны просо и хлеб. По окончании занятий после ухода ректора и профессора журавли-студенты устраивали сходку и начинали неистово прыгать один против другого. В заключение я брал кнут и выгонял всех моих студентов из университета.

Так я дрессировал журавлей несколько дней. Бенефис был назначен, афиши выпущены. Ожидался полный сбор. Накануне бенефиса вечером состоялась генеральная репетиция. Артисты, директор и музыканты хохотали, я был очень доволен. По окончании репетиции мы отправились ужинать, и я дал моему «университету» полную свободу гулять на манеже, причём поручил следить за моими «студентами» уже не аисту-ректору, а моему служащему.

На другой день, по обыкновению рано утром, я отправился в цирк и, подходя к нему, увидел необычную картину.

Все мои «студенты» за исключением «ректора» и «профессора» устроили неразрешенную мной сходку на воздухе, на крыше шапито, которое накануне было открыто.

Что мне делать?.. Я начал звать моих «студентов»: «Жура, жура!», упрашивать их, но ничего не помогало. И вдруг (о, ужас!) один «студент» взмахнул крыльями, приподнялся, за ним другой, третий – и весь мой «университет» взлетел, стал кружиться над цирком длинной вереницей, потом все выше, выше и исчез из глаз…

Стихи выходят на манеж

Анатолий Дуров

ЭСТАФЕТА[129]

«В моём скитаньи вокруг света

я не могу Москву забыть.

Докажет эта эстафета,

как я привык её любить.

Себя я чувствую, как дома,

лишь вижу станцию “МОСКВА”.

А от последнего приёма

ещё кружится голова.

Но можно ль клоуна-повесу

на месте долго удержать!

С Москвой простившись, я в Одессу

поехал всех увеселять.

Там хохотали все до колик

(Я не жалел, ей-ей, трудов!),

увлёк я русских там и полек,

мещан, приказчиков, купцов…

Нашёл я критиков там строгих

и строгость их рассеял в прах.

Я побывал потом во многих

вокруг Одессы городах.

Приехал в Харьков я, но – странно:

пришлось мне клясть судьбу свою.

Антрепренёрша здесь негаданно

вдруг подложила мне… свинью!..

Но вдруг (скажу вам, не тая)

мои артисты втосковали.

Затосковал потом и я.

У крыс потухли как-то взоры,

хавронья стала вдруг вздыхать,

а мой петух забросил шпоры

с остервененьем очищать.

Козёл, смотрю, как одурелый,

забьётся в угол и ворчит,

а у лягушки круглотелой

пропал с неделю аппетит.

И Лильго – умная собака,

и кошки…

Всех взяла хандра,

И я сказал себе: «Однако

причну мне искать пора!

И вот собрал своих «артистов»

и говорю: «Как вас понять?

Надеюсь, что судебный пристав

вам и не думал угрожать!

Везде успех ваш в полной силе.

Он услаждает вам часы.

Так почему ж вы загрустили

и опускаете носы?..»

И не успел я оглянуться,

как раздалось со всех сторон:

«В Москву нам хочется вернуться!

Вези нас всех в Москву, патрон!»

И тут я сам себе признался,

что я о том же всё грустил…

Я, москвичи, в Москву собрался,

вернуться снова к вам решил.

Я к Пасхе вам везу гостинец.

Спасибо скажете вы мне:

мой «образованный» зверинец

потешит в праздник вас вполне.

Надевши клоуна доспехи,

веселье дам я вам, друзья.

Не сомневаюсь я в успехе.

Приезд последний помню я.

Явилось тайное влеченье

к Москве

и вдруг (представьте вы),

директор Щукин[130] приглашенье

Сгорая страстью ожиданья,

в вагон я сяду, крикну: «Мчи!»

Шлю эстафету…

До свиданья,

до скорой встречи, москвичи!

Анатолий Дуров»

[Я петербуржцев в плен возьму]

Для петербуржцев я стараюсь

всегда новинки припасать…[131]

И к Малофееву[132] являюсь

с фурорной новостью опять.

Что интересно представленье,

в том поручиться я готов.

Всех приведу я в изумленье

войною кур и петухов.

Мои войска хоть и крылаты,

врагов стреляют, режут, бьют.

Здесь петухи – мои солдаты.

И куры лезут на редут!

Среди такого мы сраженья

немало выкинем колен,

и петербуржцев, без сомненья,

возьму с таким я войском в плен —

Анатолий Дуров

Телеграмма[133]

С большим запасом каламбуров,

с козлом, с собакой, с петухом

к вам стремлюсь я, клоун Дуров,

хоть с Казанью не знаком.

Я – дрессировщик,

я – проказник.

Зверинец мой рождает смех.

И верьте мне: в отрадный праздник

я веселить вас буду всех.

В Казани мало я пробуду

и улетучусь, как всегда.

В цирке Никитина[134] я буду

вас дожидаться, господа.

ШУТ

Монолог

– Смеши нас, шут, скорей смеши!

– Извольте! Смейтесь от души,

когда вы можете смеяться…

Хочу я нынче постараться —

особенно потешить всех.

Вас разберёт, я знаю, смех,

когда начну я, но с чего же?

А впрочем, не одно ли то же,

с чего пред вами ни начну?..

Я потерял вчера жену

и хохотал всё это время,

хоть, сознаю́сь, на грудь, как бремя,

легли печаль, тоска и страх.

Представьте тёмный мрак в очах,

в ушах звучат всё стоны бедной,

а в доме – ни копейки медной…

Директор цирка очень скуп…

И вот стою́, смотрю на труп…

Смешно мне то, что нет лекарства.

Она ушла в другое царство

и, не ропща ни на кого,

лежит в гробу. – И ничего.

Лежит недвижно, без протеста…

Скажите, неужели места

ей не хватило на Земле?

Да, вспомнил! На её челе,

я помню, мысль ещё застыла.

Не знаю, что она таила…

Упрёк ли мне за то, что я бедняк?

О, нет, упрёк тот был не мне, конечно,

а вам, смеющимся беспечно.

А может быть, и нет.

Несправедливо ужасно свет.

Не любит слёз. Я разве пла́чу?

Ведь я смеюсь и в смехе прячу

свои страдания. Увы!

Я потерял жену, а вы?

Вы, бессердечно злые люди,

хотите смеха. Ваши груди

железом скованы, и вас

что может тронуть в этот час?

Ах, вы простите увлеченье!

Я расскажу вам приключенье:

иду и вижу как-то раз,

как слёзы из прекрасных глаз

невесты падали на по́л.

Старик её к венцу повёл.

Он улыбался, а она

была печальна и бледна.

А мать её, седая дама,

у алтаря под сенью храма

ей поднесла одеколон.

Забавен, правда, и смешён

для паяца́ такой сюжет?

Что вы, смеётесь или нет?

Нет! Удивляюсь, почему же?

Что может быть смешней и хуже,

чем этот глупый брачный торг,

в котором слёзы и восторг

слилися при согласьи общем.

Мы почему-то злимся, ропщем

на торг такой. Зачем роптать?

Об этом весело болтать

удобнее гораздо, право!

Хотел я даже крикнуть: «Браво!»

тогда, но, знаете, не мог,

и всё молчал я. Видит бог,

что у меня больные нервы.

Лильго́,[135] сюда! Вот друг мой первый.

Легко ль, дружок, смешить народ,

когда судьба тебя гнетёт?..

А, впрочем, для тебя, для друга

уже канат натянут туго.

Скорей, голубчик, удружи,

своё искусство покажи.

Народ не платит денег даром

шутам, актёрам и фиглярам.

Ему нет дела до того,

что плачен шут, что у него

вся жизнь – одна сплошная драма,

он смеха требует упрямо.

Крича: «Смеши нас, шут, скорей смеши!»

Так смейтесь, смейтесь от души!

Ах, я опять, простите, право…

Лильго! Он, право, стоит «Браво!»

Ишь, шельма, прыгает в кольцо…

Смотрите, как глядит в лицо,

как будто понимает,

что скорбь хозяина терзает.

Скучает публика моя?

Простите, добрые друзья,

смеяться я хочу и пла́чу.

Простите эту неудачу.

Я потерял вчера жену,

мою любовь, мою весну,

мой светлый рай, мой божий дар…

Лильго, пойдём! Оревуар!..

Письмо в редакцию журнала «Развлечение»[136]

«Милостивые государи редакторы!

Прилагая при сём своё стихотворение, прошу вас, буде имеете возможность, поместить его в вашем журнале.

Но, может быть, вы призадумаетесь над моим общественным положением. Клоуны стали писать стихи! Клоуны лезут в литературу!!! Позвольте, я – клоун и европейски известный клоун, но надеюсь, что я ничем не хуже других безвестных клоунов мысли и чувства, постоянных поставщиков литературного товара во многие и очень многие органы печати. Имя этим клоунам печати – легион! Полагаю, что вы, милостивые государи, вполне разделяете этот достаточно веский довод.

А. Л. Дуров»

Примечание редакции. Совершенно соглашаясь с автором в существовании и размножении литературных клоунов, печатаем его произведение.

К моей публике[137]

«Тсс… Молчанье и вниманье!..

Всех к порядку я зову,

потому что для свиданья

речью чествую Москву.

Речь моя не юбилейна.

В ней не будет острых слов.

По-московскому, семейно,

объясниться я готов.

Был в Париже я, в Берлине…

Не слыхал ни разу свист.[138]

Даже в маленькой скотине

у меня живёт артист.

И оттуда я гостинец

вывез в матушку-Москву:

«Образованный зверинец» —

свой гостинец я зову.

Петухи, собаки, кошки,

преспособная свинья,

чудо – крысы-быстроножки.

Вот – коллекция моя!..

Несомненно, вы видали

умных множество людей,

но уверен я – не ждали

образованных зверей.

С почтеньем:

деятель просвещения четвероногих

А. Дуров»

Из неспетых песен

Можно жить – не тужить.

Можно жизнь всю прожить,

не тужа и не горюя.

Это верно говорю я.

Рецензентик… Так ли, сяк ли,

силы в нём давно иссякли.

Врёт и врёт всегда примерно.

Ну и сыт зато наверно!

Признаки весны

Идёт весна, чаруя взор,

струит зефир в саду меж вётлами,

и вышли дворники на двор

сражаться с вешней грязью мётлами.

Их бляхи солнце золотит

своею лаской непритворною.

По крыше робко кот бежит,

чутьём следя за кошкой чёрною.

И к мужу жёнка пристаёт,

склонив кокетливо головку:

«Купи ты к Пасхе мне обновку!

Я говорю тебе вперёд!»

Весна идёт, весна идёт!

Современная колыбельная

[Подражание Н. А. Некрасову]

Спи, мой мальчик белокурый,

флирта тайный плод.

Спи, пока ещё натурой

ты не вор, не мот.

Светит месяц безучастный

в колыбель твою…

Спи же, плод любви несчастной,

баюшки-баю!

Спи, как мой супруг в Управе[139]

в заседаньях спит

иль когда, к моей забаве,

дома он храпит.

На него своей фигурой

не похож ты, знай!

Спи, мой мальчик белокурый,

баюшки-бай-бай!

Отвернись, как муж законный

от меня порой,

если вялый, скучный, сонный

он придёт домой.

Он приходит с рожей красной

в комнату свою…

Спи, малютка мой прекрасный,

баюшки-баю!

Подрастёшь – настанут годы,

молод и пригож,

ты полюбишь скачки, моды,

карты и кутёж.

И пленит твой ум тотошник[140] —

лучше не играй!

Спи, пока невинен, крошка,

баюшки-бай-бай!

Будет время – увиваться

станешь ты средь жён,

ни одной из них, признаться,

не обворожён.

Многим головы ты вскружишь,

лишь любя свою…

Спи, пока об них не тужишь,

баюшки-баю!

Жить ты будешь в бельэтаже,[141]

торговать собой,

будешь ездить в экипаже,

купишь домик свой

и, наверное, забудешь

ты про мать свою

в дни, когда Альфонсом будешь…

Баюшки-баю.

1895 (журнал «Развлечение», № 8)

Современный поэт

На харчи и на квартиру

ассигнуя семь рублей,

правду лишь вещая миру,

в бедной комнате своей

повесть, критику, сатиру

пишет он для всех людей.

Не смотрите, что он беден,

неумыт, угрюм и бледен

и что плохо он одет:

в нём одном царят невзгоды,

счастье, прихоть, непогоды

и тяжёлой жизни годы,

и весёлой жизни след,

правда, истина и свет.

1895

Пасхальный отголосок[142]

Чуть жив проснулся я в постели

и, на кухарку зарыча,

промолвить мог я еле-еле:

«Капусты, квасу и врача!»[143]

Но был врачом я обездолен.

Скажу я, правды не тая,

что сам он был, бедняжка, болен

такой же «хворью», как моя.

И я острил во гневе скрытом:

«Врач с нас пример не должен брать,

привычен должен быть к визитам

и от визитов не хворать!»

Сон

Мне снилось в юности мятежной:

в дверях Эдема[144] ангел нежный

стоял с поникшей головой,

а рядом с ним – городовой.

Обыкновенная история

Золотая лира, золотые грёзы,

золотое сердце…

Кажется, довольно!

Он же, днём и ночью проливая слёзы,

с голоду томится часто и невольно.

Барышни лепечут:

«Он – поэт, поэт!»…

А понять не могут,

как в минуту трудную

этот муз любимец

тащит в кассу ссудную

и свои часишки, и потёртый плед,

чтоб съесть в обед

порцию котлет.

В порядке вещей

(На мотив песенки «Почтальон»)

Скандальчик некий господин

в экстазе пьяном учинил,

и вот поверенный[145] один

его с успехом обелил,

с клиента взявши до суда —

сюда, сюда, сюда, сюда…

Поэт, чтобы найти сюжет,

ломает голову порой,

а тем хороших нет как нет,

хоть «репку-матушку»[146] запой!

Пропустит с горя он тогда

сюда, сюда, сюда, сюда…

Привет москве

Я, Москва, тебе обязан.

Не признаться не могу.

Я в Москве, в пелёнках связан,

крикнул в первый раз: «Агу!»

Обо мне в Москве радели:

первых розог свежий след

на своём воспринял теле

скромный будущий поэт.[147]

Здесь я был и юн, и волен,

храбрость в сердце сохранял

и с московских колоколен

голубей не раз гонял.

Я московской флоре с жаром

посвящал себя тайком

и любил Тверским бульваром

прогуляться вечерком.

Всю Москву в различных красках

я в стихах живописал

и во всех её участках[148]

не однажды ночевал.

На выставке скота

В жизни разные примеры

говорят повсюду нам,

что на всякие манеры

подражаем мы скотам.

Вот – старик. Имеет жёнку

молодую. И богат.

Но скажу ему в догонку:

он зато, как бык, рогат.

За Москвой-рекой живёт

(в доме собственном, конечно)

и привольно, и беспечно

дни проводит, ест и пьёт.

Весела, сыта, здорова,

есть и сон, и аппетит.

Не буди – весь день проспит

эта тучная корова.

Мать с отцом не наглядятся

на сыночка своего,

ласок, надобно признаться,

не жалея для него.

А посмотришь – сей «ребёнок»

у Омона[149] в час ночной

разыграется порой

близ буфета, как телёнок.

Кроткий агнец, вся – смиренье,

воплощенье чистоты,

незнакомы ей волненья,

гонит прочь она мечты.

Возмущается сердечко

только «двойкой» иногда,

и в училище[150] всегда

все зовут её – овечка.

Грязь своих делишек тёмных

золотой прикрыл казной.

Он в устах льстецов наёмных

барин добрый и простой.

А на деле – зол он, жаден.

К нищим ненависть тая,

к ним он просто беспощаден.

И зовут его – свинья!..

[Все чудеса мои – для вас!]

Издалека приехал я

потешить вас, мои друзья.

Да будет честь моя порукой,

что разлучу я вас со скукой,

и вас от спячки разбужу,

новинок массу покажу,

что я сюда привёз с собою:

козла с предлинной бородою

(имеет голос он чудесный,

он баритон давно известный

и даже в опере он пел

и там большой успех имел),

осла привёз с собой я тоже,

хоть на осла он не похожий,

но всё ж закончил курс науки

и ныне лекции от скуки

читает он о… чём хотите!

Но вот так чудо – посмотрите:

я крыс с котами примирил

и вечный мир установил

меж этими двумя врагами.

Скажу вам смело (между нами)

на бой когда б меня послали,

я б вместо пороха и стали

с собой нагайку захватил

и всех японцев бы смирил.

Но это всё ничто покуда.

Вам чудо покажу, так чудо!

Петух Иваныч, дорогой,

а, ну-ка, Петинька, запой!

И мой потух споёт прекрасно:

«Не плачь, дитя, не плачь напрасно!..»

Вот снова чудо из чудес!

Гордиться может им прогресс:

Собачка Ли́ленька моя!

Скажу открыто вам, друзья,

такой другой собачки нет,

хоть обойдите целый свет!

Она отлично цифры знает

и множит, делит, вычитает,

и арифметику она

Малинина[151] прошла сполна!

Когда ж хотите убедиться,

что я не лгу,

то к нам явиться

скорей спешите вы, друзья —

и всё-все докажу вам я!

Анатолий Дуров

1905

Интенданты наших дней

«Порошок от крыс купи́те!» —

так объявление гласит.

Он мышей и крыс в минуту

радикально истребит.

Но, скажите, отчего же

нет отравы никакой

против тех мышей двуногих,

что размножены войной?[152]

Против тех зловредных крыс,

легион которых алчно

провиант солдатский грыз.

Против тех, что истребляют

соль, фураж, табак, вино,

также обувь, холст, овчину

и казённое сукно.

Вот эти вредные нам крысы

причинили больше бед,

но, к сожаленью, от них-то

никакой отравы нет.

1905

[Пеликаны]

Чиновный люд, кичась высоким саном,

имеет много сходства с этим пеликаном.

Пред низшими, слабейшими вы ва́жны,

так величавы, го́рды и отважны!

Пред сильными ж вы ни́зки и покорны,

послушны, ме́лки, суетны, проворны.

И на лице у вас невинности печать,

и ко двору[153] себя даёте приучать.

[Важный гусь]

Не чтить артиста – стыд и срам.

Он – гордость братьи нашей.

Я почитаю гуся сам,

в особенности – с кашей!

[Кто честно служит родине своей]

Пускай толпа клеймит меня позором,

пускай в лицо с насмешкой все плюют

и говорят с язвительным укором:

«Ничтожный раб, презренный жалкий шут»,

конечно, где ж гоняться мне за всеми!

Кичитесь вы полезностью своей —

тот родом горд, а этот кутежом.

Я только шут. Так что ж!

От прибаутки всем отрадно и светло.

Я видел, что под смех беззлобной шутки

порой яснело хмурое чело.

Так пусть же каждый будет горд, как знает,

но жребий мой мне вашего милей.

Кто так народ смеяться заставляет,

тот честно служит Родине своей!

[Хитрее всяких лис]

Вот про лисицу всем известно,

что больно кумушка хитра.

Пусть так, согласен я, прелестно —

изобличить её пора.

Но в чём хитра она – скажите?

Чтоб замести хвостом свой след?..

Вы на сановника взгляните:

такой, как он, лисицы нет.

То радикал, то консерватор,

то вдруг отчайный либерал,

то ретроград он, то новатор —

его сам чёрт не разобрал!

Тех проведёт, а тех надует,

потом как будто примирит.

Он под шумок себе ликует,

а всё вокруг него горит!

[В честь градоначальника Грязнова[154]]

Мы объехали полсвета,

побывали мы везде,

но таких, как город этот,

не видали мы нигде.

Море грязи непролазной

славим песнею свиной.

Не беда, что город грязный,

а беда, что в нём – Грязно́й!

[Достойные юбиляры]

Почёт для нас всего милей.

Как чванством дышат груди!

И что ни день, то юбилей

справляют нынче люди.

Уж так устроен мир земной:

тот курит год сигары,

тот дрался десять лет с женой…

И вот вам – юбиляры!

Чем общий список подсчитать,

так умереть милее!

Не мудрено, что стал мечтать

и гусь об юбилее!

[Насмешка едкая – оружие моё]

У всякого своё оружие, друзья!

Есть жало у пчелы, у воина копьё.

Владею силой также я:

насмешка едкая – оружие моё.

И кто нанёс обиду мне —

я быстро пользуюсь минуткой

и за удар плачу вдвойне

обидной злой и меткой шуткой.

[Воронежские куплеты]

Недавно, выбившись из сил,

задавшись целью интересной,

я город наш исколесил,

знакомясь ближе с жизнью местной.

Скажу вам, правды не тая:

узрел вокруг я столько мрака,

что, право, здесь не только я —

завоет даже и со-ба-ка!

Нам означает этот вой

(переведу я осторожно),

что бедный наш мастеровой

живёт, как…

хуже невозможно!

Днём – тяжкий, непосильный труд,

а ночью – грязь и вонь барака,

детишки – впроголодь…[155]

Да тут

завоет даже и со-ба-ка!

(Показывает цирковым зрителям на тощую клячу, везущую с превеликим трудом телегу с золотом в мешках, на которых важно развалилась свинья Хавронья, символизирующая хозяина-капиталиста, и продолжает):

Как этой вот Хавронье жирной,

ему бы лишь барыш сорвать,

а дальше – хоть потоп всемирный…

Позорит он двадцатый век

и превращает жизнь в клоаку.

Назвать, кто этот человек?..

Боюсь – обидится собака!

Два дома

Дом покосившийся, стёкла разбитые,

вместо забора – следы частокола.

Двери и окна для ветра открытые…

Вот она – русская сельская школа.

Домик уютненький, всё так приветливо,

солнышко, травка…

«Здравствуй, сиделец!» —

«Наше почтение».

Скинута шапка.

Вот вам казённая винная лавка.

[Не брошу резать правду никогда!]

Люди всех чинов и званий

без различья состояний,

перед вами я стою́

и челом вам низко бью.

Жрец весёлого я смеха,

откликаюсь я, как эхо,

на людские все дела,

и моя сатира зла.

Весь свой век со злом воюю,

Правдой всех в глаза колю я,

шуткой правду провожу,

никого я не щажу:

ни продажных депутатов,

ни чиновников, купцов,

ни подпольных адвокатов,

подхалимов и льстецов.

Никогда не знаю лени,

как с отточенным мечом,

выступая на арене

с сатирическим бичом.

Выражаюсь я по-русски

и не раз сидел в кутузке,

но не брошу никогда

резать правду, господа!

* * *

Люблю смешить людей я хмурых.

Задача в этом вся моя.

Люблю читать при этом я

журнал «Театр в карикатурах».

Клоуну-прыгуну Виталию Лазаренко

(Дружеская надпись на своём фотопортрете)

Я изумлён твоей работой.

Прыжков стосаженных царю

с большой любовью и охотой

я эту карточку дарю.

1915

Каламбуры Анатолия Дурова

Дворян называют «ваше благородие», купцов – «ваше степенство», а мужиков – «сукины дети».

Генерал генерала обманывает – стратегия, купец купца – коммерция.

А наш брат кого на целковый обманет – кричат: «Жулик!»

Единственно, чего недостаёт животным, так это дара речи – умения выражать свои мысли словами. Но, право же, если это отличие человека от животных – дар слова, – употреблять для сквернословия, как это делает в Государственной Думе Пуришкевич, то об этом жалеть не приходится.

И в раю

тошно жить одному.

Кто приходит ко мне,

делает мне удовольствие,

кто не ходит,

делает одолжение.

Опасно не постареть,

а устареть.

Я лучше и хуже того,

что обо мне говорят.

Лучше смех, чем слёзы.

Смех необходим, как воздух.

Афоризмы Анатолия Дурова в его доме-музее в Воронеже

Займи у ближнего своего —

и он станет дальним.

Наш путь – короткая дорога

от метрики до некролога.

Не так опасно споткнуться,

как обмолвиться.

Только фонтан бьёт снизу вверх.

Обычно бьют сверху вниз.

Жить осталось немного —

надо торопиться работать.

Не для пустой забавы,

не для корысти, не для славы,

а лишь для мыслящих людей

устроен мною здесь музей.

Слова и мысли, и приветы,

и вместе с надписью портреты,

что собирал я много лет,

пускай увидят белый свет.

(Стихотворный эпиграф А. Л. Дурова на первой странице его альбома для гостей в Воронежском доме-музее).

Н. Н. Сотников

Кто ярче, кто творчески сильнее?

(К вопросу о первенстве среди братьев Дуровых)

Думается, что читатель сборника «ЦИРК ЗАЖИГАЕТ ОГНИ» сам ответит на эти вопросы. Оба талантливы, оба очень близки друг к другу идейно-художественно. Оба достойны нашей благодарной памяти. И тем не менее у читателя непременно возникнут вопросы, связанные с трактовкой роли (а точнее сказать ролей), которую играл в то или иное время тот или иной из братьев Дуровых. Вспомним, как искренне заступается за Владимира Дурова А. В. Луначарский не только как критик, публицист, зритель, читатель, но и как народный комиссар, в ведении которого были цирки.

Нет никакого сомнения в том, что братья соперничали, что внимательно следили (даже на расстоянии!) за новинками репертуаров друг друга, за новыми художественными приёмами друг у друга. Историки цирка, а особенно рядовые журналисты зачастую грешат перед очевидными фактами. Известны две железные дороги у Владимира Дурова (малая и большая), но то, что была своя большая подобная железная дорога у Анатолия Дурова, можно узнать лишь из очерка Александра Бартэна «Русский клоун»: юный Шурик даже прокатился на ней по арене цирка Чинизелли!

Возникает и крайне болезненный в литературе вопрос о праве на литературное первородство. Даже не знаешь порой, что думать: велико текстуальное совпадение некоторых реприз, ситуаций, куплетов. Я как профессиональный литератор и вузовский преподаватель редкостного предмета «Особенности авторского права для практических работников печати» не склонен думать, будто просто-напросто брат у брата «перекатывал» отдельные строки! Не исключены возможности, что в связи с общностью творческих судеб отдельные образы и даже некоторые миниатюры рождались почти одновременно, независимо друг от друга.

Во всяком случае утверждение Ал. Алтаева (мужской псевдоним весьма плодовитой писательницы, автора преимущественно научно-популярных книг М.

В. Ямщиковой) «Анатолий Дуров, умевший пошутить с публикой, никогда не был автором тех едких, остроумных и смелых политических шуток, за которые приходилось часто жестоко расплачиваться их автору Владимиру…» просто возмутительно! Перечитайте тексты лекций Анатолия Дурова, его стихотворную сатиру, обратитесь к наиболее полному собранию сочинений обоих братьев в книге «Братья Дуровы на литературной арене», и вы сами опровергнете Ал. Алтаева-Ямщикову.

Ещё более возмутительно обращение Ал. Алтаева к теме «двойников» Дурова (Дуровых?). В эту категорию проходимцев и жуликов типа Дурова-Чукаевя (клоун и дрессировщик) и Дурова-Дурнова (бывший шталмейстер, то есть инспектор манежа, цирковой конферансье). Какие они ДУРОВЫ? Обыкновенные самозванцы! Против них даже по законам Российской империи можно было возбудить уголовное дело! И тут же, в этом же ряду, названы подлинные ДУРОВЫ: В. В. Дуров, А. А. Дуров… Уму непостижимо, откуда такая ненависть, такая неприязнь? По имеющимся данным, Ал. Алтаев с этими Дуровыми не соприкасался, дорогу они ему не переходили. Вероятно, она как москвичка была знакома только с В. Л. Дуровым, не исключено, что заходила в его Уголок зверей.

Закономерный вопрос: «Откуда приведённые мною цитаты?» Из предисловия к книге В. Л. Дурова «О сильных мира того» (Москва, 1925 год, Издание автора, тираж 10 000 экземпляров, 72 страницы). Называлось предисловие «Дуров и его “дубликаты”». Написано поверхностно, поспешно, глубины анализа никакой нет, хотя в книжке представлены произведения чисто литературные, и писатель о писателе эдак вскользь говорить не должен. В предисловии очень силён акцент на противопоставлении братьев, а А. Л. Дуров назван лишь «декламатором»! Перечитайте стихи и прозу этого «декламатора», и вы убедитесь в том, что перед нами зрелый, своеобразный и очень увлекательно пишущий литератор.

Я в этом убедился ещё раз, изучая журналы конца XIX – начала XX века.

Предвижу вопрос: «А почему Вы как составитель не включили в состав сборника “ЦИРК ЗАЖИГАЕТ ОГНИ” “Автобиографию” Анатолия Дурова?» Исключительно по причине её большого объёма. Желающие могут обратиться к сборнику «А. Дуров в жизни и на арене». И опять – удивительное совпадение: автобиографии оба брата завершить не успели, хотя и по разным причинам. Читаются эти тексты с интересом, но короткая проза и Владимира, и Анатолия ярче, совершеннее. Если автобиографию В. Л. Дурова А. В. Дурова-Садовская опубликовала лишь в 1977 году в своей книге «По вечерам на старой Божедомке», то так называемые «Воспоминания и странички из дневника» пришли к читателям в 1893 году в весьма авторитетном научном журнале «Исторический вестник». Почему такой журнал обнародовал записки клоуна, недоучившегося гимназиста? Думается, редакцию привлекли уникальность материала и живость изложения. У меня, например, нет сомнения в том, что данный номер журнала был встречен с особым интересом.

А Ал. Алтаев утверждает, что после Анатолия Дурова «не осталось никаких литературных трудов, никаких научных открытий»! Редкостный знаток вспомнит о книгах Ал. Алтаева, а вот сравнительно маленькая книжка избранных литературных произведений Анатолия Дурова, изданная в 1984 году тиражом в 30 000 экземпляров, сразу же стала библиографической редкостью.

Нет, братьев Дуровых, в равной степени и Владимира, и Анатолия, мы в обиду не дадим, и сборник «ЦИРК ЗАЖИГАЕТ ОГНИ» поможет нам в достойном деле их защиты.

Когда эта сравнительно короткая статья уже была завершена, возникла сенсационная находка. В четырнадцатом номере журнала «Развлечение» за 1898 год я увидел необычную рекламу:

«Всемирно известные первые русские соло-клоуны Братья Дуровы, Анатолий и Владимир, в 1-й раз – конкуренция, в 1-й раз – состязание. Московский городской манеж. Билеты: днём 55 коп., детям – 30 коп., вечером – 1 р. 10 коп.».

Текст я сохранил в неприкосновенности со всеми подробностями. Оказывается, братья Дуровы конкурировали друг с другом не только, так сказать, заочно, но, говоря современным языком, и в «прямом эфире», причем, судя по всему, сеансов состязания было несколько. Об этой форме конкуренции мне никогда не приходилось ни читать, ни слышать. Зато старый номер некогда популярного журнала неожиданно раскрыл одну из тайн.

К величайшему сожалению, своеобразного отчёта или репортажа о цирковой «дуэли» братьев мне найти не удалось.

Возникает ещё один естественный вопрос: «А что из себя представлял журнал “Развлечение”?» Он был тонким, иллюстрированным, публиковал не только фотоснимки, но и рисунки, в частности, карикатуры, причём, довольно едкие. В 1898 году журнал отметил своё 40-летие. Были перечислены имена литераторов, которые, опять же говоря современным языком (прежде такого понятия не было), «входили в авторский актив». Это В. Курочкин, А. Майков, Л. Мей, Я. Полонский, Д. Минаев, А. Плещеев, Глеб и Николай Успенские, В. Дорошевич, Вл. И. Немирович-Данченко и В. Гиляровский. Как вы видите, в основном (за исключением Глеба Успенского) это имена второго ряда, но такой второй ряд сделал бы честь любой иностранной литературе.

Когда спустя многие годы думаешь о феномене братьев Дуровых и их наследников, невольно вспоминаешь замечательные слова Максима Горького: «Анафемски талантлива Русь! Широко, во все стороны талантлив русский человек!»

Печатался в журнале как поэт-сатирик Анатолий Дуров, а вот Владимир Дуров предпочёл сотрудничество с журналом научно-популярным, по-своему интересным, но несколько суховатым – «Природа и люди». Как вы видите, и здесь наблюдается некое разделение творческих сфер и жанров.

А поиск идёт и будет продолжен.

Последняя находка носит явно комический характер. При журнальной редакции существовал своеобразный редакционно-издательский отдел, выпускавший книги и брошюры. Так вот, в 1899 году было издано пособие «Как научиться в пять уроков писать стихи». Цена книжки определялась в 50 копеек. Через двадцать-тридцать лет на книжном рынке окажутся подобные пособия, до удивления поверхностные и примитивные, но в них всё же сроки научения до ПЯТИ УРОКОВ не сужались. Читая поэтическую почту журнала «Развлечение», я постоянно удивлялся крайне низким уровнем стихотворной техники почти всех авторов. Кроме Анатолия Дурова. Этот пример – тоже весомый аргумент в пользу литературной одарённости клоуна и дрессировщика.

В. В. Дуров

Так было, а так будет!

Я хочу вам рассказать,

как министры управлять

шли.

Первым Трепов генерал

в управление вступал.

У него такой закон:

что ни слово, то патрон!

Но в конце концов народ

всех министров с мест попрёт!

Галёрка и кресла

Обращаясь к богатым зрителям:

Здесь все сытые, самодовольные,

желающие лишь сытого покоя…

Обращаясь к галёрке под гром аплодисментов:

Тут – массы народные,

массы голодные,

полные сил и отваги,

жаждущие борьбы,

ждут только клича к борьбе!

Массы народные,

массы голодные!..

До 1912 года

В. В. Дуров в Николаеве в 1907 году на свой вопрос об амнистии, объявленной Николаем II ответил так: «Амнистия – это Перевод из Петропавловки в Шлиссельбург». Николаевский полицмейстер по этому поводу писал генерал-губернатору: «Вышесказанными словами Дуров вызвал в публике сильное волнение и неистовые крики восторга, а кое-кто из бывших на галёрке крикнул: “Долой самодержавие! Ура, Дуров!”».

Воистину достойный сын достойного отца!

А. А. Дуров (или, Как его называли ещё при жизни, А. Дуров-Второй)

[Вернулся я на родину]

Мой монолог

После блужданий долгих за границей[156]

в родимый край примчал сатирик шут.

Я очарован красною столицей.

Мне здесь в сто раз приятнее мой труд.

Товарищи, простите! Я в волненьи:

ужель я в том манеже наконец,

где, не пугаясь царского гоненья,

мой знаменитый выступал отец?..

Когда б он жил,[157] то радостно и смело

приветствовал бы красную звезду.

Ну, что же, я его продолжу дело

и по его стопам теперь пойду.

Так пусть собаки, кролики, лошадки

вам всем докажут, как они умны,

укажут нам все наши недостатки

и высмеют врагов родной страны!

С кем я иду, коль это вам не ясно?

Я дать могу точнейший вам ответ:

мир разделён на белых и на красных.

Так мне всего милее красный цвет!

И знайте – я, объехавший полмира,[158]

могу воскликнуть искренно вполне:

«Да здравствует свободная сатира

в свободной нашей трудовой стране!»

Добрый вечер!

Выходной монолог дрессировщика

Добрый вечер, граждане любезные!

Я привёл к вам всех моих зверьков

и игрой их бодрою и резвою

позабавить вас сейчас готов.

Много сценок разных удивительных

мы с арены показать хотим,

и сочтут, наверно, наши зрители

каждый номер лёгким и простым.

Но какой упорною работою

я сломил упорство обезьян!

А с какой ленивой неохотою

шёл сперва на зов мой пеликан!

А какое надобно терпение,

чтоб учить енота, крыс, свиней!..

Мы над каждым шагом и движением

беспрестанно бьёмся много дней.

Не бичами, палками и криками

достигаем результатов мы:

мы не любим крови, мы не дикие,

и жестокости нам не нужны.

Только с лаской, с кроткостью заботливой

мы к искусству нашему идём.

Я горжусь, что все мои животные

заработали свой хлеб трудом!

Аллегорическое шествие

Комментарий дрессировщика,

принимающего парад умных зверюшек и птиц

На арену выходит осёл и сидящий на нём попугай.

Со звериной аллегорией

я сегодня выхожу,

современную историю

всей Европы покажу.

Вот – осёл вам буржуазный.

Стал весь мир его – сарай.

От продажной прессы грязной

с ним крикливый попугай.

(Звучит музыка из оперетты «Красотки, красотки, красотки кабаре!..)

На арене появляются утки.

А за ними в виде шутки —

их «трудов» блестящий след

мелкой рысью сыпят утки

из подмоченных газет.[159]

(Звучит популярная мелодия «Расскажите вы ей, цветы мои!..»)

На арене лошадь.

Вот – рабочая вам лошадь.

Ездят все, кому не лень,

труд стремятся облапошить,

удлиннив рабочий день.

(Звучит русская народная песня «Эх, дубинушка, ухнем!..»)

Появляется козёл.

Вот – козёл. Он – из фашистов.

Всех бодает, топчет, мнёт,

хочет вытоптать начи́сто

трудовой весь огород!

(Звучит песенка «Жил-был у бабушки серенький козлик, вот как!..»)

На арену медленно и лениво выходит корова.

На её боку написано: «ГЕРМАНИЯ».

Вот вам дойная корова.

До чего довёл Версаль![160]

От доения такого

ты оправишься едва ль!

(Звучит простонародная песенка «Пущай в могилу зароют меня!..»)

Появляется обезьяна с бумажной афишкой

«АНГЛИЙСКИЙ КОНСЕРВАТОР».

Обезьяна! Ты – кривляка,

парламе́нтский джентльмен.

Хвастунишка-забияка,

всюду видишь тьму измен!

(Звучит мелодия «Я – капитан-исправник…»).

На арену выскакивает целая свора собак-полицейских в полицейских кепи на головах.

Мчится, мчится стая злая

полисменов, верных псов.

Ничего не разбирая,

каждый грызть народ готов.

(Звучит песня «Так громче, музыка, играй!..»)

На длинном поводке на арену выскакивает лисица.

Амстердамская[161] лисица,

соглашатель-меньшевик!

Десять раз на дню мириться

он с буржуями привык!

(Звучит игривая песенка «Я – шансонетка…»).

Последние два куплета, подводящие итог сказанному и показанному:

Кровожадно зубы точит

стая злобная химер,

и коварно каждый хочет

вгрызться в тело СССР.

Эти звери все опасны,

эти звери очень злы,

но у нас оплот прекрасный —

наши красные орлы!

(Звучит революционная песня «Смело, товарищи, в ногу!

Духом окрепнем в борьбе!..»).

Стоит ли удивляться, что автора этих сатирических куплетов, самых острых и проницательных в послереволюционные годы, сразил в лесу под Ижевском в 1928 году «случайный» выстрел?! И тому, что предполагаемый виновник отделался микроскопическим наказанием, о чём можно и нужно создавать специальный историко-криминологический очерк?!..

Моя собака – литератор и философ

Представляю вам собаку. Литератор и философ.

О событиях момента рассуждает, как поэт,

и, отыскивая рифмы, на случайный ряд вопросов

даст немедленный и точный положительный ответ.

Ты скажи-ка мне, собака, что страну повергло в горе,

что размыло наше счастье, нашу радость, как волна,

что сгубило нас на суше и губило нас на море?..

Гав-гав-гав-гав-гав! ВОЙНА!

Отвечай же мне, собака, что спасёт судьбу Отчизны,

защитит собратьев наших от кровавых бед и смут,

что послужит нам оплотом, станет нам надеждой в жизни?..

Гав-гав-гав-гав-гав-гав! ТРУД!

Ты поведай мне, собака, что мы вечно славить будем,

что мы прежде прославляли под волшебный рокот лир,

что сейчас всего дороже и всего нужнее людям?..

Гав-гав-гав-гав-гав-гав! МИР!

Текст телеграммы

(на русском языке, но латинскими буквами)

Отправлено и получено 5 января 1925 года

Рига. Цирк Соломанского. Лично Анатолию Дурову

«Получено разрешение на восстановление тебя в подданстве[162] и выезде в Россию. Контракт (предлагается) на один год. Сделаем колоссальную рекламу. Бояться нечего. Ото всего (всех неприятностей) гарантируем. Владимир (явно имеется в виду В. Л. Дуров) ничего не сделает (то есть, мешать не будет).[163] Пользуйся случаем. Другого не будет. Брось всё и приезжай. Отвечай срочно на Ленинградский цирк.»

(Подписи нет, но, скорее всего, автор телеграммы – тогдашний (с 1924 по 1925 годы) директор Ленинградского цирка Вильямс Труцци, с которым А. А. Дуров был лично знаком).

[Он выбрал город Таганрог]

Краткая справка отдела А. А. Дурова Таганрогского литературно-краеведческого музея

Составила Т. А. Козубенко

Комментарий Н. Н. Сотникова

Анатолий Анатольевич Дуров родился 23 апреля 1887 года (во всех имеющихся источниках указана другая дата – 1894 год). Трагически погиб на охоте под Ижевском 19 ноября 1928 года.

Начинал свой творческий путь и одновременно учёбу в воронежском театре Чернозубовой. Отец был против театральной карьеры сына и устроил его на бухгалтерские курсы. И всё же немного как актёр А. А. Дуров успел поработать. Этот опыт ему пригодился, когда он дебютировал как цирковой артист в цирке Никитиных в 1914 году, когда, как сообщают сотрудники Таганрогского музея, ему было уже 27 лет. Возраст для циркового дебютанта довольно велик, но если доверяться прежним датам рождения А. А. Дурова, то ему было всего лишь 20 лет. Откуда возникла эта разница в 7 лет, пока понять не удалось!

В 1921 году А. А. Дуров выезжает на гастроли за границу. И тут опять неувязки: Крым был уже взят красными. Вероятно, каким-то путём (скорее всего, водным) А. А. Дуров ушёл за границу, спасаясь от белогвардейцев. Первой страной для него стала Сербия, затем Италия, а далее, как сообщают сотрудники Таганрогского музея, ещё 14 стран. В совокупности получается 16 стран. Однако Ю. А. Дмитриев называет лишь 7.

Таганрогские сотрудники новаторством А. А. Дурова считают создание им «театра зверей». Но ведь именно театр зверей уже был и у А. А. Дурова и тем более – у В. Л. Дурова!

В январе 1925 года А. А. Дуров гастролировал в Риге. Там он получил из Ленинграда телеграмму с приглашением начать работу в цирке на Фонтанке. Контракты А. А. Дуровым с зарубежными деятелями циркового искусства и владельцами цирков были заключены на ДВА года вперёд. Невыполнение этих контрактов грозило неустойкой, но, как пишут из Таганрога, А. А. Дуров преодолел эти препятствия, так как очень хотел вернуться домой, в Россию. В мае 1925 года А. А. Дуров отметил свой день рождения уже на Родине.

В 1926 году он гастролировал в Ростове-на-Дону, а 12 сентября был приглашён в Таганрог. Город ему очень понравился, и он решил здесь обосноваться. Вскоре в Таганрог он перевёз всю свою семью: мать, жену и сестёр Марию и Евлампию с их семьями.

Так попала в Таганрог будущая народная артистка СССР Тереза Васильевна Дурова (5 сентября 1926 года – 28 июля 2012 года). В ту пору ей было всего лишь несколько месяцев от роду. Позже она училась в таганрогской школе № 29. Впервые выступила на арене таганрогского цирка в 11 лет.

А. А. Дуров сделал жителям Таганрога очень щедрый подарок: он подарил городу свой Зооцирк, в котором насчитывалось около 300 животных! Жители города могли посещать этот Зооцирк даже тогда, когда А. А. Дуров был в отъезде.

Мнения цирковых критиков разделились. Одни восторгались тем, что «стены цирков давно не видали такого наплыва зрителей. Звери сами зажигали свечи, обедали, танцевали, играли не только на музыкальных инструментах, но и в карты, и в домино». Словом, вели себя как люди.

Другие критики упрекали А. А. Дурова в преобладании бытовой тематики. А. А. Дуров стал менять программу, включая в неё злободневные политические монологи.

19 ноября 1928 года А. А. Дуров при весьма загадочных обстоятельствах был убит на охоте под Ижевском, где тогда гастролировал. В 1929 году состоялся суд. Убийцу А. А. Дурова Глазырина признали виновным и приговорили всего-навсего к ШЕСТИ МЕСЯЦАМ работ на Ижевском заводе, то есть практически по месту работы преступника! Через ТРИ месяца он был освобождён и от этой повинности…

Животные, занимавшие конюшни в Ижевском цирке, никого к себе не подпускали, стали голодать. Цирк не мог принимать других дрессировщиков со своими программами, так как зверей негде было был размещать.

Тогда цирковое руководство приняло решение национализировать животных аттракциона А. А. Дурова и передать их его племяннику Владимиру Григорьевичу Шевченко (Дурову) (16 апреля 1909 года— 14 марта 1972 года). Дело в том, что А. А. Дуров усыновил сына своей сестры Евлампии, устроил племянника в студию Мейерхольда и дал ему первичные уроки дрессуры.

Тут возникает, опять же, неувязка: по всем данным Н. А. Сотникова и Н. Ю. Дуровой, В. А. Дуров взял под свою опеку Шевченко и благодаря своим московским связям (а они были немалые!) поменял ему фамилию на ДУРОВ.

Как пишут таганрогские сотрудники, уже через неделю после гибели А. А. Дурова 27 ноября 1928 года В. Г. Шевченко (Дуров) смог выступать перед зрителями с программой дяди. Ему было всего 18 лет. Подчеркнём, что ранними дебютами цирк не удивишь, но в данном случае большой аттракцион оказался в руках 18-летнего новичка!

Ассистентом у В. Г. Дурова стал его двоюродный брат Юрий Владимирович Дуров (1910–1971). Братья ШЕСТЬ лет работали вместе. Для них это была и работа, и учёба. Впоследствии В. Г. Дуров стал работать один, а Ю. В. Дуров определился в зооцирки, а потом начал выступать на манежах самостоятельно. Оба брата стали народными артистами СССР, но В. Г. Дуров – раньше, что очень волновало Ю. В. Дурова, который, получив высшее в СССР почётное звание артиста, по словам Н. Ю. Дуровой, горько вздохнув, сказал: «Хорошо, но поздно!» Вскоре он скончался.

Что же касается Зооцирка А. А. Дурова, то состав его зверей стал родоначальником того Зооцирка в Ростове-на-Дону, который существует и по сей день.

Виталий Лазаренко

Пятна грима

Книжка стихов

Памяти

Анатолия Леонидовича ДУРОВА посвящаю

Вы и Я

Игривой шутки вы сейчас, конечно, ждёте, —

прыжков высоких и сатиры фраз,

но ошибаетесь, сограждане, в расчёте:

я не весёлое вам расскажу сейчас.

Я вам скажу открыто, с сердцем чистым

о том, как трудно быть артистом,

о том, что уж давно меня гнетёт,

о чём всегда я думаю неудержимо

в часы, когда кладу в уборной пятна грима

пред тем, как на манеж идти смешить народ.

Быть может, здесь, средь музыки и блеска

и неуместно вам всю душу мне открыть,

но знайте же, сограждане, я резко

и беспощадно буду говорить.

Я говорю себе с улыбкою печальной:

– Кто может оценить мой непосильный труд?

Ну, что ты для толпы крикливой и случайной?

Ты только шут, фигляр, герой на пять минут.

Приятны ей твои лихие кувырканья,

порою рассмешит её твой острый стих,

но нету дела ей до твоего страданья,

до радостей и горестей твоих.

Покуда ты здоров – партеры, галереи —

рукоплесканиями цирк гремит,

но только заболей, сломай на сальто шею,

и ты уже покинут и забыт…

Да, да, о, граждане, не к вашему стыду ли,

признаться в этом сами вы должны,

где были вы тогда, как я упал с ходулей

с восьмиаршинной вышины?

Где были вы, когда в печали

на койке я валялся госпитальной

с разбитым черепом, едва-едва дыша?

А только к вам пришёл я здравый,

вы закричали бис. Вы заорали браво.

И мой смеялся рот, но плакала душа.

Под вечер, отдохнув от всяческих делишек,

чинуша и совбур,[164] красоточка и франт —

из кошельков тугих своих берут излишек,

чтоб жалкие гроши швырнуть за мой талант.

К чему огонь святой, принесший мне мученье,

опасный мой прыжок и даже каждый шаг?

Зачем я трачу вдохновенье,

чтоб сытых насмешить зевак?

И, расходясь домой, вы цедите сквозь зубы:

«Пожалуй, он смешон, но шутки слишком грубы

и мало выкинул он штук».

Критиковать легко, попробуйте-ка сами!

А знаете ли вы, что я не сплю ночами,

обдумывая каждый трюк?

Мне скажут так: зачем ты выбрал цирка кровлю?

Как будто мало есть доходных тёплых мест!

Бросай свои прыжки и открывай торговлю.

Но нет, мне тяжело, но я несу свой крест.

Я мог бы сотни раз уйти отсюда смело,

но до безумия люблю своё я дело,

и лишь в искусстве счастье я найду.

Вам, на меня глазеющим из ложи,

вовеки не понять священной этой дрожи,

с которой на арену я иду.

Пускай вам кажется, что вы меня купили,

но на манеже я ваш властелин,

вот почему я не щажу усилий

и буду циркачом до старческих седин.

И в дни, когда давно не будет вас на свете

и я погибну сам в какой-нибудь дыре,

с улыбкой обо мне, быть может, ваши дети

своей расскажут детворе.

В вас мелко всё – и помыслы, и чувства,

для вас мещанство – цель, а счастие – в рубле.

А я на крыльях своего искусства

счастливей вас, ползущих по земле.

Я кончил всё, примите, как хотите,

кричите мне ура, устройте мне скандал,

начните хлопать, засвистите,

но всё-таки в глаза я правду вам сказал.

Шут

Друзья, пред вами шут. Пока ещё подмостки,

пока театр и цирк не отданы на слом,

я буду властвовать, блистательный и хлёсткий,

в дурацком колпаке, со звонким бубенцом.

Пройдя через века и пытки и гоненья

свободы пламенной глашатай и трибун,

я стар был – за века до вашего рожденья

и через сотню лет, как нынче, буду юн.

Нелепы, может быть, прыжки мои и песни,

но твёрдо я иду по твёрдому пути.

Я – сказочный бальзам, я – врач на все болезни:

таких лекарств, как я, в аптеках не найти.

Отец мой – это труд, а мать моя – забава,

я ж – весельчак, актёр, неучащий ролей,

я шуткой вёл народ к вершинам гордой славы,

сатирой низвергал ничтожных королей.

Не раз от нежности душа моя дрожала,

при виде бедняка, я – вместе с ним рыдал,

но для врагов страны я – бич, я – злое «жало»,

и горе тем, кто вдруг мне на зубок попал.

Теперь, когда народ идёт к борьбе и счастью,

нам, клоунам-шутам, привольней стало жить,

но, знайте, не дрожим мы рабски перед властью

и правду ей в глаза умеем говорить.

Пусть я держу в руках не меч, а погремушку,

но звон её сильней, чем сто колоколов…

Я всё почти сказал. Мы поняли друг дружку.

Итак, скорей начнём, довольно праздных слов.

Сейчас, друзья, начну я представленье,

сейчас возьмусь за свой весёлый труд.

Я, правда, задержал вас на одно мгновенье,

но объяснил зато, что значит слово шут.

Финал

Финал. Оркестр умолк. Из лож и галереи

спускается толпа, шумя и споря, вниз.

Насытившись, они спешат уйти скорее.

Манеж уныл и пуст. Окончен бенефис.

Тогда по лестнице домой в свою обитель

с усталостью в душе, с сигарою во рту,

покорный ваш слуга, ваш раб, ваш повелитель,

спускаюсь я в ночную темноту.

Иду. Дошёл. Звоню. Освободясь от шубы,

вхожу в свой кабинет – уютно и тепло.

Беру стакан вина, цежу его сквозь зубы

и думаю: «Ну, что ж? На этот раз сошло».

И вдруг стрелою мысль проносится в сознаньи:

«А что, как пощадит, шутя, тебя судьба,

и, несмотря на все прыжки и кувырканья,

ты не сломаешь ног и не проломишь лба?»

Ты слышишь тихий звон. Часы твои на стенке

пробили два часа. Скорее дай ответ:

что будешь в этот час ты делать, Лазаренко,

когда ты будешь стар, когда ты станешь сед?

Вздыхать в слезах о том, что песенка уж спета,

о прежних пышных днях бесплодно вспоминать,

любовниц умерших перебирать портреты

и пожелтевшие рецензии читать,

бродить беспомощно по сумрачной квартире,

ласкать в коробочке полуистлевший грим

и знать, что никому ненужный в этом мире

ты землю тяготишь присутствием своим.

Как я, в лихом прыжке летевший метеором

из-за кулис, в тоске, судьбу свою кляня,

когда-нибудь следить ревнивым буду взором

за юным смельчаком, что заменил меня.

И после поплетусь домой, кряхтя и плача

и на плечах неся прожитые года.

Беззубый старый клоун, истасканная кляча,

раздавленный червяк…

Довольно. Никогда.

Вот эти мускулы – они ещё стальные.

Вот в этом сердце жизнь трепещет и кипит.

Да, умереть хочу я в годы молодые,

в часы, когда мой цирк от вызовов гремит.

Сорваться с купола, упасть с «Аэроплана»,[165]

низринуться с ходуль, окончить жизнь прыжком,

пусть лучше говорят: «Он умер слишком рано»,

чем прозябать докучным стариком.

И в свой последний час, очнувшись от ушиба,

я вспомню, что себе такой конец желал,

окинув взором цирк, скажу судьбе:

«Спасибо».

В последний раз вздохну

и прошепчу: «Финал».

1922

Из стихотворений 30-х годов

Рекламный акростих

Лечу в Казань в купе экспресса,

А сам я полон интереса:

Заждались вы меня иль нет?

А как меня там встретит пресса?

Ругнёт?.. Похвалит?.. Где ответ?..

Едва ли предрешить всё можно,

Но всё узнаем – выйдет срок.

Кто ж едет к вам, узнать несложно:

Ответ – по первым буквам строк!

Моё богатство

Богатств не нажил и не множил —

на кой мне, к ляду, капитал!

Всех капиталов мне дороже,

чтоб зритель в цирке хохотал!

Мои итоги

Я сорок лет искусству цирка отдал,

а сорок лет – ведь это срок большой!

И сорок лет великому народу

я предан был и сердцем, и душой.

Ответное слово юбиляра

Немалый путь прошёл я год за годом.

Мой путь был прям, и линия тверда.

Я – из народа выдвинут народом,

и кровно с ним я связан был всегда.

А. В. Дурова-Садовская

По вечерам на старой Божедомке[166]

(фрагменты воспоминаний)

По вечерам с наступлением седьмого часа входная дверь Уголка начинает хлопать почти поминутно, и если на дворе лето, мне слышно через открытые окна, как на улицу выходят мои мальчики и девочки – дрессировщики, экскурсоводы, просто служащие (а они все для меня мальчики и девочки, даже самые старшие), – и слышу, как они прощаются под балконом, кто-то идёт на автобус, кто-то к трамвайной остановке, до меня доносятся знакомые голоса, смех, дверь хлопает ещё и ещё раз, и наконец наступает тишина — во всём доме остаются лишь три человека: два сторожа и я. Это – мой час…

И тогда, стараясь ступать совсем неслышно, я покидаю гостиную, миную парадную лестницу и вхожу в бывший Греческий зал. Птицы, которые теперь населяют почти весь второй этаж, уже устроились на ночлег и неподвижно сидят на своих жёрдочках. Даже неугомонная Мерси – годовалая рысь – не мечется, как обычно, по своей клетке, а лежит совсем неподвижно. В наступающем полумраке – я нарочно не зажигаю электричества – чучела, стоящие в музее, не кажутся такими неодушевлёнными, как суетным днём. Я отправляюсь в Мавританскую комнату и медленно обхожу весь этаж… Всюду безмолвие, и только снизу доносится слабый плеск воды – морские львы, как всегда, будут бодрствовать до темноты, они, пожалуй, засыпают самыми последними во всём зверинце…

По узкой внутренней лестнице я спускаюсь на первый этаж, и пока иду по коридору мимо мышиной железной дороги, плеск воды в бассейнах становится всё громче. Я поворачиваю направо, к зверинцу, и теперь ухо улавливает хруст овса, доносящегося из стойла пони. Издали слышится глубокий вздох – это Дженни, слониха. Обогнав меня, в дверь неслышно прошмыгнула кошка. В своей клетке принялся чесаться какой-то из медведей. Сзади захлопали ласты – Малыш, маленький морской лев, выбрался из своего бассейна и разлёгся на деревянном помосте. Хрюкнула во сне пёстрая свинья. Слабо вскрикнула какая-то обезьянка. Помедлив ещё немного, я пускаюсь в обратный путь… Это – мой час.

С тех пор как я принялась за свои заметки, я почти каждый вечер остаюсь в Уголке, в нашем старом доме. Мне было всего восемь лет, когда отец и мать первый раз привезли меня сюда; с тех пор протекло шесть с лишним десятилетий! Я знаю здесь каждый закоулок, каждую ступеньку лестницы, я могла бы с закрытыми глазами с уверенностью пройти его весь – от чердака до подвала. И это – несмотря на то, что на моей памяти почти все интерьеры менялись по нескольку раз, подчиняясь необратимому течению времени. И теперь, пожалуй, только эта комната – старая гостиная моих родителей – осталась единственным островком прошлого: в ней за эти десятилетия не переменилось ничего или почти ничего.

Здесь всё так же мало цветов – в горшках, в ящиках, в кадках, – те же фотографии, портреты, картины, тот же широкий и длинный диван и к нему два больших мягких кресла, рядом лампа XVIII века, французская горка с хрусталём и фарфором, а главное – чучела: броненосец, чернобурая лиса, обезьянка, шпиц – когда-то любимая собака отца, скелет муравьеда, скелет морского льва, шкура аллигатора, рога антилопы.

Внизу, под самыми окнами, гремят трамваи. Сколько я помню, они всегда катились здесь, гремели и звенели, и всегда возле дома была остановка. Только раньше их было гораздо больше, я и сейчас помню, во времена моего детства было целых четыре маршрута трамваев – 8-й, 32-й, 35-й, 36-й, а теперь остался один-единственный – 50-й. Около нашего дома Старая Божедомка делает едва заметный вираж, и потому, когда смотришь в окно, кажется, будто трамваи выскакивают из-под самой гостиной.

Сейчас ещё они бегут один за другим довольно часто, потом паузы увеличатся, а совсем поздно, когда мне нужно будет идти на Спиридоньевский, когда я уберу бумаги в шкаф и погашу свет, они будут греметь редко-редко…

В двадцать седьмом – в год юбилея моего отца – Божедомку переименовали в улицу Владимира Дурова. Конечно, отец был очень польщён, но всегда чуть стеснялся этого. Стеснялись и мы с мамой…

Поднялась из-за стола и прошлась по гостиной… Сейчас я в сотый, в тысячный раз рассматривала портреты отца. Это для других он был артистом, учёным, знаменитостью, к концу жизни почти легендой, а для меня он навсегда был просто отец, папа.

Меня давно просили написать об отце, но долгое время я не могла на это решиться. Мне казалось, что он и без того не обойдён вниманием – о нём повествуют десятки страниц в воспоминаниях и исследованиях, да и сам он успел издать добрый десяток собственных книг. Я читаю всё это теперь, перечитываю ещё и ещё раз… Но не могу при этом отделаться от ощущения, что во всём, даже в том, что он написал собственной рукой, не хватает чего-то существенного, что-то ускользает…

И я стала бояться, что со смертью моей и немногих живущих теперь людей, кто ещё помнит его, недосказанное уйдёт навсегда. Последняя мысль преследовала меня до тех пор, пока не заставила взяться за перо.

По вечерам я оставалась в нашем старом Уголке, запиралась в гостиной и писала… Дело шло мучительно трудно.

Во-первых, мне казалось, будто всё, что я помню, ужасно незначительно. Во-вторых, я обнаружила странное свойство моей памяти – я почти не помню дат, годов, что за чем следует. Но я ясно вижу какой-нибудь характерный жест отца, интонацию, выражение лица, позу… Иногда по счастью, за этим всплывает целая сценка.

А затем я с огорчением обнаружила, что мои собственные воспоминания, в сущности, ничем не отличаются от мемуаров других лиц. Они вполне правдоподобны, но освещают личность отца лишь с одной точки зрения, в одном-единственном ракурсе и никак не могут претендовать на то, чтобы быть вполне достоверным портретом.

И вот, уже завершив работу над своими записками, я продолжала оставаться по вечерам в Уголке. Я открывала одну за другой папки нашего архива, я глядела на выцветшие листы, на пожелтевшие фотографии, на когда-то яркие афиши, на газетные вырезки… И мне открылось в конце концов, что полностью портрет отца удастся составить, лишь собрав воедино его собственные записки, газетные отзывы о нём, его репертуар, афиши, воспоминания современников…[167] Только всё это вместе взятое может дать людям понятие о том, каков же был этот человек – создатель нового циркового жанра, «король шутов, но не шут королей», знаменитый зоопсихолог, «дедушка гуманной дрессировки».

Мне вспоминается, как мама распахнула дверцы шкафа.

– Ну, так и есть!

А отец расхаживает по комнате с просветлённым лицом.

Это было, кажется, в Севастополе. Мы с мамой вернулись с прогулки и нашли отца каким-то особенно возбуждённым и радостным. В тот период он увлёкся толстовством, и вот в наше отсутствие к нему пришли какие-то попрошайки, сказал, что они из секты евангелистов, и отец им роздал всё, решительно всё – даже все наши с мамой платья.

Мама повернулась к отцу:

– Ну, хорошо, Володя, ты мог раздать своё. Но наши с Аней платья? Ведь нам не в чем будет выйти на улицу.

А отец упрямо отмалчивался…

Среди ранних моих воспоминаний мелькают немыслимые грязные гостиницы, тесные номера в самых глухих российских городишках.

Отчего это? Ведь отец был самым знаменитым цирковым артистом! А это получалось вот как. Какая-нибудь маленькая цирковая труппа, которая совершенно не делала сборов и не могла даже выехать из такого городишка, как к последнему средству прибегала к помощи Владимира Дурова. Артисты писали ему письмо, что голодают, что не могут выбраться из города. И отец ехал выручать. С появлением его афиш в цирке начинались аншлаги, дела поправлялись, и бедные артисты покидали город ещё и с заработками.

– Где тут у вас продают игрушки? Детские игрушки? – спрашиваю я у портье в отеле.

Отец стоит рядом со мною и топчется на одном месте, пока портье объясняет мне, как пройти.

Так было в каждом городе за границей. Едва только мы распаковывали вещи, мама отдыхала, а мы с ним скорее бежали в игрушечный магазин. Там бывали изумительные вещи, всякие механические, заводные фигурки и машинки. Я любовалась ими просто так, а отец смотрел, нельзя ли что-нибудь из этого применить к делу, как-нибудь использовать.

И ещё мы с ним в первый же день шли куда-нибудь в луна-парк, на ярмарку, туда, где были развлечения, катания с гор – это всё его тоже интересовало.

… Когда мы подъехали на извозчике к франкфуртскому ипподрому, вся публика была уже давно на местах, и отец строго взглянул на меня.

Но мы сразу же стали глядеть на поле, где в самом центре крошечные людские фигурки хлопотали вокруг маленькой машины. Вот впереди у неё завертелся пропеллер, и фигурки побежали назад, чтобы придержать её перед взлётом…

Маленькая летательная машинка побежала по ровному пространству, побежала, побежала, потом как-то натужно, с трудом, подпрыгнула, опять коснулась земли, снова подпрыгнула, опять коснулась земли, снова подпрыгнула и поплыла над морем людских голов, над ликующими криками тысячной толпы…

Я не помню, какой это был год, но я уже была девочкой-подростком. Первой, что мы увидели во Франкфурте-на-Майне по приезде туда, были красочные афиши, извещавшие о полётах. И вот едва мы водворились в нашем номере, как отец послал меня узнать, в котором часу начинаются эти полёты, ради которых мы сюда приехали. (Я лучше всех из нас троих говорила по-французски.)

Я спустилась в вестибюль и обратилась к кельнеру с вопросом. Он ответил мне как-то очень быстро, и я только уловила: пять часов. А переспрашивать постеснялась.

Поднявшись в номер, я сказала отцу, что начало в пять часов.

Я всё это так хорошо запомнила, потому что мне в тот раз ужасно попало от него: на полёт мы опоздали!

– «Sal-ve», – читаю я по складам. Потом я поднимаю голову и обращаюсь к маме:

– А что такое «Salve»?

– «Salve» по-латыни значит «Добро пожаловать».

Мне восемь лет. Мама, отец и я пришли осматривать только что купленный особняк. Мы стоим на парадной лестнице у входа в Греческий зал, и я прочла слово, выложенное крупными буквами на каменном полу.

Я не знаю, к кому обращался с этим приветствием строитель дома – принц Ольденбургский, но не думаю, чтобы его высочество мог хоть на минуту предположить, что эти каменные буквы будут когда-то попирать сотни тысяч пар мальчишечьих и девчоночьих ног, обутых в стоптанные сандалии и видавшие виды башмаки.

Я попала в какой-то волшебный сон. Я никогда не видела такой роскоши – таких высоких потолков, таких колонн и массивных огромных дверей. Неужели мы здесь будем жить?

До этого дня у нас не было пристанища. Мы были вечными скитальцами – гастроли, гостиничные номера – то лучше, то хуже, то совсем плохонькие, в общем-то однообразные, почти всегда с претензией на уют, а порой даже на роскошь. Но это… Это – дворец!

– Тебе нравится? – спрашивает отец. Я молчу. Я гляжу наверх, на то, как в переплётах рам дробятся солнечные лучи, – мы стоим в зале со стеклянным потолком.

– Осторожно, не упади! – говорит мама.

– А что это? – спрашиваю я.

– Это лифт.

– А зачем он здесь?

– Внизу у принца была кухня, и на лифте поднимали сюда, в столовую, кушанья, чтобы они не успевали остыть.

– Идите сюда! Сюда, на балкон! – кричит нам отец.

Балкон весь увит диким виноградом.

А потом я помню…

… Я помню острый запах скипидара и клея. Я ужасно горда – мне доверили растирать краски. Я нужна, я помогаю.

Вокруг кипит работа – барский особняк на глазах превращается в Уголок Дурова. А сам он расхаживает по всем залам со своим другом, скульптором Сергеем Дмитриевичем Меркуровым. Отец объясняет ему что-то, жестикулирует, просит совета.

Уголок… Это для нас он был уголком. Мы заняли всего три комнаты – спальня, гостиная и моя комната. А всё остальное – для животных: музей, зверинец.

Наш дом больше всего был похож на теремок из русской сказки.

– Терем-теремок, кто в тереме живёт?

– Мышка-норушка, лягушка-квакушка и т. д., вплоть до слона и верблюда.

Это было сказочное царство.

Вот стоит на одной ноге журавль, чуть поодаль видны другие болотные птицы. Вокруг – камыши. Казалось, двинешь рукой – и все они взлетят.

А это – Африка. Песок, жара, и перед вами огромный голенастый страус.

Морское дно – кораллы, звёзды, раковины, а над ними на скалах возлежат морские львы.

Оленья упряжка, нарты, сзади чум, мохнатые лайки. Это – тундра.

А здесь, в лесу, под буреломом – медвежья берлога, и глаза огромного зверя горят свирепым блеском.

Сами чучела, освещение, фон – всё это было у отца выполнено блестяще. Разумеется, теперь – в век хроники, телевидения, кинопутешествий – всё это кажется довольно примитивным, но представьте себе начало XX века. Тогда ещё диорам нигде не было, никто в тогдашней Москве ничего подобного не видел. Немудрено, что москвичи валом повалили в Уголок!

Я помню первые очереди к нашему крыльцу. Люди ждут, стоят на тротуаре, переминаются с ноги на ногу. А мимо них громыхают трамваи, катят извозчики.

Через дорогу на горе высится старая церковь Ивана Воина. Даже днём через решетчатые окна сияли свечки и лампады…

Мы с отцом идём по осеннему Екатерининскому бульвару. Это совсем рядом с Уголком. Вдруг он останавливается и принимается ворошить своей тростью опавшие листья…

А потом вдруг выясняется, что он сконструировал самодельный музыкальный инструмент, который издаёт звуки, напоминающие шелест листьев и завывание ветра.

Я помню его в гостиной за роялем. Он не знал нот, но играл по слуху очень сложные вещи – Чайковского, Шопена, Баха. Часто импровизировал сам.

Голос отца звучит то тихо и вкрадчиво, то в нём вдруг появляются металлические нотки. В нашей гостиной полумрак, на стенах причудливые тени от фикусов и пальм.

Я и две мои гимназические подружки не шелохнувшись сидим на диване, прижавшись друг к другу. Отец рассказывает нам фантастическую историю… Он мог рассказывать из вечера в вечер целые месяцы и никогда при этом не повторялся.

А прерывал всегда на самом интересном месте, и мы, девчонки, не могли дождаться следующего вечера, чтобы узнать – что же было дальше.

Отец заглянул в тарелку к соседу.

– Простите, я не могу у вас позаимствовать эту кость? Она мне очень нужна.

У нас в столовой идёт чинный обед, и все удивлены его выходкой. А отец преспокойно берёт рукой из соседской тарелки кость и продолжает есть свой суп как ни в чём не бывало.

Через несколько дней он показывает маме и мне своё новое произведение – род горельефа. Зимний пейзаж. Избушка и пригорок, а на опушке – живописный пень.

Отец указывает нам на этот пень и объясняет:

– Вот для чего мне нужна была та кость!

И если бы не его слова, нам с мамой ни за что бы не узнать этой злополучной косточки.

– Ланцет! – командует мне отец.

Я подаю ему нож.

Мы оба в белых марлевых масках. Мы – медики. Он – хирург, а я – сестра милосердия. Мы делаем операцию.

А дело было вот как. Отец с мамой привезли мне из-за границы изумительную куклу. Это была испанка в роскошном платье, с кастаньетами. Когда её заводили, раздавалась музыка, и испанка двигала руками, поводила головой и даже выбрасывала ногу.

Мне эта кукла так понравилась, что я над ней буквально тряслась. Ну, а отцу ужасно хотелось поглядеть, как она устроена. А я не давала её разбирать…

И вот он придумал. Он говорит мне:

– Ты будешь сестра милосердия, а я буду хирург. Давай её оперировать.

И вот я надела что-то белое, повязалась марлей.

Он командует:

– Готовь инструменты.

Я всё приготовила.

– Раздевай её.

Я в восторге её раздеваю.

– Ланцет!

И вот мы её режем… Всё он там распотрошил. Всё разглядел, какие колёсики, что как крутится.

А тут вдруг входит мама:

– Володя, к тебе пришли.

Он, конечно, бросил всё и пошёл к гостю. И тут только я поняла, что кукла-то моя погибла. Конечно, слёзы, страшный рёв! Мама пошла его стыдить. Он прибежал, утешая меня. Потом говорит:

– Ну, хватит. Ложись спать, завтра утром будет тебе кукла.

Я всхлипывала, всхлипывала, но наконец заснула.

И вот отец, так сказать, из остатков моей испанки как-то сделал мне спящую красавицу. Она лежала, спала и даже дышала во сне – грудь у неё поднималась и опускалась. Потом ещё она открывала и закрывала глаза.

И я кое-как утешилась.

Из гостиной доносится жуткий, нечеловеческий крик. Туда поспешно бежали отец, мама, я, карлик Ванька-Встанька, служащие и все наши собаки.

Глазам открылось такое зрелище. Усатый господин в визитке выл и приплясывал на обеденном столе, а с полу на него с изумлением взирал маленький медвежонок.

А всё было очень просто. Господин в визитке пришёл к отцу по делу, его проводили в гостиную и просили подождать. Он принялся ходить по комнате и разглядывать многочисленные чучела. В конце концов он подошёл к маленькому медвежонку, лежащему на ковре. Он погладил чучело рукой, а медвежонок повернул к нему голову.

Отец не мог жить без людей… Мы с мамой, дело прошлое, очень уставали от этого. Мы практически никогда не были совсем одни, в кругу своей семьи. Куда бы ни забросила нас гастрольная жизнь, тут же появлялись люди, которые проводили у нас целые дни. Одни приходили утром, пили чай, уходили, на их место приходили новые, обедали, сопровождали нас на представления.

В гостинице мы всегда занимали три номера. В одном жила я со своей учительницей, в другом – отец с мамой, и всегда был ещё один номер, где помещались те животные, с которыми мы были неразлучны, – говорящий попугай, собаки, обезьяны.

Когда мы возвращались в Москву и располагались на три-четыре месяца в Уголке, нам с мамой было легче скрываться от посторонних. Но отец тут был занят ещё больше, чем на гастролях. Приходили художники, учёные, студенты, просто любители животных…

– Аня, ну где он там? – спрашивает меня мама.

Стол накрыт к обеду, суп, как всегда, стынет.

– По-моему, он был в саду, показывал клетки, – отвечаю я.

– Пойди и позови его. Скажи, что я не могу больше разогревать.

Я возвращаюсь и объявляю маме:

– Он сказал, что они сейчас идут. Только зайдут к морским львам.

За стол садилось не менее двадцати человек! Вот сидим за обедом. Отец нагибается ко мне и шёпотом спрашивает:

– Кто это там сидит, с бородой? Он к тебе пришёл?

Я отвечаю:

– Нет.

Тогда мама говорит:

– Это, наверное, к тебе, Володя.

Он пожимает плечами:

– Я его в первый раз вижу.

А по вечерам…

А по вечерам, когда кончались спектакли в московских театрах, к нам съезжались совсем особенные гости – актёры, музыканты, художники, писатели. Далеко за полночь длилось весёлое застолье, лилась нескончаемая беседа, звучали беззаботный смех и аккорды нашего старого рояля.

В памяти моей всплывают лица тех, кто бывал в нашей гостиной чаще других: Л. Собинов, Ф. Шаляпин с женой и дочерью Ириной Федоровной, А. Южин-Сумбатов, А. Сашин-Никольский, А. Остужев и, конечно, мой Пров Михайлович,[168] В. Качалов, братья Адельгейм, скульптор Меркуров, А. Куприн – товарищ папиного детства, Николай Афанасьевич Соколов – писатель (псевдоним – граф Нулин), Саша Чёрный, Р. Кармен, Н. Адуев, двоюродная сестра отца 3. Рихтер… У меня где-то хранится мой старый альбом, они все почти писали и рисовали там.

Федор Иванович Шаляпин часто пелу нас. Наверное, пел не во всю мощь своего легендарного баса, но мне никогда не забыть этого пения.

Я много слышала его и в театре, и на концертах, но мне до сих пор почему-то кажется, что тут, в нашей гостиной, он пел лучше всего… Наверное, потому, что был окружён друзьями.

– Сегодня никого посторонних не было, – растерянно говорит Ванька-Встанька.

В доме ужасный переполох. Пропала отцовская шуба, пропала из передней.

– Нет-нет… – говорит отец, – этого не может быть, никогда не поверю.

Он ходит по Греческому залу.

– Нет-нет… Это такой души человек. Я никогда не поверю…

Мама молчит и только смотрит на него.

Отец всегда и у всех видел только хорошие качества, а пороки и недостатки старался всячески оправдывать. Он верил решительно всему, что ему говорили, всё принимал за чистую монету.

И такие истории бывали частенько в нашем доме. У отца вдруг возникает новая привязанность – «замечательной души человек», «талантливый неудачник». Он каждый день запросто заходит к нам, ест, пьёт, часами сидит в отцовском кабинете. Отец относится к нему с особенным вниманием и требует, чтобы все в доме были с ним любезны и предупредительны. Но вдруг этот «замечательной души человек» исчезает, а вместе с ним шуба или серебряный портсигар.

И тут мы с мамой нападали на отца, упрекали, смеялись над его доверчивостью.

Вот и сейчас. Он расхаживает по Греческому залу, а мама молчит и насмешливо смотрит на него.

– Нет-нет… Он не мог…

Отец подходит к маме и говорит наконец своё всегдашнее в этих случаях оправдание:

– Мамочка, если не верить людям, то нельзя жить.

Мама сердито сдвинула брови.

– Володя!

Отец молчит и сосредоточенно смотрит в её лицо.

– Володя, ты что – оглох?

Отец не отвечает. Он сидит за столом, суп стынет в его тарелке, а он наблюдает за выражением маминого лица. Его руки, взъерошенные волосы, бархатная толстовка – всё перемазано серой глиной. У него очередное увлечение – он лепит. Он занят маминым портретом и сегодня с утра ходит за нею, как тень. Скатерть возле его прибора тоже испачкана глиной. Мама делает вид, что сердится:

– Это, в конце концов, невыносимо. Сейчас же ешь!

А отец не сводит глаз с её лица и бормочет:

– Вот-вот… Эти самые складочки возле рта никак не получаются…

– Володя, я не могу больше так сидеть, – говорит мама.

Отец не отвечает. Он сидит за мольбертом – очередное увлеченье живописью.

Мы все трое почти никогда не расставались. А мама с отцом – решительно никогда. Теперь он корпит над своей картиной три или четыре дня, и мама сидит около него и целых три дня не может никуда отлучиться.

– Володя, мне трудно сидеть вот так без воздуха, – протестует она. – Я хочу пойти погулять.

– Погулять? – он оторвался от картины. – Ну что же, пойди погуляй вот тут под окном.

Мама была необыкновенно хороша в молодости. Самые первые годы замужества она выступала на арене с дрессированными лошадьми и пользовалась успехом у публики. Но вот ей постепенно стало открываться, насколько отец был наивен и беспомощен, как не умел вести свои дела, ладить с хитрыми антрепренёрами, нанимать и увольнять служащих. И она – совсем молодая женщина – потихоньку, незаметно взяла в свои руки все хозяйственные, административные, финансовые и прочие многочисленные заботы.

И вот вторую половину жизни отец решительно не знал ничего этого. Он мог весь без остатка отдаваться творчеству, науке, у него не было никаких мелких забот.

У мамы был очень ровный и спокойный характер. Я никогда в жизни не слышала, чтобы она на кого-нибудь повысила голос. Но все служащие, все антрепренёры и администраторы уважали и даже боялись её.

Отец утром идёт в цирк на репетицию. Оказывается, на арене ещё ничего не готово. Этого – нет, того – нет. Работать невозможно! Он кричит, нервничает.

Появляется мама. Отец бросается к ней с криками, с жалобами. Мама успокаивает его, как может, садится в первый ряд. Отдаёт команды своим ровным голосом, и вот через пять минут всё готово, всё на местах, отец успокоился. Репетиция пошла своим порядком.

Я стою́ на арене, на меня направлены сотни глаз и лучи прожекторов. Распахнулся занавес, и на меня двинулась серая гора – это слон Бэби.

В отличие от отца я не помню, как я первый раз попала в цирк. Пока я была маленькая, меня брали туда очень редко и то только на репетиции. Когда я стала постарше, то начала помогать отца. Он часто болел, у него была грудная жаба. Мама или я должны были быть всегда наготове, если у него случится приступ во время представления, чтобы сейчас же заменить его. Однажды это произошло. Должен был идти номер «Звериный оркестр». Морские львы, свиньи, медведь, ослик, собаки Пик и Лорд уже держали наготове инструменты. Должен был выйти Бэби-дирижер.

Отец дал мне за кулисами две сумки – одну с рыбой для морских львов, а другую со сластями для остальных животных.

– Не бойся, – сказал он, – как только Бэби выйдет, дай ему лакомство, и он станет всё делать сам.

И вот на меня движется из-за кулис серая гора. Я сейчас же лезу в сумку и сую ему в рот целую горсть… Но вдруг вижу, что Бэби остановился и языком выталкивает моё угощение. Оказывается, я от растерянности перепутала сумки и сунула ему в рот горсть сырой рыбы.

… Отец с мамой, нарядные и даже торжественные, едут на извозчике в театр. У него гастроли в Петербурге, и вот в кои-то веки – свободный вечер. Мама совершенно счастлива – наконец-то хоть какое-то развлечение, хоть какое-то разнообразие!

Извозчик свернул, и коляска покатила по набережной Фонтанки. И тут вдруг отец заметил, что впереди у самых перил толпятся какие-то люди, они все смотрят вниз, в воду, и чему-то смеются. Извозчик замедлил ход, отец привстал в пролётке и – ужас! – увидел, что в воде барахтается беспомощный щенок, что он вот-вот выбьется из сил и утонет. И этому смеются жестокие люди.

Отец, не задумываясь ни секунды, соскочил на мостовую и, как был в лучшем своём костюме, бросился в воду, поймал, схватил этого щенка и вынес его на набережную.

Извозчику приказано ехать обратно в гостиницу, в театр ни в какой они в тот вечер, конечно, уже не попали, а щенок остался у нас.

– Володя, ты никуда не пойдёшь!

– Папа, я тебя умоляю.

Мы с мамой вцепились ему в пальто, а он рвётся из наших рук.

Это один из октябрьских дней семнадцатого. Дело происходит в квартире на Арбате, где мы жили, пока Уголок был занят. А с улицы доносится беспорядочная стрельба и даже пулемётные очереди.

– Мы не пустим тебя, не пустим!

– Мамочка, пойми, я не могу так сидеть. Я – народный шут, я всегда был с ними, с народом.

– Но ты слышишь, там стреляют. Тебя могут убить.

– Пусти. Я всё равно должен быть там, я должен видеть, что там происходит. Пойми, ведь это для того, чтобы кровь не лилась больше.

И, конечно, он от нас вырвался и убежал. И ходил целый день по городу, и размахивал руками, и кого-то в чём-то убеждал…

До сих пор ума не приложу, как его не убили!

Чёрное кольцо людей на белом снегу сужается.

– Тише! Тише! Осторожнее! – командует отец, и люди слушаются его.

И всё это происходит прямо под квадригой у самого портика Большого театра, там, где впоследствии разобьют сквер и соорудят фонтан.

Девятнадцатый год. Мы ехали на выступление. Мы – это отец, наш фокстерьер Пик, крыса Финька, дрессированный заяц и я. Вез нас в санях знаменитый отцовский верблюд, которые поражал тогда своим видом всю Москву.

В городе не убирали снег, и мы ехали по сугробам, сани то взмывали вверх, то ныряли вниз. И вот на Театральной площади – авария. Сани занесло, они перевернулись, и все мы оказались в сугробе. Но это ещё полбеды, самое ужасное, что при падении раскрылась клетка зайца, и косой, оказавшись на свободе, дёрнул в сторону Охотного ряда.

– Смотри – заяц!

– Держи его! – закричали прохожие, и от этого крика косой испугался ещё больше.

Неизвестно, чем бы кончилось всё дел, но отец сейчас же нашёлся.

– Товарищи! Остановитесь! Стойте! – закричал он на всю площадь. Люди повернулись к нему.

– Товарищи! Я – артист Дуров. Это мой дрессированный заяц. Прошу вас, помогите мне его поймать.

И люди послушались его. Они взялись за руки, встали в круг и, медленно сужая кольцо, стали приближаться к серому комочку, который замер на снегу.

Поросячьи раздвоенные копытца смешно разъезжаются на паркетном полу. Но нам – отцу, маме и мне – вовсе от этого невесело. Это было в девятнадцатом, кажется, году. Один наш знакомый подарил отцу ко дню рождения живого маленького поросёнка. По тому голодному времени это был роскошный – царский подарок.

И вот, к удивлению этого человека, мы с грустью встретили это подношение. В нашей и без того большой семье прибавился ещё один нахлебник. Поросёнок стал жить в общей тогда комнате, единственной отапливаемой во всём доме, и мы честно делили с ним наш скудный паёк.

Потом поросёнок вырос, долго жил и с успехом выступал на манеже. Мы всегда смеялись, вспоминая его историю. Но тогда, в девятнадцатом, нам было не до смеха…

Старость всегда подкрадывается незаметно. Я так и не знаю, кто именно первый назвал моего отца «дедушкой Дуровым» — произнёс ли это какой-нибудь совсем юный зритель, пустил ли в ход бойкий газетный рецензент, – но факт остаётся фактом, выражение сделалось крылатым, и последние семь лет жизни его, пожалуй, иначе не называли. Это пришлось отцу по душе, так что он и сам себя именовал «дедушкой», например, в названиях своих книг для детей.

Я помню, помню этот вечер… Настоящее незабываемое торжество. Сейчас даже невозможно представить себе созвездие знаменитостей, которые приняли в нём участие. Науку представляли профессора Владимир Михайлович Бехтерев и Григорий Иванович Россолимо, музыку – Антонина Васильевна Нежданова и Николай Семёнович Голованов, театр – Владимир Иванович Немирович-Данченко, Константин Сергеевич Станиславский, Всеволод Эмильевич Мейерхольд, цирк – Вильямс Труцци, Виталий Лазаренко, Дмитрий Альперов… А мы с мамой ужасно боялись за отца – он волновался перед выступлением, как двадцатилетний дебютант, и волнение его, надо сказать, передалось всей огромной аудитории. Он впервые читал тогда свой специально к этому дню написанный монолог:

Полвека я ношу шута названье,

полвека весь я истиной горю,

и, не боясь ни мук, ни наказанья,

я людям всем о братстве говорю.

Полвека! Легко сказать – полвека.

Уж нет былой, отжившей старины.

И я, я – шут, для блага человека

отдал всю жизнь до этой седины.

Хоть нёс я голод с вами, все мученья,

но не согнулся я от всех невзгод.

Язык шута насыщен обличеньем

для тех, кто жал и угнетал народ.

Как много лет, служа душой народу,

я ждал и ждал, когда же наконец

увижу я желанную свободу,

и оживёт народ-полумертвец.

И ожил он! Мозолистые руки

низвергли зло былое навсегда!

Рабочий люд под скипетром науки

творит свой мир, мир братства и труда.

Быть может, мне вопрос предложат:

– Чего ж молчишь ты, шут-старик?

Иль новый быт тебя уж больше не тревожит?

Иль как-нибудь привязан твой язык?

Что ж ты молчишь?..

И я, как шут народный,

отвечу так спросившему в ответ:

– Народ живёт лишь десять лет свободно,

рабом же был он триста долгих лет…

Народ воскрес, он жаждет только мира,

Он учится, с ошибками творит.

Пусть помолчит пока моя сатира —

мой слабый ум и совесть так велит.

Теперь же знания свои и чувства

я отдаю, чтобы просветить народ,

и новый вид бессмертного искусства

в содружестве с наукой процветёт!

* * *

– Значит, ты плохой, жадный мальчик, – обращается отец к шестилетнему Прову, моему сыну.

Пров насупился и молчит.

– Значит, все будут знать – Провушка жадный.

Внук опять не отвечает деду.

– Ну, ты подумай, ведь это же все ребята будут видеть, все, кто приходит к нам в Уголок.

Снова нет ответа.

– Какой ты скверный! Какой ты бесчувственный! Ну, скажи: отдашь?

– Не отдам.

Этот спор происходил у семидесятилетнего деда с шестилетним внуком из-за игрушечного автомобильчика. Его Прову привёз кто-то из Германии. Игрушка была замечательная, машинка ездила по столу и, едва приближаясь к краю, сама сейчас же сворачивала в сторону. Там было сделано, кажется, какое-то специальное колесико, и, как только оно повисало в воздухе, автомобиль поворачивал.

А у отца, конечно, сейчас же возникла идея использовать эту игрушку для мышиной дороги, чтобы мышка ехала на автомобиле. И вот он начал клянчить эту машинку у Прова. Это надо было видеть – на полном серьёзе.

– А я думал, что ты добрый мальчик.

И в результате отцу удалось-таки пронять его… Пров в конце концов пришёл и отдал ему этот автомобильчик.

В. Г. Дуров

Мои артисты

(Главы и фрагменты из книги)

Я становлюсь артистом

У моего дедушки, Анатолия Леонидовича Дурова, был сын, Анатолий Анатольевич, тоже известный дрессировщик. Это мой дядя. В его семье я вырос. Ещё мальчишкой я очень любил животных и проводил в их обществе все свободные от школьных занятий время. А на каникулах я разъезжал с дядей по разным городам и помогал ему в его работе.

Своё первое выступление я помню и сейчас очень хорошо. Я вышел на манеж в костюме гнома, неся перед собой столик, на котором сидели крысы. Столик был довольно тяжёлый, а я ещё маленький и не особо ловкий. Я споткнулся, выпустил столик из рук и растянулся на манеже. Крысы, недолго думая, разбежались в разные стороны, зрители стали хлопать в ладоши и громко смеяться. А я страшно смутился, вскочил и убежал за кулисы.

С дрессировкой животных вначале у меня тоже ничего не получалось. Я очень любил собак и голубей, и как только дядя уходил из дому, принимался за их обучение. Наберу бывало у матери в буфете разных вкусных вещей и доотвалу кормлю своих питомцев. Они жирели, становились очень ленивыми и совсем не хотели меня слушать.

У дяди было много обезьян. Как-то раз дядя послал меня поймать и принести для участия в спектакле одну обезьяну по имени Манька. Я смело вошёл в вольер, где помещались обезьяны, и принялся ловить Маньку. И вдруг на меня градом посыпались обезьяны. Их было двадцать четыре штуки, а я один, и все они царапали, кусали, трепали меня за волосы. Еле выбрался я на волю! После этого случая я стал относиться к обезьянам с большой опаской и старался не раздражать их. С виду они как будто и весёлые, и добрые, но если рассердятся и нападут целой стаей – беда!

Только после нескольких неудач я наконец понял, что дрессировка животных – дело нелёгкое, что надо долго учиться и иметь большое терпение. Я стал внимательно наблюдать, как работает во время репетиций мой дядя, учился у него, и животные тоже начали ко мне привыкать.

В дядиной группе появился новый артист, – большой и свирепый волк по имени Зубр. Я никогда не забуду первой репетиции, которую проводили с Зубром. Несколько человек вели волка на аркане, другие стояли на манеже с палками, припасёнными на случай, если волк вздумает вырываться. А волк шёл, весь ощетинившийся от злости, скалил зубы и сердито рычал на окружающих.

Как ни старался дядя, он ничего не мог поделать с этим свирепым хищником. Волк щёлкал зубами и готов был броситься на каждого, кто пытался к нему приблизиться. Скоро все решили, что из упрямого, злого волка никогда не получится хорошего артиста и не стоит тратить на него время. Его посадили в клетку и ставили в покое.

Однажды вечером, во время репетиции, в цирке погас свет. Пробираясь в темноте за кулисами, я неожиданно наткнулся рукой на что-то мягкое, пушистое и, решив, что это наша овчарка Пирри, стал её гладить.

В эту минуту зажёгся свет, и я чуть не оцепенел от ужаса. Оказывается, я остановился возле клетки с Зубром и в течение нескольких секунд нежно поглаживал волка по голове. Я мигом отскочил от клетки и, стоя на порядочном расстоянии, стал следить за волком. А тот тоже смотрел на меня и при этом вёл себя удивительно миролюбиво: не рычал, зубами не щёлкал. Тогда я расхрабрился, отпёр клетку и на одном коротком поводке вывел Зубра на манеж.

Все были так поражены нашим появлением, что репетиция сразу прекратилась. Меня просто забросали вопросами! Дяде и его помощнику не терпелось узнать, как и когда мне удалось приручить такого свирепого зверя. Ая и сам не знал, как это получилось. Если бы за кулисами было светло, я бы не заблудился и уж, конечно, обошёл бы клетку с волком на приличном расстоянии. Приручать и дрессировать Зубра я не пытался даже в мечтах.

С тех пор прошло много лет. Я изучил и выдрессировал очень много животных. Происшествия с волком я не забыл. И теперь я уже понимаю, почему волк на меня не бросился. Запуганный арканами, палками и криками, упрямый и злой, Зубр всё же чувствовал потребность в добром к нему отношении. Испытав ласку, он покорился воле человека, его приласкавшего.

Но самое интересное то, что после этого случая волк стал хорошо вести себя на репетициях, исполнял всё, что от него требовали и скорее сделался одним из главных артистов дядиной труппы. А мне в моей жизни и работе дрессировщика этот случай с Зубром очень во многом помог. Я понял, что, обучая зверей, гораздо легче добиться успеха добром и лаской, чем угрозой. Кнутом ничего хорошего не добьёшься… Кнут должен служить для самозащиты, но не для дрессировки. Я никогда не смог бы обращаться со своими артистами жестоко, прежде всего потому, что я люблю и жалею их. Кроме того, я считаю, что животные, если они забиты и запуганы, хорошо работать не будут. Животные должны быть сыты, здоровы и ни в коем случае не запуганы. А дрессировщик должен быть очень терпеливым. Если терпения у дрессировщика мало, лучше ему не браться за обучение зверей.

Я расскажу случай с одним дрессировщиком, который обучал попугая. Это печальный случай, но того, кто хочет работать с животными или птицами, он может кое-чему научить.

Дрессировщик этот посадил попугая на ладонь и стал ласково его упрашивать: «Попочка, скажи – дядя!» Попугай молчал. Дрессировщик начал уговаривать птицу уже менее нежным голосом. Попугай – ни звука. Дрессировщик потерял терпение и закричал сердито: «По-поч-ка! Скажи – дядя!» Но грозный его голос тоже не подействовал на попугая. Тогда обозлившийся дрессировщик стал колотить птицу по голове, повторяя: «Скажи – дядя! Скажи – дядя! Скажи – дядя!» Попугай не проронил ни звука. Разобиженный дрессировщик бросил упрямую птицу и ушёл.

Но через некоторое время он снова вернулся в цирк и вот какую картину застал. Попугай сидел в клетке, где помещались недавно родившиеся кролики. Одного кролика он держал в лапах, колотил его, бедного, клювом по голове и приговаривал: «Попочка! Скажи – дядя! Скажи – дядя! Скажи – дядя!»

Дрессировщик с трудом отнял у попугая несчастного полуживого кролика. Вот так печально может кончиться урок, если у дрессировщика нет терпения и если он не умеет общаться с животными как надо.

Мои звери отлично знают меня и всех моих помощников. Дисциплина в нашей труппе хорошая, но четвероногие артисты у нас не запуганные, и поэтому весёлые и трудоспособные.

Искусству дрессировки я учился у моего дедушки Анатолия Леонидовича[169] и дяди Анатолия Анатольевича Дуровых. Кроме того, я читал и читаю много книг, помогающих мне изучать животных. Но самыми главными моими учителями в работе с четвероногими артистами были и будут книги великого нашего учёного академика И. П. Павлова.

Знакомясь с новым животным, я прежде всего изучаю его характер, его способности. Выяснив главные привычки этого животного, я начинаю с ним работать. Многие мои артисты сами подсказывают мне, каким номерам легче всего их обучать.

Я знаю, что кенгуру труслив, но, несмотря на это, при встрече с врагом всегда вступает с ним в бой, становится на задние лапы и отбивается передними. Я учёл эту привычку животного, поработал с ним, и из моего Кенки получился неплохой боксёр. Тот, кто бывал на наших спектаклях, видел, как ловко отбивает Кенка удары нападающего на него клоуна.

Слониха Маша умеет шевелить плечами. И вот готов ещё один номер: «Цыганская пляска» в исполнении Маши Чёрной. Танцует Маша не очень грациозно – ведь она весит без малого двести пудов, но зато охотно.

У зайцев есть привычка колотить лапами по какому-нибудь предмету[170].

– Будешь у нас барабанщиком! – сказал я своему косому. Провёл с ним несколько репетиций, и барабанщик готов! Так громко колотит палочками по барабану, что даже в ушах гремит.

Бывает и так, что у животных одной породы оказываются совершенно различные способности. Однажды я выбрал трёх собак и решил научить их танцевать. Но во время репетиций выяснилось, что балериной может стать только одна из этих собак, у второй обнаружился акробатический талант, а третья сделалась хорошей ищейкой…

Начиная работать с животными, я прежде всего стараюсь, чтобы мой артист понял, что я от него хочу, а потом уже приступаю к дрессировке.

Однажды я получил письмо от ленинградской школьницы, первоклассницы Люси. «Дядя Дуров! – пишет Люся. – Я была в цирке и видела, как енот стирает бельё. Мне очень хочется научить моего котика, чтобы он стирал халатик, в котором я хожу в школу. Напишите, пожалуйста, как это сделать».

Исполнить Люсину просьбу мне, конечно, не удалось. Животные сознательно работать не могут. Нельзя научить котёнка, чтобы он сам грел воду, стирал, отжимал и вешал халатик. Енот ведь тоже не стирает, а только производит движения, напоминающие движения людей при стирке.

Есть у нас два гималайских медвежонка – Алёна и Маша, которые на манеже цирка пилят дрова. Но сейчас я вам расскажу, как я подготовил этот номер.

На первой репетиции мой помощник взял медвежонка за лапу и начать водить его лапой, подражаю тому движению, которое делают при пилке дров. Я скоро заметил, что у Маши заболела лапа. Я понял, что таким способом мы ничего не добьемся. Для того чтобы номер вышел удачным, надо, чтобы он нравился артисту, чтобы тот хотел его выполнить. Я положил на ручку пилы кусок сахару. Маша увидела сахар и съела. Я положил ещё один кусок, но в этот раз уже немного подальше. Медвежонок не мог дотянуться до сахара и, взяв в лапу ручку пилы, подтянул её к себе. Так я делал неоднократно, и всякий раз Маша подтягивала пилу за ручку и съедала сахар. Таким же способом я обучил и второго медвежонка – Алёну. И теперь они вместе пилят на манеже большое полено, то есть по очереди, то одна, то другая подтягивают к себе пилу.

Слонихе Маше я протягивал верёвку, привязанную к колокольчику. Она брала её хоботом и тянула. Как только раздавался звон колокольчика, я давал слонихе что-нибудь вкусное. У Маши выработалась привычка – после звонка – вкусное лакомство. И звонила она с большой охотой. Целый день могла бы звонить, если бы не убирали колокольчика.

Надо вам ещё сказать, что у животных превосходная память. Был у меня в труппе волк, с которым я однажды расстался на два года. И, представьте себе, когда мы встретились, волк меня узнал!

Есть у нас номер: «Слон-парикмахер», в котором несколько сцен. В течение некоторого времени мы этот номер не ставили, а потом снова решили его возобновить. Я почти забыл порядок действий, но слониха ничего не забыла. С её помощью я вспомнил и возобновил номер!

Мои морские львы

Их привезли издалека

В моей труппе появились новые артисты, три морских льва. Их привезли издалека, с берегов Калифорнии… У морских львов так же, как у тюленей и моржей, нет ног. Ноги им заменяют ласты. Пальцы на ластах соединены плавательной перепонкой, и поэтому морской лев чувствует себя в воде очень свободно и ловко. В воде он плавает, ныряет, кувыркается, ловит рыбу и сразу проглатывает её целиком. А целиком морской лев глотает рыбу потому, что зубы у него очень редко расставлены и для пережёвывания пищи не приспособлены. Но жить всё время в воде морские львы не могут, – ведь они животные, а не рыбы. Большими стадами львы выбираются на сушу, валяются в песке, греются на солнышке. На берегу морские львы сразу становятся неуклюжими и неловкими. Вот тут-то на них и нападают охотники. Ловят их живыми, сажают в клетки и отправляют в далёкое путешествие по океану.

Морские львы навсегда теряют свою свободу, но зато они приобретают хорошую специальность и славу цирковых артистов.

Верочка

Я назвал своих морских львов: Верочкой, Любочкой и Лотосом. Начались репетиции. И тут я вскоре заметил, что мои артисты совсем не похожи друг на друга, что и характеры, и способности у них разные.

Верочка, например, оказалась очень весёлой и добродушной львицей. Она охотно работала на репетициях и с удовольствием выступала на манеже цирка, показывая зрителям своё искусство. Она жонглировала мячом и колпачками, делала акробатические упражнения, а когда получала в награду рыбку, похлопывала себя ластом по животу: «Как вкусно! Нельзя ли ещё одну?»

Иногда моя Верочка сама «придумывала» какой-нибудь маленький номер. Однажды она жонглировала мячом и вдруг неожиданно подошла ко мне и положила мяч прямо мне в руки. Я очень удивился. Ведь по ходу номера такого не полагалось. Я должен был подойти к Верочке и взять у неё мяч, а она решила сделать наоборот.

Верочка совсем не боялась зрителей. Она уверенно подходила к самому барьеру и была довольна, когда ей громко хлопали. За каждый хорошо исполненный номер морские львы получают угощение. Верочка очень любила покушать, но самой приятной наградой для неё были аплодисменты!

Как-то раз артистка моя заболела и совсем потеряла аппетит. Несколько дней она ничего не ела, и когда я ей приносил самую свежую рыбу, отворачивалась. Но в спектаклях она выступала так же охотно, как и раньше. Несмотря на плохое самочувствие, она добросовестно выполняла все свои номера и радовалась аплодисментам. Я считаю, что Верочка была настоящей артисткой: и не только по обязанности, но и по призванию.

Лотос

А вот у второго морского льва, Лотоса, характер был совершенно другой, и вёл он себя совсем не так, как Верочка. Я не считаю Лотоса плохим артистом. Он был очень исполнительный, точный артист и относился к своей работе всегда серьёзно. Но и ко мне он относился крайне требовательно и даже сурово. Никаких лишних разговоров, никаких вольностей он не допускал. И на публику Лотос тоже почти не обращал внимания. Покажет все свои номера, проглотит положенное количество рыбы и отправляется за кулисы. Вид у него при этом такой: я своё дело сделал и знать больше ничего не желаю. Оставьте меня в покое.

С Лотосом мы долго работали вместе, но так и не подружились. Наши отношения всегда носили строго деловой характер. Зато с третьим львом, Любочкой, мы были большими приятелями, и о ней я вам хочу рассказать подробнее.

Любочка

Первое время работать с Любочкой было очень трудно. Она оказалась ужасно трусливой львицей. Попробуйте обучить чему-нибудь артистку, которая всего боится. Оркестр заиграл – дрожит. Увидела публику и от страха готова упасть в обморок. А тут ещё, как нарочно, наш цирк посетил знаменитый заграничный специалист по дрессировке морскихльвов. УвиделЛюбочку и сказал: «У этой львицы глупая голова. Ничего путного из неё не выйдет. И не стоит зря тратить на неё время». Но с заграничным специалистом я не согласился. В то время я был уже опытным дрессировщиком и знал, что можно обучить почти каждое животное, если работать с ним настойчиво и терпеливо.

Я стал серьёзно заниматься с Любочкой и решил начать с самого главного, с азбуки циркового искусства. Я старался перевоспитать львицу, отучить её быть трусливой и для этого начал кормить её на манеже.

Вначале пугливая артистка меня не слушалась. Она взбиралась на тумбочку, поставленную посреди манежа, и сидела на ней, боязливо поглядывая по сторонам. А я отходил в сторону и издали показывал ей рыбку. Любочка была голодна, ей хотелось проглотить рыбку, но соскочить с тумбочки и подойти ко мне она не решалась. Я выжидал. И вот однажды трусиха не вытерпела, спрыгнула на манеж, подошла ко мне и, выхватив у меня из рук рыбку, мигом её проглотила. Но потом она снова отправилась на свою тумбочку.

«Ладно, – подумаля, – посмотрим, кто кого одолеет», – и показалЛюбоч-ке ещё одну рыбку. Как видно, рыба пришлась ей по вкусу. Так постепенно, день за днём, я приучил трусиху брать пищу из моих рук и съедать её на манеже. А потом я стал приучать её к яркому свету, к музыке и к зрителям.

Вскоре мы начали с ней репетировать сложные цирковые номера. И вот, к удивлению всех работников цирка, Любочка оказалась не только способной и внимательной, но и необычайно прилежной ученицей. Каждый свой номер она старалась сделать как можно лучше и, спустя некоторое время, стала одной из лучших артисток моей труппы.

Я вам расскажу, какие сложные акробатические упражнения проделывала Любочка. Жонглируя мячом, она подкладывала под себя один ласт, касалась спиной ковра, быстро переворачивалась и снова садилась на ласты. И при этом мяч она всё время держала на носу и никогда его не роняла.

А номер с горящей лампой! Неожиданно на манеже гасили свет, и Любочка поднималась по лестнице, держа на носу зажжённую керосиновую лампу. И ещё я научил мою Любочку «петь», и она давала замечательные концерты.

А заграничный специалист называл её «глупой головой» и «бестолковой»! Я ему этого до сих пор не могу простить. С того дня, как я познакомил мою Любочку с публикой, она не сделала ни одной ошибки и выполняла свои номера лучше всех других морских львов…

Слониха Маша

Подруги

Самая опытная и самая старая артистка в моей труппе – слониха Маша. Недавно ей исполнилось тридцать два года, и мы праздновали день её рождения.

Должен я вам сказать, что когда я с моей Машей познакомился и начал с нею работать, я её немного побаивался. Она была тогда очень большой и сильной слонихой, а я в то время ещё учился в театральном институте, был совсем молодым артистом и только начинал самостоятельно дрессировать животных. Но это было давно. Сейчас мы с Машей большие друзья. Моя артистка слушается меня беспрекословно и отлично себя ведёт на репетициях и на спектаклях.

Маша любит не только меня. У неё есть ещё один дорогой друг – верблюдица Катерина. С Катериной она знакома уже шестнадцать лет. Они вместе стоят в одном станке и, путешествуя поездом, ездят в одном вагоне.

Свою подругу Маша ни за что не позволит обидеть. Катерину не только нельзя ударить, но даже невозможно на неё прикрикнуть.

Во время наших спектаклей я показывал зрителям такой номер. Машу я оставлял на манеже, а Катерину уводил за кулисы. Потом я обращался к Маше и просил её тоже покинуть манеж. Маша не слушалась. Тогда я говорил: «Но ведь Катерина там одна, её могут обидеть».

При слове «Катерина» слониха сразу настораживала уши. В это время за кулисами кто-нибудь из моих помощников громко кричал: «Катерина!» Тут Маша не выдерживала. Она испускала такой отчаянный рёв, что в цирке дрожали стены, и огромными шагами отправлялась за кулисы, чтобы защитить свою подругу.

К сожалению, через некоторое время этот номер перестал удаваться. Побывав за кулисами и убедившись, что с Катериной ничего дурного не происходит, Маша перестала тревожиться о своей подруге и покидать манеж не желала. Выработавшаяся у неё привычка постепенно притупилась.

Но однажды случилось серьёзное происшествие. С нашим многочисленным коллективом мы приехали на гастроли в город Кременчуг. Мы прибыли вечером, и выгрузить всех животных из вагонов и привезти их в цирк не успели. Слониху мы отвели и поставили в конюшне, а верблюдицу оставили ночевать в поезде.

Утром я подошёл к цирку и увидел такую картину: у ворот стояла толпа ребят, а среди них возвышалась моя Маша и сердито размахивала хоботом. С большим трудом я убедил детей разойтись. Потом я подошёл к Маше и стал её уговаривать вернуться домой. Но не тут-то было. Маша, всегда такая послушная, вдруг заупрямилась и не пожелала двинуться с места. Я заглянул во двор и увидел на том месте, где накануне стояла конюшня, гору поломанных досок. Тут я догадался, в чём дело.

Маша, оставшись одна, стосковалась по Катерине, разломала сарай и решила отправиться разыскивать свою подружку, но, выйдя из ворот цирка, она остановилась в недоумении, так как забыла, где находится вокзал и в какую сторону надо идти.

Я попросил, чтобы верблюдицу поскорее выгрузили из вагона и привели в цирк. Как только Маша увидела мирно шагающую по улице Катерину, она сразу же стала послушной и позволила увести себя во двор и поставить в станок.

Как видите, дружба у Маши с Катериной очень крепкая. Но дружба дружбой, а обед – врозь. Если Маша ест, Катерина даже не пытается протягивать морду к её кушанью. Она знает, что за это можно получить хороший удар хоботом. Во время слонихиного обеда верблюдица отворачивается и делает вид, будто еда её вовсе не интересует. А обед у Маши длится довольно долго. Ведь за завтраком, обедом и ужином наша артистка съедает около 100 килограммов различных продуктов. Одного хлеба ей полагается в день 20 килограммов, да ещё 40 килограммов овощей, да 20 килограммов сена. Отрубей и овса она тоже получает довольно много, а на закуску ей обязательно даётся каждый день килограмм сахару. Все эти вкусные вещи Маша заедает березовыми вениками. Десять веников в день – её порция. Веники для неё не только лакомство – они служат ей также зубочистками. Хорошие зубочистки, не правда ли?

При таком усиленном питании наша Маша отлично выглядит и весит весьма порядочно.

Маша на манеже

Несмотря на большой вес, Маша очень любит танцевать и неплохо играет в футбол. В «игре в футбол» Маша участвовала не одна. В этом номере выступала также и вторая моя слониха – Рейзи.

На футбольном поле Рейзи стояла у ворот, а Маша забивала гол. У обеих слоних было много болельщиков, и номер пользовался большим успехом. Но как-то раз произошёл такой случай: мяч пролетел мимо ворот и попал Рейзи в лоб. Обиженный вратарь покинул поле и с тех пор, несмотря на все наши уговоры, играть в футбол больше не соглашалась. Так Маша осталась без вратаря. Поделом, так ей и надо! Нужно было бить в ворота, а не в лоб бедной Рейзи.

Зато плясать Маша может в своё удовольствие. И пляшет она хорошо. А главное – танец «Цыганочку» она ведь сама придумала!

Сейчас я вам расскажу, как это получилось. Во время репетиции один из работников цирка влез Маше на спину. Слонихе это не понравилось. Она стала шевелить плечами и спиной, стараясь сбросить надоевшего седока. Я заметил это её движение и через некоторое время заставил Машу его повторить. Маша послушалась, и я дал ей в награду кусок сахару. Для того чтобы она это движение не забыла, я заставлял её повторять его много раз и при этом всё время кормил её чем-нибудь вкусным. Таким же способом, угощая слониху вкусными лакомствами, я обучил её другим «па» цыганского танца.

Как только Маша научилась танцевать вполне хорошо, мы одели её в цыганский костюм, на спину ей накинули цветную шаль, кушам привязали серьги, размером с доброе колесо, и под звуки оркестра «цыганка» Маша пустилась на манеже в пляс.

Маша исполняет не только спортивные и танцевальные номера. Она разыгрывает и малюсенькие пьески, например: «Слон-парикмахер» и «Слон в ресторане». Маша усаживается за стол. Клоун повязывает ей салфетку, читает меню и начинает подавать вкусные блюда. Это и в самом деле совсем не трудный и очень приятный для исполнителя номер. Маша ведёт себя в ресторане, как и подобает хорошему, воспитанному посетителю. Она не хватает кушанья «руками», то есть хоботом, а осторожно берёт их вилкой и отправляет в рот.

Видали вы эту вилку? Нет? Жалко. Она сделана по особому заказу с расчётом на аппетит нашей артистки и вполне подходит ей по размеру. Это большой трезубец, к которому приделана толстая деревянная ручка.

Сценка «Слон в ресторане» всегда проходила удачно. Но один раз случилась маленькая история. Во время спектакля я вдруг заметил, что вместе с кушаньем у Маши во рту исчезла также и вилка. Я подбежал к слонихе и засунул ей в рот руку, надеясь нащупать трезубец. Но во рту у Маши ничего не оказалось. Тогда я решил, что артистка проглотила трезубец и должна немедленно умереть. От страха и жалости я просто пришёл в отчаяние. А Маша в это время спокойно стояла подле меня и по-видимому совсем не собиралась умирать.

Я немного успокоился и стал осматривать Машу. И вдруг я увидел трезубец! Целёхонький, он, как ни в чём не бывало, лежал на манеже у самых ног слонихи. Маша, видимо, взяла его в рот, пожевала и, убедившись, что трезубец совсем не вкусная вещь, выплюнула его. Моя слониха Маша слишком умна для того, чтобы проглотить железную вилку. Свою сообразительность она ещё раз доказала, когда мы с ней репетировали номер с гамаком.

В гамаке сидит клоун, а Маша его качает. Веревка от гамака скользкая и часто соскакивает с хобота. Это раздражает нашу артистку. И Маша «додумалась», как ей выйти из затруднительного положения. Она намотала верёвку на хобот, та перестала скользить, и раскачивать гамак стало очень удобно. Вот какая догадливая Маша!

Маша – слониха злопамятная

У Маши очень добродушный характер. Если её не трогать, она никого первая не обидит. К ребятам она относится приветливо, хорошо. Но если ей причинить боль, она запомнить надолго и при случае обязательно отомстит.

Как-то раз она напала на одного из артистов цирка и так избила его хоботом, что тот две недели пролежал в больнице. Мне очень хотелось узнать, отчего Маша вдруг так рассвирепела, что напала на человека. Как только артист поправился, я стал расспрашивать его о том, как это всё произошло. Артист сначала притворялся, что сам ничего не понимает, говорил, что у слонихи отвратительный характер и надо её посадить на цепь, как злую собаку. Я с этим не согласился и настойчиво убеждал пострадавшего сказать правду. Артист наконец не вытерпел и сознался. Оказывается, однажды, когда слониха доверчиво протянула к нему хобот, надеясь получить угощение, он подсунул ей вместо лакомства зажжённую папиросу. Маша сильно обожглась и надолго запомнила обиду. При первом удобном случае она отомстила злому артисту. А я, как только узнал правду, перестал жалеть этого человека.

Маша путешествует

Цирковые артисты никогда долго не живут на одном месте. Поиграют два или три месяца в одном городе и уезжают в другой. Там их ждут новые зрители, новый цирк.

Слониха Маша тоже всегда путешествует с нашей труппой. Она выступает уже двадцать пять лет и за эти годы успела побывать на Украине, в Белоруссии, в Армении, в Азербайджане. Очень много городов видела за свою жизнь наша Маша. И везде она работала добросовестно и пользовалась у зрителей вполне заслуженным успехом. Ей приходилось играть не только на манеже цирка, но и на сцене театра, и в большом заводском клубе. Она показывала свои номера рабочим на новостройках, а во время войны – солдатам в госпиталях.

Маша родилась в жаркой стране. Теперь она уже почти привыкла к нашему климату, но сильных морозов всё-таки ещё боится. Чтобы артистка не простудилась, мы сшили ей для зимних путешествий специальный костюм. Представьте себе такую картину. Ночь. Мороз. Под ногами хрустит снежок. По дороге шагает Маша. На ней тёплая шуба, огромные валенки и капор. Описать размеры этого капора просто невозможно. Он так велик, что еле помещается на обеденном столе.

В поезде Маша ведёт себя хорошо. Но путешествовать с ней в одном вагоне я никому не советую. У нашей артистки привычка переступать с ноги на ногу, а при этом вагон всё время трясётся и Машиного попутчика может сильно укачать. А на Машу качка не действует. Она отлично спит в поезде. Но и в вагоне, и дома Маша всегда спит стоя. Как-то раз её напугали крысы, и с тех пор она ни за что не желает улечься. Как мы ей ни уговаривали, ничего не помогает. А ведь для слонихиного здоровья спать стоя очень вредно.

Путешествие на базар

Наши поездки и прогулки проходят большей частью благополучно, но бывают случаи, которые никак нельзя предугадать заранее. Вот, например, что произошло однажды.

В этот день мы решили повести Машу в одну из воинских частей и устроить для наших офицеров и солдат хороший концерт. Маша вела себя утром вполне прилично, и я отправил её вперёд со своим помощником, а сам собирался выйти немного позже. Вот тут-то и случилась история, о которой я до сих пор не могу рассказывать спокойно. Я краснею за мою Машу всякий раз, как только вспоминаю этот неприятный случай.

Вначале, правда, всё шло благополучно. Артистка наша спокойно шагала по одесским улицам. Следом за ней, как и всегда, бежали ребята и что-то кричали ей вдогонку. Но Маша почти не обращала на них внимание. И вдруг из-за угла выкатил обоз ломовых лошадей. При виде слона лошади просто обезумели от страха и понеслись, опрокидывая подводы, ломая оглобли.

Громкое ржание лошадей и весь этот переполох испугали Машу. Она метнулась в сторону, в какую-то улицу, и через несколько минут очутилась на базаре. У входа стояли мясные ларьки. Маша промчала мимо них и попала в овощной ряд. Тут нервы нашей артистки очень быстро успокоились, и она сразу принялась за дело. Вы бы видели, с каким аппетитом поедала она свежую капусту, огурцы, помидоры, как обрадовалась она, когда добралась до яблок и груш!..

Как только я приехал на базарную площадь, меня сразу же окружили разгневанные продавцы. Показывали пустые корзины и ящики, бранили почём зря мою слониху и её небывалый аппетит. Машин завтрак стоил мне в этот раз довольно дорого.

Маша купается

Вы, вероятно, думаете, что у слонов очень грубая кожа. Это неправильно. Кожа у Маши чувствительная, и её сильно беспокоят мухи. Маша придумала интересный способ с ними бороться. Берёт хоботом песок и посыпает себе на спину. И таким способом сгоняет надоедливых насекомых.

Летом мы водим Машу купаться в реке. С каким удовольствием входит она в воду! Но зато выходить из воды никак не хочет. Тут уж без хорошей булки и нескольких кусок сахара никак не обойтись. А то придётся очень долго сидеть на берегу, любуясь купающейся Машей, и ждать, пока она сама захочет выбраться на песок. Но водить Машу каждый день на речку трудно, и мы придумали ей купанье дома. Мы открываем водопроводный кран, а Маша набирает воду хоботом и обливается. Такой душ тоже прекрасно освежает.

Но принимать душ самостоятельно мы слонихе не разрешаем. Однажды, когда поблизости никого не была, наша купальщица отвернула кран, освежилась, а закрыть водопровод, конечно, не сумела. И вода чуть не затопила цирк! Когда я пришёл за кулисы, Маша и Катерина стояли по колени в воде.

Завершая свой рассказ о Маше, я должен сознаться, что несмотря на маленькие недоразумения, мы всё-таки работаем с моей артисткой дружно.

Маша понимает меня с полуслова, и на репетиции я никогда не беру с собой кнута. Стоит мне сказать: «Браво, Машенька, браво, милая», она сразу начинает шевелить ушами. Это значит – Маша довольна моей похвалой. По окончании представления Маша всегда чувствует, как она выступала. Если выступление было неудачным, и Маша сделала что-нибудь не так, как надо, она прямо с манежа бежит в свой станок и стоит там смущённая и хмурая, не обращая внимания на громкие аплодисменты зрителей.

Но в тот день, когда Маша работала хорошо, она, покинув манеж, всегда ждёт меня за занавеской и ни за что не уйдёт одна в станок. Она знает, что заслужила похвалу и хочет её получить.

Икка

… Икка попала в мою труппу случайно. Мы выступали в Ленинграде. Однажды во время дневной репетиции меня вызвали за кулисы, и у себя в гардеробной я увидел незнакомых мне мальчика и девочку.

– Здравствуйте, товарищ Дуров, – сказал мальчик, – мы принесли вам нашу обезьянку.

– Мы ничего не можем с ней поделать, она нас не слушается, – добавила девочка. – А вы умеете хорошо воспитывать животных. Возьмите её, пожалуйста. – И она протянула мне обезьянку, закутанную в тёплую меховую шубку.

Я познакомился с детьми и узнал, что их зовут Алёшей и Ниной, а обезьянку – Иккой. Алёша и Нина рассказали мне, как появилась у них Икка. Её привёз их папа, моряк дальнего плавания. Икка прогостила у них всего несколько дней, но успела уже весь дом перевернуть вверх ногами – такая она была проворная и озорная!

– Хорошо, – сказал я детям, – я принимаю вашу Икку в мою «театральную школу». А когда она станет артисткой и научится выступать, я пришлю вам билеты в цирк.

Побеседовав ещё немного, мы расстались. Как только ребята ушли, я закрыл дверь и выпустил Икку на свободу. Она, как птица, взлетела на самый верх занавески и там уселась.

– Ну, и сиди на здоровье! – сказали ей. – Сиди, пока не надоест. Никто тебя трогать не будет. – Ия занялся своими делами, не обращая на обезьянку никакого внимания. Немного погодя я поставил на стол тарелку с яблоками, а сам, как ни в чём не бывало, сел неподалёку.

Икка посидела ещё немного на занавеске и, видно, проголодалась. Прыгнула на стол, схватила яблоко и снова полетела наверх. Так продолжалось несколько дней. Обезьянка ни за что не хотела со мной знакомиться. Как только я входил в комнату, она сейчас же забиралась куда-нибудь повыше в безопасное место. Но однажды, когда я обедал, она снова появилась на столе и на этот раз задержалась на нём в течение нескольких секунд. Я угостил Икку мандарином, и она съела его, сидя на столе. После этого случая обезьянка стала часто спускаться вниз, садилась на спинку моего стула и даже ко мне на колени.

Прошло ещё несколько дней, и я приучил Икку вместе со мной обедать. Я ставил для неё отдельную маленькую тарелочку, и она вела себя за столом, как следует себя вести хорошо воспитанной обезьяне. И спать она тоже научилась в специально устроенной для неё постели.

Я начал проводить с Иккой репетиции. Она занималась очень усердно, и, спустя некоторое время, я выпустил её на манеж цирка. На первое представление пришли Алёша и Нина. Они увидели, как от купола отделился цветной парашют и медленно поплыл в воздухе. На манеже приземлился маленький смелый парашютист. Он сбросил с себя парашют, прыгнул на туго натянутый канат и пошёл по нему, ловко балансируя. Ребята, сидевшие в цирке, зааплодировали, но громче всех хлопали в ладоши Алёша и Нина. Ведь в роли парашютиста выступала их непослушная сорви-голова – обезьянка Икка!

Обезьянка продолжала усердно работать, и скоро мы подготовили с ней ещё несколько номеров. Но наша северная зима оказалась слишком суровой для Икки. Икка простудилась и заболела. Как-то после спектакля я пришёл за кулисы и увидел, что тихая и грустная сидит на стуле. Я взял её лапку. Лапка была горячая. У Икки оказался грипп. Она проболела довольно долго. Грипп наконец прошёл, но осталось осложнение. Икка начала хромать на одну ножку. Надо было её серьёзно лечить, и я стал возить обезьянку в больницу на лечебные процедуры.

Я жил в то время в Москве, в центре города, а больница находилась в Сокольниках. Мы ездили в метро. Но в метро возить животных не разрешают. И вот я придумал, как выйти из затруднительного положения. Я стал возить Икку в чемодане и, чтобы она не задохнулась, проделал в нём отверстия.

Всё было бы хорошо, если бы мой пассажир вёл себя спокойно. Но Икка сидела тихо только тогда, когда поезд шёл. Как только поезд останавливался, Икка принималась вертеться, громко выражая своё неудовольствие. Я очень боялся, что в вагон войдёт контролёр, оштрафует нас и заставит выйти из поезда.

Чтобы заглушить Икку, я во время остановок начинал кашлять так старательно и громко, что соседи отодвигались от меня в сторону, подозревая у меня коклюш. Некоторые сочувственно кивали головами, советовали мне принимать порошки. Но зато писка никто не слышал.

Лечение помогло. Скоро Икка совсем поправилась, ножка у неё окрепла, и мы перестали ездить в больницу.

Летом мы с моей артисткой часто отправлялись на прогулку. Я ездил на велосипеде, Икка сидела у меня на плече. Приехав в лес, я садился в тени и читал книгу или газету, а Икка лазила по деревьям, кувыркалась в высокой траве. Собираясь домой, я никогда не звал Икку, не окликал её по имени. Я давал ей сигнал велосипедным звонком, и он тотчас появлялась.

Скоро обезьянка стала такая воспитанная, что без поводка гуляла со мной на улице. Идём мы с ней вдвоём по бульвару, подходим к трамвайной остановке, поднимаемся по ступенькам и входим вместе в вагон. В вагоне Икка обычно взбиралась ко мне на плечо: там ей было спокойнее.

Но однажды с моей культурной, благовоспитанной Иккой всё-таки произошёл неприятный случай. Обезьянку пригласили сниматься в кинофильме «Цирк»[171]. Это было уже после того, как она участвовала в «Счастливой смене», и мы надеялись, что Икка будет вести себя на съёмке, как и подобает опытной киноактрисе. Но не тут-то было. Во время съёмки ей пришлось выстрелить из пистолета. Как только грохнул выстрел, бедная актриса так испугалась, что бросила пистолет, прыгнула на стропила киноателье и была такова. Мы сразу же организовали погоню, но изловить беглянку было нелегко. Испуганная Икка перелетала с крыши на крышу, а я с кинооператором прыгали следом за нею.

Кончилось всё благополучно. Актрису мы поймали, водворили в студию, и съёмка продолжалась. Картину «Цирк» вы все, вероятно, видели. Там участвует несколько моих животных, но лучше всех исполняет свою роль обезьянка Икка. Она у нас заслуженная артистка не только цирка, но и кино.

Математик Нера, Кукла и Полкан

Перед вами на манеже цирка – школьный класс. Стоит парта, а возле неё – чёрная доска. За партой сидит прилежная ученица – собака Нера. Это наш знаменитый математик. По кругу манежа разложены дощечки с цифрами от нуля до девяти.

– Нерочка, сколько будет трижды два? – спрашивают ученицу ребята, сидящие в цирке.

Нера быстро бежит по кругу, хватает дощечку, на которой написана цифра «6», и снова усаживается за парту.

– А семь минус четыре? Сосчитай-ка, пожалуйста! А восемь разделить на два? – экзаменуют четвероногую ученицу наши юные зрители. И Нерочка, никогда не ошибаясь, выбирает дощечки, на которых написаны нужные цифры.

Затем следует вторая часть номера: «угадывание мыслей на расстоянии». Тут наша артистка ещё больше удивляет публику. Я подхожу к кому-нибудь из ребят, протягиваю чистую дощечку и прошу написать на ней любую цифру из десяти. Затем я обращаюсь к Нере.

– Как ты думаешь, – спрашиваю я её, – какая цифра написана на дощечке? – При этом надо вам напомнить, что я в это время стою'к Нере спиной.

Нера подносит мне дощечку с цифрой «3».

– И у меня было написано «3»! – восклицает изумлённый зритель.

– Как же это она угадала? – спрашивают ребята.

– Нера умеет угадывать мысли на расстоянии, – отвечаю я.

– Скажи теперь, Нера, – обращаюсь я к собаке, – сколько ударов хлыстом должна ты получить за свою работу?

Нера деловито перебирает дощечки и приносит мне ту, на которой написано «О».

– Правильно! Умница! Ты очень хорошо выступала и заслужила угощение. Сколько кусочков мяса дать тебе в награду за твою работу? – спрашиваю я мою артистку.

Нера быстро хватает «девятку» показывает мне и стремглав мчится за кулисы, чтобы скорее получить обещанное угощение.

Урок математики окончен. Пока моя артистка ужинает, я расскажу, как проходит мой номер. Я вам открою секрет, но только прошу вас, чтобы он остался между нами. Ведь это профессиональная тайна!

Конечно, моя «ученица» не имеет ни малейшего представления о математике. Угадывать мысли на расстоянии она тем более не умеет. Дело обстоит гораздо проще. Когда Нера идёт по кругу и подходит к нужной мне цифре, я даю ей условный знак: слегка пожимаю плечом или чуть слышно щёлкаю пальцами. Разумеется, это не так легко – ведь для публики этот знак должен быть совершенно незаметным, только одна Нера должна его увидеть или услышать.

Но теперь вы, наверно, меня спросите: «А как же собака угадывает цифру, написанную зрителем?» Эту цифру угадываю я, следя за движением пальцев того, кто пишет. Особым условным словом я передаю её своему помощнику, а тот, в свою очередь, подаёт знак нашей артистке.

Для того чтобы этот номер проходил хорошо, нам с Нерой приходится очень много работать во время репетиций. Я приучаю её внимательно следить за каждым моим знаком и выполнять то, что от неё требуется. При этом я всегда действую не угрозой, а лаской. Много вкусных вещей получает Нера!

Кроме Неры, у нас прославился ещё один знаменитый математик доберман-пинчер Шайтан. Шайтан проработал в цирке целых десять лет. Теперь он уже состарился, выступать больше не может и живёт на покое. Спокойную старость Шайтан заслужил. Ведь десять лет артистической работы – это не шутка! Сколько он трудился на репетициях, как часто развлекал ребят, выступая в цирке! Да и не только в цирке. Во время школьных каникул мы с Шайтаном садились в машину, в которой уже стояли два чемодана (один с обезьянкой Иккой, а другой с зайцем-барабанщиком) и отправлялись в школу на ёлку, во Дворец пионеров или в пионерский клуб. Бывали мы в гостях и у взрослой публики. Показывали свои номера солдатам, заводским рабочим, развлекали в госпиталях поправлявшихся бойцов. И большие, и маленькие зрители всегда очень приветливо встречали моих артистов, с удовольствием смотрели их выступления и просили нас приезжать почаще.

Надо вам сказать, что собаки – самые весёлые и умные артисты в моей труппе. Живут они между собой мирно. Дружба у них бывает такая крепкая, что ее, как говорится, водой не разольешь. Но если случится, что собаки подерутся (а это тоже бывает), уж тут без воды не обойтись! Чтобы образумить драчунов и привести их в нормальное состояние, надо вылить на них по крайней мере несколько ведер воды.

Зато в спокойном состоянии собаки бывают очень послушны. Иногда они, гуляя на свободе, сильно увлекутся игрой, но стоит мне крикнуть: «Домой!», как все они сейчас же бегут в своё помещение, и каждая сразу же находит свою клетку, хотя клеток очень много и расположены они у нас в два этажа. Забравшись в клетку, собака сидит в ней спокойно и только помахивает хвостиком, ждёт, чтобы за хорошее поведении её похвалили.

В спектаклях нашим артистам часто приходится выполнять не только сложные, но и рискованные номера.

По кругу манежа мчится пони. К нему, на спину, одна за другой, вскакивают пять собачек-жокеев. У пони на спине тесно, и жокеям приходится сидеть, плотно прижавшись друг к дружке. Четверым ещё ничего, но пятой, маленькой собачонке, поместиться уже, действительно, совсем негде. И всё же она вскакивает на спину пони, пристраивается у него почти на самом хвосте и храбро мчится по кругу вместе со всеми своими подругами.

Этот номер опасный. Исполнять его надо с большим вниманием. Как-то раз одна из собачек, фокстерьер Кукла, соскочила на ходу с быстро мчавшегося пони, не рассчитала и попала лошадке под копыта. Одна из передних ножек у неё оказалась сломанной. Я испугался, что моя артистка останется на всю жизнь хромой, и тотчас понёс Куклу к хирургу.

– Ведь это не простая собака, а цирковая артистка, – сказал я ему. – Если ножка срастётся у неё плохо, она больше не сможет выступать в цирке.

Доктор оказался очень добрый человек. Он поместил Куклу в больницу и сам наложил ей на сломанную ножку лубки. Некоторое время собачке пришлось пролежать в постели, но она так хорошо выполняла все требования доктора, что скоро совсем выздоровела. Ножка у неё крепко срослась, и сейчас моя артистка по-прежнему выступает в цирке. Но теперь Кукла стала гораздо внимательнее и осторожнее. Соскакивая со спины пони, она старается прыгнуть как можно дальше. Умница Кукла! Она знает, что болеть очень скучно. Гораздо приятнее быть здоровой и работать вместе со всеми своими подружками.

Мне ещё хочется рассказать вам об одном моём псе – отчаянном сорванце – Полкане. Этот Полкан буквально ни одной собаки не может пропустить, чтобы не вступить с нею в драку. Страшно боевой пёс! При этом у него всегда такой грозный вид, что противник часто не выдерживает и убегает, не приняв боя.

Полкан тоже выступал во многих спектаклях и пользовался успехом, хотя роль была у него совсем небольшая.

Я выходил на манеж, показывал ребятам крошечную коробочку и спрашивал:

– Как вы думаете, кто здесь сидит?

– Мышка! Птичка! Лягушка! – хором кричали дети.

– Не угадали, – говорил я. Потом я открывал коробочку, и из неё показывалась свирепая морда моего страшного пса Полкана. Секрет в том, что Полкан мой настолько мал, что весь целиком может уместиться на ладони! Но крошечный рост вовсе не мешает ему быть смелой собакой и держаться с большим достоинством.

Полкан много путешествовал: и поездом, и пароходом, и пассажирским самолётом. Вёл он себя в дороге прекрасно. Но как только в вагоне появлялся контролёр, Полкан сейчас же забирался в самый укромный уголок, например, под подушку или ко мне в карман, и сидел не дыша, до тех пор, пока контролер не закончит проверять билеты и удалится. Ведь Полкан путешествовал без билета! А какой уважающей себя собаке, даже если она и очень маленького роста, хочется, чтобы её считали зайцем?

Мои пернатые артисты

Пеликаша

…Пеликан живёт у нас на полной свободе. Тот, кто видел наш спектакль «Железная дорога», конечно, знаком с пеликаном. В спектакле он играет роль начальника станции и в красной шапке важно разгуливает по перрону, закусывая свежей рыбкой. Пеликаша – такой серьезный, дисциплинированный артист, что мы разрешаем ему гулять по всему цирку. Мы даже думали, что у нашего Пе-ликаши ослабли крылья, и он совсем разучился летать. Но не тут-то было! В один прекрасный день Пеликаша вдруг взлетел на крышу, перелетел через весь город, через речку и, плавно размахивая крыльями, приземлился на противоположном берегу.

Конечно, я не стал ждать, пока он сам решит возвратиться в цирк. Я сел в лодку и поплыл на другой берег. «А вдруг Пеликаша отдохнёт и полетит дальше? – думаля. – Останется тогда железная дорога без начальника станции. Много времени пройдёт, пока мы найдём и подготовим для этой роли нового артиста». Но «начальник» мирно прогуливался по берегу у самой воды и как будто поджидал нас. Я поймал его, посадил в лодку и торжественно привёз домой.

Попугаи

В моей труппе всегда бывает много попугаев различных пород и разного цвета. Есть и «американские» попугаи, и «ара», и «какаду». Попугая можно научить говорить целые фразы, и получается очень интересно и смешно.

Мой любимый попугай жил и учился у меня дома и вместе со мной ездил в цирк на спектакли. Правда, постоянное общество моего любимца доставляло мне не только удовольствие, но и много беспокойства.

Попочкина клетка висела на окне. Летом под окном целыми днями толпились ребята и кричали: «Попка дурак!» Попугай злился и отвечал им пронзительным свистом. Терпеть этот свист бывало порой очень неприятно. Я решил перехитрить своих мучителей и сказал ребятам:

– Дети! Попочке не нравится, когда на него кричат. Он любит вежливое обращение.

Ребята приняли к сведению моё замечание и стали вести себя с попугаем деликатнее. Теперь они ему говорили ласково: «Попочка, будьте добры, спойте, пожалуйста». И попугай, словно понимая их, начинал распевать песенку. Жить стало спокойнее.

Дверцы клетки я никогда не закрывал, и попугай пользовался полной свободой. По вечерам, когда, собираясь спать, я гасил огонь, Попочка обязательно садился ко мне на грудь, касался меня клювом, как будто хотел поцеловать, и говорил: «Спокойной ночи».

По утрам он просыпался всегда очень рано и сейчас же начинал кричать: «Доброе утро! Доброе утро!»

Разозлившись, я швырял в клетку туфлёй или каким-нибудь другим попавшимся мне под руку предметом. Никакого впечатления! Из этого «соревнования» мой любимец всегда выходил победителем и замолкал только тогда, когда я начинал одеваться. Вот до чего упрямая была птица!

И ещё, на моё горе, Попочка научился говорить: «Кто там?» Встретились мы как-то с одним моим приятелем. Он мне и говорит:

– Ты что надо мной смеёшься? Сегодня утром я целый час стучался к тебе в комнату, а ты всё спрашивал: «Кто там?» — но даже не потрудился подойти к двери. Что за странные шутки?

А я как раз в это утро очень рано ушёл из дому. В комнате находился один только Попочка и, вообразив себя хозяином, обманул моего приятеля.

Каждого гостя попугай обязательно приветствовал весёлым «Здравствуйте». А как только гость брался за шляпу, собираясь уходить, он ему сейчас же говорил: «До свиданья». И ни разу не ошибся, не перепутал эти слова, всегда произносил их ко времени. Удивительная у него была память!

Чтобы мой любимец не скучал, я иногда приносил из цирка ещё одного попугая. Попочка встречал своего дружка очень радушно, но беседу они вели между собой однообразную. Попугай-хозяин, не переставая, повторял: «Здравствуй, Попочка!» А попугай-гость отвечал ему одной и той же фразой из старинной солдатской песни: «Солдатушки, ребятушки, где же ваши жёны?» Вот и весь их разговор.

Приехав на гастроли в один южный город, я купил там ещё одного попугая с очень суровым характером. Этот попугай почему-то с первого же дня меня возненавидел. Не понравился я ему, что ли? А может, он скучал по своим прежним хозяевам?.. Но как только я подходил к его клетке, он сразу взъерошивался и старался меня клюнуть.

Я ухаживал за ним очень внимательно, но дружба всё не налаживалась. Однажды ночью я проснулся от странного шороха. Я зажёг свет и увидел, что по ножке моей кровати взбирается сердитый попугай. Оказывается, он не поленился выбраться ночью из клетки, прошёл впотьмах из одной комнаты в другую, преодолел все препятствия только ради того, чтобы добраться ко мне и в темноте со мной расправиться!

С тех пор, ложась спать, я всегда проверял, крепко ли заперты дверцы клетки, в которой сидит свирепый попугай, и не грозит ли мне снова ночное нападение.

Но, несмотря на упрямый характер моего артиста, я всё-таки надеюсь, что отношения наши когда-нибудь наладятся. В работе дрессировщика главное – терпение. Обладая терпением, можно приручить и не такого страшного зверя! А терпения у меня хватит!

Славушки

Осенью 1949 года я попросил китобоев китобойной флотилии «Слава» привезти мне для моей труппы живого антарктического пингвина. Моя просьба не была забыта, и вот весной 1950 года будущий артист впервые вступил на нашу советскую землю. Мой товарищ встретил его в одесском порту и поездом привёз в Донбасс, где выступала в то время вся наша большая труппа: две слонихи, гималайские медвежата, морские львы, собаки и другие звери. Мы назвали пингвина Славушкой и вскоре познакомили его с нашими взрослыми и юными зрителями.

После окончания гастролей весь коллектив артистов вернулся в Москву. Я поселил Славушку у себя дома, в ванной комнате, и стал приучать его к работе. Пингвин оказался способным учеником. Он очень быстро запомнил своё имя. Крикнешь: «Славушка!» – и он тут как тут. Стоит и похлопывает своими крыльями. И ещё Славушка научился звонить в колокольчик. Это значит – обедать пора! Подавай скорее свежую камсу! На ночь я колокольчик убирал. Проснётся Славушка поутру, видит – колокольчика нет, а позавтракать хочется. Тогда он отправляется в спальню, подходит к моей кровати и дёргает клювом за одеяло. Так он меня будил.

В нашей московской квартире Славушка чувствовал себя как дома и быстро научился путешествовать по всем комнатам. Мои домашние животные, собаки и кошки, встретили его очень недружелюбно, но Славушка в обиду не давался. Он так поколотил обидчиков своими крылышками, что у тех мигом пропала охота ссориться. Они стали относиться к новому жильцу с уважением, побаивались его и, как только пингвин появлялся в комнате, прятались под диван или под кровать.

Внимательно наблюдая за Славушкой, я скоро узнал, что пингвины хорошо ходят, правда, немного в развалку, переваливаясь с боку на бок, отлично плавают, а летать они не могут. И поэтому я безо всякой опаски выпускал Славушку на балкон. А Славушка всегда был рад подышать свежим воздухом. Стоит себе, чистит клювом пёрышки и поглядывает вниз, на улицу, на прохожих. А под балконом собираются ребята. Весёлые и довольные! Ну, ещё бы! В Москве, на углу улицы Горького и Пушкинского бульвара, гуляет на балконе настоящий живой пингвин. На такое зрелище не всякий день набредёшь!

Но милиционеры вместе с ребятами не радовались: толпа росла, нарушалось уличное движение в самом центре города. Милиционеры обижались, приходили ко мне и просили призвать пингвина к порядку. Я перестал выпускать Славушку на балкон и, спустя некоторое время, увёз его на гастроли в другой город.

Осенью китобои ушли в новый рейс, а в мае привезли мне группу золотоволосых пингвинов. Нелегко было им путешествовать по океану! Когда корабль пересекал тропики, стояла очень сильная жара, а пингвины привыкли к холоду. Но китобои позаботились о своих необычных пассажирах: они построили для них клетку и просторный бассейн, в котором пингвины могли в своё удовольствие плавать и нырять. Матросы кормили их китовым мясом, и пингвины не похудели за дорогу, даже прибавили в весе.

Пятнадцатого мая «Слава» пришвартовалась в одесском порту, и мне были торжественно вручены мои будущие артисты. Наш первый артист Славушка приехал из Антарктики. Новые пингвины жили немного севернее. Их называют золотоволосыми потому, что на макушке у них растут золотые пёрышки.

… И вот я начал проводить с пингвинами репетиции. Только месяц прожили они в цирке, а уже научились все вместе выходить на манеж и кланяться публике. Сначала все пингвины казались мне одинаковыми, но постепенно я стал их различать и по внешнему виду, и по повадкам.

Мы поселили «золотоволосых» в специально для них устроенном помещении, с хорошим бассейном. Лесенка-туннель вела из него вниз, на огороженную площадку-«столовую». Стоило мне только подойти к загородке и сказать: «Ребятки, пора обедать!», как пингвины тотчас выбирались из бассейна и друг за дружкой чинно спускались в «столовую».

Мы стали думать, как их назвать. И решили: пусть они все будут Славушками. Ведь привезли их нам моряки китобойной флотилии «Слава».

Мои артисты никогда долго не живут на одном месте. Лето мы погостили в Киеве, показали свои спектакли взрослым и маленьким киевлянам, а осенью уехали в Ленинград. Из Ленинграда мы опять вернулись в Москву, где мы подготовили и показываем интересный номер, который называется «Занятные туристы». На манеже цирка, на барьере, ставится несколько препятствий: деревянный кубик, доска, трубка, лесенка. Туристы-пингвины шагают по барьеру, взбираются по лесенке, прыгают с тумбы на тумбу, идут по узкой доске. Это не так-то просто! Доска довольно скользкая. Но тут я вам открою ещё один секрет. Спускаясь по трапу, пингвин помогает себе ещё и хвостиком. На хвостик он опирается в том случае, если поскользнётся. Хвостик служит пингвину как бы третьей точкой опоры. Когда туристы, преодолев все препятствия, доходят до конца барьера, они спускаются на манеж и раскланиваются с публикой.

…Я уже заметил, что пингвины очень хитрые артисты. Бывает так, что какому-нибудь Славушке вдруг не захочется выступать перед зрителями, нет у него настроения участвовать сегодня в спектакле. И вот, завидев приближающегося сотрудника, которые должен вынести его на манеж, Славушка ныряет на самое дно бассейна и сидит там, не шевелясь, прячется.

Сейчас я ежедневно репетирую с пингвинами и надеюсь, что когда мы опять встретимся с вами в цирке, Славушки покажут вам своим новые занятные номера.

1953

Н. Ю. Дурова

Мои четвероногие артисты

Рассказы

Чавка

Во всём была виновата только я.

Кошка металась около канавки, подбегала к самой воде, слегка намочив лапы, судорожно трясла ими и, надрываясь, жалобно мяукала. Невдалеке два пушистых котёнка испуганно жались друг к другу. Но кошка будто забыла о них. Она не сводила глаз с канавки, где, отфыркиваясь и быстро перебирая лапками, плавал маленький енот.

Мне было понятно кошкино волнение. Это было обычное волнение матери, и началось оно ещё с тех пор, когда кошкина семья неожиданно стала больше: появился приёмный сын — маленький енотЧавка.

С тех пор у мамы-кошки не было покоя. На прогулку, когда кошка выводила всю свою семью во двор, Чавка шёл охотно, но здесь-то кошку и ожидали самые невероятные сюрпризы.

Чавка шёл, как всегда, позади котят, и если те, храбро подергивая кончиками хвостов, выступали воинственно и чинно, то Чавка не шёл, а плыл, переваливаясь с боку на бок.

И, как кошка ни старалась, чтобы все дети её были как на подбор – величавы, статны, – Чавка портил всю картину. Густая тёмно-бурая шерсть его свисала клочьями, и, хоть кошка зализывала её своим шершавым язычком, все равно ничего не получалось: вид у приёмного сына был по-прежнему неопрятный. Чавки-на шёрстка лоснилась только тогда, когда енот пробовал охотиться.

Но и тут мама-кошка была им недовольна. Она учила детей быть храбрыми и смелыми, а Чавка был скорее любопытным. И порой, увидев мало-мальски интересующую его букашку, он останавливался, преспокойно усаживался на задние лапы и передними, словно руками, цепко держал букашку до тех пор, пока растерянная и пораженная непонятным поведением сына кошка не сбивала его лапой, и Чавка, ссутулясь, несложно и безразлично снова передвигался на четвереньках.

Когда котята, охотясь, уже могли оттолкнуться задними лапками, прыгнуть, красиво вытянув при этом в полете корпус, кошка всё ещё мучилась с Чавкой. Охотился он прекрасно, но прыгал не так легко и почему-то сразу на все четыре лапы.

Потом, когда гордые успехом котята, урча и мяукая, поедали свою добычу, Чавка опять садился на задние лапы и передними аккуратно расправлялся с воробьём. Делал он это быстро, с радостным чавканьем, за что и получил свое имя – Чавка.

Вообще Чавка мяукать не умел. И кошку, наверное, огорчало, что сын скорее напоминал не её, а их старого злейшего врага – непородистую и вредную собаку Жука.

Поэтому, когда Чавка фыркал на разыгравшихся котят, причем фыркал так похоже на Жука, у кошки, и это, пожалуй, даже не зависело от неё, спина выгибалась дугой, и она, ощетинившаяся и сердитая, косо, боком, медленно наступала на Чавку.

В самую решительную минуту ласковый Чавка бросался ей навстречу. Он, быть может, думал, что мама вовремя подоспела на помощь. Тогда кошке тотчас становилось неловко, и она, наверное, поэтому, забывая о котятах, всю заботу и внимание отдавала Чавке.

А Чавка был необычайно прожорлив и рос действительно не по дням, а по часам. В свои пять месяцев, когда котята все ещё были пушистыми шариками, он уже был больше мамы-кошки.

Кошку это не беспокоило. А меня Чавка очень радовал.

«Ну, Чавка, – думала я, – скоро можно будет с тобой заниматься. Ты станешь настоящим артистом. Будешь ты у нас прачкой».

Научить Чавку стирать легко. Ведь даже на воле, найдя лакомый кусочек, прежде чем съесть, енот его обязательно ополоснет. Такова уж природная особенность енота. И дрессировщики ловко используют это в работе. Сначала Чавка будет споласкивать в корытце кусочки мяса, которые я буду ему бросать. Затем я заверну кусочек мяса в платок и брошу в корытце. Чавка, почувствовав запах мяса, обязательно развернет платок, но, разворачивая, будет по-прежнему споласкивать платок вместе с кусочком мяса. И вот, когда он привыкнет получать мясо из платка, я возьму и перехитрю его. Брошу в корытце пустой платок. Чавка не заметит этого и быстро сполоснет платок. Но мясо получит у меня из рук. Так он станет прачкой.

Я уже представляла себе большую тумбу, где будет устроена прачечная. Чавка выйдет из домика, перелистает на пеньке книжку своих записей – кому сдал бельё, от кого принял, потом деловито поднимет вывеску: «Прачечная открыта». Пока я об этом думала, кошкина семья подошла к неглубокой водосточной канаве. Котята шаловливо играли с Чавкой, мама-кошка наблюдала за ними. Вот котята погнали Чавку к самому краю канавы. И вдруг у Чавки пропала шалость. Потом, точно ощупывая перемешанную с песком влажную землю, он задвигал передними лапками, нашел букашку, еще немного, – и, опустив лапы в воду, он начал невольно делать те движения, что мне были необходимы при дрессировке. Ах! Если бы у меня был кусочек мяса, то можно было бы попробовать и начать первую в Чавкиной жизни репетицию.

Осматриваю свои карманы. Кроме крохотного куска сахара, ничего не нашлось. Желание проверить Чавку было так велико, что я забыла о маме-кошке и протянула маленькому еноту сахар. Он взял его в лапки, обнюхал, опустиллапы под воду и стал тереть.

– Молодец, Чавка, молодчина! Полощи, споласкивай!

А Чавка действительно, будто споласкивая, все тёр и тёр сахар.

Я была рада. Что ж, не пройдет и полугода, как на манеже цирка появится еще один хороший артист.

Лапки енота быстро работают под водой. Но вот он вынимает их. Они пусты и липки. Конечно, сахар растаял! Не понимая, что произошло, Чавка вдруг рванулся вперед. Бултых! И очутился в канаве.

Бедная кошка! Она была хорошей и доброй мамой, и, пожалуй, если бы я не вытянула из воды Чавку, кошка прыгнула бы в канаву спасать его. Но, увидев Чавку уже на суше, кошка стала зализывать его мокрую шерсть. А немного успокоившись, поспешила увести всю свою семью прочь от канавы.

Так они и шли. Впереди выступали котята, выступали гордо. За ними, лениво подпрыгивая, брёл Чавка. А последней еле-еле шла мама-кошка. И, несмотря на то что бока её были впалые, а походка усталая, я глядела на них с уважением и чувствовала себя виноватой.

Ну что поделать! Хоть Чавка теперь и кошкин сын, однако стать прачкой ему придётся.

Матрёна и Люлька

В цирк Люлька попала благодаря своему неспокойному, нервному характеру. Было это во Владивостоке. Её, крошечную обезьянку, привёз на пароходе боцман в подарок сыну. Восторгам мальчика не было конца. Люлька действительно была очень забавна в своем клоунском колпачке с кисточкой и в костюме, сшитом из разноцветных корабельных флажков заботливой рукой боцмана.

Но не прошло и часа, как в доме у боцмана начались беспорядки. Сначала был опрокинут туалетный столик и разлиты духи, а к вечеру буквально на всём, что находилось в комнате, лежали следы Люлькиных проделок.

Тогда-то и раздался у нас в гостинице телефонный звонок: «Есть обезьянка, очень хорошая, но… Возьмите её, пожалуйста, к себе, в цирк». Так Люлька оказалась в цирке. Ей тотчас пришлось привыкать к клетке и окружавшей её обезьяньей компании.

В жарком обезьяннике сидело пять обезьян, и все они были разные. Только одна, старая, но уже известная артистка Матрёна, была похожа на Люльку. У неё была такая же голова, напоминающая собачью, и хвост, как у Люльки, но характер совсем другой, флегматичный. Быть может, поэтому осанка у Матрёны была величественная. Она часами могла рассматривать облезлого попугая Макара, совершенно не обращая внимания на его попугайские однообразные остроты. Когда же ей это надоедало, она сосредоточенно ковыряла пальцами свою волосатую грудь, делая вид, кто кого-то выискивает. Утомившись, Матрёна издавала грустный, протяжный вопль. Первой ей отвечала Люлька, затем в обезьяннике поднимался невообразимый шум. Тогда Матрёна, видимо вполне удовлетворенная вниманием, которое ей оказывали обезьяны, почесавшись, ложилась спать.

Только по воскресеньям она вела себя необычно. Однако это было не по её вине и объяснялось очень просто. Дрессировщик заставлял Матрёну разыгрывать роль умной и благовоспитанной обезьяны. Она должна была перелистывать страницы большой книги, где незаметно для зрителя находила себе лакомства. Затем ей, как в ресторане, подавалась московская солянка, которую она аккуратно ложечкой съедала. А так как в воскресенье ей приходилось выступать в четырех представлениях подряд, то к концу она сильно наедалась и долго возилась в своей клетке, не давая заснуть соседкам. Особенно в эти минуты волновалась Люлька. Когда кто-нибудь пытался подойти к Матрёниной клетке, она хваталась за прутья решетки и яростно трясла их. А Матрёна, прикрывшись тёплой тряпкой, блаженно похрюкивала.

Как-то во время уборки Люльку выпустили из клетки и привязали к двери. Поводок оказался длинным. Люлька мгновенно очутилась рядом с Матрёниной клеткой. Несколько секунд они рассматривали друг друга, удивленно двигая лбами, а познакомившись, обезьяны уже не захотели расстаться. Только по утрам Люльку, начинающую артистку, на репетицию брали одну. Очень раздражительная, она по каждому пустяку впадала в истерику. Бывало, стоило ей показать маленький, тоненький прутик, как она сейчас же бросалась на опилки и оглашала весь манеж душераздирающими воплями. Но если дрессировщик зазевался, то (пеняй на себя!) осторожно, исподтишка, Люлька умудрялась его укусить. Но всё это не мешало ей быть очень способной артисткой. Уже через два месяца Люлька участвовала в скачках, грациозно восседая на пони.

Однажды вечером, когда Матрёну должны были взять на работу, неожиданно из клетки вынули Люльку, а Матрёна тихо уселась около решётки ожидать приятельницу. Но через несколько минут она заметалась по клетке, раскричалась, выкинула кормушку, стала рвать тряпку. Вскоре стало понятно обезьянье волнение: с манежа доносилась музыка, под которую более двух десятков лет Матрёна исполняла свой номер. Вот музыка смолкла, дверь обезьянника распахнулась и внесли усталую Люльку.

С этого дня Люлька во всём заменила Матрёну, а старая актриса появлялась на манеже только на премьерах или очень ответственных представлениях.

И заяц способен на подвиг

Он был самым обыкновенным зайцем. Летом его шкурка, как и полагается, желтела; зимой заяц становился белым, и чёрные полоски на его ушах резко выделялись.

Как-то заяц выступал в приморском городе. Время осеннее, вот-вот должна была перемениться шкурка, но заяц почему-то так и остался жёлтым, летним. Говорят, что с зайцами такое случается, если море рядом. На характере его, пожалуй, это не отразилось. Заяц по-прежнему был пуглив, боялся всяких новых предметов и, разозлённый чем-нибудь, угрюмо и подолгу выбивал барабанную дробь. В цирке среди зверюшек он и был барабанщиком. Для зайца такая работа была не трудной: барабанить, раздражаясь по пустякам, он привык с детства в лесу. Только здесь, в цирке, барабанить нужно было не со злости, а по знаку дрессировщика. Ну что ж, нужно так нужно, лишь бы за это давали вкусную душистую петрушку. И заяц, увидев её, безразличный к публике, весело барабанил под оркестр.

Так и жил заяц в цирке ничем не примечательным рядовым артистом. Он даже не имел своей отдельной квартиры, а жил вместе с целой семьей никогда не унывающих, шумливых морских свинок. Друг другу они не мешали: заяц жил, не обращая на соседей внимания, а шустрые свинки, наверное, уважали его, такого большого, ушастого и умеющего прыгать аж до самого потолка клетки, уважали, будто он был их вожатым. Только иногда морские свинки испуганно замолкали, слушая, как бойко и четко на спине какого-нибудь их сородича заяц репетирует свой музыкальный номер.

На выступления их возили вместе. Но случалось зайцу со свинками работать перед ребятами, к которым ни поездом не проехать, ни пароходом не доплыть, – тогда все самолетом вылетали. Тут, конечно, неприметные артисты – заяц, лисицы, петухи, куницы – на первом месте оказывались: ведь слона в небо не подымешь!

И вот однажды летел заяц со своими соседями на самолете. Трудный рейс был. Недаром свинки замолкли, будто уснули, а зайцу дышать всё тяжелее становилось. Когда самолет приземлился, сразу стали клетки вынимать и ставить на багажную тележку. Нагрузили полную тележку и отправили клетки к машине. Лишь одна заячья клетка случайно свалилась и затерялась среди каких-то тюков. Зайца от решетки не оторвешь: никак не надышится крутым морозным воздухом. Даже свинки ожили, засуетились.

Сначала мелкие холодные капли стекали с решетки, потом ровным слоем снежок запорошил все углы клетки. У свинок пропало оживление. Они сбились в груду и жалобно пищали. Заяц же растянулся во всю длину и замер, словно неживой.

Вскоре на небе звезды повысыпали. Заяц по-прежнему не двигался. А морские свинки, как ни устраивали кучу малу, всё не могли согреться.

Неожиданно маленькая рыжая свинка прижалась к заячьему боку, а за ней и остальные. И заяц стал подниматься, подниматься и вскоре очутился на ковре из морских свинок. Тогда заяц разлегся поудобнее, почти во всю ширину клетки.

А наутро, когда нашли затерявшуюся клетку, разгребли под решеткой снежок, увидели: лежит заяц и не двигается, а морские свинки, как под наседкой цыплята, спрятались под зайцем и согрелись.

Так спас заяц всем свинкам жизнь!

И, хотя на представлении перед зрителем заяц, как всегда, выбивал на барабане польку, всё же теперь он был героем, и было ясно, что даже ничем не примечательный заяц способен на подвиг.

Комендант

Однажды, когда животные переезжали в другой город, в вагон, где находилась клетка с пеликанами, поместили новичка – ламу.

Бедняге не хватило места у маленьких лошадок – пони, поэтому Петька (так звали ламу) всю дорогу приноравливался к быту своих странных соседей – пеликанов. Это было довольно трудно. Время летнее. В простом товарном вагоне душно, и Петьке в его пышной шубе приходилось туго. Утром его будили назойливые мухи. Размеренный и злой, он поднимался и, тупо уставившись в одну точку, тихо стоял, не привлекая к себе внимания соседей.

Однако, когда приносили ведро с водой, в котором плавала вымытая для пеликанов рыба, Петька вздрагивал и радостно тянулся к ведру. Пеликаны, испуганно возмущаясь, махали серовато-белыми крыльями и, раздувая мешки громадных клювов, бросались на Петьку. Порой ему здорово доставалось, но большей частью скандал кончался благополучно. Пеликаны опрокидывали ведро с водой, начинали купаться, взъерошивались, трясли крыльями, потом целым фонтаном брызг обдавали Петьку. Петька не зевал. Он наклонял голову и принимал сначала неожиданный душ, а потом в грязной лужице, вытекавшей из пеликаньей клетки, устраивал себе ванну и с удовольствием барахтался в ней.

Искупавшись, Петька, гордо подняв голову, рассматривал своих соседей-пеликанов. Это были большие птицы с длинными-предлинными клювами. Как только им бросали рыбу, под клювом у них мгновенно вырастали мешки. Хитрые, прожорливые птицы, наверное, этими мешками показывали, что они могут съесть рыбу, пожалуй, только чуть-чуть поменьше себя. И это действительно было так. Петька сначала пугался пеликанов, но потом стал даже на них злиться, топал копытами и плотно прижимал свои уши. Несмотря на то что в этот момент Петька был необычайно свиреп, с прижатыми ушами он все-таки напоминал кроткую, добрую овечку.

Петька вообще был похож сразу на нескольких животных: тонкие, сильные, мозолистые на коленках ноги его напоминали ноги верблюда, а всегда настороженные уши были красивее и нежнее, чем у осла. Зато хвост – он был ни с чем не сравним, разве только с кистью маляра, сделанной из рогожки.

Но пеликанам, видимо, их сосед был безразличен. Они даже не заметили его отсутствия, когда, прибыв в цирк, ступили на прочный пол просторных клеток. Пеликаны расхаживали по клетке, расхаживали не останавливаясь, наверное, для того, чтобы с каждым шагом уходило ощущение зыбкости дорожных клеток.

Петьке тоже отвели на конюшне целое стойло. Но почему-то он упорно не хотел там стоять: беспрестанно перекусывал шлейку, отвязывался. И наконец ночью, никем не замеченный, выбрался из стойла и стал бродить по цирку. Миновал конюшню и вдруг, потянув носом воздух, остановился как вкопанный. Пахло чем-то знакомым. Петька отправился на запахи, быстро найдя вольер, где, нахохлившись, дремали пеликаны, успокоился. Удобно лёг и заснул. Все были удивлены случившимся, но Петьку больше не тревожили. Так началась дружба ламы и пеликанов.

Спустя немного времени выяснилось, что у Петьки очень общительный характер. Не в меру любознательный, он теперь свободно разгуливал за кулисами цирка и, не забывая пеликанов, заводил всё новые и новые знакомства.

За то, что Петька, где бы ни появлялся, чувствовал себя хозяином, держался солидно и строго, его шутя окрестили Комендантом.

Петька привык к новой кличке и отзывался на неё.

Однако, когда ему кто-нибудь начинал надоедать, он, надменно глядя своими тёмно-голубыми глазами, зло прижимал уши и смачным плевком награждал обидчика.

Как-то к слонихам, около которых постоянно блуждал Петька, пригласили парикмахера, чтобы перед премьерой почистить им ногти, а затем, разведя известку, сделать своеобразный слоновий маникюр.

Петька, конечно, был тут как тут. Увидев ламу, парикмахер растерялся и, махая рашпилем, закричал: «Кыш! Уйди отсюда! Кыш, тебе говорят!» Петька испуганно помчался прочь, но не прошло и двух минут, как Петька вернулся, вплотную подошёл к парикмахеру и наградил его плевком. Довольный тем, что отстоял свою независимость, Петька уже не отходил от слонов.

Вообще со слонами у Петьки сложились интересные взаимоотношения. Большие добрые слоны совсем не обижались на Коменданта, если он в их кормушках находил себе лакомства. И зачастую было трудно решить, кому Петька отдаёт предпочтение – пеликанам или слонам.

Вскоре снова настало время переезжать в другой город. Из цирка уже начали отправлять животных на вокзал. Причем каждый из них добирался по-разному. Рядовые артисты вроде пеликанов всегда уезжали на пятитонках, а премьеры – слоны – торжественно шествовали пешком. И вот, когда клетку с пеликанами поставили на машину и повезли, Петька тотчас подошёл к слонам и ни на шаг не отходил от них. А те были ему даже благодарны. Робкие и неуклюжие, они всегда останавливались около вагона, не решаясь ступить на шаткий мостик, но, видя, как легко и грациозно взбирался Петька, слоны спокойно следовали за ним.

Не прошло и пяти дней, как дорога кончилась, а вместе с ней и лето. Петька с друзьями попал в цирк на севере.

Зиму любят, конечно, все: и дети и взрослые. Даже слоны и те не против зимы. Им очень нравится белый пушистый снег, но совсем не нравится зимний холод и стужа. А погода в день приезда стояла суровая: наступили тридцатиградусные морозы.

Вывести, в такой холод слонов на улицу из теплушки, чтобы довести до цирка, – значило обречь их на гибель. И тогда решили заказать для слонов валенки и шубы.

Шутка сказать – слону валенки! Только на один слоновий валенок нужно материала ровно столько, сколько на десять пар детских!

Целую смену мастера изготовляли слоновьи валенки. Вскоре состоялась примерка. Мастера растерянно, боком подходили к «заказчикам», а те неохотно поднимали свои громадные ноги. Всё было вполне понятно: одни впервые выполняли такой заказ, а другие никогда в жизни не носили валенок.

Но вот валенки и шубы готовы, остаётся только принарядить слоних. Однако сделать это не так-то легко. Младшая слониха заупрямилась и не надела шубу. Слониху пришлось смазать всю толстым слоем жира. Зато валенки обе слонихи позволили натянуть на свои огромные ноги.

Животных вывели на улицу, и вдруг Петька, по привычке разыскивая своих друзей – слоних, остановился как вкопанный. Он не узнавал слоних и с ужасом смотрел на них. Одна слониха была почти такая, как всегда, только иного цвета – кожа её лоснилась. Другая же слониха представляла собой высотную палатку из брезента, меха и медных пряжек, похожих на окна. В довершение всего – и это было самое страшное для Петьки – у слоних были совсем другие ноги. Они едва ворочали этими негнущимися столбами и двигались так, как футболисты на замедленной съёмке футбола.

Петьку пытались подвести к слонихам, но он ни за что не хотел подходить к ним: упирался, бил замерзшую землю передними копытами и вдруг бросился в сторону и побежал, не соблюдая никаких правил уличного движения.

Сразу резко остановились машины и автобусы: перед Петькой возник милиционер. Да, нарушитель на сей раз был особый, и поэтому милиционер растерянно вертел в руках бланк для штрафа.

Один из водителей, открыв дверцу машины, громко крикнул:

– Товарищ начальник! Так это ж не он виноват. Отпустите! Это ж слоны. Они проверяют продукцию местной промышленности…

Милиционер смотрел на нарушителя улыбаясь, однако Петьку все-таки пришлось вести с вокзала отдельно. Он успокоился в цирке только тогда, когда со слоних сняли валенки и слонихи стали прежними, какими он знал их всё время.

Прошло время, и, когда уже все забыли о слоновьих валенках и Петькином страхе, Петька Комендант снова поразил цирк. Но теперь он поразил всех не страхом, а смелостью.

Когда начиналось представление, Петьку, как не участвовавшего пока в нём, по обыкновению, привязывали. Но однажды впопыхах про него забыли. И Петька беспрепятственно устроил себе раньше срока дебют. Он привычным путем подошел к занавеси и вдруг увидел непорядок. На манеже было темно, и со всех сторон раздавались странные шорохи. Петьку же всегда волновали новые звуки и запахи, и поэтому он, не смущаясь, пошёл вперед. Внезапно яркий сноп света сковал его движения. Он зажмурился и тотчас же открыл глаза. Сверху, почти из-под самого купола, издавая непонятные звуки, на него летели какие-то чудовища.

Вот они приземлились и, к удовольствию Петьки, оказались пеликанами. Петька тотчас затанцевал. Пеликаны, не обращая на него никакого внимания, шли к занавесу. Петька забежал вперёд так, чтобы они его увидели. Пеликаны продолжали идти. Тогда он загородил дорогу и стал бить копытами по опилкам, поднимая целые фонтаны древесных брызг. Пеликаны в страхе полетели в разные стороны.

Глупый Комендант! Разве мог он знать, что на манеже идёт представление и его закадычные друзья-пеликаны должны были важно пройти по манежу!

Ночью, после работы, дрессировщик разыскал Петьку и, несмотря на то что Комендант без разрешения вышел на манеж, дал ему сахар и поздравил с дебютом.

Так Петька Комендант привыкал к цирковым будням.

Котька

Быль

Посвящаю маме

– Скажите, состав с дуровскими животными скоро прибудет? – обращаюсь я к дежурному по станции.

Опять опоздание! Снова шагаю по перрону. А дождь, зарядивший с утра, моросит не переставая. Вокруг меня гудки, свистки, голоса людей, а я хожу и думаю о Котьке…

Котьку мне подарили охотники в Магнитогорске. Они приволокли её в громадной самодельной клетке и, чтобы показать мне подарок, долго поднимали зверя палками.

– Это вам от нас камышовый кот, – сказали охотники, преподнося мне подарок.

А из клетки, ворча и испуганно прижавшись к прутьям, глядела на меня жалкая и худая, почти домашняя кошка.

В окрестностях горы Магнитной такие звери ни разу не встречались, и охотники меня уверяли, что нынче зимой к ним из Свердловска с эшелонами леса перекочевало семейство камышовых котов. Двух они убили, а этот вот забрёл, видно от голода, на стройку да и попал в клетку.

Верилось этому с трудом, но подарок я приняла охотно и была ему рада. Позвала своего помощника, и он, надев большие брезентовые рукавицы, стал вытаскивать зверюшку из клетки. Она плотнее прижалась к прутьям, зло зарокотала и неожиданно бросилась на двигающиеся к ней рукавицы.

Однако из клетки её вытянули, а вот ошейник надеть было сложнее. Для этого взяли двухметровую палку с петлей на конце, петлю набросили на зверюшку, затянули, получился ошейник, и, сколько она ни извивалась, человека достать ей мешала палка.

Тогда она стала прыгать и вдруг, оскалив клыки и судорожно забившись, вся как-то обмякла и безжизненно шлепнулась на цемент пола.

Не отдавая себе отчёта, я бросилась к зверюшке, схватила её на руки и крикнула:

– Воды, скорее! – да, так и осталась стоять, пока не почувствовала, что зверюшка приходит в себя.

К моим рукам подставили клетку, и я быстро ссадила туда опасного зверя.

Когда клетку понесли, я оглянулась и увидела маму. Она была взволнована.

– Ты хочешь с ней репетировать? – спросила она меня.

Я кивнула головой.

– Но ведь с рысями никто ещё не работал.

– Почему с рысями? Это же камышо…

– Нет, рысь. Обрати внимание – у неё только начинают появляться кисточки на ушах, а баки очень заметны. Рысёнку месяцев восемь, не больше. Подумай хорошенько! Эта Котька страшная.

Но я всё равно целыми днями пропадала около рысьей клетки. Мне сделали палки с остриём на конце. Я насаживала на них мясо и, точно сырой шашлык, подавала его Котьке. Первые дни она не брала мясо и глухо ворчала, завидев палку. Но голод в конце концов заставил её подойти. Вскоре Котька поняла, что я вовсе не собираюсь колотить или поднимать её этими палками, и доверчиво шла, услышав мой голос: «Котька! Котька!»

Рысь позволяла мне через прутья решетки гладить её, чесать красивую, ярко разрисованную морду. Когда же я чересчур храбро подходила к ней, крохотные кисточки на ушах начинали дрожать, а черный помпон хвоста беспокойно и зло метался из стороны в сторону.

Вскоре пришло время начать репетиции. Клетку вывезли на манеж. Открыли Дверцу.

Я взяла в руки мясо и тихо позвала:

– Котька! Ко мне!

Она выглянула из клетки. Осмотрелась и, осторожно, бесшумно ступая, пошла ко мне. Съела мясо. Я хотела её погладить. Она ответила недовольным ворчанием. Я настойчиво протянула к ней руку. Точным и лёгким ударом Котька отбросила мою руку. Тогда я схватила одной рукой её мордочку, а другой – лапу и крепко сжала их. Я так держала до тех пор, пока не почувствовала, что её напряженные мышцы стали ослабевать, а горящие зелёные глаза, испуганно бегающие, застыли, ожидая, что будет дальше.

Я выпустила её и ласково сказала:

– На, Котька, на, – и протянула большой кусок мяса.

Котька потянулась к нему, но неожиданно рванулась влево и в два прыжка очутилась в клетке.

День за днем я кормила её на манеже, приучала ходить на цепочке, сидеть со мной спокойно на барьере, на опилках, ложиться рядом со мной на ковер. Делала я это всё не случайно.

Вскоре Котька привыкла ко мне настолько, что ходила за мной, как собака. Тут и наступили настоящие репетиции. Котька должна была учиться уже артистическому мастерству: уметь сделать пируэт и прыгнуть с тумбы на тумбу на расстояние пока в два метра, потом сесть на задние лапы, катить огромный шар, а главное, идти на цепочке по барьеру почти рядом со зрителем.

За полгода Котька стала настоящей артисткой, но в канун своей премьеры[172] вдруг заболела. Ветеринары посоветовали строгий режим. За ней нужно было следить, и я решила взять её к себе в гостиницу.

Привезла Котьку, уложила на мягкой подстилке и, закрыв номер на ключ, ушла в цирк. А в это время дежурная хотела убрать в комнате, где я жила. Открыла дверь, да так и ахнула. На неё, сердито ворча, наступала скучавшая в чуждой для неё обстановке громадная рысь.

Нас, конечно, выселили из гостиницы, и маме стоило немало труда уговорить директора пустить нас обратно, дав слово при этом, что ничего подобного не повторится.

Нашей маме всегда доставалось от её буйной семьи дрессировщиков. На мои репетиции она старалась не приходить. Хоть сердце у неё было и мужественное, оно, всё же было сердцем матери. Она боялась, что в какой-нибудь опасный момент вдруг не выдержит, вскрикнет и тем самым отвлечёт от зверя моё внимание. В такое время животное, потерявшее управление дрессировщика, может принести ему беду. Вот почему мама не хотела бывать на моих репетициях. А на премьере, волнуясь за меня, она стояла за занавесом. И, выходя в цветную сетку прожекторов, я видела, как дрожал тот кусок занавеса, что сжимали её руки. Я видела, что мама ненавидит Котьку, которая без остатка заполняла всё моё время и от которой подчас зависела моя жизнь. Но я знала, что в эту минуту, когда у нас обеих премьера, мама так же волнуется за Котьку, как и за меня.

Ослеплённые прожекторами, мы не видели зрителей, но ощущали их, слышали гул удивления, прокатившийся по рядам. Когда Котька спрыгнула с барьера, дали полный свет. Моё платье с длинной, шуршащей юбкой было незнакомо Котьке. Ей захотелось дотронуться до него лапой. И вот, играя юбкой, она задевает когтями мою ногу, я чувствую режущую боль, но номер идёт своим чередом. Котька крутит пируэт, затем садится на столик, потом берёт у меня из рук мясо, и, поднимаясь на задние лапы, обхватывает передними мои плечи.

– Молодец, Котька! Молодец!

Рысь точно выполняет свои трюки: спрыгивает со столика, снова делает пируэт…

И вот номер окончен. Котька снисходительно принимает аплодисменты: она к ним привыкла, на репетициях я всех, кто ни проходил мимо, просила аплодировать. На арену полетели цветы. Цветов Котька никогда не видела. От брошенных нам букетов она пятится и цепочкой, которую я крепко держу, увлекает меня за занавес. Здесь я теряю сознание и падаю на, пол. Подойти ко мне никто не мог: рядом была рысь, отогнать её струей воды из брандспойта опасно – боялись, что она бросится на меня. А когда я пришла в себя, увидела: лежит со мной рядом Котька и как ни в чём не бывало лижет мою руку!

Так прошла наша премьера, после которой я очутилась в больнице, а Котька, ни в чём не виноватая, решившая поиграть с незнакомым для неё платьем и случайно поранившая мне ногу, тоскливо сидела у себя в клетке.

Через два дня, когда мне стало легче, из дирекции цирка пришли со мной советоваться, что делать с рысью. Переправить ли её в зверинец или сдать на шкуру в краеведческий музей. Оставлять для работы животное, почуявшее кровь дрессировщика, опасно.

Я смотрела на пришедших ко мне людей и удивлялась. Неужели им непонятно, что Котька – год моей жизни, моё детище, с которым мне расстаться невозможно? Я ничего не ответила им, но они поняли, что расстаться с рысью я не могу. Из больницы они поехали в цирк. И там продолжали обсуждение, что же делать с Котькой. Среди стоявших около клетки была и моя мама. Она взяла палку с острым концом, несколько кусочков мяса и стала кормить Котьку.

Голодная рысь громко рычала и не хотела подниматься с места.

– Ну что же ты, Котька! – сказала мама. – Иди! Нельзя голодать, а то мне попадет от твоей хозяйки.

Этими словами мама, сама того не зная, яснее ясного ответила на вопрос, который поставила передо мной дирекция цирка. Котька была спасена и вместе с другими животными отправлена в Ленинград, где после выздоровления я должна была вновь выступать с ней.

Но случилось так, что больше я уже не видела ярко залитого светом манежа. Непоправимое горе неожиданно обрушилось на меня: погибла мама. Я поняла: в цирк вернусь не скоро. Есть такой старый неписаный закон циркового манежа: случись у дрессировщика горе или радость – чувства настолько огромные, что он не может скрыть их от своих животных, – то такой дрессировщик не имеет права выйти на манеж.

Я пришла проститься с Котькой, выпустила её в вольер, она радостно заурчала и стала тереться о мои ноги, а я глядела на Котьку и не видела её. Мне было горько. Хотелось, чтобы снова раздался ласковый голос мамы:

«Ты уже кончила репетировать? Пора!»

Но мамы не было. Было только большое, непоправимое горе, от которого я вдруг впервые потеряла самообладание и, прижав к себе Котькину голову, заплакала. Сейчас Котька могла бы порвать меня. Но она как будто всё понимала. И я чувствовала, как её шершавый язык лижет мои мокрые щёки. Слышала вкрадчивое мурлыканье и ощущала, как, ласкаясь ко мне, Котька то выпускала, то прятала, свои острые когти.

Потом Котька, словно читая мои мысли и видя мою беспомощность, осторожно высвободила из моих рук свою голову и ушла в клетку. И оттуда долго и жадно смотрела на меня.

Наверное, в этом странном поведении зверя сказалось его недоумение: ведь такой слабой ей не приходилось видеть меня. Но об этом я догадываюсь только сейчас, стоя на вокзале и ожидая поезда, с которым ехала Котька на свои гастроли, где выступала уже без меня.

Мимо проходят люди. Их всё больше и больше. Они оживлены. Видимо, пришел состав с нашими животными. Да, правильно. И вот я у клетки. Передо мной большая, безразличная ко всему и уже незнакомая мне рысь.

– Котька! Котька! – повторяю несколько раз, стараясь быть спокойной, и не отрываясь смотрю на неё.

Рысь неподвижна.

– Котька!

Она шевельнулась и снова застыла, будто прислушиваясь.

– Котька! – уже с отчаянием кричу ей и прижимаюсь к самой решетке.

Вдруг Котька рывком вскакивает и, глухо заворчав, идёт на мой голос…

Подходит, неторопливо обнюхивает моё пальто и снова бредёт к себе в клетку.

– Котька!

Мне снова хочется позвать её. Однако это бесполезно: Котька лишь смутно помнит мой голос. Что ж, так и должно быть – ведь у неё теперь новый хозяин.

1959

«Ваш номер!»

Повесть

Светлой памяти моих родителей – Зинаиды Тимофеевны и Народного артиста СССР Юрия Владимировича Дуровых

Я встретилась со слоном не в цирке и не в зоопарке. В порту Одессы затерялась баржа. Да, затерялась, я не оговариваюсь, потому что кругом громоздились подъёмные краны, похожие на железных жирафов, звеняще переговаривались гудки пароходов и среди них стояла небольшая баржа со слоном. Слона провожали на пенсию. Слон был не один, с ним отправлялся в путь и ослик Пиколлё. Стояли они, как всегда, рядом: огромный слон и его верный друг, кроха-ослик.

Короткий гудок буксира. Над трубой мгновенно горделиво взвился дымный тюрбан, качнулся, приветствуя небо перед морским походом, и стал растворяться.

Слоновьи уши-лопухи хлёстко забились. Ослик насторожился. И вдруг оба – один мелко и трубно, другой протяжно – зарокотали в два голоса. Быть может, так торжественно они прощались с цирком, с Одессой. Или мне это показалось в ту минуту. В эту минуту я пожалела, что не вела дневника своего детства. Сейчас я воочию видела его перед собой. Слон – мой дневник. Каждая морщинка у глаз, на хоботе, боевая рана на ноге – вехи циркового детства: последняя страница – слона ведут на пенсию.

Баржа уже колышется на волнах, затем едва виднеется, а я, не отрываясь, слежу за ней. Ведь это навсегда в море уплывало моё детство.

Глава I

Я помню себя в те годы, когда, шагая с отцом по кулисам цирка, я точно могла отвечать на его вопросы:

– Кто здесь стоит?

– Слон.

– А кто здесь разлёгся?

– Верблюд.

– А рядом?

– Ослик.

Вскоре мне уже стало скучно отвечать на вопросы. Мне хотелось задавать их самой. Но мама и папа были слишком заняты, чтобы возиться со мной, а дог, которому меня оставляли на попечение, был нервным, ворчливым, да и говорил всего одно слово: «Мамм-ма!» — в надежде получить кусок не съеденной мной булки. Ключ — так звали дога – меня не слушался, и папа поэтому им всегда оставался доволен. Он гладил дога и говорил:

– Молодец, Ключ! Мы с мамой доверяем тебе своё сокровище. Ты – нянька, ты – друг и сторож. Ты нас не подведёшь. Ведь Наташа тебя слушается? Правда, Наташа?

– Угу, – нехотя соглашалась я и бежала к маме.

– Мамочка, а мамочка! Сокровище – что это?

– Сокровище – должно быть, самое дорогое для человека.

– А для папы?

– Хм, – мама задумывалась. Я же не давала ей покоя:

– А где оно – папино сокровище?

Мама облегчённо вздыхала и, улыбнувшись, сказала:

– Конечно, в цирке!

О! Это было понятно. Я знала буквы из электрических лампочек, составляющие слово «цирк». Почему меня оставляют в гостинице, а сами идут в цирк! Как мне было обидно! Я не любила гостиниц. Там всегда слишком правильно расставлены чужие, не наши вещи; вечные графины с водой, пахнущей лекарством, и двери, которые плотно закрывались на настоящий ключ, чтобы мы с Ключом-догом оставались одни. Да, неприятны бывали эти часы ожидания, когда папа и мама в моём представлении делились на живых и нарисованных. Живые в цирке, а нарисованные смотрят на меня со стены и улыбаются одной и той же улыбкой, не обращая внимания на мой крик и слёзы.

«Хочу в цирк!» – думала я. И однажды – свершилось! Дверь открыла дежурная, и мы с Ключом отправились в путь. Первой выскочила я, за мной – Ключ.

– Девочка, ты зачем вывела собаку в коридор? – обратилась ко мне рослая женщина с ведёрцем, из которого торчала тряпка.

– Коридор! – повторила я новое слово.

– Нуда, в коридор, – назидательно сказала женщина.

«Значит, цирк сразу после коридора», – решила я, и Ключ, неожиданно насторожившись, впервые послушно пошёл рядом. Длинный и мягкий половик остался позади. Перед нами лестница. Ступень, одна, другая, третья… Мы идём по улице. Я упала. Ключ, ухватив моё платье зубами, помогает мне подняться. Мы идём дальше, теперь я всё время спотыкаюсь. Наконец, устаю, начинаю плакать. Ключ садится радом, и нас обступают люди.

– Ты что плачешь, девочка?

Я молчу.

– Ты чья такая, девочка?

– Цирка, – успокаиваюсь я.

– Цирка?! Ну-с, а где ты живёшь? – обращается ко мне старик в очках. Я смотрю на него с удовольствием, потому что очки вспыхивают, когда мимо едет машина.

– Я живу в коридоре!

– Неслыханно, – покачал головой старик. За ним все стали повторять: «Живёт в коридоре, неслыханно».

– А где твой дом, папа, мама?

– Папа и мама в цирке.

– Иди ко мне на руки, крошка, и отправимся в цирк.

Я с радостью соглашаюсь, но Ключ становится между нами и грозно рычит на старика.

– Как же быть?

– А вы доведите её. Жалко ведь, гражданин. Ребёнок ведь, понимаете, – советует старику какая-то толстая тётя.

– Ну что ж, идём!

– Ключ, рядом! – ликую я. И вскоре мы попадаем в цирк.

Папа с мамой удивляются. Мама сердится на Ключа, а папа говорит:

– Знаешь, мама, Ключ не виноват. Просто наша девочка подросла. У неё появился характер, вот это и смутило пса. К сожалению, он стал слушаться Наташу. Придётся Ключа переводить на другую работу: Наташа большая. Наташа у нас с характером.

Мне было уже три с половиной года.

Глава II

Теперь я не оставалась одна в гостиницах. Меня брали в цирк. И на гостиницы я стала смотреть как на коридор, который нужно обязательно пройти, чтобы попасть в цирк. Папа с мамой шли па работу, а я – в сказку. Она начиналась для меня за манежем, у клеток и стойл, где были животные.

– Олень приехал с севера, верблюд – с юга, – рассказывала мне мама.

И долгое время север и юг я находила в цирке по оленю и верблюду. Даже если они стояли рядом, я всё равно отправлялась в путешествие по свету. Огромные миры нового проходили перед моими глазами: пустыни – слоновник с верблюдами, моря – бассейны с морскими львами, леса'– медведи, небо – орлы. В пути мне встречались разбойники – это были обезьяны. Я воевала с ними: сострою рожицу, а в ответ получу две и скорее бегу дальше. Иногда «нечистая сила» преграждала мне дорогу. Так я называла людей, которые говорили папе:

– Ах, Дуров, Дуров! Странно вы воспитываете своего ребёнка. Как можно маленькую девочку одну подпускать к животным. И о чём вы только думаете!

Отец смеялся:

– Думаю о воспитании. Ищу свой метод. Хотите, поделюсь. Она должна вырасти сильной и бесстрашной. Если с детства ей привьётся вера в животных-друзей, значит, вырастет настоящий дрессировщик.

А «настоящий дрессировщик» бежал в это время играть со слоном в прятки. Веселее и чудесней игры для меня не было. Я прижималась к огромной слоновьей ноге и, замерев, стояла, пока чуткий хобот на ощупь находил мои бантики в косицах, карман на фартуке, где был сахар. Сахар исчезал, и через секунду снова появлялся хобот, обвивал меня и вытаскивал из убежища. Удобно усевшись на хоботе, я качалась, как на качелях. Потом, держа в руках сахар, упрашивала слониху:

– Лили, Лилечка! Ну, пожалуйста, покажи мне ещё раз цирк с потолка.

Лили съедала сахар и снова брала меня на хобот. Осторожно свёртывала его бубликом и подталкивала меня, помогая взбираться на свою макушку.

– Мамочка! – кричала я на всю конюшню. – Я вижу тебя с потолка!

Усталые мамины глаза тотчас меня находили. Сначала смотрели строго, потом добрее, мама подходила к нам, гладила слониху и говорила:

– Ты зачем, Лили, балуешь мою Наташу? Славная и добрая слониха. Аты, негодница, – это уже относилось ко мне, – спускайся сейчас же вниз. Лили вечером работать, ты ведь не даешь ей отдохнуть!

– Мама, она не хочет отдыхать!

– Откуда ты знаешь?

– Если бы она хотела отдохнуть, то легла бы, а она стоит и качается.

– Нет, Наташа, ты у нас ничего ещё не знаешь. Иди-ка сюда, я тебе что-то расскажу.

Я спускалась вниз.

– Послушай, я расскажу тебе, как спят слоны. Слоны никогда не ложатся спать. Они спят лежа недолго так, будто дремлют. А если слон лёг, то, значит, не просто лёг, а слёг – заболел. Да, слоны спят стоя.

Я шептала слонихе в хобот, воображая, что говорю с ней по телефону: «Тебе трудно спать стоя, хочешь, я принесу много сена, больше, чем здесь есть. Тебе лучше будет. Ноги – так, а живот весь на сене. Хорошо?!»

Я трудилась, таскала охапки сена и, к моему огорчению, видела, что сена мало. Я вскарабкалась на охапку, но достать до Лилиного живота не могла. Он был надо мной, как потолок. Пригорюнившись, я села на пол, где стояли слоны, и вдруг дождь из сена пролился на мою голову. Лили усердно обсыпала меня сеном. Я уже походила на соломенного человечка, но стояла не шевелясь, впитывая душистый и пряный аромат. Это был новый запах. Я видела, как от него затрепетали ноздри ослика Пиколлё. Он свалился подле меня и стал кататься в сене, как поросёнок в лужице.

Вскоре мне наскучило щекотание высохших травинок, и, выпроставшись, я побрела туда, где кончалась моя сказка. Здесь у клетки белых медведей, конец. К ним мне вход воспрещён. А очень хочется подружиться с ними. Два сугроба сидят в клетке. Они не такие уж и белые: похожи на комья уличного снега, который под утро сгребают дворники. Мама убеждала меня, что они злые. Они не умеют радоваться солнцу и лесу. Глаза у них холодные и пустые.

Но меня всё-таки тянуло к этим двум грязновато-кремовым сугробам. Зимой мне купили новую заячью белую шубку, валенки и пушистую шапку. Я гуляла в цирковом дворе, собирая в промокшие варежки снег. Ком круглый, нетяжелый, я обхватила его и побежала к медведям. Быть может, они любят играть в снежки? Я бросила ком в клетку. Он разбился о прутья, осев на полу снеговыми, таявшими на глазах лужицами. Один из медведей стал слизывать снег с решетки. Я принесла ещё. Медведи с жадностью поедали снег. Я осмелела. Набрала снегу на фанерку и, копируя служителей, стала приподнимать решётку, пытаясь просунуть в клетку снег на подносе. Решётка была тяжёлой. Приходилось держать обеими руками. Что делать? Тогда я головой упёрлась в решётку и потянулась за снегом. Неожиданно ноги мои взвились вверх, и я услышала щелчок решётки – белый медведь лапой втянул меня в клетку. Он стоял надо мной, пофыркивая. Мех на моей шубке разлетался под его дыханием. Я поднялась на четвереньки. Мы стояли друг против друга. Маленькие глазки медведя равнодушно смотрели на меня. Я протянула к медведю руку, он попятился.

Я было встала на ноги, но медведь лапой сшиб меня и покатил по клетке.

– Я тебе не мяч! – возмутилась я.

Второй медведь равнодушно двинулся в мою сторону.

– Лилечка! – пронзительно закричала я. – Они играют со мной в футбол, как бульдоги! Лили!!!

Слон затрубил тревогу, и по цирку разнесся крик:

– Дурова, скорее зовите Дурова! Девочка в клетке у белых медведей!

Медведи вдвоём катали меня по клетке. Наконец раздался голос, похожий на папин:

– Спокойней! Рыбу скорей. Ещё рыбы!

Медведи оставили меня. Подняли морды. Я тоже задрала голову. Над нами пролетала в дальний угол клетки рыба.

– Наташа! – Это был папин голос, но только чуть-чуть другой, слишком звонкий. – Наташа, не вставай, не двигайся.

Папа вошёл в клетку, прошёл мимо меня к медведям, повернулся к ним спиной и сказал уже своим обычным голосом:

– Марш из клетки, глупая девчонка, быстрее!

Я спрыгнула на пол и бросилась к маме. Кругом все сразу почему-то заговорили. Только мама стояла молча, зажимала рот руками и глядела в клетку. Мама не замечала меня. Папа уже был рядом. А мама по-прежнему не отрывала глаз от клетки, где медведи, урча, поедали рыбу. Папа обнял маму за плечи.

– Родная, ну не надо, прошло. Вот она, смотри, рядом с тобой. Зина, ты слышишь меня, успокойся!

– Чудо! Просто чудо! – говорили артисты.

– Девчонка родилась, не иначе, в рубашке!

– Что её спасло, Юрий Владимирович? Что? – приставали к папе.

– Бесстрашие и доверчивость ребёнка. Только это, – задумчиво произнёс папа. Мама с трудом переводила дыхание.

Глава III

Мои друзья – артисты. Чижику – шесть лет. Он работает акробатом. У него красивый костюм и лакированные башмаки. Каждый вечер ему завивают щипцами чубчик, и Чижик выходит из гардеробной, чтобы посмотреть на меня победителем, а я тотчас забываю, что в драке побеждаю я, а он обычно бежит жаловаться.

Вечерами мне очень грустно. Чижик работает по-настоящему. Нонна Луговая ещё не выходит в манеж. Но утром она репетирует, а я… я по-прежнему играю с животными. Только теперь играть бывает скучно.

– Папа, ну когда же я буду работать? – пристаю я к отцу.

– Подрасти сначала. Будешь слону по плечо, и я разрешу тебе войти в манеж, – смеётся папа.

Я бегу в слоновник. Меряюсь ростом с Лили. Я ей только по колено.

– Наташа! – зовет меня Нонна. – Идём с нами гулять!

Нонна добрая. У неё есть братья. Она водит их за руки, и сейчас мы идём в палисадник при цирке.

– Давайте играть в колечко, – предлагает Нонна.

Садимся рядком на скамеечку. Нонна обходит нас, делая вид, что каждому в ладоши кладет колечко.

– Кольцо, кольцо, ко мне! – кричит Нонна.

Я вскакиваю, мне становится весело. Я отдаю колечко младшему брату Нонны – Славику.

– Кольцо, кольцо, ко мне! – кричу я.

Все молчат, а Славик с удовольствием перекатывает языком из щеки в щёку железное колечко, которым мы играем.

– Славик! – строго окликает его Нонна. – Нельзя, сейчас же выплюнь, не то проглотишь!

– Нонна, пойдём обратно в цирк. Там мой папа репетирует. Пойдём, – тороплю я Нонну, видя, как из цирка выходит Чижик.

– Нет, Наташа, мальчикам надо гулять. Ты иди сама, ладно? Мальчики должны дышать свежим воздухом.

Чижик останавливается подле незнакомых мальчишек.

– Хорошо ему! – вздыхаю я. – Он работает, и его все знают!

Как он быстро подружился с мальчиками!

Нонна молча поправляет Славику воротничок. А Чижик, словно назло, подходит к нам и пренебрежительно бросает:

– Расселись! Делать нечего?

– Мы играем, – укоряет его Нонна и, обернувшись к мальчикам, которые подошли вместе с Чижиком, говорит: – Хотите играть с нами? Пожалуйста. Будем рады!

Сидим на лавочке, болтаем.

– У нас дома растут яблоки, – рассказывает один мальчик.

– Мой папа с юга привез пальму, и она растёт у нас прямо дома, в комнате, – говорит другой.

Я сосредоточенно ломаю голову, что же растёт у нас в цирке. Мой взгляд падает на рекламу, облепившую фасад яркими пятнами.

– Ау нас в цирке вот что всегда быстро растёт, – показываю я на афиши.

– Ха-ха-ха! – смеётся Чижик, а за ним и остальные.

Может быть, ты скажешь им, что работаешь в цирке? – злит меня Чижик. – Никакая она не артистка. Просто лгунья-болтунья.

– Не задирайся! Наташа ещё маленькая. Подрастёт и будет дрессировщицей. У неё зато есть настоящий слон, – защищает меня Нона.

Но я оскорблена: я – не артистка! Ребята не замечают моей обиды, они с интересом разглядывают меня.

– У тебя и вправду есть слон?

– Да!

– Какого он цвета?

– Тёмно-синий. – отвечаю я.

– Слушайте её больше. Слоны тёмно-синими не бывают, – прерывает меня Чижик. Ребята отворачиваются.

Я в слезах убегаю в цирк.

– Лили! Лилечка-а! – всхлипываю я. В сумерках конюшни слониха действительно тёмно-синяя. Я сказала правду. Моя азбука цвета букв, слов складывалась в цирковой конюшне, и я отвечала так, как видела, как знала.

Жизнь – это когда животное с радостью бежит на репетицию, с удовольствием дремлет после сытного обеда и гневно рычит на обидчика.

Смерть – это когда клетка пуста, на прутьях тоскливо висит мешковина и кругом разлит запах дезинфекции.

Я уже умела чувствовать жизнь и по-своему понимать смерть, но было третье – недоступное для меня, то, что, по словам мамы, начинается с жизнью и кончается со смертью: работа. Я хочу работать. Я буду работать. Утираю слёзы и врываюсь в группу животных к папе, в манеж.

– Что всё это значит? – Папины брови грозно сомкнулись.

– Я пришла репетировать. – Я решительно наступаю на папу.

– Баловаться изволь за кулисами. Уходи, ты мне мешаешь.

– Я пришла на работу.

– Ну и упряма же ты, дочка. Ладно, считай, что я тебя взял на работу. Вот шамбарьер, возьми его, подойди к гардеробной да поучись им щёлкать.

Шамбарьер – хлыст, кнут, бич, только сделан он по-о со б ому. Похож он на удочку. А щёлкать им трудно. Шамбарьер – в три раза больше меня. Шамбарьер – перевожу на свой лад: шам — значит есть, кушать, барьер — само собой разумеется, я его знаю. Значит, папа их заставляет всех сделать невозможное: съесть барьер! Должно быть, в наказание.

«Та-ак!» – соображаю я и вмиг выскакиваю в палисадник. Чижик, конечно, там, красуется перед ребятами. «Держись теперь, я тебя заставлю съесть барьер!» – думаю я.

Через несколько минут я, насупившись, упрямо молчу, стоя в углу. Мама сидит растрёпанная у гримировального столика, ждёт с репетиции папу.

– Кто тебе далшамбарьер? Пожалуйста, можешь молчать. Тогда тебе придётся говорить с папой.

Наконец появляется папа.

– Полюбуйся! Побила шамбарьером Чижика. Ума не приложу, где она взяла шамбарьер?

– Я дал, – виновато отвечает папа.

– Зачем? – произносит мама так, что мне кажется, будто папа сейчас встанет рядом со мной в угол.

– Она мне мешала репетировать, я должен был от неё отвязаться.

– Отвязаться! – вскрикиваю я и начинаю неистово реветь.

– Твоё легкомыслие! Неужели ты не понимаешь, ведь перед тобой ребёнок. Ты солгал ей. В пустяках обман полбеды, но в этом…

– Зина, – перебивает папа. Всегда, волнуясь, папа называет маму по имени, а вообще – «мама». Вслед за ним многие в цирке мою маму тоже называют «мамой».

– Зина, ведь я не могу рисковать ею. Четыре года ребёнку, а ты требуешь, чтобы из неё делали дрессировщика! Рано!

– Во-первых, не я требую этого, во-вторых, я не хочу, чтобы девочка росла злобной и завистливой. Оглянись и реши: оставим её в Москве, пусть растёт без цирка…

– Моя дочь. Буду сам воспитывать! – злится папа.

– Тогда поступай правильно. Она не отличается от других детей здесь ничем, пусть живёт цирком так же, как все. Не надо оберегать её! И главное, от чего: от умения трудиться! Надо было начинать не с обмана. Господи, хоть бы своё детство вспомнил. – Мама недовольно отворачивается от нас, затем берёт дедушкину фотографию и ставит перед папой.

– Понял! Чтобы также, да?

Мама кивнула головой.

– Умница, – целует папа мамину руку. – Значит, «играя, поучай». Наталья, за мной! Идём, дрессировщик. – И, смеясь, мы шагаем с папой к манежу.

Глава IV

Меня воспитывает папа. И характер у меня папин. Все говорят: «Нашла коса на камень». Отец стоит рядом и своей рукой направляет мои движения. Я сжимаю шамбарьер и чувствую, что хочу сесть и отдохнуть. Перед нами в манеже четыре тумбы, на них вазы. В вазах голуби. Я должна работать с маленькими пони. Их тоже четверо – небольшой конный номер. Лошади плавно, цепочкой бегут по кругу. Взмах руки, и они идут парами. Ещё взмах – и пары двинутся навстречу друг другу. Щелчок шамбарьера – и каждая из них огибает тумбу. Опять щёлкает шамбарьер. Вазы раскалываются, и голуби садятся на попоны, плотно покрывающие лошадиные крупы. Новое движение руки – и лошади передо мной. Стоят шеренгой – голова к голове. Указательный палец руки опускает их на поклон. Голуби летят ко мне. Я в всплесках голубиных крыльев. Протягиваю вверх руки – и лошади взмывают на оф, или просто трепещут, стоя на задних ногах.

Трудно держать шамбарьер, но ещё труднее запомнить правильные движения. Отец в работе сердитый. Нет-нет да и прикрикнет. Я собираю все силы, чтобы не плакать.

– Кому я говорю, влево руку, влево! – командует отец.

Я не успеваю сообразить, где левая сторона, как моя рука тянется вперёд, и сбитые с толку лошади шарахаютея от меня к барьеру.

– Она – бестолочь, – устало, в отчаянии сетует отец, сдавая меня маме. Мама ласково прижимает меня к себе.

– Юра! Ты не прав. Ты хочешь, чтобы она взяла аккорд. Верный, нужный тебе. Но как она сможет его одолеть, не зная нотной грамоты?

– Ах, не в этом дело. Я не могу уследить за ней. Сбивает лошадей, суёт им в зубы пальцы. Ты понимаешь меня, мама, она мала.

– Папочка, я хочу работать! – упавшим голосом твержу я.

– Будешь ещё работать! Рвение какое! А! Что мне делать?

– Обедать, – подсказывает мама.

Мама с нами, мы забываем обиды, распри, бодро шествуем по улице в гостиницу. Останавливаемся у края тротуара переждать движение машин. Мама, лукаво улыбнувшись, обнимает нас.

– Ну, посмотрите-ка! Кто это, Наташа? Ответь.

– Милиционер, мамочка! – радостно кричу я.

– Регулировщик! – поправляет папа и, перехватив мамин взгляд, продолжает: – Наталья, гляди на его палочку. Какая она?

– Каку Кио. Волшебная.

– Эх, дочка! Палка простая. Руки умелые, – грустно заканчивает отец.

– Опять за своё. Подожди. Нечего горевать. Покажи нам обеим правила движения лошадок. Мы позанимаемся, и Наташа станет регулировщиком на манеже. Да?

– Да! – киваю я.

– Теперь скорей, скорей домой обедать! – подгоняет нас мама.

«Домой». Странно, но слово «дом» в моём понятии было равнозначно с мамой. Не было у нас обжитых стен, привычного дома. Была сплошная цирковая карусель. Бежали дома) гостиничные стены, вагонные койки, бежали пути. Однако если рядом была мама и мы обедали, пусть даже постилая устаревшую афишу, как скатерть, – это значит было дома. Может, поэтому многие в цирке мою маму тоже называли «мама». Она умела быть для них родной, надёжной, как дом, в котором живут, вырастая, люди.

Как мне стало просто, легко утром запомнить правила движения для лошадок. Нонна, Чижик, Слава и мама играли со мной. Они были лошадками, а я – дрессировщик.

У меня в руках был ивовый прутик, вместо шамбарьера. Им я ловко управляла, чувствуя себя регулировщиком. Мама хлопает в ладоши, и игра-репетиция кончается.

– Кто-то не любит пить рыбий жир? – хитро смотрит мама на нас.

– Мама Зина, я люблю! – тянется к маме Ноннин Славик.

– Молодец! А вот посмотрите, как его пьют морские львы. Хотите? – спрашивает мама.

Мы бежим вслед за ней к бассейну. Три морских льва, три чёрных носа торчат в решётке. Утром морские львы не похожи на блестящие калоши. Они ещё только проснулись. Совсем сухие. Все разного цвета. Пашка – самый большой, тёмно-коричневый с серыми подпалинами на гибкой шее. Лотос – поменьше, серовато-бежевый, а Ласточка – нежная, маленькая львица – сизая, в бурых пятнышках высохшей топорщащейся шерсти. Все трое бегут пить рыбий жир. Мама льёт его прямо в рыбу, будто заливает салат постным маслом. Три чёрных носа опускаются и поднимаются, следя за мамиными руками.

– Наташа, что теперь мне нужно сделать, чтобы накормить морских львов? – спрашивает у меня мама.

– Намочить их, – веско отвечаю я.

– Купаться скорей, – зовёт мама морских львов. Она отодвигает решётку, отгораживающую зверей от бассейна.

Чижик, Нонна и Слава с любопытством наблюдают купание. Вот первой подошла к мостику, что ведёт в воду, Ласточка. Легко, быстро окунулась и поплыла. За ней – бултых, поднял фонтан брызг Лотос. А Пашка терпеливо жмётся у решетки, ожидая кусочек рыбы, которым мама отвлекает его внимание. Я знаю, зачем это. Пашка очень сильный. Он хозяин в клетке, а если уж первый сойдёт на воду, то чувствует себя там главным, и попадает бедному Лотосу ни за что ни про что: то укусит его Пашка, то прогонит в клетку. Папа решил:

– Чтобы Пашку приструнить, надо выпускать сначала меньших да слабых. Они займут бассейн, и Пашке придётся чувствовать там себя гостем. У животных тоже есть свои законы поведения.

Так оно и вышло. Гость Пашка вежливый, но слишком громоздкий – весь бассейн занимает. Плывёт и кричит, не то «ах», не то «гав» — но всё басом.

Завтрак подан. У каждого своё ведерко. Только Ласточка ест из миски. Морские львы не жуют – проглатывают рыбку сразу. Нет у них зубов, чтобы прожевывать, – одни клыки для добычи. Схватил рыбу и подбросил вверх. Ловит – проглатывает. Это они не балуются, не играют, а всерьёз. Ведь если в море морской лев будет заглатывать рыбку с хвоста, острый плавник может поцарапать ему горло. Вот поэтому и подбрасывают они рыбку…

– Наталья-ассистент, на репетицию, – зовёт меня папа. Я гордо прохожу мимо Чижика и несусь в манеж.

– Я не узнаю тебя сегодня. Молодец, доченька! – хвалит меня отец. – Ну-ка, поставь свою конюшню на оф.

Четвёрка лошадей взмывает вверх.

– Отпусти на поклон! Умница.

– Папочка, гляди, Звёздочка не хочет вставать! – Я близко подхожу к Звёздочке – самой маленькой пони. Она стоит на коленях. Глаза грустные и сегодня – диковатые. Чёрная чёлка взмокла от испарины.

– Звёздочка! – протягиваю ей кусочек сахару.

– Подожди, Наташа! – останавливает меня папа. Он внимательно глядит на Звёздочку. – Звёздочка нездорова! – Папа помогает ей подняться. Звёздочку уводят с манежа.

– Наташа, теперь мы будем с тобой репетировать по-другому. Пока ненадолго. А через месяц – опять с лошадками.

Моя радость тут же проходит. Папе выводят в манеж слонов, и я в одиночестве сижу в первом ряду. Лилин глаз изредка косит в мою сторону. Мне хочется отдать ей сахар, что не съела Звёздочка, но я не имею права: сейчас слониха занята. В манеже репетирует папа.

… «Репетиции по-другому» – это уметь видеть, чувствовать, знать свою работу. Так сказал папа. Я прохожу первое. Учусь видеть. Я вижу цирк. Зимой он каменный, тёплый, похож на терем-теремок. Приоткрой дверь, впусти холод – и в каждом уголке будет подниматься пар – там кто-то дышит. Зимой цирк – уютная норка для всех. А летом конюшня в нём похожа на вокзал, где ждут пересадку, даже слонам хочется прогуляться по двору. А в Смоленске они принимали ванну в настоящей реке.

– Юрий Владимирович, смотрите, чтоб Днепр из берегов не вышел. Ведь это тяжёлые корабли – два слона, четыре тонны, – шутили водники.

А Лили, не смущаясь, входила в воду вместе с осликом Пиколлё, за ними уверенно шла вторая слониха Мирза. И два хобота превращались в фонтаны.

Здесь же рядом располагались артисты. Кто купался, кто полоскал в прозрачной воде белье. Лили – добрая, спокойная слониха, а Мирза – озорница. Однажды она подошла к тазу с бельём и… бельё только видели! Розовые трико Мирза закусила двумя наволочками да бодро пошла купаться. Лили ей во всем уступает, хоть и старше Мирзы, а я не дружу с Мирзой, потому что она иногда отнимает уЛили целую буханку хлеба. Лили нравятся и зимние, и летние цирки. Мирза любит только летние. Конечно, если бы это было не так, зачем же она в Челябинске разобрала по досточкам весь потолок над собой, и из-за неё Лили заболела ангиной. Она лежала укрытая попонами, и папа заставлял её выпивать два ведра горячего чаю с вином и малиной. Лили послушно пила, а потом хоботом пыталась сбросить с себя попоны: ей было жарко. Но папа заботливо укрывал её и держал в руках хобот. Все дни, пока болела Лили, папа проводил в цирке и даже по ночам не отходил от нашей Лили.

Нет, я не дружна с Мирзой, да и летних цирков не люблю. Купол у них из брезента. Когда ветер, он надувается, в дождь провисает, грозя набухшими шестью озерами пролиться на манеж. Осенью кончается сезон, и в таком цирке становится очень грустно. Уведут животных, снимут купол, и стоит цирк, как облетевший одуванчик.

– Папа, я уже увидела цирк! – сбивчиво пересказывала я отцу свои ощущения. Он слушал, кивал головой, изредка перебивал:

– А манежи, Натальюшка?

– Манеж… – Я в нерешительности замолчала.

Папа вёл меня к манежу. Мы садились на барьер. Я прижималась к папе.

– Манежи во всех цирках одинаковые. Раньше говорили, что нет у цирковых артистов дома. Кочуют они. И вот приезжают в цирк, такие же стены, такой же пол, а главное – совсем такой же родной, для людей и для животных, манеж. Поэтому наша Лили так уверенно может даже без репетиции в любом городе отработать премьеру. Ты понимаешь меня, Наташа? Вот сегодня выходной день, цирк отдыхает. Смотри под купол. Видишь, лонжа[173] и трапеция закручены вместе, как выжатое бельё, – это и есть примета, цирк отдыхает. Пойдём и мы в гардеробную.

Меня укладывали на небольшом кованом сундуке, в котором находились папины накидки, шитые бисером, каменьями, пышные воротники, жабо. Папа садился у столика и что-то мастерил из палочки. Я догадывалась: реквизит[174] для морского льва. Мама приводила в порядок костюмы.

– Мама, а в чём я буду работать? – спрашивала я.

– Ты в пачке, наверное. Повяжем тебе бант в косицы, разошьём башмаки блёстками.

– Не будет этого, – сердито обернулся к нам папа. – Она тебе не балерина.

– Но, Юра, это же де-воч-ка! – подчеркивает мама.

– Ну и что же? Не хочу никаких пачек. Она сильная, и совсем в ней ничего девчонческого нет. Сорванец настоящий. Ты, мама, должна ей сделать костюм, как у меня. Точную копию. Забавно получится. Дуров в миниатюре. Когда-то я так с её дедушкой выходил. Слышишь, никаких башмаков – всё абсолютно с моего костюма.

Я засыпала, слыша ровный тихий шёпот. Папа с мамой мечтали о моей премьере. Их только беспокоила Звёздочка. Но однажды я проснулась от толчка. Рядом со мной лежало и не шевелилось закутанное в одеяло существо.

– Мам…

– Спи, Наташа.

– Кто это?

– Тебе подарок от Звёздочки! – Мама раскрыла уголок одеяла, и я увидела крошечную лошадку, которая была чуть больше моей собаки.

– Малышка! Душечка, Малышка! – потянулась я к ней. Доверчивый, непонимающий глаз поглядел на меня и закрылся, сомкнув длинные ресницы.

– А, вы уже познакомились! – обрадованно склонился над нами папа. – Твоё животное. Будешь сама воспитывать. Восьми лет я уже работал по-настоящему. Твой дедушка, Наташа, был очень добрый. Но если кто-нибудь обижал животных, то более лютого человека я не встречал. «Юрий должен все уметь сам. Если к животным подходить с нянькой, можно без головы остаться».

Мы жили тогда на старой улице Божедомке. Всё там было особенное, и всё в доме дышало цирком. Был и зверинец в доме. С утра мы возились с дедом у клеток. И, верно, забывали бы про завтраки и обеды, если бы не бабаня.[175] Она была нашим солнцем. Она согревала лаской, советом и незаметно помогала в большом и малом. Мы с дедушкой её обожали и побаивались. Она никогда никого не ругала, никто не помнит громкого окрика. Но как-то случалось так, что бабаня мгновенно угадывала ложь, фальшь и вину. У деда были свои принципы воспитания.

Я слушала папу, хоть и не всё понимала. Принципы, что это? Но я не спрашивала, боясь прервать рассказ.

– Садимся обедать. Ну, всегда, конечно – гости. Дня не проходило, чтобы просто своей семьёй. А я был самый меньший Дуров. Сидел за столом по левую руку. Дедушка говаривал: «Пока ты мал, ты только моё сердце, подрастёшь, станешь помощником и будешь самым дорогим для меня – золотой правой рукой. Здесь станешь восседать, между мной и бабаней!» Ждал я этого часа. Хотелось перебраться к бабане поближе. А то сядут обедать. Мне за столом разрешается просить только соли. Так полагалось, если один ребенок среди взрослых. Начнёт дед беседу с гостями. Увлечётся. Про меня забудет. Я смотрю в пустую тарелку. Переведу взгляд на бабаню, она жестом показывает: «Потерпи чуть-чуть!» Терпеть трудно. Я уловлю момент и серьёзно говорю: «Мне, пожалуйста, дайте соли!» Все улыбаются. Тарелка моя полна. И дед доволен, слушал гостей.

– Ну, Владимир Леонидович, Юрий – ваша копия. Шутник!

Однажды после съёмок фильма приехали мы с дедом домой. И в первый раз я сел по правую руку от деда. Мы снимались в фильме вместе.[176] Бабаня радостно, сразу после деда, мне подаёт обед. Но не прошло и недели, как оказалось, что правая моя рука, уже мозолистая от уборки, чистки клеток, была вовсе не золотой. Случилось это из-за волка. Расхвастался я перед мальчишками. Взял бронзу, позолотил ею правую руку и пошёл к зверинцу с мальчишками.

– Мне никто не страшен, у меня есть золотая рука.

Иду, тычу всех животных рукой. Один облизнет, другой понюхает, фыркнет и отойдёт, и только волк… не пожелал выйти из угла. Я взял палку и палкой стал его поднимать. Вздыбилась шерсть. Не привык волчище к такому обращению! Поднялся волк, подошёл к решетке. Ощерился. Я ему руку: гляди, мол, мне не страшен серый волк! Тут-то он и схватил меня. Большой палец так и повис на клочке кожицы. Побежал я наверх. Бабаня побледнела. Иод, бинты… Следом за мной – дедушка.

– Ах ты, мерзавец! Животных мне будешь портить! Я тебе сейчас покажу!!![177] Досталось же мне тогда! И весь месяц, пока не зажил палец, не хотел дед меня видеть. Одна бабаня, думал я тогда, и есть у меня на свете. Поправился я. Сняли бинты. Палец совсем другой. Вот, Наташка, каким он стал, видишь… А дед мне сказал:

– Урок тебе, Юрий. Будешь отличать золото от фальшивки. Изволь знать это. Люби животных – они жизнь твоя и работа. Понимай их, тогда не придётся бутафорией руки золотить. Золото в них, дубина ты моя, по жилам течь будет.

Понимай животных, люби их, – теперь говорю тебе я. Недаром ведь Звёздочкин подарок тебе вручён. Понятно? – закончил папа.

Сегодня он счастлив.

Глава V

Звёздочкин подарок назвали Малышкой. Начались мои репетиции.

Я кормила Звёздочку. Рука протянута, ладошка прямая – на ней хлеб с солью. Звёздочка ест, а Малышка растёт. Он уже бегает за мной по манежу. Если ему дунуть в ухо, он замотает головой, словно хочет сказать: «Не надо, не надо…».

– Малышка, Малышка. Ты меня будешь слушаться? – спрашиваю я лошадку, а сама делаю вид, что хочу дунуть. Малышка мотает головой. – Ах, ты не хочешь меня слушаться – становись на колени сейчас же! – Я прутиком легонько прикасаюсь к коленям передних ног Малышки, и он тотчас опускается на колени.

Я склонялась над ним и рукой с сахаром заставляла протягивать голову. Малышка был ещё несмышленый, и когда он тянулся за сахаром, то пухлыми губами набирал опилки, а я осторожно снимала их.

Теперь Чижик часами сидел рядом со мной. Ему было интересно. Иногда и я приходила на его репетиции. Чижику было гораздо труднее, чем мне. У нас разные жанры. Он – акробат, я – дрессировщик. Жанры я понимала по-своему. Акробат должен был заставлять самого себя делать трюки. А дрессировщик – своих питомцев. Но мне казалось, что заставить самого себя точно прыгнуть или сделать кульбит куда труднее, чем Малышке опуститься на колени. Вот потому у меня никогда на репетиции не выступали на лбу бисеринки нота. И радовалась я на репетициях чаще, чем Чижик. Впрочем, Чижик был другого мнения.

– Наташа, знаешь, я тоже буду терпеливым. Только ты не смейся, я решил за тобой наблюдать.

Бедный Малышка! Он не получил в тот день сахару, не попал вовремя к Звёздочке и в довершение всего – первый раз в свои четыре месяца попытался меня лягнуть.

– Чижик, пожалуйста, не наблюдай за мной, – взмолилась я. – Понимаешь, Малышка ещё маленький. Я-то вижу, что ты смотришь, а он – нет. Поэтому мы с ним на репетиции разными становимся.

– Ну и что? Ведь он-то лошадь! Странно! – удивился Чижик.

– Ах, не так! Дрессировать – значит быть вместе, понимать их как себя. Больно Малышке – больно и мне. Ему весело и мне тоже.

– Глупая ты ещё девчонка, оказывается! Он что тебе, говорит, что ли?

– Ага!

– Врунья! Никто, кроме попугаев, из животных говорить не умеет, – убеждённо остановил меня Чижик.

– Попугай – птица, потому что у него крылья. У животных крыльев нет, но они умеют говорить. Хочешь, я тебе покажу. Пойдем к Лили.

В слоновнике пахло сеном. Ослик Пиколлё жался к Лили. Он тёрся спиной о слоновью ногу, как о столб. Взявшись за руки, мы с Чижиком остановились подле слонихи.

– Лиличка, поговори с нами! – Я протянула Лили сахар. Она вмиг проглотила его и издала непонятный звук, похожий на вздох. А глаза её смотрели на нас добро и нежно. Я уверенно перевела её речь Чижику:

– Она благодарит нас.

Я думала, Чижик рассмеётся. Рот его был полуоткрыт, точно он хотел что-то сказать.

– Ещё! Наташа! Ещё!

– Чижик, ты знаешь, они ведь разговаривают по-всякому. Только лучше их понимать по глазам. У кого добрые, те никогда не смотрят с прищуром. Зачем им прятать взгляд за забором?

– Забором?

– Вот смотри. Видишь, я гляжу на тебя через ресницы.

– Вроде спишь.

– Да. Так если я не сплю, а обманываю тебя, стерегу просто-напросто. Значит, я – гепард, волк, хищник. Забор – ресницы, Чижик. Смотри, у Лили они редкие-редкие. Ничего не спрячешь, а у Малышки длинные-длинные, тоненькие, как веерок от жары и пыли. А у гепарда густые, колючие, как абажур, которыми он хитрость и злость прикрывает, чтобы ярко не просвечивали.

– Откуда ты всё это знаешь?

– Мама говорила мне. А Калавушка! Если б ты только знал, что за чудо Калавушка. Он живёт у бабани в Москве, в Уголке Дурова. Калавушка – птица-носорог. Про него я тебе сама рассказать могу. Ресницы – огромные-огромные. И растут забавно: сначала появляются гвоздики. Знаешь, топорщатся, будто их тушью подмазали. А потом гвоздик оказывается футляром. А там и есть ресничка. Она вылупливается. Понял?

– Во-первых, вылупляется, а во-вторых, птиц-носорогов не бывает.

– Бывает! Честное слово! – Я запальчиво схватила Чижика за куртку.

Но Лили опустила хобот и притянула меня к себе. Чижик отпрыгнул.

– Вот бывает, бывает, бывает. И есть у нас Калавушка, есть. Вот… – твердила я, раскачиваясь на хоботе. Отсюда я победоносно смотрела на Чижика.

– Наташа! Наташа! – меня звала мама.

– Я здесь, у Лили!

– Иди в гардеробную.

Забыв о Чижике, я опрометью бросилась в гардеробную. Ведь сегодня примерка. Мой первый костюм – точь-в-точь папин.

Жабо – в нём утопает моя шея. Жабо похоже на цветок. Кушак – где блёстками мама вышила «Наталья Дурова». И накидка тёмно-синяя с золотыми звёздами.

– Ну, мама, поставь нас рядом! – Папа торжествует. – Игрушка хороша?

– Какая игрушка, папочка? – не выдерживаю я.

– Ты да я – две матрёшки. У тебя же была такая игрушка. Одна большая матрёшка, в которой ещё такие… мал мала меньше. Я большая, а ты – самая маленькая. Сегодня репетируй в своей обновке. Пусть лошадки познакомятся с костюмом заранее.

Необыкновенная была репетиция. Пустой цирк, и только горсточка удивлённых моих друзей сидит в директорской ложе.

– Почему ты улыбаешься, глядя вверх? – замечает папа.

– Так там же Нонна, Чижик, все наши ребята!

– Попробуй-ка улыбнуться первому ряду!

– Папочка, но ведь никто не смотрит. Места пустые.

– Это неважно.

Я растягиваю губы и тоскливо упираюсь глазами в первый ряд.

– Ничего не скажешь, артистка растёт. Кто ж так улыбается? Я тебя не заставляю пить касторку. – Лицо папино принимает кислую мину, и я от всей души хохочу.

– Именно так и нужно улыбаться. Теперь последний трюк: давайте Малышку.

Мой питомец выскакивает из-за занавеса, словно бодливый бычок.

– Не подведёшь?

«Нет!» – мотает головой Малышка.

– Тогда поздоровайся с ребятами!

Малышка опускается на колени. Потом вскакивает, тычется мордой в мой новый костюм и неожиданно, но с удовольствием начинает жевать звёздную накидку.

– Уйди! – кричу я с отчаянием. – Папа, он портит мне костюм!

Папа разговаривает с инспектором манежа. Он занят. Тогда я протягиваю Малышке морковку, и он, следуя за ней, бежит со мной за кулисы.

Завтра воскресенье. Премьера. Первый раз я войду в манеж артисткой. Большой день будет у меня, сказала мама.

И вот наступил самый большой день. Я стою с мамой у занавеса. Мимо снуют животные. С манежа на манеж… Уже ведут моих пони, и наконец распахивается занавес, и папа за руку выводит меня к публике. Сколько людей! Всюду глаза! А мой глаза мигают от света. Потом я различаю цветастые пятна шляп, вскоре выплывают лица. Их много. Все устремлены ко мне. Я оглядываюсь, и всюду – люди, а папы нет. Бегут по кругу лошади. Я стараюсь смотреть на своих лошадок, но страх сковывает меня. Машинально я делаю все правильно, как на репетиции. Мне кажется, что лошади работают медленно. Люди слева, справа, передо мной просто посмеиваются. Наконец, исчезают голуби, пони, выбегает Малышка. Он останавливается подле меня. Выжидающе глядит, а я молчу. Малышка в нетерпении тычется в мои руки мокрыми, ласковыми губами, а я молчу. Малышка жуёт накидку. Я отталкиваю его, плачу, размазываю по лицу оранжевые из-за морковки слезы. Рядом папа. Он что-то объясняет публике и, подняв нас с Малышкой на руки, уносит за кулисы.

Мама ведёт меня к гардеробу, я вся дрожу. Из глаз текут слёзы, но плача нет.

– Что с тобой, Наташа! Ты испугалась, девочка? Пройдёт. Успокойся. – Мама укладывает меня на сундучке, а в углу жарко дышит мне в спину Малышка. Потолок над нами гудит. Топот, топот. Представление закончено, это зрители уходят из цирка. Я вздрагиваю от каждого толчка в потолок.

– Мамочка, а мамочка!

– Тише! Папа идёт, – шепчет мне мама. Я вся сжимаюсь в комочек.

– Ну, дебютантка! Прячешься. – Лицо у папы растерянное, доброе. – Ты, Наташа, умница! Всё прекрасно. Слышала, как тебе аплодировали? И сейчас зрители идут и говорят: замечательная появилась в цирке артистка!

Я напряженно вслушиваюсь в папин голос: верю! Вслушиваюсь в шаги на потолке. Они всё ещё звучат: значит, правда! Папа доволен. Мама уводит из гардеробной Малышку. Папа подсаживается ко мне на сундучок. Я протягиваю к нему руки. Обнимаю.

– Вот мы и артисты! Сейчас немедленно ложись спать. Я тебя укрою: вечером нам работать.

– Разве день уже прошёл? Мама! – Она с порога кивает мне головой. – Мама, ты ведь сказала «большой день», а он – короткий, – вырывается у меня последнее, уже усталое и успокоенное всхлипывание.

– Большой для сердца! – поясняет папа. – Потому что ты его запомнишь. Но ещё я тебе должен сказать: теперь мы с тобой у мамы – оба работники. Пойми, Наташа, манеж как моя ладонь: всё видно, и если ты настоящая артистка – он с радостью покажет всё лучшее в тебе, а если плакса, трусишка, то сожмёт в кулак. Вот эдак – сильно, и превратит в опилки.

В пять летя очень боялась стать опилками.

Глава VI

Папа забывает, что я ребёнок, – так все говорят. Теперь он не успокаивает меня после каждого представления. Он или осуждающе смотрит, боясь при маме высказать мне всё, что накипело у него на душе, или старается вовсе не замечать меня. И я знаю: это от требовательности. Длинное слово меня угнетает. Я стараюсь держаться поближе к маме. Прошу её играть со мной.

– Юра! – говорит однажды мама. – Сегодня я хочу, чтобы ты пошёл с Наташей в театр. Она никогда не видела кукол-артистов.

Снежная королева, девочка Герда и Олень. Я волновалась вместе с ними. Вскрикивала, хлопала в ладоши, не видя их пустых, немигающих глаз, забывала, что у кукол нет сердца. Был голос, движение и жизнь. На сцене была жизнь. Папа радовался и горевал как будто вместе со мной, но чаще он внимательно следил за мной. Я это чувствовала.

Сколько дней я провела потом со Снежной королевой! Я исполняла Чижику роль Герды в стойле у настоящего оленя, гладя нежную и мягкую оленью щёку. Настороженные быстрые глаза олешки не пугались меня, и Снежная королева в отрывках, пересказанная и обыгранная, вдруг поселилась для Чижика, Нонны и Славика прямо в цирке. Здесь сценой стала конюшня. Сцена была без декораций, только все сказочные артисты ожили: и олень, и даже ворона. И папа смотрел, смеялся, становясь прежним после моей Снежной королевы.

– Мама, ведь Наташка вся в меня, моя дочь. Как играет, а! Прямо МХАТ! – восторгался папа.

– Да, а знаешь, почему она на манеже деревянная? – Они сидели на сундучке вместе, разгорячённые думой. С моей работой вошло в семью что-то трудное, придавшее папе больше резкости, а маме – грустинки в уголках губ.

– Ты многого не понимаешь, Юра! Она пока пластилин, тебе нужно лепить, а не сечь. Сразу не бывает так, чтобы твоё мастерство перешло к ней только потому, что она твоя дочь. Как ты чуток к животным! Там ты весь: сердце, слух, глаза…

– Что я могу тебе ответить, мама. С Наташей я либо отец, либо артист. Её промахи мне тяжелее, чем свои собственные. Она сырая в работе перед зрителем, и я не могу найти причин. Почему?

– Ей пять лет, – произнесла мама с упрёком.

– Наташа, поди сюда!

С бьющимся сердцем я подхожу к папе.

– Хочешь, дочка, побродим по цирку?

Мы идём к Аили. В руках у папы палочка, на ней две тонкие ветки от метлы. Папа щекочет им хобот. Лили опасливо отодвигается. Папа швыряет палочку, и Лили моментально подхватывает её хоботом и тут же переламывает об ногу.

– Ты пугаешь её? – Я удивлена, но пытаюсь всё же сообразить, что делает папа.

– Хочу показать тебе фокус.

– Правда?

– И да, и нет. Слоны боятся всяких мелких животных: мышей, крыс. Даже метла, обычная метелка, Лили внушает страх. Вот я и придумал: одним махом два дела наладить. Если Лили ломает прутик с этой палкой, значит, она не боится палки – раз. А второе – новый трюк: слон-математик. Положим восемь палочек. Дважды два. Лили решает и отдает мне в руки четыре палочки. А трижды три? Но палочек всего восемь. Лили вдруг проявляет свою находчивость – последнюю восьмую палочку ломает пополам. Хорош фокус? На манеже – это действительно фокус, а тебе сейчас всё ясно. Девочка моя, ты перестала со мной делиться.

– Папа! – Я бросаюсь к папе, но Лилин хобот обнимает меня быстрее. Папино лицо становится счастливым. Лили обнимает уже двоих, и мне так легко и просто, что я затихаю.

– Что ты, Наташа, чувствуешь, когда выходишь к зрителям?

– Я тебя боюсь, папа.

– Отчего?! Разве я бью тебя? Никогда. Разве я тебя заставляю? Нет. Я хочу, чтобы ты была такой, как дедушка, как я. Ты же сама просилась в артистки.

– Не то, папа. – Я искала выражения чувств, обуревающих моё существо.

Да, я боялась папу. Как он встретит, примет меня после представлений. Я – сырая! Значит, что-то не так, всмятку! А зрители? Ведь я их плохо вижу и тоже боюсь. Про зрителя я могу объяснить. Веду папу в гардеробную, там клетка разделена густой проволочной сеткой на две половины. В каждой сидит обезьяна. Они видят друг друга. Привыкают. Привыкнут – тогда снимается проволочная сетка, и шустрые обезьяны станут друзьями.

– Получается, что ты не привыкла к публике?

– Папа, она всё время то наезжает на меня, то далеко – как в твоём бинокле.

– Ты выросла. В тебе очень мало детского, – Отец серьёзен. – Кто из нас прав? Никто. Я – взрослый, иногда в работе могу радоваться, точно ребёнок. А ты – малышка, горюешь и чувствуешь поэтому так же, как взрослый человек. Зина! Помоги нам!

Мама озадаченно оглядывает меня и папу.

– Что-нибудь случилось? – спрашивает она с тревогой.

– Не случилось, а происходит. Наташка рождается второй раз.

– Дорогие мои, измучили вы меня оба. Характеры у вас одинаковые и – тяжёлые. Опять надумали что-то? Признавайтесь.

Каждый из нас сбивчиво выкладывает маме свои чаяния.

– Хватит! Тебе, Юра: отец – глава семьи – не должен быть взбалмошным и фантазировать: ребёнок особенный, чувствует, мыслит в шесть лет по-моему, а мне тридцать. Ах, ах! Редкое явление! Тебе, Наташа: беги-ка играть с Чижиком и Ионной в ручеёк, захвати прыгалки и докажи папе, что ты у нас нормальная девочка шести лет. Быстрей, мне надоело видеть вытянутый нос этого редкого явления. Беги!

Однако я стою', будто пригвождённая к месту. Папа сердит. Надувшись и насупив брови, он отворачивается от мамы и молча выходит из обезьянника. Я – за папой. Шагаем по артистическому выходу. Идём к манежу. Зеркало на стене. Оба промелькнули в нём. Мы и днём с папой похожи на матрёшек. Теперь эта игрушка стоит на гримировальном столике, под нашими портретами. У папы – маленькая, у меня – самая большая

– Она первый раз отмахнулась, – жалуется мне папа. – И главное, не захотела понять. Странно. Мама, которая всегда спокойна, разбушевалась.

– Ага! – поддакиваю я.

– Хорошо, мы надоели ей. Но ведь через два часа представление. В каком мы оба состоянии. У меня дрожат руки.

Я тоже смотрю на свои руки…

– Мои не дрожат, – с сожалением вздыхаю я.

На секунду папины глаза светлеют, в них готова зажечься улыбка.

– Нет! – опять папа начинает возмущаться. – Хорошо, когда я плачу у погибшего животного – мама рядом. Ей не смешно, что мужчина захлёбывается в плаче и всем готов, каждому встречному готов открыть горе: погиб Лотос, погиб морской лев. Я не скажу умер, не скажу сдох. Животное ушло из жизни, и для меня погибло, как работа. Попробуй восстанови! Годы нужны, а потом Лотос смог превратиться в шедевр, а Ласточка только жалкая копия. Мама рядом, и я живу всегда при свете. Сегодня же она поступила с нами безжалостно. Не разобравшись ни в чём, наговорила бог знает что и вышвырнула из головы. Мы ей надоели. Вот тебе и на…

Мне самой было жалко сейчас папу. И всё же мама для меня была такой, как всегда. Я не могла на неё сердиться, я слишком верила ей и любила её! И когда сверху над нами зазвучали тихие аккорды расстроенного циркового пианино, мы с папой сразу замолчали и притаились, чтобы не спугнуть мелодии нежной и грустной, такой несовместимой с цирковым гулом голосов и грохотом музыки. Папа поднял меня на руки, и мы стали шептаться:

– Если задыхаешься, моментально ищешь отдушину. Свежего воздуха. Отдушина помогает, успокаивает. Моя отдушина – животные, мамина – музыка, а твоя?

– Мама! – встрепенулась я, и тотчас сверху донеслось:

– Наконец-то нашлись мои дрессировщики.

Уже втроём стоим у занавеса.

– Размотала я клубок ваших переживаний. Что такое дуровский метод дрессировки? Толкуют его так: самый гуманный. Не причиняя боли животному, не внушая страха кнутом и палкой, своим чутким умом и добрым сердцем сделать из питомца артиста. – Этот разговор относился к папе. – Тебе, Юра, всегда доставляет удовольствие, когда животное ощущает манеж как праздник. Тогда осознай, что Наташа – ребёнок, которого надо воспитывать, или на твоём языке – дрессировать. Дрессируй, – шутит мама.

– Но она боится меня, и нет у неё контакта с публикой. Она съёживается на манеже.

– Пройдёт. Только познакомь, подведи поближе, дай ей возможность почувствовать дыхание зрительного зала, услышать говор, и это пройдёт.

Снова хорошо у нас в доме-цирке. Я смеюсь, опять играю с мамой, Нонной и Чижиком. А после представления в воскресенья, на утренниках, папа остаётся со зрителями, ведёт беседы о дрессировке, и я показываю своего Малышку. Иной раз мы сидим на местах среди публики, иной – гуляем по фойе. Я вижу людей. Они свои. Они радуются, замирают и аплодируют, потому что они любят мой дом-цирк. Мне не страшно выходить на манеж. Пелена тумана давно убрана из моего воображения. Я каждый раз знакомлюсь с новыми зрителями и стараюсь, хоть ненадолго, остаться в их поле зрения. Я умею ответить на улыбки и скрыть промахи Малышки, я бываю рассерженной, когда один из моих голубей вдруг вспорхнёт, набирая силу, взовьётся и сядет на чьей-то трапеции, не желая работать. Я становлюсь пока ещё маленьким, но уже творческим человеком.

Наконец, приходит в мою жизнь экзамен. Майская демонстрация. Цирк идёт кавалькадой. Проносятся мотоциклисты. На грузовых машинах, в кузовах-сценах – акробаты, иллюзионисты, клоуны. Мы замыкаем шествие. Впереди меня – папа с Мирзой. Я иду с Лили и Пиколлё. Устаю, и Лили берёт меня на хобот. Гляжу сверху на движущиеся потоки людей. Косынки, шляпки сливаются в яркий букет, похожий на зрительный зал в цирке. Над головой у меня воздушный шар.

– Лиличка! Хочу шарик!

Лили хоботом ловит верёвочку, протягивает мне шар. Скоро трибуна. Папа с Мирзой идут медленно. Неожиданно раздается щелчок, и вместо шара в моей руке оказывается сморщенный лоскуток тёмно-зелёной резинки. Только щелчок от лопнувшего шара, а Мирза рванулась вперёд, увлекая за собой папу. Они обогнали одну, другую, третью машины, миновали трибуну. Папа лишь рукой успел помахать. Он не отстаёт от Мирзы. Кричит взволнованно и твердо:

– Цурюк! Назад!

Мирза словно ошалела. Папа бросается ей наперерез. Слониха останавливается как вкопанная. «Стоп-стоп-стоп», – раздаётся по цепи. И как поезд, тормозя, с толчками, начинают останавливаться звенья кавалькады. Я в самом центре. Перед трибуной. Лили, ура! – я взмахиваю рукой, подражая папе, и Лили, свернув хобот кренделем, поднимает его над головой, издавая громкий торжествующий клич. Я раскланиваюсь под аплодисменты. Лили берёт меня на хобот и, слушаясь моей команды, легко вскидывая ноги, проходит по площади.

– За сообразительность, выдержку, за то, что ты – артистка! – прижимает меня к себе папа, целуя мои глаза, брови, волосы, бант. Он такой счастливый, а мама плачет и улыбается.

– Наташа, а радость-то у нас какая! – Мама опускается передо мной на колени, расправляя смятый костюм и поникший бант. – Поздравь папу. Он получил звание заслуженного артиста. Мы едем в Москву на два дня. Скорей, скорей собираться… Едем сегодня…

Дорога, купе. Папа мне рассказывает о своём детстве. Мне хочется всё время смеяться, но я захлебываюсь в кашле, и после термометра, показывавшего 38,6, радость становится тише, а на мамином лице снова тени заботы, усталости и напасти.

Мы в Москве. У бабани. Рассматриваем сафьяновый футляр папиного звания и орден, который называется Трудового Красного Знамени. Маленькое знамя из металла всегда будет у папы, чтобы все знали, что и в цирке есть стахановцы труда. Мне хочется говорить обо всём, но говорить больно. У меня серьёзная ангина. Бывает просто так ангина, но если у неё есть прозвище – она серьёзная болезнь, или «стрептококнутая» ангина в тяжёлой форме. На шее у меня тёплый шарф. Я льну к бабушке. Мне грустно, что вместо жабо бабушка видит на мне неказистый шарф из верблюжьей шерсти. Садимся за стол, и вот оно, моё счастье, моя награда. Папа сидит рядом с бабаней, там, где раньше сидел дедушка Дуров, а я по правую руку от папы. Я теперь настоящий работник.

– Да, Юра! Я очень растрогана. Ведь у нас в семье уже два заслуженных артиста: Владимир Леонидович и Юрий Владимирович Дуровы. – Бабанины губы вздрагивают, и дивные большие глаза становятся глубокими, ласковыми, устремляются к папе.

– Бабаня, а я, а я? – хрипло твержу я, отвоевывая частицу бабаниного взгляда.

– А ты? М-да. Что ж, два заслуженных артиста и один пока простуженный. Будем надеяться, что последнее звание недели через две пройдёт. – И бабаня повязывает мне поверх шарфа атласную дедушкину ленту, ту самую ленту, на которой много лет он носил свои награды.

Глава VII

Утро. Цветной бульвар. Мы ждём папу. Он пошёл в главк[178] за разнарядкой. Разнарядка – разные ряды. Вот на Центральном рынке молочные, овощные, фруктовые, цветочные ряды. Разнарядка настоящая. А в цирке разнарядка – бумажка, где написано название города: скажем, «Алма-Ата». И мы едем в Казахстан. Если путь далёкий, едем в товарном поезде: папа сам следит за морскими львами. Мне очень нравится такая дорога. Один деревянный вагон вмещает два слона, ослика Пиколлё, ламу, наших собак: африканскую левретку Слоника и мою дворняжку Майку. Они занимают лучшие места, а мы втроём: папа, мама и я устраиваемся на сене в дальнем углу. Мама хитро придумывает дорожную квартирку. Стена из квадратных тюков прессованного сена. В стене даже есть окошечко. На окошечке легкая, шуршащая от крахмала марля. Из чемоданов и фанеры сделан стол. Сено прикрыто попоной и ничем не отличается от тахты, даже сверху висит ночничок – он включается от аккумулятора папиной автомашины «эмки». Весёлая, с дымком, разноголосицей гудков, криками маленьких базарчиков дорога. Топлёное молоко с румяной коркой в кринке, цыплята с ароматом русской печи, редиска, репа, наконец, яичница и кофе, которые мама готовит на спиртовке, необыкновенно вкусны под чечётку колес товарного поезда. Рано-рано, когда в окно, что почти вровень с потолком вагона, врезается первый, ещё неяркий луч солнца, я протягиваю руки, и тотчас из-под марли появляются две дырочки хобота.

– Доброе утро, Лили! – улыбаюсь я хоботу.

– Подъём, Наталья, подъём! – ещё с закрытыми глазами командует папа.

Мы умываемся. Папа смотрит на Мирзу, вздыхает:

– Растёт, ничего не скажешь, растёт слонишка. Видишь, уже спиной крышу подпирает.

– Да, – соглашается мама, – помнится, я где-то видела картинку: мир держится на китах, слонах и ещё ерунда какая-то. Мирза сейчас будто с этой картинки: весь состав на спине держит. Ишь, важная, надутая, даже присмирела. Голубчики, завтракать: Наташе – омлет, папе – кофе с бутербродами, а слонам – восемь буханок хлеба.

– А Пиколлё? – добавляю я.

– За него волноваться нечего. Полюбуйся. – Мама протягивает Лили буханку. Слониха разламывает её, чтобы поделиться с Пиколлё.

– Лиличка, хорошая моя, добрая! – Я в порыве нежности хочу броситься к ней, но папа останавливает меня.

– Не смей ей мешать. Рассердишь, пеняй на себя. Слоны завтракают, а ты лезешь к ним.

– А что она мне сделает?

– Харакири! Так, так и так. – Папа подхватывает меня на руки, зарывает в сено. – Так, и нет человека.

– Неправда! – кричу я и прячусь уЛили за ногой. Папе уже не до меня. Он нервничает; когда же переезд или полустанок со сменой паровоза? Папа спешит к морским львам. Им нужна вода. Ведь переезжают они в клетках, получая в день две-три поливки из шланга. Их выразительные глаза молят о воде.

Полустанок, раскрываются двери. Соскакивает с вагона папа, и вслед на свежий воздух тянутся два хобота, а вслед за ними – ослиная морда.

– Гляди-кась, чисто зоопарк везут, – в изумлении останавливается стрелочник.

Иногда по вагонам случайно проходят люди. Долгий разъезд превращается в короткий спектакль, который папа с гордостью именует: «Цирк на сцене!» А сцены – нет. Есть платформа с реквизитом: на ней и идёт всегда в темпе представление: любимица папы собака-математик, чёрный доберман Нора, два танцора – розовых пеликана, бурый злыдень – медведь Беби и лёгкие пластичные куницы Макс и Мориц. Представление – удовольствие для всех: зрителям – диковинка, папе – работа и радость, что можно хоть немного заполнить утомительные сутки без репетиций, животным – разминка. А мне? Мне – десятки приключенческих историй, что неизменно возникают в любом вагоне необыкновенного состава.

Новые встречи, земля, увиденная такой, как есть, с полями, озерцами, лесами, луговинами, реками. Букет полевых цветов, что я срываю сама у полотна железной дороги. Люблю дорогу! Хочу скорей в дорогу!

– Мам, куда мы поедем, а? На чём поедем? – тереблю я маму.

Мы сидим на лавочке. Цветной бульвар возле цирка.

– Далеко, отсюда не видно.

Мама утомилась отвечать на мои вопросы. Очень долго нет папы.

– Мам, почему цирки всегда рядом с базаром? – не унимаюсь я.

– Не всегда. Только те, которым много-много лет. В старину считалось, будто где людно, там и цирку место, иначе прогорит сезон, не будет денег, настанет голод. Да и базар был ровня цирку.

– Базар, людно! – Я гляжу на ворота Центрального рынка. Не суетясь, плавно течёт движение людей. Сумки, авоськи сначала с впалыми боками появляются с рынка раздутыми, щеголяя пёстрой снедью. Одна краше другой. Мимо нас тоже проходят люди: спокойно, по-деловому, или не спеша прогуливаясь с малышами. Мама щурится на солнце, я – считаю прохожих…

А папы всё нет. И вдруг… смятение, водоворот людей. Словно какой-то магнит собирает в толпы. Лавина выливается с базара, бегут из цирка, бегут со сквера, бегут к Трубной площади.

– Наташа, что-то случилось. Тревога! – Мама тянет меня за руку, мы спешим к цирку.

– Юра! – Мама припадает к папе. – Что, что случилось?

– Война, Зина! – говорит папа.

В руках у него разнарядка. Я читаю: «Смоленск». Мы проходим по улицам. Возле столбов с чёрными громкоговорителями насупившиеся стайки людей. Папа торопит нас, а мамина поступь сегодня тяжелее, будто несёт мама непосильный груз. В доме всё вверх дном, мы разыскиваем папе рюкзак, и мама потом собирает его так, словно папа уходит от нас на всю жизнь.

– … Особенно Лилька. У неё больное сердце. Чтобы не было перебоев с питанием для слонов, и ещё морские львы… Следи за ними, как всегда. Что полегче в номере, пусть Исаак Бабутин передаст Наташе. Она может выйти даже со слонами, тогда Мирза должна быть на глазах у тебя или Исаака. За Лили я не боюсь. Медведи, гепард, «Сон охотника» — это сам Исаак, – диктует папа свою волю. Он идёт добровольцем на фронт. Мы его провожаем. Вот и здание. Ленинский райвоенкомат.

– Мама, это фронт? – тихо, шёпотом спрашиваю я.

– Нет, Наташа, здесь опять папа будет ждать разнарядку, но не на работу. Папа уходит на войну.

Я и мама – островок, и таких островков много, они ещё не покрыты половодьем, что начинается у самого здания. Там – слезы, гармоника, боль, здесь – мучительное ожидание неминуемой войны.

– Мама! Папа вышел! – кричу я, бросаясь в толпу. Высокая папина фигура затерялась в ней на мгновение и вот снова выросла перед нами. Мы медленно уходим домой.

– Почему же я не с ними? Почему работник тыла? Объясни мне, Зина. – Папа растерян, ожесточён.

– Так, значит, надо. У каждого свой фронт. – Твердый мамин голос и новое выражение глаз действуют на папу.

– Они мне сказали почти то же самое. «Здесь вы больше необходимы». Придётся с первым поездом выезжать в Смоленск.

Вокзал в сизом папиросном дыму. Пассажиры. Нет обычной сутолоки, пестроты. Только шинели, шинели и чёткий гуд строевого шага. Вокзал сегодня строже, перрон сосредоточеннее, и пути, которые всегда перед отъездом играли с моими глазами в салочки, извиваясь, убегая, переплетаясь и растекаясь вдали, пути ушли сегодня под составы. Платформы полны жухлой зелени шинелей. Путь один: на фронт!

Война – она ставила свои печати на каждый дом. Белокаменный невысокий Смоленск с окнами в бумажных крестах, с воплями сирен и уханьем близких взрывов. Вражеские самолеты, полёты которых походят на цирковой номер, высоко кружат в небе, вдруг летят к земле, словно сорвавшись с трапеции, и движутся над потоками ошеломлённых людей, забавляясь дикой погоней.

Перед представлением папа взял меня с собой постоять у входа. Он нервничал. Невдалеке от цирка, в чьих-то палисадниках, цвели июньские несрезанные букеты.

– Кому теперь всё это нужно? Цветы, цирк. Как они нелепы сейчас и не вяжутся с настроением! Теперь только один страшный, чёрный граммофон – цветок для глаза. – Папа смотрит на столб с рупором громкоговорителя. Тревожное таилось в его гулких хрипах. Позже я узнала, почувствовала, о чём говорил мне папа. Да, граммофон этот мог цвести только двумя красками для глаза: чёрной – ненавистью и красной – победой.

Теперь только лица на плакатах улыбались счастливой улыбкой, но ведь то были плакаты десятидневной давности – уже довоенные. У артистов лица были совсем другие, даже в манеже присутствовало строгое биение напряжённого дня. И зритель шёл в цирк. Люди шли сюда передохнуть, готовясь к долгой дороге.

Фронт подступал. Мы замечали его близость по взрывам, воронкам, обломкам домов. Наша Лили стала дружинницей. Она выходила с папой на новую работу. Была на шоссе тягачом, помогая эвакуировать детсад, разбирала разрушенные дома, находя живое, что оставалось под ними. И однажды в цирковом дворе потушила зажигалку. Пока несли песок, Лили спокойно набрала в хобот воды и, будто владея пожарным шлангом, потушила бомбу.

Папа и Лили для нас с мамой стали неделимы. Всюду вместе – слон и дрессировщик. И вот случилось следующее. Представление. Сложный трюк двойного баланса. Шесть тумб метровой высоты. На них ничем не закрепленная перекладина. На перекладине посредине – папа. Лили должна осторожно перейти через него. Тягучие аккорды сгущают ощущение тяжести трюка. Неожиданно врывается вой сирены. Слон замирает, подняв ногу для шага. В цирке гаснет свет, начинается сумятица в публике.

Мама прижалась к занавесу.

– Что же будет? – шепчут её губы. – Сорвётся папа. Ведь упадут оба – тогда…

Жуткое тогда… Я знаю – тогда не будет у меня папы. А если сорвётся одна Лили, конец тот же. Мы с мамой не замечаем от волнения вспыхнувшего света, не слышим музыки и неровных аплодисментов.

Лили – чуткое, благодарное существо – спасла папе жизнь! Она в темноте исполнила свой трюк, неслышно и четко, что даже папа не распознал её ног, быстро промелькнувших над ним. Вспыхнул свет, а Лили была на другом конце перекладины.

Лили стала членом нашей семьи.

Наутро – приказ: срочно вывезти животных из города! Спасать государственную ценность.

Состав был подан. Но как вывозить, если единственное средство перевозки – один тарахтящий грузовик, на котором привозили корм животным.

И снова Лили, Мирза, верблюд и даже мои пони трудятся: на спинах, горбах, повозках вывозят на вокзал реквизит и клетки. Идёт непонятная кавалькада с грузом в толпе людей, нагруженных не меньше. Вокзал близко – подать рукой. Опять бомбёжка. Отец охрип от окриков: «Вперёд, вперёд!» Животные шарахаются в стороны. «Внимание, вперёд!» Лили ведёт колонну. Над нами три самолёта. Фашисты. Вот они близко. Мне кажется, что я вижу лётчика. Он улыбается. Нет, кривится от смеха, и прищур у него гепарда.

«Жжиг, жжиг», – со свистом летят пули.

– Мамочка, Малышка!

Живой, весёлый конёк, я вела его. И вот он, хрипя, повалился наземь. А рядом лама: и странно, с недоумением тянет шейку, которую держит рука рыжего униформиста Васи. Рука, придавленная развороченным бассейном. Вася – исчез.

Я кричу, вырываюсь из цепких маминых рук.

– Скорей, скорей, Наташа! – тащит меня мама. Я упираюсь, меня притягивает Малышка, которого уже у меня нет.

Неспокойная, жуткая дорога в набитом битком товарном вагоне. Бред во сне. Бессвязность в разговорах.

– Малышка! – твержу я, не переставая видеть чёлку, разметавшуюся от ветра. А лётчик смеялся!

– Папочка! Он убил Васю, Малышку и смеялся?! – Я содрогаюсь, ищу успокоения у папы. – Он прострелил Лили ноги и смеялся? Папа, папа, – рыдаю я. – Он человек? – спрашиваю я, не потому что меня мучает детское любопытство, нет, я хочу навсегда понять: может ли такое сделать человек?

– Он – фашист! Самый омерзительный, «весёлый» хищник – гиена! – с болью и отвращением объясняет мне папа.

Глава VIII

Челябинск, Магнитка, Новосибирск, Златоуст, Уфа, Свердловск – череда городов. Цирк работает без устали, «Всё для фронта» — это значит три спектакля – и будет танк, двенадцать спектаклей – и будет построен самолет. Исчезают из моего детства игры, переводные картинки, куклы. Сама жизнь заставляет видеть окружающее чётко, подчас сурово и не по-детски. Я знаю, что такое эвакуация, я знакома с беженцами, и даже листок, в котором сгусток непоправимого горя, – тоже навсегда запечатляется в моём сердце: листок – похоронная.

Утром его молча несли по фойе, через конюшню, и наконец, застыв у гардеробной, никто не решался его отдать по, назначению. Гардеробная № 4, Мильтоне – Запашные. Здесь тётя Лида. Мама моей подруги Нонны. Вот они: мать и трое детей – Нонна да братья, мал мала меньше. Худенькая тётя Лида, быстрый стрелок в серебряном костюме, стоит неподвижно, глядя на все вопросительно, недоверчиво, с отчаянием. Задыхаясь, спросила:

– Кто? Муж или сын?.. Родной, хозяин, отец! – Тётя Лида припала к листку, точно он был частицей человека, имя которого неслось эхом по всему цирку.

А через два часа в манеже, на опилках, стоял треножник с плакатом. В левом углу на плакате портрет, увитый чёрным крепом, и молчаливая горстка артистов, прощающихся с другом, который пал в бою смертью храбрых. Большеногая, в коротеньком платьице, Нонна, обнимая, притягивает к себе братьев: они ревут, в страхе озираясь на чёрную дыру прохода. Глаза у Нонны распахнуты, губы сжаты, и по щекам ползут крупные слёзы. В цирк пришло горе.

У нас в гардеробной Нонна с братьями. Вчетвером мы греемся под попоной: Нонна вспоминает своего отца. А Славик следит за её рассказом:

– У нашего папы был золотой галстук и красные губы! – добавляет он.

Славик мал и смутно помнит широкоплечего, замечательного артиста, главу номера, своего папу. Его воспоминания похожи на плакат, откуда всегда смотрит на него улыбающийся стрелок.

А за стеной тётя Лида. Она должна быть сейчас одна. Скоро представление, ей работать.

– Мама Зина, мне пора переодеваться, – робко просит Нонна, и моя мама, понимая, ведёт нас в соседнюю гардеробную.

Тётя Лида сидит у зеркала. Яркий весёлый грим на лице. И только две горькие морщины у губ выделяются двумя розовыми густыми полосками – грим в них как в канавках.

– Пришли. Ну что ж, становитесь по порядку: Нонна и братья.

В руках у тёти Лиды брюки. Она, на секунду скомкав их, закрыла глаза, вздохнула, взяла ножницы, сантиметр.

– Из брюк отца сделаю вам два рабочих костюма. Будете работать. Не двигайся, Славик, стой спокойней.

Мы с мамой тихонько выходим из гардеробной.

– Ты поняла, Наташа, они идут двое на смену отцу.

Теперь так всюду: «На смену!» Мы приезжали на фабрики, заводы. Я выступала с папой, а потом знакомилась со зрителями. У меня находились свои зрители, чуть старше меня, они шли сюда на смену – работать!

В эти годы в доме-цирке было очень много людей, впечатлений. Цирк был вместе со всеми, и неудивительно, что вплеталось в моё детство новое ощущение жизни, новые привязанности.

Так родилась любовь к слову. Её разбудила во мне Наталья Петровна Кончаловская. Военные годы столкнули поэтессу с нами, и поселилось в цирке необыкновенное чувство гордости за звучное, родное слово, что каждый вечер произносилось с манежа, будто с трибуны. Крупная, красивая женщина с горячими глазами вносила в будни цирка радость и оживление. С ней входило в наш дом-цирк ощущение настоящего вкуса.

Папин номер «Сон охотника». На вороном скакуне в луче прожектора выезжал папа в манеж, и на выстрелы слетались, садясь на ружье, голуби. Они не боялись охотника и, если нужно было, сами влетали в ягдташ. Забавный трюк, но не больше. Наталья Петровна превратила его в сценку. Плетень, дремлющая свора борзых собак вспугнута медведем. Косолапый Беби укладывается подле плетня. За ним, перепрыгивая барьеры, скачут к плетню лоси, олени, и все мирно, деловито обживают плетень, ожидая охотника. Вот он появился, слетаются голуби, и вдруг птицы и звери, повинуясь ему, идут в лучи прожектора за плетень, к свету.

Вспыхивает свет, и у плетня только проснувшийся охотник с поломанным ружьем и старая борзая собака, щурящаяся от яркого света.

Снова кипела работа. Нужна концовка трюка «Сон охотника». Мудрые глаза поэтессы обводят манеж. В сердцевине – Дуров с клоуном. У барьера репетирует жонглёр. Поодаль тетя Лида с детьми разучивает новый номер. Да, у них большое горе. Нужно на время выключаться, чтобы в строй вошли маленькие артисты. Наталья Петровна улавливает настроение. И вот появляется кусок представления, берущий зрителя за душу. Проснулся охотник, и сон в руку, на выстрелы к нему летят огромные птицы. Бело-розовые пеликаны уносят с манежа ружье. А клоун полон азарта, его двустволка, со стволами врозь, готова поспорить с ружьем дрессировщика. Выстрел, и из-под купола вместо птицы падает рваный солдатский сапог.

– Что, друг, удачно? – спрашивает папа.

– Какое там! Сапог! – тянет обескураженный клоун.

– А знаешь ли ты, что такое солдатский сапог? – Папа бережно принимает от клоуна сапог. Они усаживаются на тумбу: рыжий – с смешным ярким гримом и сатирик – с грустными глазами.

В тёмном манеже, где луч света выхватывает две фигуры, отбрасывая их тени к барьеру, звучит история времени войны:

С дивана пыль не вытирали

и под диваном не мели,

под ним ботинки год стояли

все в паутине и в пыли.

Не зная, что круго́м творилось,

они глядели в пыльный пол,

вдруг дверь однажды отворилась,

и кто-то в комнату вошёл.

И кто-то вымылся под краном,

и на диван, разувшись, лёг,

и оказалась под диваном

пара кованых сапог.

Они в грязи и в глине были,

к подошвам мох лесной пристал,

и толстый след дорожной пыли

их голенища покрывал.

Они за танком шли с пехотой,

они стояли на часах,

они ходили по болоту,

в дремучих прятались лесах.

Переходили реки, горы.

И был опасным каждый путь,

и вот они пришли в свой город,

чтоб двое суток отдохнуть…

Ботинки место уступили.

Прижались в угол у стены.

«Откуда вы?» – они спросили,

и гости рявкнули: «С войны!»

Стоя́т ботинки, ждут рассвета,

стоя́т и думают они:

«Как много знает обувь эта,

как скучно мы проводим дни!

Но мы стои́м и твёрдо знаем:

пройдёт война, настанет час,

домой вернётся наш хозяин,

почистит нас, наденет нас.

И мы пойдём по тротуарам,

сверкая на его ногах,

и мы поймём, что он недаром

ходил в военных сапогах[179].

Снова полный свет, а зрители в оцепенении, и каждый думает о своём сокровенном, постепенно возвращаясь сознанием в цирк. Да, будет, будет так! Недаром в тяжкую годину артисты стремятся превратить своё выступление в праздник, который грядёт и скоро настанет!

Я слушаю каждый вечер, перед выходом к публике, стихи, завернувшись в полу занавеса. И тоже думаю о своём сокровенном. Мне видится война на привокзальном пути Смоленска. «Весёлый хищник», сумевший жестоко ударить меня по сердцу, убив Малышку, моего друга, мою первую работу. Слушая, я ищу свою месть ему и даю слово – каждого хищника от природы сделать другим, не знающим привычного ремесла: пожирать, убивать.

Теперь у меня есть цель: гепард Кай становится моим учеником, и, приручая его, я мечтаю только об одном: в паспорте, лежащем у папы, написано: «Гепард – хищник. Кличка Кай. Возраст – 4 года». Пусть там пока это написано. После моей работы я попрошу папу навсегда вычеркнуть в паспорте Кая слово «хищник».

Глава IX

Сорок минут назад папу порвал морской лев Пашка. Я плачу в страхе у занавеса, тут же лежит папин белый чулок, теперь похожий на кровавое месиво. Бинты, йод. На секунду из-за занавеса появляется папа. Он разгорячён, от волнения не чувствует боли… Сколько выдержки в маме, она безмолвно бинтует папину ногу. Руки её кажутся спокойными, и только синеватые веки дрожат от напряжения.

– При папе чтоб ни единой слезы! Он работает. Прекрати сейчас же! – приказывает мне мама.

Бинты, кровь, мамин голос: «Затяните паузу, “Сон охотника” без лошади».

Короткие наказы выполняются моментально. За ними – логика. Дуров обессилен от потери крови, ему трудно подняться на лошадь, прыжок с которой из-за раненой ноги невозможен. Но номер не выпадает из аттракциона. Идёт своим чередом, как и другие. И только концовка представления не та. Четвероногий чуткий друг, слониха Лили, сгребла хоботом папу и вынесла за кулисы.

В гриме, в костюме с белым жабо и золотой накидкой, лежит папа на носилках. «Скорая помощь». Мама бросает мне на ходу ключ от гардеробной. И вот я одна, сжавшись в комок, всхлипывая, сижу на сундуке. Чьи-то тёплые руки обнимают меня за плечи. Я вскидываю голову: тётя Лида Запашная, Нонна, Славик рядом со мной. Артисты не расходятся, ожидая вестей из больницы. Во втором часу ночи возвращается оттуда мама.

– Что? Что? Как Юрий Владимирович? – обступают её со всех сторон.

– Пока хорошо. Операцию сделали. Только завтра будет ясно.

Мы не идём с мамой в гостиницу. Ночь в цирке. Трудная ночь, я впервые вижу, как плачет мама: сухие глаза и безутешные слёзы. Сжатые губы, и гулкое, частое дыхание. Я делаю вид, что сплю, и мама осторожно выходит из гардеробной.

Я тихо прокрадываюсь за ней. Она проходит одна на конюшню. Оправит сено, вылезшее из клетки, заглянет в стойло, погасит яркую лампу у слонов, оставив им синий ночничок, и, остановившись у морских львов, долго, не вытирая слёз, глядит на них, потом заботливо покрывает клетку брезентом. Тут я не выдерживаю и, бросившись к брезенту, пытаюсь стащить его с клетки.

– Пусть простудятся, пусть! Это он порвал папу. Ненавижу!

Мама молча оправляет брезент.

– Ты хочешь, чтобы папа потерял морских львов, чтобы у папы было горе?

– Нет! Нет!!!

– Тогда научись понимать. Пашка – только животное. Ему не дано ощущение долга.

Папа знает: необходимо отработать пять представлений в день. Необходимо потому, что война. Потому долг каждого сейчас – делать всё, даже невозможное, ради победы. Но ведь Пашке этого не объяснить. Он устаёт. Он злится. Ему хочется понежиться в клетке, он уже почувствовал весеннее солнце, а папа заставляет его пятый раз отрабатывать также хорошо, как на первом представлении.

– Мама, но как же он мог?

– Порвать? Он обозлился, схватил папину ногу, прокусил. Отпустил, разжал зубы, а папа снова заставляет его сделать трюк. И Пашка от злости щёлкнул несколько раз пастью да и искромсал всю ногу.

– Мамочка, это страшно!

– Да, очень. Только не было бы гангрены. Папа потерял много крови.

– Почему ты сразу не отправила его в больницу? Почему он работал до конца?

– За что укоряешь меня, Наташа? Представь себе, зритель пришёл передохнуть, отвлечься от тяжёлых дум у нас в цирке. А тут случилось несчастье. И вместо полной разрядки зритель уйдёт подавленным, напуганным. Вот папа и не дал почувствовать зрителю случившегося. Папа был на посту. А пост в цирке сейчас один: максимум бодрости зрителю.

Папа был на посту. Мама поддержала его, а теперь она всю ночь проводит в цирке с животными, черпая в заботе о них силы и успокоение. Укус морского льва опасен. Ведь чистишь свежую рыбу, наколол палец – и уже нарыв, а у папы клыками располосована нога. Врачи опасаются гангрены.

Пять дней я работаю вместе с папиным ассистентом Исааком Матвеевичем Бабутиным. Папа в больнице. Мама едва успевает следить за кормёжкой животных, репетициями, представлениями. Каждый день она ездит к папе. Папа поправляется.

Я чаще встречаюсь с Натальей Петровной. Я люблю её, мне очень хочется, чтобы она улыбнулась. Папе легче, и я на радостях стараюсь скорей подготовить гепарда. Кай совсем стал ручным. Он позволяет детям играть с собой, ласково облизывает добрые руки Натальи Петровны и мне позволяет делать с ним всё, что угодно. Играя с Каем, я придумала трюк. Чехарда. Я прыгаю через Кая, потом стою во весь рост, и он прыгает через маня, а после катится на огромном серебряном шаре и, спрыгнув в повозку, объезжает лихим седоком весь манеж. Его везёт страус Эму. Наталья Петровна придумывает мне костюм. Я – маленький укротитель в венгерке. Чёрные сапожки, бархатная куртка и алая накидка. Только нет в руках хлыста или стека. Я снимаю с рук перчатки, и по малейшему взмаху их Кай проделывает трюк за трюком. Как будет доволен папа, увидев мою новую работу. Даже Наталья Петровна мне аплодирует на репетициях.

А весна бежала вслед за нами, вилась позёмкой у состава. Мы ехали на май в Москву. Снова мы с мамой стоим у подножия цирка на Цветном бульваре. Кипит рядом базар, кругом оживление, и улыбки, улыбки. Мне кажется, что все танцуют или у каждого сегодня день рождения. Да, сегодня 9 мая – день рождения первого мирного утра.

В цирке будет премьера. В двенадцать часов общественный просмотр.

Папа работает в русском костюме, и поэтому в гардеробной спокойно висит клоунский традиционный дуровский наряд с жабо, пожелтевшим от времени, похожим на увядшие лепестки хризантемы. Мама повесила его для бабани, чтобы, войдя в гардеробную, бабаня могла посидеть у гримировального столика, припоминая свою жизнь в цирке.

За дверью гардеробной шутки, смех. Из репродуктора властный, зычный бас Александра Борисовича Буше:

– Юрий Владимирович, всё готово! Антракт кончается. Спускайтесь вниз. Папа ведет бабаню, они идут, обнявшись.

– Зина, посиди и ты с бабаней хоть один раз за все годы в зрительном зале! Подари себе этот просмотр. – Папа с такой благодарностью заглядывает в родные мамины глаза, в которых сегодня столько весёлых, солнечных зайчиков, что я прижимаюсь к маминой руке и крепко целую её.

– Нет уж, голубчик. Мы с Зиной вдвоём будем стоять у занавеса. Дай и мне радость премьеры. – Бабаня смеётся и плачет, гладит папины плечи и, вздохнув, добавляет: – Хорошо хоть Наташа в дуровском. Приму её с манежа, прижму, и всё оживет, всё…

– Юрий Дуров, ваш номер, – раздаётся команда, и на тройке вороных коней вылетает из-за занавеса папа, взмывая вихрь опилок. Вот во весь опор остановилась тройка. Папа вспрыгнул на облучок. Кафтан его вспыхнул радугой. Полились слова монолога:

Дедушка Дуров шуткой разил и смешил.

Его шутка без промаху била.

И Россия, которой он честно служил,

своим русским шутом дорожила.

В грозный год, когда слышится гром канонад

и зовут в наступленье ракеты,

теперь я для вас вывожу на арену зверят

и шутя, словно дед, распеваю куплеты.

Моя Родина, верен я сердцем тебе.

Мой народ – ты моё вдохновенье!

Я с тобой и в борьбе, и в труде.

Ты на каждом моём представленьи!

Пролетела за кулисы мимо нас тройка.

Бабаня стряхнула с папиного кафтана опилки. Пригладила разметавшиеся пряди волос. Мама подала шамбарьер, и аттракцион замелькал, потрясая разнообразием животных. Я в щёлочку занавеса рассматриваю людей, пришедших на просмотр. Зрительный зал – сплошная улыбка.

Щёлочка в занавесе исчезла. Занавес распахнулся: то мама принимает с манежа слонов. Бабаня помогает папе переодеть кафтан. Подкатываются клетки с морскими львами, и над моей головой раздается:

– Наталья Дурова! Ваш номер!

Я слышу голос Буше сердцем. Оно замерло, а потом, пока я шла с Каем к манежу, гулко отбивало: «Ваш номер! Ваш номер!»

Я так волнуюсь, что не вижу зрителей. Вот я уже у бабани, зарываюсь лицом в её пахнущий духами атласный халат. Работала я или нет? Работала! Я сознаю это только, видя, как уводят на конюшню Кая.

Просмотр окончен. Режиссёр Борис Александрович Шахет поставил нам «отлично».

Поздравления! Большой день только начался. И в его разгаре вдруг изменилась моя жизнь. Папа вместе с ненужными костюмами, при всех, сдал в костюмерную и мой костюм.

– Что? Разве она не будет работать? – удивилась бабаня. Мама вздохнула.

– Нет! Теперь ей придётся учиться. Цирку нужна культура. Окончит школу. Выберет дорогу.

– Юрий Владимирович! Гепард — хороший, добротный номер. Выпустите её в манеж, – убеждает папу Шахет. Но папа непреклонен.

Бабаня успокаивала меня: ведь если папа уедет, животные есть в Уголке. Я буду часто к ней приходить. Но я упрямо отворачиваюсь и, наконец, убегаю из гардеробной к Лили, в слоновник. Я чувствовала объятья тёплого хобота и понимала, что никакие животные в Уголке не смогут мне заменить Малышки, Лили, Кая, – ведь я ничем с ними не связана. А здесь – работа и жизнь!

– Лили! Лиличка! – Мне хотелось заплакать. Но я не плакала. Я про себя твердила клятву: «Навсегда. Навсегда в цирке. Я буду всё делать так, чтобы скорее, скорее сердцем услышать:

«Наталья Дурова! Ваш номер!»

1962

Леонид Енгибаров

Поэтическая проза

Когда мим заговорит…

Девизы Леонида Енгибарова:

«Дорога – это счастье.

Остановка – это конец.

Я верю в счастливую дорогу».

«Мой кумир – Андерсен».

«Мне лично мечтается выпустить ещё одну книгу новелл, сыграть Хлестакова в театре, создать свой театр».

О Леониде Енгибарове:

«Енгибаров – великий поэт движения.

Имя его стало легендой».

Марсель Марсо, выдающийся французский мим

«Да, это большой артист!»

Юрий Дмитриев, доктор искусствоведения, профессор, историк цирка и эстрады

«А для меня он всегда был просто верный и заботливый друг Лёничка!»

Наталья Дурова

«Енгибаров, артист и человек. Какой он?

Умный и элегантный, трогательный и смешной».

Юрий Благов

Первый раунд

Миниатюры

Автобиография

Родился я в Москве. Девять лет провел на ринге. Заповедь – «ударили по правой щеке, подставь левую» считаю в корне ошибочной.

Сменил множество профессий, и в двадцать два года мне оставалось только стать актёром. Писать начал тогда же, поневоле. Никто из авторов не хотел со мной работать, пришлось самому стать сценаристом. Понравилось.

Люблю: море, осень… Винсента Ван-Гога.

Боюсь: благополучия.

Главное для меня в жизни – чувствовать ответственность за всё совершающееся вокруг нас.

Твоё лицо

Я нарисую тебя на зыбком холсте маленького лесного озера, обрамлённого зелёным камышом.

Чтобы нарисовать твои глаза, я обмакну кисть в горячее отражение синего июльского неба.

Чтобы нарисовать ресницы твои и брови, я соберу у корней осины чёрно-зелёный мох.

Большие лепестки водяных лилий я превращу в твои губы, а их тонкие стебли – в волосы.

Потом я возьму небольшой чистый камень и осторожно брошу его в воду. По воде пойдут чуть заметные круги. Это будет твоя улыбка.

Я покину маленькое озеро лишь поздней осенью, когда моя картина покроется тонким ледяным стеклом.

А весной… Весной ты придёшь в лес за подснежниками и в озере увидишь своё лицо.

Листья

На гибких ветвях человеческих жизней – зелёные узорчатые листья. Листья Добра (их много), листья Любви (их ещё больше), листья Страха (их мало и растут они обычно где-то внизу). Листья Верности. Эти, может быть, не самые красивые, но наверняка – самые необходимые…

Есть листья ни на какие не похожие, ни в каких гербариях не фигурирующие, они встречаются редко, и их надо особенно беречь.

Качаются под ветром живучие, гибкие ветви, но рано или поздно приходит осень, пожелтевшие от времени листья облетают, и очень важно, чтобы узор ковра, который они расстелят на земле, был светлым, звонким и чистым.

Это очень важно – для будущих весенних дней.

Тень

Я попрошу у тебя:

Оставь мне, пожалуйста, свою тень. Тень в летнем платье, украшенном солнечными бликами, пробившимися сквозь листву кленов.

Оставь мне свою тень, ведь завтра снова взойдет солнце и у тебя будет точно такая же прекрасная тень.

Не бойся, я не стану смотреть на землю, чтобы когда-нибудь нечаянно не увидеть, как твоя тень положит свои руки на чьи-то плечи.

Я буду беречь твою тонкую стройную тень, а когда пойдут дожди, я верну тебе её, и прохожие, глядя на тебя, будут говорить: «Смотрите, дождь, а у этой девчонки длинноногая солнечная тень! Этого не может быть!»

Прохожие просто забывают, что те, кого любят, всегда необыкновенны.

Признание

Опали с деревьев листья и высохли травы и цветы. Вот что ты сделала со мной, когда перестала смотреть на меня.

Не будет больше на свете снега, и не будет дождя. И даже – солнца. Вот что ты сделала со мной, когда перестала встречать меня.

Море затянуло ряской, и река обмелела. Вот что ты сделала со мной, когда перестала любить меня.

А люди, что около меня, видят вокруг совсем другое – осенний, добрый, золотисто-зелёный мир. О, в этом мире только я брожу по дорогам, где в пыли валяются мёртвые жаворонки.

Вот что ты сделала со мной…

Жёлтая роза

Мне часто дарят цветы, – такое уж у меня ремесло… И все их я помню и люблю. И гордые гладиолусы, которые молчат даже тогда, когда ломаются их хрупкие стебли, и скромные гвоздики, и печальные георгины, и томные лилии, и коварные красные розы, готовые даже в счастливые для вас минуты исподтишка выпустить свои шипы… Я все их люблю и помню.

Но мне особенно дорога одна роза, жёлтая, с опаленными лепестками, с лепестками, сожжёнными по краям.

Это потому, что она обожжена огнём, который у неё внутри.

Зонтик

… Немного помолчав, она сказала: «Но нам же негде жить, у нас нет дома».

Он рассмеялся и сказал, что у него есть зонтик, совсем новый, который сам раскрывается, если нажать кнопку. И такой зонтик – это прекрасное жильё. Очень уютное для двоих. И в нём хорошо путешествовать, слушать дождь и ещё…

Но она не спросила, «что ещё…» и ушла к другому, у которого была однокомнатная квартира со всеми удобствами, но, наверное, все-таки не было такого зонтика.

Теперь, спустя много лет, она наконец поняла, какой это был чудесный зонтик. Это был маленький парашют, держась за который можно улетать далеко-далеко, особенно в дождливые дни…

И ей тоскливо в своей уже трёхкомнатной квартире, потому что, чем больше квартира, тем дальше друг от друга те, кто в ней живут. И когда идёт дождь, она готова броситься из окна вниз, чтобы найти свой зонтик. Но разве с пятнадцатого этажа узнаешь, какой зонтик – твой?

Пожар

В городе был конец апреля; снег на улицах стаял, земля во дворах и скверах просохла.

Чувствовалось, что вот-вот начнётся… По ночам голые ветки деревьев прислушивались: не началось ли уже?

И вдруг в одно тихое светлое утро где-то на подоконнике заброшенного чердака зазеленел маленький листочек. Почти тотчас же зелёное пламя этого листочка перекинулось на черневшие внизу газоны. Пламя, охватив газоны, понеслось дальше. Вскоре запылали салатовым цветом берёзы, тополя, акации, изумрудный огонь пробежал по кустам сирени.

На следующий день полыхал уже весь город. Ветер раскачивал зелёные клубы нежной листвы, и весенний пожар разрастался.

Люди – особенно молодые – все-таки дети. Их предупреждают – не играйте с огнём, – они не слушаются, и в результате во время весенних пожаров многие гибнут, испепеляются. И только те, у кого сердце в старых ожогах, в огонь не лезут. Они знают, что когда подует северный ветер, холодные дожди погасят разгоревшиеся по весне деревья и город из конца в конец подёрнется золотым осенним пеплом…

А впрочем, сейчас май, любимая, и, может быть, в этом году для нас не будет осени?

Яблоня

Если немного постоять под колоннами Большого театра, примерно в восемь вечера, за полчаса до выхода Плисецкой, потом дойти по улице Горького до памятника Пушкину, спуститься бульварами к Трубной, деликатно не замечая влюблённых, и по кирпичным аллеям скверов, завёрнутых в мягкую весеннюю зелень, добраться до Марьиной Рощи, тогда за мостом железной дороги, там, где недавно стояли старые домики, можно в вечерних сумерках увидеть белоснежную яблоню-балерину в белоснежной пачке, одну среди ошалевшего от любви и преданности бурьяна, и услышать овации восхищенного электропоезда – с жёлтыми глазами-окнами, проносящегося к далекому морю.

Наверное, некоторые мне скажут: «Зачем весь этот долгий путь, когда можно сесть на такси?» Конечно можно, только там, за мостом, вы ничего не увидите, потому что будет ещё светло.

Девчонке, которая умеет летать

Ты ничего не бойся. С тобой никогда ничего не случится. Потому что у тебя два сердца. Если в воздухе одно вдруг замрёт, то рядом забьётся второе.

Одно из них дала тебе твоя мать.

Она смогла это сделать потому, что девятнадцать лет назад сумела полюбить. Ты не смейся, это очень трудно – полюбить.

А второе – дал тебе я. Носи его в своей груди и ничего не бойся.

Они рядом, если одно замрёт, то рядом забьётся второе.

Только ты за меня не волнуйся, мне легко и прекрасно идти по земле.

Сердце

(В Ереване)

К художнику пришла старость. Стало болеть сердце. И однажды он вышел из дома, и, прищурив на солнце глаза, пошёл к своему другу каменщику.

– Здравствуй, мастер, – сказал художник, – мы дружим с тобой много лет и мы многое знаем, ты – о камне, я – о человеческом сердце. Людские сердца – разные. Бывают чистые, как горный хрусталь, бывают лучистые, как рубин, или твёрдые, как алмаз, или нежные, как малахит. Я знаю, есть и другие: пустые, как мелкая галька, или шершавые, как пемза. Скажи мне мастер, из какого камня – моё?..

Каменщик раскурил трубку и ответил:

– Твоё сердце – из туфа. Туф даёт людям тепло, но он ранимый, мягкий, и все невзгоды жизни оставляют на нём свои следы. Туф – это камень для тебя, для художника.

Они долго глядели на раскинувшийся перед ними прекрасный туфовый город, хранящий в себе сердца многих поколений его создателей – каменщиков и художников.

Сила искусства

Умирал старый жонглёр Войцеховский. Да, в обычной гостинице, на обыкновенной койке, рядом с обыкновенной больницей, которая была занята своими больничными делами и поэтому ей не было никакого дела до старого Войцеховского. А умирал не кто-нибудь, а сам «Король трёх зонтов»…

Чему удивляться? Разве не в провинциальной гостинице умерли Фредерик Леметр, Орленев, Сальвини?

Войцеховский был Королем трёх зонтов.

И он умирал.

Одесса плакала.

У кровати Войцеховского стояли его близкие: Васька-«каучук», «Митрич» и Веников-«сатира» («Митрич» – помесь сенбернара с лайкой).

И вдруг Ваську и Митрича осенила идея. Они бросились по соседним номерам и вскоре принесли три разноцветных зонтика. Мы положили их перед Вацеком.

Вацек увидел зонтики, и у него навернулись на глаза слёзы. Потом он тихо встал, посмотрел вдаль и сказал: «Рано хороните Войцеховского, Короля трёх зонтов, рано!» И пошёл в душевую. Все облегченно вздохнули, Митрич залаял, а Васька побежал за пивом…

Да, сила искусства – великая сила!

Соседи

Ах, как осуждали художника соседи! Они говорили: «Он такой талантливый! Но он пьёт; пьян каждый день».

И никто из соседей не знал, что у художника в доме давно уже в кувшине для вина – простая ключевая вода. И что эту воду приносит ему та, которую он любит.

Я заходил в его всегда открытый дом, пил воду из того кувшина и, покачиваясь, хмельной и печальный возвращался домой. Почему я хмелел? Наверное, это была всё-таки не простая вода. Или тому виной глаза девушки, которая так любит художника, глаза цвета горной фиалки?

Бедная моя голова кружится, кружится, а соседи художника что-то говорят уже и обо мне. Ну и пусть!

Не обижайте человека

Зря, просто так обижать человека не надо. Потому что это очень опасно. А вдруг он Моцарт? К тому же ещё не успевший ничего написать, даже «Турецкий марш». Вы его обидите – он и вовсе ничего не напишет. Не напишет один, потом другой, и на свете будет меньше прекрасной музыки, меньше светлых чувств и мыслей, а значит, и меньше хороших людей.

Конечно, иного можно и обидеть, ведь не каждый человек – Моцарт, и всё же не надо: а вдруг?

Не обижайте человека, не надо.

Вы такие же, как он.

Берегите друг друга, люди!

Фонтаны

По утрам в большом осеннем парке я встречал человека, который подстригал фонтаны. У него были большие мокрые ножницы, деревянная расчёска и кожаный фартук.

Он ходил вдоль фонтанов, которых в парке было очень много, и подрезал ножницами водяные струи. От этого уровень воды не менялся, но ещё удивительнее было то, что старого человека такая безрезультатность не огорчала.

И однажды я его спросил:

– Почему вы выбрали такую странную профессию?

Он подумал и, прищурив глаза, сказал:

– На свете есть и более бесполезные профессии. Моя только кажется бесполезной. Я делаю своё странное дело для того, чтобы люди поняли – не всё на свете можно стричь, а уж тем более – под одну гребенку.

Микрофон

Однажды микрофон, обыкновенный микрофон, ужасно загордился. Он стал помыкать даже своим шнуром, динамиками, подставками. Он стал невыносимо заносчив.

– А что такое человек без меня? – рассуждал микрофон. – Не может обойтись без меня никто – ни певица, ни комментатор, ни космонавт! Это я, микрофон, разношу их голоса по планете…

И тогда человек стал часто и надолго выключать микрофон, и тот сделался скромнее – понял: совсем не обязательно человеку пользоваться им всё время.

Больше того: самые главные слова человек всегда будет говорить без микрофона.

Какие именно?

Ну, например: «Я вас люблю!..»

Моя знакомая

Моей знакомой из третьего подъезда шесть лет. «Знаешь, – сказала она мне как-то утром, – наш дом похож на бутерброд». Я посмотрел на нижний этаж, где висела вывеска «ХЛЕБ», и согласился. «Ну, а девять этажей?» – решил уточнить я. Оказалось, девять этажей – это сыр, колбаса (варёная и копчёная), паштет и т. д. в зависимости, что на каком этаже было в этот день на завтрак.

К дому-бутерброду подъехала машина «Молоко».

Утро жизни. И всё кажется вкусным.

И вдруг мне стало стыдно, что я так много позабыл.

Я немного поскакал на одной ноге вместе со своей знакомой и с аппетитом пошёл на работу.

Крик

По голой земле мела позёмка; голые деревья ёжились и дрожали; небо было серым и только у горизонта чуть светилось. Море тёрлось о берег, сверкая белыми гребнями волн, почерневшие обшарпанные домишки с тёмными окнами казались мёртвыми.

Одинокий крик стлался над берегом. «Не хочу так жить!» – кричала молодая женщина, привалившись грудью к ограде палисадника, увешанной линялыми стеблями кукурузы.

Из дома вышла старуха и стала что-то тихо говорить, женщине. Может быть, старуха сказала, что криком не поможешь и что она сама когда-то горевала, а потом всё обошлось.

Постепенно стало темнеть. Всё живое примирилось с надвигающимся мраком и заглохло, замерло.

И остался только звенящий протест человека, отчаянный жуткий вызов бедам и горю: «Не хо-чу так жи-ить!»

Аплодисменты

Каждый вечер я собираю тысячи аплодисментов, тысячи всплесков человеческих рук и приношу их в охапке домой.

Ты сидишь на тахте, укрывшись пледом, с книжкой в руках.

Аплодисменты тотчас же затопляют всю нашу комнату. Они плещутся у твоих ног, взлетают к потолку. И ты радуешься и хохочешь, как маленькая. Ты долго ещё забавляешься и веселишься, и мне становится грустно, потому что всякая игра рано или поздно надоедает.

Тогда я распахиваю настежь окна, и аплодисменты вырываются на улицу и разлетаются… минута, другая, вот стих и последний хлопок.

Я поворачиваюсь к тебе, хочу, чтоб ты увидела, что я устал, что я голоден и у меня болят плечи…

Но ты ничего этого не видишь и не слышишь, ты ослеплена и оглушена аплодисментами…

И завтра я снова пойду собирать для тебя то, без чего ты уже не можешь жить.

Поговорили

Этого долго ждали, но когда это случилось, люди Земли оцепенели.

– Получены сигналы из космоса!

Старая, грешная земля дождалась. Да! Её услышали и ей ответили. Четыре миллиарда землян не отходили от приёмников и телевизоров. Забылись все их распри и споры.

15 марта 1985 года астроматематик из Бюракана Саркисян, автор эффекта «Свёртывания пространства», услышал сообщение из космоса:

– Вас поняла, выхожу на двухстороннюю связь 22 марта 1985 года земного исчисления.

Эта неделя! Её никогда на Земле не забудут.

Газеты печатали только статьи о космосе и предстоящем с ним разговоре.

В Ереване Киевское «Динамо» проиграло матч «Арарату», но этого никто даже не заметил.

В Париже диспетчер аэропорта «Орли» спутал графики двух рейсов, и правительство Канады улетело в Токио, а японский премьер оказался в Монреале.

Наконец, 22 марта, в 12 часов по Гринвичу человечество, приникшее к радиоприемникам и телевизорам, услышало женский голос:

– Алло, алло, Земля! Говорит межгалактическая станция связи гуманоидных цивилизаций, старшая дежурная станции – Этли Омфи.

Взволнованный голос земного диктора ответил:

– Го-во-рит Земля! Го-во-ритЗемля!

Послышалось щёлканье, свист, и серебряный голое ответил:

– С кем вы хотите говорить?

Наш диктор не растерялся:

– С цивилизацией, девушка, с разумными существами хотим говорить!

– Вы что, первый раз на связи, что ли? – в серебристом голосе послышалось раздражение.

– Да, – упавшим голосом ответил наш диктор.

– Хорошо, соединю вас с филиалом координационного центра молодых цивилизаций. Ждите.

Что-то щёлкнуло и наступила тишина. Через несколько минут с земли снова полетели в космос мощные сигналы кванто-кварковых установок. Серебристый голос откликнулся:

– Что там ещё?

– Девушка… – голос нашего диктора вибрировал. – Мы хотим говорить. Мы с Земли.

– Я же сказала: ждите. Линия перегружена. Соединю в течение одного люмфо-пи кварка.

– Люмфо-пи кварк – это же двадцать пять тысяч лет, – раздался голос астроматематика Саркисяна.

Передача прервалась.

Люди молча разбрелись по пыльным земным дорогам. Им ничего другого не оставалось, как всерьёз приняться за земные дела.

Однажды в Одессе

К славному Одесскому пароходству этот рассказ никакого отношения не имеет.

Автор

Теплоход «Иван Чихира» тонул в двух метрах от пирса.

Палевая одесская осень роняла зелёные ёжики каштанов на приморский бульвар, под ноги самым красивым девушкам на свете.

А теплоход тонул в двух метрах от пирса, на глазах у смеющейся красавицы Одессы.

Тонулли?

Тонул или не тонул?

С одной стороны – тонул; весь город видел, что тонул, но с другой стороны (со стороны капитана и пассажиров – работников пароходства, отправившихся на экскурсию в Батуми) – не тонул, ибо на руках были все документы, подтверждающие, что в ближайшем квартале «Иван Чихира» утонуть не может: заключение комиссии о капремонте, справки о состоянии обшивки, трюма и т. п.

А то, что вся Одесса смеялась и кричала: «Спасайся, кто может!» – так это ж Одесса!

Между тем теплоход всё больше погружался в ультрамариновое море: вода уже заливала нижнюю палубу. Собрав свои пожитки, переметнулся на берег боцман Семёнов, тёмный человек, не веривший в документы; за ним потянулись несознательные матросы.

Но капитан Филимон Смурило твердо стоял на своём: «Быть того не может, чтоб теплоход утонул, если сам тов. Фунькин подписал приказ – идти “Ивану Чихире” в Батуми.

Палевая одесская осень роняла зелёные ёжики каштанов на приморский бульвар, под ноги самым красивым девушкам на свете.

А теплоход утонул. С капитаном и работниками пароходства. Вся Одесса видела, но по «предписанию» 15 октября «ИванЧихира» должен прибыть в Батуми, и если он опоздает, у многих будут неприятности.

А то, что вся Одесса видела, так это ж Одесса!

Зависть

Я сижу у кромки лётного поля на ранце своего парашюта. Утро. Светло и очень весенне. Я думаю о том, что я вовремя спрыгнул из-под чуть заметных облаков, поскольку… Вот уже разлетелись по голубому небу серебристые стаи реактивных истребителей. И весь небосвод скрипит и трещит, еле удерживая над землёй хмельные от скорости машины.

Ещё долго гудит и стонет в это весеннее утро многострадальное небо, но истребители наконец устают и начинают стекаться на свой аэродром.

И – наступает тишина.

Весеннее поле и лес приходят в себя от невообразимого шума, поднятого с утра человеком…

И в это время в воздух поднимается маленький четырёхкрылый самолёт. Он стрекочет, как старенькая швейная машина, и кажется, будто зашивает распоротое истребителями небо.

Так-так-так-так — мелко стучит мотор, оставляя за собой швы: белые хлопья, которые медленно тают…

Небо зашито; остатки белой пряжи самолет сбрасывает на землю.

Хлопья пряжи, расправляясь от порывов ветра, превращаются в парашюты, которые ещё немного покачаются над землей, пока не шлёпнутся на опушку леса, в тёплую траву…

Зелёный самолётик, приземлившись, стоит неподалеку от реактивных истребителей, которых снова готовят к полёту, и понимает, что сколько бы он ни чинил для них небо, они всё равно рано или поздно прорвут, продырявят голубой купол и унесутся туда, где нет ромашек и клевера, нет мягкой травы, и в кромешном мраке сверкают чужие беспощадные солнца…

«Зачем всё это?» – ворчу я, собирая свои ранец. – «Действительно глупо», – соглашается со мной зелёный самолётик, и я отворачиваюсь, чтобы скрыть слёзы, слёзы обиды и доброй зависти, что это они, а не я.

Страна Фантазия

Я могу рассказать и даже показать, как это делается, потому что я бывал в стране Фантазия. Главное – чтобы не было скучно, а потом…

Возьмите, например, что-нибудь самое обыкновенное, ну, скажем, метлу. Теперь повертите её в руках. Как видите, это уже не метла, а гитара. Теперь вскиньте её на плечо. Как видите, она уже винтовка. Ваша метла может превратиться в секиру, и тогда вы будете отброшены на пятьсот лет назад. Затем она внезапно становится хоккейной клюшкой и через секунду – плакатом болельщика, поддерживающего любимую команду… Но вот хоккейный матч отгремел и ваша метла уже просто метла, которой пожилой человек, некогда мечтавший, быть может, стать хоккейной звездой, подметает трибуны.

Когда вы справитесь с метлой, возьмите что-нибудь посложнее, например, уличный фонарь… Он умеет превращаться в мечту и уносить далеко, далеко…

Если получится и это, тогда вы можете взять звёздное небо, очень похожее на сито, чёрное сито с неровными дырочками. Просейте сквозь него все ваши фантазии и покажите их друзьям. И если в глазах друзей вы увидите светлые капли грусти от смеха, смешанного с печалью, значит, вы уже….

Однако главное – чтобы не было скучно.

Окно

Окна. За каждым из них люди. И окна рассказывают нам о них. Это стены и двери бывают непроницаемыми, а окна всегда немножечко предатели.

Я знаю историю, которую рассказало мне одно окно.

Свет в этом окне иногда горел допоздна, а иногда дня два-три подряд вообще не зажигался. На подоконнике всегда валялись трубки чертежей, стояли бутылки из-под кефира, изредка – из-под вина…

Но однажды на окне забелела занавеска, правда, очень уж красиво-скучная, а на подоконнике появилась герань, с ядовито-зелёными листьями и болезненно-розоватыми, похожими на синяки, цветами.

Не прошло, однако, и месяца, как занавеска и герань исчезли, и за мутным от пыли стеклом завиднелись бутылки из-под кефира и трубки чертежей.

От этого стало почему-то очень грустно.

Потом пришла весна, она ведь обязательно когда-нибудь да приходит. И вдруг окно распахнулось и показалась белокурая незнакомая девчушка. Она весело и звонко рассмеялась и поставила на подоконник полевые цветы. Я радостно улыбнулся в ответ и с легким сердцем отправился по своим делам.

Потом я уехал и долго странствовал.

Года через четыре вернувшись домой, я, конечно же, посмотрел на знакомое окно…

Маленький художник, высунув язык, дорисовывал на чистом стекле окна чудесную картину: синее, синее море и белый, белый пароход с трубой, из которой валит чёрный дым, и над ними – красное солнце, лучи которого устремлены во все стороны.

Мне эта картина пришлась по душе.

Сказочник

Всю ночь в огромном доме светилось одно окно. За окном жил сказочник (некоторые называли его поэтом); он писал сказки и дарил их людям, потому что без сказок людям живётся трудно.

У него на столе лежало много разноцветных карандашей. Страшные сказки он писал чёрными карандашами, а весёлые – красными, жёлтыми, зелёными и белыми. Но однажды… какой-то злой и неумный человек взял и похитил все эти карандаши. Он оставил сказочнику только чёрные и белые и, уходя, сказал: «Вот теперь он будет писать так, как надо!»

Долго стоял опечаленный художник у своего опустевшего стола, потом поднял воротник куртки, погасил лампу и вышел.

Он шёл, не зная куда. Он медленно шёл под дождем по своему городу.

Когда он устал и остановился, к его щеке прилип мокрый берёзовый листок, и он увидел, что листок тёмно-зелёный, затем он увидел, что асфальт серебристо-серый, горизонт уже светло-голубой, а крыши чистые, черепично-красные.

Он улыбнулся, собрал все эти краски и вернулся домой.

Он снова пишет.

Он снова счастлив.

Квартира

Нет, вы не знаете, что такое чужая квартира. Для этого нужно быть или вором-«домушником» или артистом цирка.

Вы приезжаете в прекрасный южный город на гастроли. Здесь что ни шаг, то фикус, море пахнет аптекой, из каждой собачьей будки высовываются загорелые ноги курортников. Встретивший вас администратор заикается, суетится, жалуется на нехватку корма для зверей, на погоду и даже на вас, – рановато, дескать, прибыли…

На следующий день утром, после того, как вы переночевали в красном уголке цирка, укрывшись стихотворным плакатом, вас приводят в вашу временную обитель и знакомят с хозяйкой.

– Да… – говорит она, поджимая губы и собираясь с мыслями. Затем вам сообщается, что вы не имеете права на… Следует, примерно, двадцать или тридцать пунктов, в которые не входят лишь связь с африканской контрразведкой и сеансы спиритизма. Вы довольны. Затем скрепя сердце хозяйка вручает вам связку ключей и отмычек и вдалбливает вам в голову сравнительно краткую, но содержательную инструкцию о том, как ими пользоваться.

…Подойдя к двери, вы обнаруживаете справа от неё зарешеченное окошко, просовываете сквозь решётку полуметровый багор, который вам выдан, простым движением от себя, вправо и вверх, отодвигаете острием багра дверной засов и попадаете в прихожую. Запираете на засов дверь и идёте прямо (налево соседи) и отпираете дверь на кухню. Ключ от вашей комнаты будет находиться в третьем нижнем ящике кухонного стола, ключ от ванны под цветочным горшком, ключ от туалета под холодильником, свет в ванной включается у вас в комнате, свет в туалете – в ванной… Как видите, всё очень просто.

Вы благодарите хозяйку за все её заботы о вас и спешите в цирк на премьеру. Премьера проходит удачно, и это не удивительно – ведь вот уже десять лет вы ежедневно исполняете один и тот же номер.

Двумя-тремя стаканами разливного вина вы отмечаете свою удачу и по ночным улицам спешите домой.

Вы попадаете в свою комнату через каких-нибудь 30–40 минут. Достав из чемодана походную аптечку, замазав и перевязав синяки и легкие раны, полученные в темноте на кухне и в прихожей от острых углов, вы отправляетесь, уже вооруженный опытом, в обратный путь, чтобы запереть все двери на ночь.

Во сне вы участвуете на международном конкурсе клоунады и выигрываете Гран-при. Десятки репортёров и фотокорреспондентов, сотни поклонниц буквально разрывают вас на части, хватают вас за руки, трясут за плечи, дёргают за воротник, бьют по щекам.

Утром, едва проснувшись, вы видите перед собой участкового милиционера. Из-за его спины выглядывают полуодетые и сердитые люди. Все говорят одновременно, кричат. Вскоре вы оказываетесь в ближайшем отделении милиции.

Через полчаса приезжает на выручку администратор. Скорбным голосом он жалуется на свой ишиас, на свою судьбу и на вас – за то, что вы хоть и правильно запомнили номер дома и квартиры, но перепутали улицу.

Миллионер

Иван стал миллионером.

Знаменитый солист циркового джаз-ансамбля лилипутов, самый маленький «ударник» в мире (рост – 117 сантиметров) – миллионер! Об этом сообщила Инюрколлегия.

Иван Забияка (настоящая фамилия – Дятлов) стал обладателем трёх миллионов долларов, оставленных ему как единственному представителю старинной купеческой династии Дятловых.

Эта заокеанская весть пришла перед началом спектакля. Тонкими голосами лилипуты создавали атмосферу птичника, в котором кудахтал басом бывший борец, руководитель коллектива:

– Иван, обмыть надо бы, чтоб всё, как у людей.

Иван, симпатичный курносый малыш с прямыми прядями длинных льняных волос, небрежно крикнул:

– Дон Диего Альварес, по прозвищу Быстрый!

Дон Диего, долговязый ассистент, всегда готовый к услугам, вырос из-под барабана. Забияка выдал ему всю свою наличность.

Представление прошло «на ура», зрители не хотели отпускать Ивана Забияку за его весёлую песенку:

Не тону в воде, не горю в огне,

потому что ты улыбнулась мне.

Наутро болела голова, но ему не надо было идти на репетицию. Какой же дурак будет работать, если он миллионер?

Вчера труппа прощалась с Иваном. Совсем! Навсегда!

Не будет теперь «жлобов» администраторов, не будет больше чужих квартир-клоповников, бутербродов наспех, миллиона добрых улыбок, цветов, криков «браво», не будет «заводной» работы, когда не замечаешь, как летят часы… Ничего этого никогда больше не будет.

– Молодой человек, – вывел Забияку из задумчивости человек в форме, сидевший напротив. – Вы оставляете все деньги себе, или часть жертвуете на что-то?

– Нет, нет! – сказал Забияка. – Я забираю всё! Да, да, все три миллиона, и покупаю себе на 15 лет постоянное место ударника Ивана Забияки.

Ладошками рук он ритмично застучал по столу, и стаканчик для карандашей и две чернильных крышки подхватили его песенку:

Не тону в воде, не горю в огне,

потому что ты улыбнулась мне…

Вальс

Когда Мирон Васильев поднялся на ринг, зал приветствовал его аплодисментами. «Ну, заорали!..» – довольный, буркнул Мирон и стал тщательно натирать канифолью подошвы своих ботинок.

Михаил Михайлович Сундуков, или попросту Сундук, тренер Мирона, налил полстакана воды, дал отпить ему глоток и заботливо подставил ведро, куда Мирон сплюнул, прополоскав горло. Сундук любил Мир она.

Он любил его за то, что тот был похож на него, Сундукова, в молодости. Они одинаково понимали бокс. Бокс – это дыхание, удар, напор, и они это докажут: Мирон сегодня станет чемпионом.

Сундук стал давать последние наставления. Они знали этого интеллигента, который стоял в углу напротив. Слово «интеллигент» у Сундука было последним ругательством. «Ты сильнее, дави его, – шептал он Мирону, – но не зарывайся, поймаешь на левой и тогда выкладывайся…».

Раздался гонг, и боксёры сошлись.

Всё вроде бы складывалось, какхотел Сундуков, Мирон атаковал. Он выложил «интеллигенту» свои козыри – силу, скорость, умение держать удар, но в душе у Сундукова появилась тревога. Нет, он не боялся за Мирона – «его и оглоблей не собьёшь»; и то, что Миров проигрывает немного по очкам, также не волновало тренера. Его тревожило то, что Аксентьев слишком уж копирует Мирона, разговаривает с ним на его языке, ведёт бой в том же ритме и в той же манере, и если он вдруг заговорит по-другому, Мирон не найдётся, что ответить.

Спокойный вид «очкарика» подтвердил его опасения а, пытаясь успокоить себя, Сундук зашептал: «Ну, Миня, снизу, сбоку, снизу…».

Шла последняя минута первого раунда. Мирону было плохо, нет, он ещё не получил ни одного сильного удара, но ощущение, что «здесь что-то не так», сбивало его с толку.

И вдруг… Аксентьев плавно заскользил вправо от него, мягко ломаясь в корпусе, – и Мирон оказался в пустоте. Это был уже не привычный бой, а какой-то вальс, легкий, тревожный, и мелодия его, печальная и грозная, вот-вот могла оборваться. Мирон двинулся за противником и сам почувствовал, что он «выпал» из ритма…

…Мирон открыл глаза и совсем рядом увидел лицо Сундука и Аксентьева. Аксентьев вежливо улыбался, а Сундук мрачно жал ему руку.

– Не дотянул секунд пять, – сплюнул Сундук, помогая Мирону пролезть под канаты…

Из раздевалки Мирон пошёл поздравить Аксентьева с победой.

У Аксентьева толпились друзья, – «интеллигенты», которых так не любил Сундук. Уходя, он задержал взгляд на книжке в раскрытом чемодане Анатолия. «Поль Э-лю-ар», – прочёл он про себя и подумал, что надо спросить у Сундука, когда и где дрался этот самый Э-лю-ар.

В коридоре на Мирона с любопытством взглянула девушка, стройная, с пепельными волосами, зелёноглазая. Она постучала в гардеробную Анатолия, и Мирон почему-то вдруг вспомнил мелодию вальса, который так резко оборвался на ринге.

Потом надо не забыть спросить Сундука про Поля Элюара, – подумал Мирон и вдруг отчетливо понял, что не знает Сундук ничего ни про вальс, ни про то, как дрался этот Элюар.

Он вошёл в парк. Сырой весенний ветер размахивал голыми ветками тополей. И Мирон подумал, что вот сейчас начнётся длинный-длинный второй раунд, во время которого он постарается узнать всё-всё – и про тот вальс и про того Элюара.

После концерта

Вчера после концерта я ужинал в маленьком ресторане. За соседним столиком сидели мужчина и женщина. Кончив ужинать, они встали и подошли ко мне.

– Простите, пожалуйста, – сказала женщина, – большое вам спасибо за сегодняшний вечер в театре. Это вам.

И протянула мне огромную красную розу на длинном стебле.

Я поблагодарил и скоро сам, расплатившись за ужин, вышел на вечерний Главный проспект.

Навстречу мне шла длинноногая девушка в лёгком вечернем платье. Я сделал шаг в её сторону, вежливо извинился и с улыбкой протянул ей подаренную мне розу. Девушка резко отвернулась и зашагала быстрей.

Я подумал, что, может быть, она неправильно меня поняла, и решил подарить розу женщине постарше.

Я выбрал женщину средних лет.

Она грустно улыбнулась и, покачав головой, сказала:

– Подарил бы ты, сынок, кому-нибудь помоложе.

Я завернул в сквер. На одной из скамеек сидела, обнявшись, молодая пара. Я подошёл к ним:

– Ребята, я желаю вам счастья, это от меня. Парень угрожающе приподнялся: «А ну отойдём!..» И я опять остался один.

Я решил, что моя роза никому не нужна. Но вдруг возле меня остановился розовощёкий малыш. Я присел перед ним на корточки:

– Тебе нравится этот цветок? Возьми!

Он весело заулыбался и схватил цветок за стебель.

Выходя из сквера, я обернулся и – о, какая досада: малыш выпустил цветок из рук и побежал к своей маме.

И красная роза на длинном стебле осталась лежать на мокром чёрном асфальте…

Ах, все равно – я не разучусь дарить цветы, не разучусь.

Диалог

Пепельница отскочила от головы мужа и разбила вазу.

Причина: муж высказал мысль о том, что в нашей стране нервы тоже лечат бесплатно.

Кофейник угодил в бедровую кость и разбередил старую рану.

Причина: идея поносить новую шубу ещё некоторое время сама по себе неплоха, однако…

Студень в чашке впечатался прямо в грудь, не защищенную халатом, и кусочки студня, сдобренные хренком, поползли по животу.

Молодость не совсем ещё загублена, показалось мужу.

Конечно же, всё уладится, всё будет хорошо. Нехорошо только от горчицы, влетевшей в ухо.

Остались лишь предметы, которые или невозможно оторвать от пола, или они не обладают аэродинамическими свойствами.

Говорят, в Японии выпускают сейчас не только миниатюрные приёмники, но и миниатюрные пылесосы, холодильники и швейные машины.

Ну и живут же люди!

Жонглёр

Гремит барабан, рассыпается сухая дробь, между тремя булавами мечется фигурка жонглёра.

– Не урони! Не урони!

Три булавы – три деревяшки вылетают из-за спины, выскакивают из-под ног, кувыркаются высоко над головой; и то закрутятся бешено у самой земли, то как будто повиснут в воздухе.

– Не урони, как однажды уронил своё счастье. Эти три деревяшки забрали у тебя всё. А что они дали взамен?.. Но об этом потом. Сейчас твои ладони в кровавых трещинах, и беспощадные прожекторы так и бьют по глазам.

– Не урони! Ты – жонглёр! Сплети ещё одно прекрасное кружево, выдумай ещё одну невероятную линию, которая мелькнёт и исчезнет…

Потом, когда кончится дробь барабана и подойдёт к концу жизнь, тебе скажут, что ты был несчастлив в жизни, потому что ты всегда работал и ни на что другое у тебя не оставалось времени.

Но зато ты делал невозможное – человек, чьи ладони в кровавых трещинах…

Разве это не Счастье?

Тореадор

Она его любила.

Она знала, что он самый искусный тореро.

Он лучше всех владел мулетой, а сверкающая шпага казалась продолжением его гибкой руки. Но хотя он был самый ловкий и быстрый, и самый бесстрашный, он так и не стал знаменитым матадором.

Для матадора он не умел самого главного.

Он не умел убивать.

И за это – она его любила.

Нет и да

Я над пропастью между Нет и Да. Я иду к твоему Да по тонкому канату, сплетённому из желаний, робости и любви. Он дрожит и качается, а подо мной бездонное Одиночество, и Да, которое казалось таким заманчиво близким, теперь кажется недостижимым. Но я иду, балансируя тяжёлым шестом – Гордостью. И старый добрый вальс Надежды, который всегда звучит при исполнении сложных номеров, придаёт мне силы.

Я иду, стараясь не смотреть вниз и не думать, что пока я иду к твоему Да, может, кто-то уже поднялся к тебе на мостик.

Мне всё труднее и труднее идти, меня качает ветер Отчаяния, и когда он становится невыносим, ты вдруг совершенно неожиданно сама устремляешься ко мне. Я роняю тяжёлый шест. Ты обнимаешь меня и мы падаем или летим на одну из ярких звезд, включённых в ночной бесконечности.

– Милый, – говоришь ты, гладя мои волосы, – разве можно было так рисковать? Ты мог бы сорваться туда, в ужасное Одиночество.

– Ты ведь вначале сказала Нет, и вот мне пришлось…

– Разве сказала? – удивляешься ты. – Я что-то не помню.

Интервью

Всё необычно в гардеробной знаменитого укротителя, облепленной фотографиями его партнеров – чёрных, как осенняя ночь, жёлтых, как песок Сахары, полосатых, пятнистых.

Необычен и он сам, сорокапятилетний, высокий, с тёмно-серебристой шевелюрой и карими смешливыми глазами.

Я спрашиваю его о том, что может заинтересовать, на мой взгляд, читателей нашего журнала. Он великолепно рассказывает о своей профессии; в каждом маленьком рассказе о его талантливых котятах (так он называет пантер, тигров и львов) – обязательно смешные и забавные происшествия.

Он угощает меня армянским вином, потом начинает переодеваться. Снимает роскошный, весь в сверкающих камнях колет. Под колетом – обыкновенная белая спортивная майка. Он снимает и майку. И я невольно вздрагиваю: всё его тело в каких-то неправдоподобных рваных рубцах. Взглянув на меня, он разражается смехом:

– Да нет, это у меня не на работе, это – в сорок третьем, в гестапо.

В бою ничьих не бывает

Третий раунд. Через минуту. Тот самый, который решит бой. Я сажусь, нет, падаю на табуретку в своём углу. А через минуту, нет, уже через пятьдесят секунд… В углу напротив – твой противник и твой друг Толька Завьялов. Его боковые – это всё равно, что вращающийся пропеллер самолёта. Осталось тридцать секунд. Всё знаю: надо разрывать дистанцию и бить сухо слева, справа, слева и снова кружить по рингу. Осталось двадцать секунд. Черт с ним, с этим Толькой, ну, будет у меня не 124 победы, а столько, сколько было – 123. Тоже ведь немало. Осталось пятнадцать секунд. Я знаю, что и как делать, но через пятнадцать секунд – третий раунд, мучительный, долгий и безжалостный… И тогда старый боец, мой тренер, добрый и мудрый наставник, находит нужные слова: «Встань, малыш, встань, и будь мужчиной, ибо в бою ничьих не бывает».

Теперь, спустя много лет, я уже не помню, выиграл я у Тольки Завьялова или нет, помню только, что я встал.

1971

Последний раунд

Новеллы

Коротко о себе

Вечер 22 апреля 1961 года.

Счастливый вечер. Он навсегда останется у меня в памяти. Кажется, и сегодня я помню его до мельчайших подробностей.

Помню, что днём у меня было ужасное настроение, какая-то подавленность. От волнения накануне плохо спал. Вечером, по своей давней привычке, пошёл пешком в цирк. Москва переливалась огнями кинотеатров и магазинов. Шёл мокрый снег. Проезжая часть улицы была наполнена буксующими машинами. Они в недоумении таращили жёлтые фары на мерзкую погоду, перед самым их носом проскакивали торопливые вечерние пешеходы. Я брёл по тротуару, подняв воротник, и время от времени стряхивал кивком головы капли воды, собиравшейся на козырьке моей кепки.

Когда я увидел огромную, в подтёках, афишу на фасаде цирка, которая извещала о моих гастролях, я пришёл в полное уныние. В гардеробной я механически загримировался и только тогда понял, что сегодня мой дебют, премьера в Московском цирке, который считается, и по праву, лучшим в мире. Я вдруг представил себе, что будет, если я провалюсь!

Противный комок встал в горле, но где-то в глубине было другое чувство, чувство спортивного азарта, хорошей спортивной злости, было тело, гибкое, сильное, послушное любой мысли, и было то, что вынашивалось в течение пяти лет, и просто так уступать я не хотел.

Я помню этот вечер до мельчайших подробностей. Я помню, как ко мне за кулисы забежал незадолго до конца спектакля один известный цирковой актёр и умолял меня «продержаться, потому что пока все идёт колоссально…», а я становился всё спокойнее, главное было оставлено напоследок.

Помню ревущий зал после последней клоунады «Бокс» и, что совсем невероятно, вызовы после моего ухода, вызовы, как будто это театр, а не цирк. Смеющиеся лица зрителей, рядами уходящие вверх от барьера манежа, и только одно лицо, залитое слезами, лицо справа в четвёртом ряду, лицо моей матери.

Всё это я помню, как будто это было вчера, не помню только, какя себя вёл, что я чувствовал на манеже, осталось в памяти лишь ощущение свободы и счастья.

В 1961 году я не был совсем новичком: к тому времени я уже проработал год на манеже и с 1956 года, правда, не регулярно, работал на телевидении и эстраде как пантомимист.

Главное, что удалось сделать, если так можно выразиться, – общие контуры репертуара для цирка и для эстрады, а репертуар для клоуна, да и новая реприза, новая пантомима, так дорого стоят автору, кажется, нет такого гонорара, который бы мог окупить его муки, даже если это маленькое произведение рождается на лету.

Сколько стоит за этим часов самоистязания, самобичевания, сколько часов отчаяния от мысли, что ты абсолютно бездарен и последнее, что ты сделал, так и останется последним.

Но не станем утомлять читателя ужасами авторского ада, лучше вспомнить светлое и удачное.

Как-то – это было в 60-м году – мне для программы в цирке необходима была хоть одна новая реприза, иначе просто завал…

Всё утро я бродил по городу, и чудесная мелодия Луи Армстронга не давала мне покоя. Я был один: когда я тихонько напеваю, меня почему-то друзья оставляют в одиночестве, разбегаясь в разные стороны и нелестно отзываясь о моих музыкальных способностях. О, зависть!

Вечером, перед началом спектакля, я рассказал моим ассистентам – их двое – свою новую репризу. Они рассмеялись и сказали, что в цирке это не поймут. В душе я был с ними уже согласен, но из чувства противоречия, в запальчивости сказал, что они ошибаются и об этой репризе ещё будут писать отдельные рецензии.

В этот вечер я попросил трубача в оркестре сыграть мне что-нибудь в стиле блюза Армстронга и сделал эту репризу.

Я оказался прав.

Это старая, как мир, история о том, что несмотря на его явные достоинства, люди не хотят принимать художника, в данном случае всего-навсего акробата. Но когда его техника достигла совершенства, а это видно, зал воздаёт ему должное… Поздно, в нём убили веру в успех. Он не вернётся, а если вернётся…

Вот что́ будет, если он вернётся – этого я не знаю, я не могу знать, как поступят мои герои в будущем, я не пророк, я только их автор, я их породил, а как дети будут жить дальше, не всегда зависит только от родителей.

Часто говорят, что автор должен «наблюдать жизнь», «подсматривать». Честное слово, я не знаю, что это такое.

За время моей работы я написал около сорока пантомим и пятьдесят реприз и клоунад для себя и для других актёров, но ни разу не было случая, чтобы хоть один из сюжетов я «подсмотрел».

По-моему, «подсмотреть» сюжет – это все равно, что написать натуралистическую, как раскрашенная рыночная фотография, картину и не добавить своего «я» – всё «как в жизни» и всё фальшиво. Да и не может, по-моему (всё, что я говорю, это, конечно, субъективно), существовать сюжет пантомимы или репризы в жизни в «чистом виде», как не существуют в природе в чистом виде редчайшие и дорогие металлы.

Я вспоминал, как мучительно долго я делал пантомиму «Её день рождения» и, сделав её, показал, как обычно, своим друзьям. Они единодушно сказали: «Да!» И несказанно удивились, что потом я несколько лет эту пантомиму не играл. Вот о чём она.

Его пригласили на день рождения. Он долго думал и решил подарить ей цветы, нет, цветок, – только на это хватило его сбережений. После многих приключений по дороге и в доме у виновницы торжества он наконец пробился к ней и протянул Ей свой подарок. Она ответила что-то вроде: «А кто вас пригласил?» Он ушёл.

Я долго не мог исполнять эту пантомиму на сцене, долго, пока не забылась боль.

Этот сюжет я, к сожалению, «подсмотрел» в жизни.

Конечно, самая большая радость, когда с листом бумаги и ручкой вы кроите судьбы ваших героев и знаете, что они живут и будут действовать согласно воле автора-родителя, как самые что ни на есть настоящие люди. А раз настоящие, то хочется сделать их добрыми и чуткими, отзывчивыми и смелыми, готовыми вступиться за слабого, не дать в обиду невиновного и, конечно, хочется сделать их по-хорошему смешными, похожими на большинство людей на земле.

Немного автобиографических данных.

Родители мои никакого отношения к искусству не имели, поэтому старший сын Михаил стал художником, средний – Рачия – театральным режиссёром и писателем, младший, т. е. я, до сих пор не может определить, кем стать.

Человек очень часто мечтает приобрести именно то, чего у него нет. В нашей семье в пору моего детства, когда мы жили все вместе, я отличался от всех полным отсутствием юмора, что впоследствии и сказалось при выборе профессии. После долгих мытарств я поступил в Цирковое училище на отделение клоунады.

Жизнь стала казаться мне прямо-таки райской, это и понятно, но до училища я провёл девять лет на ринге. Наконец, почувствовав, что никто уже не собирается «поразить уязвимые точки» на моей голове, я, вздохнув свободно, стал грызть горький гранит юмористической науки.

Наше доброе старое училище тогда, в 1956 году, не было таким светлым и красивым, как сейчас, но любили мы его не меньше.

Моим педагогом был Юрий Белов, солидный человек, на два года старше меня и сам ещё не окончивший училище. (Сейчас он один из ведущих режиссёров Театра им. Моссовета). Работали мы тогда от зари до зари, поминутно открывая Америки и ежедневно изобретая велосипед. Кстати, один комический велосипед мы действительно изобрели, нет, честное слово, им теперь пользуются многие комики.

После недолгих, но интенсивных теоретических изысканий мы с Юрой Беловым решили, что лучшая школа для такой «звезды», как Енгибарян, это практика.

1 ноября 1956 года я начал свою карьеру пантомимиста и актёра. Я выступил в студенческом клубе Московского государственного университета.

Успех был огромный.

Единственно, что меня немного огорчило, это то, что сюжет, каким его воспринимали зрители, был совершенно иной, чем тот, который на самом деле я им показывал, а всё остальное было прекрасно.

Собственно, этот день я считаю последним в моей прежней жизни и первым в жизни актёра и сценариста

С этого дня всё, чем я живу, что меня волнует, так или иначе отражается в моей работе, и теперь моя биография – это репризы, пантомимы, которые я делаю, сюжеты, которые я пишу для кино.

С того памятного дня к моим первым трём пантомимам прибавлялись всё новые и новые. Иногда удавалось придумать две или три сразу, а чаще проходили бесплодные недели, месяцы, пока наконец в тумане воображения, среди идей, которые годятся только для домашнего круга, удавалось найти что-то стоящее и вынести на сцену.

Так постепенно рождались пантомимы «Штангист», «Укротитель», «Человек-шлагбаум». Однажды после концерта, точнее одного из первых концертов, я был особенно радостно возбужден и импровизировал для актёров на закрытой сцене. Из этих импровизаций появились пантомимы «По дороге к тебе», «Сегодня у папы свидание».

Для меня, как для пантомимиста, самым важным всегда будет день 1 ноября 1963 года. (Обратите внимание, опять 1 ноября, и это не последний раз).

В этот день состоялся мой первый сольный концерт пантомимы «О смешном и грустном» в театре.

Как же это произошло – случайно? По-моему, нет!

Это была, если можно так сказать, закономерная случайность.

Окончив в 1959 году училище, я начал работать в цирке ковёрным клоуном, и хотя судьба меня бросала из города в город, с арены на арену, мелькали Оренбург, Астрахань, Саратов и навсегда оставались в памяти красавица Одесса, сказочный Краков и величественный Ленинград, я не забывал о пантомиме, и в каждом из этих городов состоялось по три-четыре вечера пантомимы.

В те же годы я наотрез отказался показывать по телевидению свои цирковые номера, так как считал и считаю, что сделанное и написанное для тринадцатиметрового манежа надо и исполнять там, а главное – лучше всего цирковые номера смотрятся на манеже.

Поэтому по телевидению я выступал и выступаю только со специальной программой (например, «Ревю», «Огонёк») или показываю пантомимы. Это привело к тому, что многие зрители знают меня только как мима. Думаю, это не страшно.

Постепенно такая работа привела к тому, что у меня скопилось примерно 23–24 пантомимы, и появилась мысль сделать сольный концерт. Когда всё уже было готово, я вынужден был уехать с цирком на гастроли в Чехословакию.

Моим товарищам по поездке и мне сразу пришлись по сердцу люди этой страны. Кому может не понравиться неистовый, просто армянский темперамент зрителей Кошиц? Я часами мог бродить по улицам Братиславы, и Дунай оказался не таким, как в песнях, хрестоматийным, – просто красивая шоколадная речка в обёртке зелёных берегов.

И наконец, первая встреча с Прагой.

Разве осмелюсь я хотя бы попробовать передать словами, какой это город! Нет, Прагу надо видеть, а увидев раз, нельзя не влюбиться. И, как все влюблённые, я, тоскуя от встречи к встрече, вглядываюсь в другие города, пытаясь найти в них черты моей печальной строгой Королевы, украшенной венцом Влтавы с колдовскими мостами, но всё бесполезно. Прага на свете единственная.

Трудно быть объективным, правильно оценивать свою работу за последние 3–4 года – для этого нужно время, расстояние. Видимо, поэтому я последние три года и ближайший год, на который строю планы, воспринимаю как один длинный сегодняшний день.

В этом длинном дне был международный конкурс клоунады. Счастливые минуты в театре на Забрадли и, позже, в 1966 году, в театре Иржи Волькера. Серьезная, настоящая творческая работа ещё раз в Московском цирке и многое другое в разных городах, на разных аренах и сценах в теле- и кинопавильонах. Были досадные и обидные неудачи, были падения, буквальные падения, после которых долгие дни разглядываешь белый потолок.

Но плохое забывается, а думая о будущем, мечтаешь сделать то, что ещё не успел.

Почему я, как и многие современные актёры, на арене, в театре и кино предпочитаю молчание? Это неправда. Разве пантомима молчаливое искусство?

Разве вы не слышите, как стонут руки Марселя Марсо, пытаясь разогнуть железные прутья бесчисленный клеток?

Вас не оглушает рёв толпы после каждого «поворота», «трюка», когда мим сражается впервые в жизни с быком во время корриды?

И вас не оглушает свист толпы, когда наш герой терпит неудачу?

Мир пантомимы полон звуков и красок. Вспомните весь в камнях и блёстках костюм укротителя из пантомимы «Укротитель тигров» или замасленную спецовку шофёра.

Разве нельзя не заметить безвкусный, аляповатый стиль гостиной в пантомиме «Её день рождения»?

Гремит и грохочет, смеётся и аплодирует, шумит вокзалами и поёт с эстрады, и тихо шепчет слова любви Огромный Мир, и миму ничего не стоит перенести нас из конца в конец, рассказать о большом и маленьком, трагическом и смешном.

Рассказывать о мире, где живут рядом Добро и Зло, о том, что человек обязательно победит злое начало в этом мире, в самом себе.

Как трудно быть комиком!

Это знают только сами комики. Жалуемся мы на это постоянно, но…

Однажды в одном из интервью мне, кажется, удалось сформулировать эту мысль: «Клоун – не профессия, это – мировоззрение». И уж коль вы так смотрите на мир, чем бы вы ни занимались, вы останетесь клоуном.

Мне всегда кажется, что клоунада или комическая пантомима, комический фильм сродни сказке, где может быть и очень страшно, но всё абсолютно серьёзно и всегда грустно, несмотря на счастливый конец, грустно, потому что кончается сказка.

Планы, планы, они роятся в мозгу, вытесняя один другой и рождая новые.

По-моему, сегодня происходит смешение жанров и не только жанров, но и разных по форме искусств.

Меня сегодня наряду с эксцентрикой, пластическим выражением комического сюжета, волнует цвет. Мне его не хватало на эстраде и в цирке. Свои киносценарии я пишу в «цвете», мне хочется «организовать» цвет, как это сделали Клод Лелюш и Жак Дени.

Мне кажется, огромные возможности и новые приключения ждут моих романтических и смешных героев в цветном мире. Это усилит контраст между трагическим и смешным, выплеснет и раскроет перед зрителем чистые, нежные краски их чувств. Цвет должен стать в комедии дополнительным компонентом, и хочется верить, что этот день не за горами.

Вечер… По своей давней привычке я иду пешком…

Куда? Может быть, меня ждёт пыльный павильон киностудии и ослепляющие «диги». Может быть, переполненная чаша цирка, на золотистом донышке которой так тяжело работать, а может быть, знакомая и таинственная сцена, медленно раздвигающийся занавес, обнажающий всё самое сокровенное, что есть у тебя на душе… Я не знаю.

Я знаю, что каждое утро я должен проводить за письменным столом, иначе придёшь пустым и тогда уж лучше не выходить из дома.

Осень… я иду по улицам большого города. Уже почти коричневый, мокрый кленовый лист мелькнул под фонарем и упал к моим ногам, вот и ещё один отдал все свои силы, чтобы весной появились зелёные побеги!

Я влюблён в осень. Осень – это чудесное Завершение Открытий. Открытий, в которых начало Новых Начал.

Диплом

Мать долгих двадцать лет мечтала, чтоб её сын был «не как все». Сама она родилась и выросла в Марьиной Роще и всё у неё было, в общем, как у людей: трудное детство, восемь сестёр и братьев, война и муж, погибший на фронте, и голодные послевоенные годы – всё как у людей, обычных людей в Марьиной Роще, и страстно она хотела, чтоб сын её был «не как все».

Правда, фантазия матери в выборе профессии для сына дальше переводчика где-то в посольстве не шла. Да и трудно это, тренировать фантазию, когда тебе едва исполнилось двадцать лет и ты уже шьёшь по двадцать часов в сутки варежки с одним пальцем на правой руке – такая уж мода была во время войны – и когда эта мода прошла и Марьина Роща снова зацвела своими скверами, мать за те десять лет, пока не срубили ясени и не поставили серые кооперативные коробки, сумела вырастить сына, на последние гроши покупала книги, на чтение которых у самой не оставалось времени. Одев очки, она шептала малознакомые прекрасные имена на обложках: Куприн, Стендаль, Андерсен, и уж очень трудное, самое трудное Ан-ту-ан-де-Сент-Экзюпери – господи, разве выговоришь!

А сын вырос, по старой традиции Марьиной Рощи, прекрасно бил обеими руками не только на ринге, был дерзок и смел на экзаменах в своём каком-то непонятном то ли театральном, то ли ещё каком «искусственном» институте. И когда старые профессора ставили в пример его скромность, талант и воспитанность, они не удивлялись, что его мать кончила всего четыре класса, они видели её руки.

И для матери наступил счастливый день: сын, который зарабатывал неплохо и на которого не могли насмотреться соседи, наконец сделал для неё главное – принёс то, что она долгие годы ждала, то, чего не имела ни она сама, ни её подруги: диплом.

Мать стояла во дворе у корыта, а соседка тётка Фрося сидела на скамье и лузгала семечки, когда сын, пританцовывая, шутливо бросил матери бордовую книжку.

– Держи, ма! Всё! – иубежал. – Скоро буду-у-у-у!

Она вытерла руки, раскрыла диплом, и непрошеные слёзы искривили двор и тетку Фросю на лавочке;

– Что там такое? – поднялась тётка Фрося.

– «Клоун», – прочла мать дрожащими губами, а тётка Фрося, обнимая её, сказала:

– Ну чего ты расстраиваешься, небось это тоже профессия.

ШАР НА ЛАДОНИ

В цирке люди делают сложнейшие трюки.

Они летают под куполом, жонглируют десятком предметов и ещё стоят на руках, и этому, я утверждаю, особенно трудно и сложно научиться…

И сложно это не только потому, что по ночам у вас будут болеть плечи от бесконечных тренировок, распухать кисти рук и наливаться кровью глаза…

Всё это, конечно, тяжело, и всё-таки это рано или поздно забывается. Вот только одно никогда не забывается, это когда ты стоишь на двух руках, медленно отрываешь одну руку от пола и понимаешь, что у тебя на ладони лежит Земной Шар.

Ей было тоскливо…

У короля клоунов была девушка, которая никогда не улыбалась. Она была манекенщица. Но ведь это же странно – манекенщица, которая никогда не улыбается!

Нет, улыбается, но только тогда, когда была с ним – с королём клоунов. Да и то редко. Потому что он надолго забывал её.

Её было тоскливо и больно.

Но когда они случайно встречались, она все-таки улыбалась. Оказывается, она просто не умела сердиться на него.

Ведь он король!

Падение

Когда я разбился, меня положили в «холодную» палату. Оттуда не выходят, оттуда вывозят на лифте. А я хотел уйти из этой палаты по лестнице.

Я пытался вспомнить, ради чего стоит жить.

Ради солнца?

Оно есть у всех.

Ради весны? Ради первого снега? Ради первомайской грозы?

Я выжил. Я вспомнил дрожь твоих ресниц, когда ты прижималась к моей щеке. И понял солнце, весну, первый снег, первую майскую грозу.

Ещё хоть раз прижмись к моей щеке.

Как стать клоуном?

В последнее время эта профессия приобрела особую популярность.

Во-первых, она приносит необыкновенно обильный урожай медалей, но главное – лаврового листа (столь дефицитного на наших рынках).

Уверен, что жёны Карандаша, Попова, Никулина за этим продуктом на рынок не бегают, а это уже кое-что!

Во-вторых, всех привлекает общедоступность этой профессии, поэтому автор, в какой-то мере являясь в прошлом причастным к цирку, хочет дать несколько полезных советов толпам молодых людей, решивших посвятить себя древнему искусству клоунады.

Вот качества, которыми должен обладать человек, одевший большие башмаки и клетчатые штаны:

Юмор

должен начисто отсутствовать, так как человек, наделённый чувством юмора, не только не станет клоуном, но даже не сможет загримироваться.

Его начнёт разбирать смех, начнут душить колики, как он, вполне нормальный человек, на свой нос клеет огромную красную грушу с лампочкой внутри; он не выдержит, увидев себя в зеркале в зелёно-рыжем парике.

Клоун должен быть абсолютно серьёзным человеком.

Жизненный опыт

должен быть как можно более обширным. Вы должны переменить десятки профессий, чтобы убедиться в своей полной непригодности для любой работы и службы… и тогда выход один – на арену!

Здоровье

должно быть отменное, богатырское, так как в цирке вас подстерегает масса сюрпризов.

Вы будете дышать пылью, поднятой метлами униформистов.

На вашу голову будут падать с купола трапеции, блоки, гайки и другие предметы с плохо закреплённых воздушных аппаратов. За кулисами вас будут кусать собаки и медведи, готовящиеся к своему выходу, а потому очень чувствительные и нервные.

В цирковом буфете вас будут так кормить, что… лучше заранее наметить часы для посещения терапевта.

Семейное положение

Клоун обязательно должен быть женат. Тогда у него не будет несчастной любви и в его творчестве не будет темы «Смейся, паяц, над разбитой любовью», а это значит, ему уже обеспечена благожелательная критика.

Способность к творчеству

клоуну иметь совершенно не обязательно, даже наоборот, клоун должен быть своим, простым (безо всяких «измов», склонностей и колебаний) парнем. Он должен часто повторять истины: «Цирк есть цирк!», «Мы не опера, мы цирк», «На руках стоишь – хлеб ешь» и т. д.

И лишь после этого клоун прослывёт патриотом цирка и приобретёт среди коллег много друзей.

Репертуар

Эта проблема несущественна и проста. Ещё ни один клоун не имел собственного репертуара.

Относиться к прессе

клоун должен сурово, гуманно, восторженно, угрюмо и богобоязненно. Журналисты это любят, особенно последнее.

В глазах журналиста нормальный клоун должен выглядеть этаким тапиром (см. Брема, том А, стр. 73, с 4 строки сверху до 21 снизу, изд. С-Петербург, 1911 г.), т. е. очень необыкновенным.

И тут наступает самый щепетильный момент: должны ли вы писать сами статьи, эссе и т. п.? Категорически отвечаю: «Нет», что означает «Да!» Поясняю, что вы не должны писать, вас должны записывать и редактировать.

Вы – автор, но рядом с вашим именем скромно стоит «Литературная запись такого-то...». И тогда вам открыта зелёная улица.

Через год появляется ваша первая книга. Вот, на мой взгляд, несколько примеров того, как можно назвать книгу о цирке: «37лет вниз головой», если вы на ней стояли, или «Возьми меня в руки» — полёт, «Всегда в твоих зубах», имеется в виду «зубник», ну и, конечно, если у вас есть основания: «Да, я клоун». Обязательно чёрные буквы на серебряном фоне… Как мой дорогой читатель понял, этот раздел моих советов наитруднейший. Зато вы сразу становитесь в один ряд с такими людьми, как В. Шекспир, Э. Хемингуэй, Л. Толстой и Е. Сазонов.[180]

В заключение

должен сказать, что если у молодого человека есть все эти необходимые качества, то – в счастливый путь.

Его жизнь будет безоблачной, без дурацких мук: что, почему и как?

У молодого клоуна не будет бессонных ночей и сердечных спазм перед премьерами.

И мы все будем ему только, это я говорю совершенно серьёзно, только завидовать.

Бой

Я поднялся на помост и перескочил через канаты. Вскинул вверх голову навстречу грохочущему залу.

Через несколько минут гонг. Бой!

Белый квадрат ринга.

Три ряда канатов.

Стена.

Самая непроходимая, пока решится: победа или поражение.

Четыре угла, но в них нет спасения.

Ты уйдёшь в угол, если выиграешь или проиграешь. А сейчас бой, там, на середине. Победа тоже там. Или поражение?

Надо принять бой и иного выхода нет. Надо. Может быть, потому, что в её огромных синих глазах – тревога, ожидание и надежда? Может быть, потому, что так проверяется моя любовь? А может быть, потому, что это испытание для меня, для людей. Выдержишь ли ты, человек? Твоё тело, твой мозг? Выдержишь ли ты борьбу? Готов ли любить цветы, солнце и жизнь?

Надо доказать и принять бой, но в голове засел проклятый вопрос: да или нет?

Люди создали много ловушек, огороженных разными канатами, непроходимыми стенами и рвами, где решается: победа или поражение.

Пусть так. Я всегда любил свет в центре ринга, самый яркий на свете, любил бой, вот и сейчас я встану из угла и брошусь в центр. Туда, где бой. Ещё раз испытать себя и судьбу, и пусть трудно, безумно трудно сегодня выиграть, пусть будет бой и свет – это и есть самое главное и это даже важнее победы. Я верю, что выиграю. Вот только потом будет трудно себе признаваться, что ещё одной победой в жизни стало меньше. Гонг. Бой!

Победа

«Раз, два…», – отсчитывал судья секунды на ринге, поднося к лицу Олега растопыренные пальцы. Как удары сердца, стучала стрелка метронома на весь огромный зал, усиленная мощными микрофонами. Последние десять ударов, и твоё сердце бойца будет остановлено бесстрастными судьями, а ему, сердцу, так хочет биться. И победить. Но сейчас его обнажили, и весь зал, притаившись, слушает: выживет или нет… четыре, пять…

Олег встал на колено, мир перестал кружиться, и можно было разглядеть в темноте за стеной света ряд зрителей, уходящих вверх.

… Семь, восемь… Но Олег уже был на ногах. Он получил право продолжать бой. Грозным рокотом отозвался разочарованный зал.

«Бокс!» – разрубая воздух ладонью, скомандовал судья и отскочил в сторону.

Он, Боб Таек, знал, что теперь они с Олегом во всём равны, по одному нокдауну, по одному выигранному раунду, и две минуты на двоих, чтобы выяснить: кто есть кто…

Оба они вышли в финал, оба измотали друг друга и сейчас во всём равны: в скорости, в силе, в техническом умении, равны перед древним и прекрасным искусством бокса, но потому это и искусство – наступает момент, когда одного умения и знаний мало. Нужна ещё душевная убежденность в том, что ты отдал для победы всё. И человеческая доброта, доброта с большой буквы, которая приносит уверенность солдату и тореадору, лётчику и боксёру в своей правоте. Когда исчерпаны все силы в борьбе с равным – победить может только тот, кто идёт в бой не ради денег, славы и карьеры, а ради самой радости боя, без которой он не может жить.

Они стоят у канатов, чуть покачиваясь. И вдруг Олег и Боб поняли: проиграет тот, кто сейчас начнёт, у кого не хватит сил ждать, тот, кто на миллионную долю меньше уверен в праве на победу. Боб сделал скользящий шаг и неуловимо бросил свою левую руку… Удар Олега пришёлся точно в подбородок, в тот момент, когда левая противника ещё не успела выпрямиться в локте. Боб упал. Он не слышал десяти секунд, положенных на чашу весов его противника.

Олимпийская победа. Такое даже в наш скоротечный век может быть только раз в четыре года.

Гимн поднял зал на ноги, и они стояли, глядя на парня в центре зала, и каждый думал: какой он счастливый! О чём он сейчас думает? А он вспоминал то, что вспоминают все победители в золотые секунды победы, – то, без чего она, победа, не приходит – любимые глаза, свою старенькую мать и подсолнухи детства.

Девятнадцатилетней

Тебе девятнадцать лет.

Ты играешь в пинг-понг, ходишь с друзьями в бар и болтаешь ногами, сидя на высоком табурете…

Тебе девятнадцать лет.

Девятнадцать лет назад я одержал первую громкую победу на ринге и смеялся в лицо тем, кто печально мне говорил: «Первая победа – это и первый шаг к поражению…».

Тебе девятнадцать лет и почти столько же тому парню, с которым я завтра выйду на ринг. Он сейчас рядом с тобой, а ты от меня далеко-далеко… Огромная лестница в девятнадцать лет разделяет нас, сотни лестничных площадок – ринги, на которых каждый раз сначала я завоевывал право подниматься вверх и поднялся…

Тебе нравится этот парень с покатыми плечами, уверенный в себе, главный соперник знаменитого Н. Это я – Н.

А мне бы хотелось перескочить через все пропасти и лестницы, играть с тобой в пинг-понг и любоваться твоими ногами, когда ты ими болтаешь, сидя на высоком табурете в баре…

Неужели ты не понимаешь, что я не чувствую этой проклятой разницы, не понимаешь, что я девятнадцать лет, со дня первой победы, ждал тебя… Нет, ты не понимаешь и не видишь меня, тебе девятнадцать лет.

Всё, уже поздно, мне пора уходить, завтра бой. И я выиграю, обязательно выиграю, раз уж я так безнадежно проиграл.

Двадцать золотых метров

После тяжёлой тренировки я сижу в углу зала и сматываю с рук бесконечные бинты. Тело налито усталостью, и мысли тянутся, как утомительные тренировочные раунды. Я пытаюсь вспомнить что-нибудь светлое, радостное…

За свою жизнь, боксёрскую и человеческую, я, как и каждый человек, прошёл по многим дорогам.

Были счастливые и трудные, были лёгкие и никчёмные…

И, конечно, из всех дорог я больше других помню дорогу славы, два десятка метров до пьедестала почёта, и листья, ладони-листья на ветвях человеческих рук, бьющихся от тысячеголосых криков восторга и ликования, и это было моё сегодня, длинное сегодня до завтра, до послезавтра на все далёкие завтра. Было тогда только счастливое, бесконечно счастливое сегодня.

Так думал я в тот день.

Он прошёл и стал вчерашним, а сегодня наступило тихое завтра, и совсем не «двадцать счастливых» метров ждут меня впереди. Но я всё-таки счастлив, потому что тяжёлый путь познаний и преодолений себя, мира, в котором я живу, дороже, чем золотые двадцать метров, которые там, в конце, ждут меня. Ждут.

После гонки

Больница – место опасное. Лежу в палате № 1. Голова у меня еле шевелится. Правая рука ещё туда-сюда, а левая, вместе со своей тёзкой – левой ногой, в гипсе и через блок в потолке гирями поддерживается.

Ко мне всеобщее внимания. Весь персонал собрался. Столик с едой прикатили. Ещё бы, человек пострадал на международной велогонке. Самым первым шёл в магазин. А они на меня налетели.

Медсестра говорит: «Больной, вот вам градусник». Я думаю, встряхнуть надо. Встряхнул рукой, а она у меня потная. Градусник отскочил и – сестре в ногу. Отвели её. Осколки выковыривать. Тут дядька в халате, здоровый, на борца похожий, говорит: «Что ж ты делаешь?» Я дернулся, хотел приподняться, сказать, что, мол, нечаянно. А гиря, которая ногу подтягивала, качнулась и дядьке по затылку. Тот на меня. Я ему яблоко. Он яблоком в сердцах замахнулся… и нечаянно главврачу в переносицу. Главврач пошатнулся, но устоял. Опёрся правой рукой и попал в суп на столике. Дёрнулся главврач, а миска полетела в санитара, он шёл первым и нёс носилки с настоящим гонщиком, с тем, который на меня раньше всех наехал. Бросил санитар носилки и схватился за ошпаренное место. Гонщик упал с носилок, очнулся, вскочил и как закричит: «Финиш, наша взяла!» – и бросился целовать ухо-горло-носа. Миловидная такая женщина. Поцеловал и, не знаю от чего, опять потерял сознание. Она его не удержала, и оба упали на дядьку, похожего на борца, а когда он упал, я проглядел.

После этого происшествия большинство больных пошло на поправку. Я теперь уже на костылях. Хожу в палату № 16.

Там лежат все, кто в тот день пострадал.

На стадионе

Администрация Центрального стадиона была в панике. Утром, в день открытия футбольного сезона, штанга футбольных ворот зацвела! Пустила незаметно корни и зацвела. Скандал! Цветочки! А что же будет осенью? Хорошо, если штанга – клён или тополь, а если она вишня или, ещё хуже, яблоня? «Килограмм антоновки в правом верхнем углу», – так что ли прикажете комментировать?

– Безобразие! – топал ногами самый главный администратор. – Мы ей покажем! Мы её на дрова пустим!

– Дурак ты, самый главный, – сказал ему знаменитый вратарь. Принёс лопату, осторожно выкопал штангу и увёз на грузовике к себе в сад. Теперь она спокойно цветёт там.

А самому главному вратарь после матча ещё сказал: «Ты что же это, забыл, сколько раз штанга выручала наша команду? Вот теперь пусть отдохнёт, когда-нибудь к каждому приходит весна, ты что же, думаешь, мы – металлические?»

Несколько слов о Ереване

Однажды в Ереван, когда с гор спустилась осень, улицы города стали коричнево-золотистыми, приехал клоун.

Не знаю, может быть, он влюбился в длинноногую смуглую девчонку, а может, это сказка…

Но правда, что он уехал с глазами, полными осенних дождей.

Горы

Выжженная солнцем долина в горах. Жёлто-серые скалы выше становятся фиолетовыми, искрящимися на солнце драгоценными вершинами.

Я и горы. Только горы и я.

Мудрые вечные горы, окружающие меня со всех сторон, закрывающие от остального мира, оставившие только голубую льдинку неба и флейту – ручей. Мудрые горы. Дают человеку звенящее одиночество, чтобы он понял: один он – никто…

Долина

Я живу в уютной долине Арарата. Долина эта, как чаша, края которой – горы.

Я живу в ладонях земли.

Я живу в израненных ладонях АБОВЯНА.[181]

Обыкновенное – необыкновенно

Весной Ручеёк выбился из-под горы и понёсся, журча, вниз по лужайке.

– Я самый-самый, – запел он, хотя что это такое, вовсе не знал. Ручеек был молод и мог стать любимым, тоже самым-самым. Перед ним был огромный лес, за которым – поле, потом опять лес и опять поле, деревни и города и много ещё чего удивительно красивого и чудного на земле, по которой так легко скакать, потому что она покатая, покатая…

А чтобы не погибнуть и добраться до прекрасного синего моря, нужно пробиваться через бурелом, выдерживать засуху, поить людей и животных, вертеть мельничные колёса, быть храбрым водопадом, сливаться с другими и идти к Морю…

– Нет, – подумал Ручеёк, – я самый необыкновенный!

И свернул к большой Реке. Он незаметно юркнул в неё и спокойно поплыл вместе с ней к Морю.

А она, широкая душа, даже и не заметила…

Она тащила корабли, давала свет, стерегла карасей и сомов от рыболовов и кошек. Да мало ли у неё было забот…

Так прошли весна, лето, наступил сентябрь, и Река разлилась – впереди показалось Море.

Тут Ручеек отскочил в сторону и зазвенел:

– Я самый необыкновенный: я пробился к Морю!

Но вдруг увидел, что таких «необыкновенных», которые прятались в Реке, очень много…

А все почести, мосты и набережные люди отдали Реке, которая делала обыкновенные нужные на земле дела. Обыкновенные.

И вообще, обыкновенное – необыкновенно.

Тональность

Эту правдивую историю мне рассказал слепой музыкант на краковском бульваре.

Ах, как часто наша быстротечная жизнь зависит от одного слова, взгляда…

Вам, мой дорогой читатель, я думаю, не надо объяснять, кто такая королева Ядвига? Я так и предполагал.

Ну, а кто такой шут Алекс, блиставший при лучших дворах Европы?

Ладно, ладно, верю.

Итак, случилось это в замке королей Ягейло. Что бы вы сделали, будучи на месте Алекса, если бы вам, после концерта, на котором вы блистали, самая неприступная красавица, королева Ядвига, сделала ресницами вот так?

Этот знак и доныне в моде, но первой, как утверждают историки, им овладела Ядвига (ауж её придворные историки, без сомнения, самые объективные).

Алекс был молод и красив. Не верьте, будто шуты были горбатыми и уродливыми. Ох уж эти мне историки!..

Нет и ещё раз нет.

Лучшие клоуны – Алекс же был лучшим из всех – всегда были гибкими и стройными, мимами и акробатами, острыми на язык и быстрыми на удар шпаги.

Далеко за полночь кончился бал в старинном замке королей Ягейло.

Разошлись по отведённым покоям гости, разъехались ближние соседи.

Алекс сделал то же самое, что сделали бы и вы: придерживая у бедра кинжал, он тихо пробрался к анфиладам полутёмных комнат в покои королевы.

Королева, вся в белом, воздушном (волосы, платье, свечи, зеркала – это постарайтесь представить себе сами), повернулась на тихие шаги Алекса и…

Нет, вы не угадали.

Она взволновано выдохнула:

– Охрана!

Алекс вздрогнул и быстро исчез, как и появился. На этом кончилась блистательная карьера клоуна Алекса. Королева не могла простить, что он, с его таким музыкальным слухом, не понял её, она же сказала:

– Ах, рано!..

Да, чуть было не кончилась карьера Алекса, но он был человеком творческим и быстро освоил новую тональность.

Это было давно, но ничего в этой истории не выдумано, да и зачем?..

Лестница

Однажды я встретился с лестницей. Это была лестница, ведущая вверх, по которой так часто скатываются вниз. Мы долго беседовали с ней, и я многое понял из её рассказов.

Ошибаются те, кто думает, что главное в жизни человека – дороги. Нет, главное – лестницы, по ним мы поднимаемся и спускаемся (не всегда и не все самостоятельно), по лестницам мы карабкаемся, а иногда счастливо взбегаем, перепрыгивая через две ступени, к прекрасным мраморным площадкам успеха, порой таким непрочным. Оттуда мы больше видим, и все видят нас. После чего очень важно бывает определить, стоит ли подниматься выше и по какой лестнице, или лучше вызвать лифт и передвигаться то вверх, то вниз, в зависимости от механизма моды, общественного мнения, да мало ли чего, что управляет капризным лифтом?..

Есть ещё любители взбежать, отдав все силы сердца и мозга, на самый верх самых коварных и шатких лестниц, а оттуда съехать по перилам, испытывая наслаждение от оваций за безрассудство и храбрость. Здесь есть опасность не удержаться в конце и шлёпнуться, но у того, кто спускается по перилам такой лестницы, дух захватывает и кружится голова. А аплодирующие?

Они же собираются не ради падения.

Да, главное в нашей жизни – лестницы, потому что ведь в конце концов любая дорога – это та же лестница, только вначале незаметная. И особенно опасны кривые, когда из-за поворотов не чувствуешь, что опускаешься всё ниже и ниже.

Вот что рассказала мне старая лестница, ведущая вверх, которая очень страдала, когда по ней скатывались вниз.

Не обижайте лестницы!

Художнику

Дорога – это единственное, что тебе никогда не изменит. Наскучит уют, остынет любовь, и останется только Дорога, и где-то далеко впереди – Надежда, что будет любовь, покой… А сегодня ты снова в Дороге и с тобой снова Тревожность. И не лги себе: без неё ты не можешь. Любовь и покой – это только мираж, без которого не бывает Дороги.

Кабачок старость

В конце длинной дороги Жизни есть маленький кабачок Старость. Там приятно попивать сухое вино, вытянув усталые ноги к каминной решётке.

Сюда часто забегают пропустить свой первый стаканчик и набраться мудрости те, у кого вся дорога впереди. И надо следить за собой и не хватить лишнего, чтобы не наболтать им чего – про ветер и бури, а то они, чего доброго, не выйдут отсюда.

Как смешно они сейчас петушатся, не зная, что дорога до этого кабачка страшна, порой опасна.

А им сейчас всё нипочём!

Так думали старики, что сидели в кабачке, согревая кости, ожидая, когда придёт дремота, и можно будет снова и снова хоть в мечтах – отправляться в дорогу.

Звёздный дождь

Я подарю тебе звёздный дождь. В жизни каждого человека бывают звёздные дожди, чистые и удивительные: если не дни, то хоть редкие часы, полные звёздного света, или хотя бы минуты, пусть даже мгновения, бывают, обязательно бывают, стоит только вспомнить…

Помнишь, когда ты совершила самый гордый поступок…

День и час, когда ты увидела человека, ставшего самым любимым…

Миг восторга от встречи с искусством…

Счастливые минуты смеха, развеявшие горе и боль… И многие-многие, сверкнувшие прозрением мгновения нашей жизни люди называют звёздными.

Я дарю тебе звёздный дождь.

Взгляни, его капли я принёс тебе в ладонях.

Карманный вор

Я карманный вор.

Я король карманных воров.

Я богат и счастлив.

Вот только жаль, что никто не носит сердце в кармане!

Парень, который придумал колесо

В двадцать пятом веке, наконец, разыскали, воскресили и стали чествовать того, кто изобрёл колесо.

А он ходил, печальный, с одного молочного банкета на другой, и каждый раз, захмелев от парного, бил себя в грудь:

– Братцы, что вы меня хвалите, я-то что? Колесо, ведь оно как луна, как солнце, опять же круги по воде идут, если камень бросишь… Не много ума надо, чтоб до колеса допереть… А вот кто ось придумал – это да!

Хороший был этот парень, который придумал колесо.

Под старыми липами

На автобусной остановке под старыми липами сидела на скамейке девочка в подвенечном платье с красивой белой вуалью, а в руках у неё были розы, тоже очень красивые, снежно-белые.

А вокруг стояли люди. Кто ехал с работы, кто в театр, а кто на стадион; кто ждал семёрку, а кто одиннадцатый. И, понятно, на девушку в белом подвенечном платье никто не обращал внимания, потому что в таком платье обычно приходят на конечную остановку, где заканчивается маршрут автобуса, где можно оглядеться, выбрать, с кем поехать дальше, а она стояла на обычной автобусной остановке под старыми липами.

Гордая девчонка. Она верила, что увидев её, кто-то должен бросить все свои дела, протиснуться к двери и выпрыгнуть на ходу или, придя на остановку и увидев её, поехать совсем в другую сторону.

Но люди редко бросают начатые дела посередине, и они только улыбались, глядя на неё, потому что подвенечное платье было модное. Я видел её только однажды. Может быть, потом она с кем-то уехала, а, может быть, белые розы, которые она держала в руках, стали ронять свои лепестки, и она ушла.

А я всё жду и каждый раз прижимаюсь лбом к стеклу, может быть, она появится снова, и не могу себе простить, что в тот день не смог вырваться из толпы и проехал остановку под старыми липами.

Фонари

Ночь.

Идёт мелкий дождь.

Капли дождя видны, когда попадают под свет фонарей, и кажется, что фонари вдоль улицы плачут.

О чём?

Фонари плачут дождливой ночью только о том, что не удалось людям, потому что сами они – просто фонари, своей печали у них нет.

И плачут они целую ночь от одиночества, от того, что идёт дождь, и завтра нелётная погода, и кто-то не встретится, кто-то недолюбит, недоцелует…

И оттого, что завтра нелётная погода, этой ночью вдоль улицы плачут фонари.

Жёлтые звёзды

Астрономы считают жёлтые звёзды на чёрном небе. Их головы подняты вверх. Моя опущена вниз.

Ты думаешь, это потому, что ты мне сказала: «Я не люблю тебя»?

Нет, нет. Это потому, что я считаю жёлтые звёзды, жёлтые кленовые листья на чёрном ночном асфальте.

Со мною ты…

Дорога. Изо всех дорог я помню чёрную ленту асфальта, мокрую от росы, и листья ясеня на ней, дорогу, по которой мы шли утром, и ты боялась, что будет с тобой завтра, а завтра не было, было только сегодня. До завтра, до послезавтра было только сегодня, счастливое сегодня. Потому что эта дорога – начало, середина и конец, потому что по этой дороге я иду не один – со мною ты.

Здравствуй, дерево!

Здравствуй, старое доброе дерево! Здравствуй! Я снова здесь, я снова приехал. Мы снова можем разговаривать с тобой, у меня от тебя нет секретов. Ты же знаешь про меня всё. Ты помнишь, мы с ней стояли под твоими ветвями. И она верила, что безумно только меня одного любит. Любит, любит…

Это неважно, что ты стоишь в шумном городе, на самом людном месте, на самом людном перекрёстке. Мы всегда, может, это мне кажется, ждём встречи друг с другом. Правда?

И вторую любовь мою в этом городе ты ведь тоже помнишь? Только была зима. Вспомни! Я проходил мимо тебя, касаясь рукой твоей коры. Было холодно. Была ночь. И мне казалось, что ты чувствуешь холод. Я подгребал к твоему стволу снег: ведь тебе так было теплее.

А потом? Мы ведь можем многое вспомнить, тебе было грустно, твои листья – осеннее золото – ты ронял к нашим ногам, а у нас была весна. Весна! Весна!

Врёшь ты всё, чёртова деревяшка, была Весна, была, слышишь, была! Это ты когда-нибудь станешь пнём, а Весна не умрет никогда, она же Надежда…

Не сердись, прости меня, прости меня, будь добрым. Я же всего лишь человек. Я просто человек. Любовь приходит и уходит, как опадают и снова зеленеют твои листья. Ещё тысячи людей будут поверять тебе свои тайны. Ая уёду, как все, только одну весну подари! Прошу, ещё одну! Только одну, не отказывай! Моё доброе, старое дерево! Я прижмусь к тебе щекой, чувствуешь, я поцарапан твоей корой, только одну весну. Будь добрым, ведь я только слабый человек. Будь, будь, будь обязательно добрым.

Я умру, если никто не скажет: «Люблю!»

А ты подаришь нам золотой листик?

Будет, будет! Правда?

Пистолет

Уходя от меня утром, длинноногая девчонка в васильковом платье подарила мне пистолет. И когда через год несчастья (так мне казалось) раздавили меня, я поблагодарил белокурую за подарок, за этот пистолет.

За то, что он был игрушечный.

Туфельки

В углу стоят три пары твоих туфелек, и все они разные, так как служат для разных целей, хотя все они туфельки.

Вот в середине коричневые. Они, конечно, элегантные, и у них высокий каблук, но все-таки они рабочие, их назначение – оберегать твои ножки. Каждодневно. А рядом – высокомерная пара белоснежных и аристократических узконосых туфель.

Эти белоснежные неженки, от которых устают твои ножки гораздо больше, чем они сами, – твоё любимое оружие. И когда ты их надеваешь, тебе кажется, что не земля вращается, а ты поворачиваешь её своими острыми каблучками.

Но я больше люблю третьи, о которых ты ласково говоришь: «мои одалиски». В этих домашних туфельках ты бываешь сама собой, в них ты приходишь ко мне, и когда засыпаешь в моих объятиях, они, как верные собачонки, дожидаются тебя у постели, на том самом месте, где ты их оставляешь.

Однажды

Месяц, этот ночной сторож, видимо, хватил лишнего и запрокинулся на спину. И звёзды, осмелев, зашушукались, замигали ярче обычного. В самом краю неба, видимо, рассказывали анекдоты, одна звезда не выдержала и покатилась от смеха по небосклону, так как ей показался смешным анекдот о том, как далёкое солнце соблазнило своим признанием одну звезду, а когда она влюбилась, то узнала, что солнце это давно потухло и остыло, и все его признания – только мёртвый шёпот. Созвездия медленно кружились в хороводе.

Всё шло своим чередом, взрывались, вращались, гасли звёзды и планеты, и никто не подозревал, что маленькое беспомощное существо уже сделало свой первый шаг на заброшенной планете, запрокинуло головку к звёздному небу и стало задавать себе тысячи вопросов: отчего и почему?

Оно зовёт себя человеком. Этот маленький осколочек прекрасной звезды, которая погибла, потому что она была не такая, как все звёзды: и вечность называла смертью, и умерла, чтобы дать жизнь.

Трудно будет человеку, надо стать взрослым, вернуться в звёздный мир, а пока в зелёной колыбели на Земле он учится любви, учится справедливости, миру – всему тому, без чего и шагу не ступишь на Звёздах.

Подснежник

Сегодня я собираю в осеннем лесу, оранжевые, золотые, багряные листья.

Чудо-золото в моих руках и вокруг.

А я думаю о том, что скоро наступит долгая суровая зима.

И сколько же Мужества и Веры нужно иметь крошечному подснежнику, когда он появится весной в опустевшем и голом лесу!

Сколько Мужества и Веры в прекрасные силы должно быть заложено в крохотных живых лепестках, чтобы не дрогнуть и в который раз начать всё сначала!

Мой друг, будь как Подснежник, я знаю, сейчас тебе трудно…

Мой друг, будь как Подснежник, я знаю, сейчас ты совсем один…

Мой друг, я верю в тебя, как в Подснежник, пока есть в тебе хоть один листочек, хоть один лепесток!

Звёзды

Безлунной ночью окна больших городов похожи на звёзды.

Звёзды вспыхивают и гаснут. Жизнь на них то разгорается, то замирает на какое-то время, чтобы возродиться опять, и даже если кто-нибудь умирает – это, к сожалению, может случиться, – то приходят другие люди и снова зажигают звёзды…

Созвездия – этажи, галактика – кварталы, тысячи обитаемых миров.

Только не надо путать звёзды-окна со звёздами уличных фонарей: фонари необитаемые, они только освещают путь от одной звезды до другой.

Бывают звёзды, вокруг которых живёт помногу людей; бывает, что около звёздочки живёт только один человек, и это всегда грустно, потому что ему некому рассказать про звёзды в лунную ночь, что похожи на окна в большом городе.

Но я хочу ему сказать: «Не нужно отчаиваться, потому что на одной из звёзд, вполне возможно, кто-то тоже одинок и ждёт тебя». И ещё нужно обязательно верить, что звёзды над вашей головой – это, может быть, всего-навсего окна ночного города, а переехать из города в город – это ведь совсем просто.

Дорога

Я уезжаю.

Я завтра уеду.

Дорога длинная-предлинная.

И такой же длинный поезд.

Состав из десятков, а, может быть, сотен тысяч вагонов.

Сто окон в каждом вагоне, потому что каждый вагон – это столетие.

Я войду в последний вагон, чтобы быть хоть немного ближе к тебе.

Ты, я и грусть

Кафе становится пустым.

Сдвигают стулья, гремят на кухне посудой.

Остаёмся только ты, я и грусть.

Прости меня, я знаю, ты хотела, чтобы сегодня мы были только вдвоём, но со мной моя грусть…

Ну вот, ты уже сердишься, тебе нужно позвонить. Понимаю. Срочно.

Кафе становится пустым.

Сдвигают стулья, гремят на кухне посудой.

И мы только вдвоём, я и ты, моя грусть.

В начале

На закате, под деревом, у реки кто-то поцеловал девчонку. Потом были племена, государства, войны, олимпиады, восстания, Освенцим, свобода, гении, миры, вселенная.

Это все было потом.

Но вначале во вселенной, в одной из галактик, на планете около солнца, у реки, на закате, под деревом кто-то поцеловал девчонку.

Неподвижные звёзды

Звёзды, звёзды!

Люди поклоняются звёздам, люди верят в звёзды, счастливые звёзды удачи и надежды.

Звёзды рождаются по-разному: одни – в глубине космоса и светят нам вечно, другие мелькают серебряной дугой у самой Земли и тут же гаснут.

Но есть на чёрном небе самые дорогие нам, людям, звёзды: они всегда неподвижны в общем звёздном хороводе, они от пуль, пробивших ночь над землёй.

В чёрном небе навсегда остались пунктиры звёзд в память о тех, кто дал нам ценой своей жизни сегодняшний день, вечер и час, тихую ночь и звёздный хоровод.

Вглядывайтесь! На небе есть неподвижные звёзды.

Тихий пруд. Ивы опустили в воду уже жёлтые пряди, как на крышу чёрного рояля, и слушают тихие звуки осеннего парка.

Лодки, серые клавиши, выщерблены и погнуты…

Сижу на берегу с пригоршней камней…

За спиной раздаётся голос: «Никогда не понимал этого бесцельного занятия – бросать камни пригоршнями. Если это так уж необходимо – дождитесь зимы, притащите по льду мешок камней и высыпьте на середину. Весной всё будет на дне».

Занимая на станции Детство место в поезде Жизни, не пытайтесь обязательно протиснуться к окну. Слишком поверхностное будет впечатление. И совсем неважно, какой у вас вагон, хотя некоторые считают чуть ли не трагедией, если они едут не в мягком.

В конце концов каждому, у кого есть билет – свидетельство о рождении, – место обеспечено… Важно другое: чтобы на многочисленных остановках – Юность, Зрелость, Творчество, Неудача и, может быть, Счастье и многих других, радостных, но, к сожалению, коротких, все сделали бы всё возможное, чтобы после, когда придёт время для вас, прощаться на тихом полустанке…

Лучик

Как одиноко фонарю ночью на улице!

Как далеко ему до другого такого же фонарика, на той же улице! Уже холодно, и в городе ноябрь.

Подойди к жёлтому лучику, согрей его, прислонившись плечом – ему будет не так одиноко. Помоги фонарю на пустой улице ночью. Ты думаешь, это легко – всю ночь стоять одному, покачивать жёлтый блик на талом снегу и замирать от страха, как бы ветер не оборвал провода-нервы?

Не бойся!

Подойди к фонарю.

Вдвоём вам будет легче.

Той, которая впервые узнала, что такое дождь

Дождь – это значит мы дома, одни, дома, на нашей маленькой Земле, плотно закрытой мягкими тучами. Нам ничего не страшно, мы вместе у огня, зажжённого солнцем много-много веков тому назад и, тихо кружась на уютной Земле, можем отдохнуть, а потом снова проверить, что там за…

Дождь – это твои мокрые волосы, капли чистой воды, драгоценные, как капли изумрудов. Их просто дарят нам тучи, мы промокли, нас напоил дождь, дал нам своей шелест. Мы одни за стеной дождя. Как уютно у нас на влажной Земле!

Дождь, наш добрый земной Дождь…

Если бы не было на Земле дождя, мы бы сбежали отсюда, сбежали туда, где идёт Дождь.

Дождь. Дождь.

Ты спрашиваешь, за что я люблю дождь?.. Дождь – это когда мы вдвоём. Нам не нужно идти в гости, и никто не придёт к нам, потому что – Дождь.

Дождь, и никто не мешает нам целовать влажные губы.

Дождь, и тебе необходимо моё тепло, без меня тебе холодно, потому что Дождь. Дождь – это только наше, земное. Солнце на всех планетах – на чёрном, земном, оранжевом небе – то же самое Солнце. А дождь бывает только у нас, у нас на Земле. Тёплый дождь.

Хорошо тебе у нас, ты не улетишь? Правда?

Уютно и легко жить на Земле.

Правда?

Ты грустишь. Тебе рассказали… что дожди на земле бывают разные: бывают свинцовые, бывают из облака, похожего на гриб…

Да, это правда. Так бывает.

А ты не верь, не верь, любимая, не вспоминай, не рассказывай об этом у себя дома.

А когда ты прилетишь обратно ко мне навсегда, обещаю – всё будет совсем по-другому.

Я клянусь тебе: у нас это не повторится, а я приготовлю для тебя длинные полосы солнца, пропущенные сквозь кружево светлых облаков, а в них раздроблю миллионы капель хрусталя. Прилетай!

«Я снова один…»

Я снова один. Это мучительно. Это жутко, будущее кажется совсем беспросветным.

Удивительно трудно, да не очень-то это ново – быть одному. Нет близкого человека, женщины, которая бы поверила, согрела бы тебя, и уже, наверное, больше не будет.

Это горькая истина.

А завтра мучительно трудная, каторжная работа, настоящую цену которой знаешь только ты сам. И так ничтожен будет успех, если он только будет! Зато как страшно поражение!

Мой зритель, я верю в то, что ты должен быть добрым. О чём ты сегодня, сейчас, в этот вечер, думаешь, ты, который завтра придёшь меня смотреть? Наверное, уж не обо мне. А если и обо мне, тебе ведь и в голову не придёт, как тоскливо, как не хочется жить этому клоуну, как ему одиноко. Да и голодно тоже. Как же так, что любовь и громадная требовательность в любви приводят к разрыву?

Разве тебе придёт в голову, что я совсем, понимаешь, абсолютно одинок. Как мне объяснить, что я не могу простить любимой женщине её обычного человеческого женского прошлого, потому что для меня прошлое, настоящее и будущее моей любимой – это одно, потому что я любил её в тот день, когда она родилась, и буду любить до дня её смерти, и всё, что с ней произойдёт в этот промежуток, касается меня, всё я воспринимаю, как если бы это случилось сегодня утром.

Не понимаю, ничего не понимаю, не понимаю ваших законов, вашей морали, вашей любви, взрослые!

Не знаю, как я буду жить. В вашем мире я жить не смог, а в своём – я совсем один.

Самая длинная ночь

Это случилось в ночь с 21 на 22 декабря. Ночь была длинная-предлинная. Она стала казаться бесконечной. По городу поползла сплетня, страшнее самой ночи. Её Гадкое Ползучество Сплетня: «Ночь не кончится… ночь не кончится… ночь никогда не кончится…».

Устало мигали фонари, потрескивали и горбились языки огней. Электричество было на исходе. А кому же тогда светить и гореть, а значит, и сопротивляться…

Был отдан приказ: собраться всем на главном стадионе и обсудить создавшееся положение.

«Всем, Всем, Всем!» – замигало на стадионе световое табло, передавая приказ, и эта весть треском электрических разрядов молниеносно распространилась по городу.

Первыми на стадион прибыли уличные фонари, покачивая головами-лампами, старые и модерновые с так называемым дневным светом, которого они, кстати, сами стыдились и между собой называли покойницким. За ними прискакали модницы – настольные лампы в разноцветных мини-абажурах. Притащились с киностудии огромные «диги», целыми семьями, со своими «бабками» и «бебиками», они трещали и шипели остатками графитных углей, волоча за собой толстые кабели, без которых они никогда и нигде не появлялись. Примчались на стадион автомобильные фары, тараща свои глаза.

А приглашённые всё прибывали и прибывали, стадион сверкал и переливался тысячью огней. Кого здесь только не было!

Около главной трибуны примостился маяк, огромный, апоплексически красный от натуги: ведь пришлось тащить с собой на стадион и старуху-башню! С ним рядом – его брат, тоже маяк. С детства его мучила наследственная болезнь маяков – мигание.

Коптила небо неумытая керосиновая лампа, дочь известной в городе керосинки, – её ещё с вечера накачали, – убеждала всех, что она, мол, никогда не изменяла своему примусу, и, мол, взорвался он совсем не поэтому. Карманный фонарик носился по всему полю, путаясь между основаниями и треногами, пока его батарейка не села, и тогда он угомонился. Стеариновая свеча примостилась около военного прожектора, она таяла от любви, обливаясь стеариновыми слезами, а он тупо уставился в небо и молчал: не переносил женских слёз. Засиженная мухами шестисвечовая лампочка ругалась на чём свет стоит. Два светофора безуспешно пытались навести порядок, а новые всё прибывали и прибывали, не было только вечного огня, но на него никто не обижался, все понимали – он на вечном посту.

Говорили и кричали одновременно, ораторы уже осипли, каждый жаловался на свою беду, кто – на перекаливание волосков, у кого лопнули стёкла, уже троих отнесли в медпункт с коротким замыканием.

Только квадратные тёмно-красные огни из кинотеатров с надписями «вход» и «выход» молчали. Они у себя на работе такого насмотрелись, что их уже ничем нельзя было удивить.

И вдруг в разгар всеобщего волнения на световом табло стадиона вспыхнули первые лучи Солнца! Все стихли.

Медленно после тяжёлой борьбы всходило Солнце. Старое доброе Солнце, дружившее ещё с Маяковским. Оно не стонало и не паниковало, оно боролось. И победило. И сейчас оно грустно улыбалось, распрямляя свои лучи. И всем стало немного стыдно за своё малодушие. Все стали гаснуть и расходиться со стадиона, давая себе слово всегда бороться до конца.

Утром

– Весна, весна, – раскаркалась старая ворона – ну что вы все зачирикали! Всё равно все состаритесь, и перья выпадут рано или поздно. Как будто осень не придёт, и зимы не будет!

– Гм… – хмыкнула старая лошадь и посмотрела на ворону, хотела было сказать, что весна – это зелёные луга, любовь…

Но её огрели кнутом: когда ты в оглоблях, то не философствуй. И она пошла дальше.

А ворона взмахнула крыльями и опустилась на дорогу к ещё тёплому завтраку.

Кошка

Кошка с полосатым хвостом сказала Великой Богине: «Пожалуйста, очень прошу, Великая Богиня, ты можешь всё, сделай меня женщиной! Мне так этого хочется!»

И Великая Богиня сказала: «Сделать это не трудно, трудно любить, а женщина, если она не умеет любить, перестает быть женщиной».

– «Я буду, будулюбить!» – поклялась кошка с полосатым хвостом.

«Ладно! – сказала Великая Богиня. – Раз! Два! Три!»

И кошка превратилась в женщину. Она полюбила. Он был красивый и высокий, и у него были светлые волосы, потому что он был такой высокий, что головой касался солнца.

Он тоже полюбил кошку.

Но когда он хотел её поцеловать, случилось несчастье. В углу промелькнула мышь!

И кошка забыла, что она уже не кошка, бросилась на мышь и… опять стала обыкновенной кошкой с полосатым хвостом.

А он? Что мог сделать он? Он ушёл. Он был высокий и красивый, и у него были светлые волосы, потому что он был такой высокий, что головой касался солнца.

Долго плакала кошка, но Великая Богиня была неумолима. Она ведь сама была женщина.

Первая строчка

Ничего не выходило. Срочно нужна была юмореска, новелла или что-то в этом духе. Дал себе слово написать и…

В голове ничего такого, чтобы потом можно было сказать: «Ну как, старики, годится?».

…Так про что же, а?

Может, про цирк?

«Выходит клоун и обращается к зрителям: “Сейчас, дорогие друзья, для вас совершенно новая шутка! ” А в это время тигры начинают есть своего дрессировщика».

Нет, за это редактор меня самого съест.

А может, что-то сатирическое? Дело, например, происходит в оранжерее… Начать так: «Как хороши, как свежи были розы… и вдруг кто-то вбегает и кричит: “Господа, к нам едет ревизор!”… Нет, кажется, это где-то, у кого-то было.

И вдруг вбегает ко мне старый друг и кричит: «Есть идея!»

– Какая?!

– Сколько месяцев мы не были дома?

– Восемь.

Я внимательно посмотрел на него и всё понял.

Взял чистый лист:

«Дорогая мама, здравствуй, прости, что так давно

Мой литературный дебют

Короткие новеллы сейчас в моде. Я и написал своё первое произведение – короткую новеллу. Такую:

«ВСТРЕЧА»

«В это раннее утро она бежала к нему навстречу раскинув руки. Она обняла его и сказала: “Ты – мой!”

Над ними цвело солнце».

Я отнёс своё произведение в редакцию молодёжного журнала «Прыть». Редактор – с бородой, в очках, лет тридцати, долго и внимательно читал мою миниатюру. – «Ну что, старикашечка, неплохо. “Встреча” – это здорово! Просто какая-то повестуха. Но ты понимаешь, старичок, сейчас такие пишут. Сейчас пишут коротко, сжато, как… хм, как… ну, в общем, ты понял. Отсекай всё лишнее, не жалей себя. Только главное. И давай, приходи, старичок».

Я пошёл домой и стал отсекать. «Начнём», – сказал я себе.

«ВСТРЕЧА»

«В это раннее утро». Стоп. Что значит «раннее», что – утро бывает позднее? Долой! – «Она бежала к нему навстречу, раскинув руки». Стоп. Что значит «к нему»? А к кому же ещё, ясно и так. Потом «раскинув руки». Как будто можно на бегу раскинуть ещё что-нибудь. Вычёркиваем. Дальше. «Ты – мой!» Не могла же она сказать: «Он – мой!». А если выбрасываем «ты», то причем здесь «мой»? Кого или что мыть? «Над ними» – нет, мне это нравится! Будто можно, чтобы солнце цвело «под ними».

Наутро я принёс редактору следующее:

«ВСТРЕЧА»

«В это утро она бежала. Она обняла его. Цвело солнце». – «Дед, неплохо. И название есть, – сказал редактор. – Но есть длинноты, украшения. Понимаешь, цвести могут одуванчики, кактусы, орхидеи, лопухи, а тут солнце! Старайся меньше объяснять, доверяй нашему читателю, старичуля».

Я снова взялся за перо. Ничего не объяснять, что он, дурак, читатель наш, старички-то наши? Вот как:

«ВСТРЕЧА»

«Утро. Она бежала».

Потом я подумал: «она бежала», а он что, стоял, что ли? Коротко. Сильно. Ничего лишнего.

«ВСТРЕЧА»

«Утро».

А? А может так: «Утро» или «УТ». Нет, нужно «у». Я принёс редактору рукопись и положил на стол:

«ВСТРЕЧА»

– Дедусь, ты знаешь, это звучит. Но много, много! «У» – это и первый лепет дитя, «У» – и утро страны, «У» – и гудок паровоза, и угроза агрессора – «У». Давай, работай, дедуля.

Я заплакал и пошёл домой сокращать «У».

Нарисованный

Есть один художник, который нарисовал меня. И теперь, я живу. Нарисованный.

И там и тут. На бумаге и здесь, где-то между осенью и зимой. И где я настоящий?

Я заметил, что не всё у меня хорошо получается правой рукой, раньше я думал это потому, что я левша, теперь я вижу, тебе не удалась на рисунке моя правая рука. Вот в чём дело.

И ещё я стал тоньше чувствовать, меньше грубить, в этом виноваты твои тонкие линии. Я живой или нарисованный?..

Я, твой нарисованный, – живой.

И даже смешно, не знаю, как сказать: ты меня нарисовала или нарисовал.

Потому что ты художник, значит, ты нарисовал, но ты женщина, и без тебя я не живой, мертвый, как нарисованный.

Очень прошу, пожалуйста, подправь мою правую руку.

Новое течение

Это случилось, когда расклеенные по городу объявления с приглашением на работу на вокзал приобрели цвет сентябрьских кленовых листьев.

Посудите сами: кто в наше время, время всяческих незаконченных образований, пойдёт на разгрузку вагонов? Смешно. И вагоны простаивали.

Ранним утром в кабинет председателя горисполкома вошли двое. Один был известный в городе художественный руководитель местного драмтеатра, второй был неизвестный молодой человек с известной физиономией.

– Мефистофелев, драматург, – представился молодой.

– Мы вот по какому вопросу, Иван Павлович, – обратился режиссёр к председателю, – Сербан Урзульевич Мефистофелев, наш драматург, предложил любопытную вещицу. В городе нехватка рабочей силы, вагоны простаивают, и Мефистофелев написал пьеску, хе-хе-хе, – «Эй ты, грузчик!».

Очень современная темка.

– Ну, играйте, мы посмотрим, – любезно заулыбался Иван Павлович. Мефистофелев явно производил впечатление своей бородкой. – Мы поддержим.

– Но тут идейка, Иван Павлович, реализм и только реализм, мы хотим и сыграть и разгрузить – так сказать, метод прямого реализма. Сыграть спектакль прямо на вокзале. Представляете, – глаза режиссёра заблестели по-мефистофелевски, – зрители располагаются на двух перронах. Соорудить места не трудно, в 7 часов после третьего гудка начинается спектакль. Оркестр, расположившийся в «Комнате матери и ребенка», начинает увертюру: «Как родная меня мать…».*

Освещение вокзала отличное, диспетчер дает зелёный свет, и на первый путь прибывает один из ваших неразгруженных составов, его ведёт нар. арт. СССР Р. Дыхалов. На вагонах расположились действующие лица.

– Пьеса остросюжетная, производственная, – сверкнув глазами, вставляет Мефистофелев.

– Да, – разгорается режиссёр, – начинается разгрузка. Артисты театра с песней композитора Слабоухова на мои слова – Мефистофелев, к пианино! – Режиссёр закатил глаза, и по кабинету разлилась задушевная:

Дрова, дрова, дрова, были и вы леса, и вот на бревне, смотри, наши слова любви.

Разгружают вагон. Плывут бревна. Конфликт назревает, когда передовая грузчица – Катя, арт. Дубовых, влюбляется в прогульщика Сеньку, арт. Трезвых. На фоне разгрузки идёт сцена около пивного ларька на перроне, где Сенька «распивает на троих».

– Ну это вы… – нахмурился Иван Павлович.

– Но в третьем действии, когда разгрузка подходит к концу, Сенька становится ударником, – вкрадчиво вставляет Мефистофелев.

– Да, да, – режиссёр долго еще рисует совершенно необычные постановочные эффекты в спектакле «Эй ты, грузчик!».

Спектакль должен заканчиваться свадьбой Кати и Сеньки уже на пустых платформах состава. В 22 ч. 30 мин, молодожёнов провожают в свадебное путешествие, они садятся в Московский экспресс, настоящий (артисты Дубовых и Трезвых едут до первой станции, оттуда возвращаются на машине). Финал.

– А артисты, того… не устанут? – спросил Иван Павлович.

– Что вы! – прищурил глаза Мефистофёлев, – артист в образе, он играет грузчика. Метод прямого реализма, абсолютно современно.

Иван Павлович вспомнил про неразгруженные составы и, вздохнув, сказал: «Добро!»

… На банкете в привокзальном ресторане уставшие, но счастливые артисты целовались с режиссёром и качали Мефистофелева, который легко взлетал в воздух и иногда парил прямо по-настоящему.

… На улицах города свежие афиши. Ожидаются премьеры спектаклей: «Му, ещё раз му» — на городской бойне и «Крупноблочное сердце» — комедия на стройке. Ходят слухи, что скоро приедут из Москвы изучать метод «прямого реализма».

Строчка из стихотворения Демьяна Бедного, ставшего популярной песней.

День поэзии

Вчера Васька Шалымов привязал к шее бант, надел чёрную рубашку, не заправил её в брюки и пошёл в книжный магазин на углу Шереметьевской и Октябрьской продавать свои книги, потому что вчера был День поэзии, и все поэты в этот день должны были продавать свои книги. Ну, это вроде соревнований, – кто больше продаст.

Сначала Васька долго не хотел идти, он, мол, не член Союза,[182] но я ему сказал:

– Вась, ты – поэт или кто? – После этих слов Васька куда хочешь пойдёт.

Мы уложили его книжки в три коробки из-под голландских ботинок – красивые такие коробки с золотыми разводами – и пошли в магазин.

В магазине было ужасно душно. Народу тьма.

Я устроил Ваську с коробками в углу, около витрины, а сам отправился по магазину, чтобы узнать, как идёт продажа, и подсчитать, кто на каком месте и какие шансы у Васьки выйти в первую десятку.

Вначале вперёд «вышел» здоровый парень с бородой – на шее собачья цепь и стихи он не читал, а всхлипывал под гитару.

Потом его догнал такой худенький, обыкновенный, при галстуке, а продал на семь книжек больше.

Потом их обоих обошла поэтесса, вся в кружевах, очки – по консервной банке.

Я стою́, подсчитываю на бумажке, кто сколько продал, и вдруг смотрю: в углу около витрины – столпотворение. Это моего Ваську женщины на части разрывают, не протолкнешься, чувствую. Все рекорды по продаже бьёт!

Время было без пятнадцати час, и я быстро выскочил из магазина, чтобы успеть в гастрономе прихватить чего-нибудь – отметить победу.

А когда я вернулся, увидел, что стоит Васька у книжного магазина растерзанный и очень грустный.

– Ни черта, – говорит, – они в поэзии не понимают, всё спрашивали, какой размер и каблук высокий или низкий…

Долго мы ещё потом сидели на этих голландских коробках.

Эх, люди! Вам бы только каблуки!..

Праздники

Я люблю праздники.

В праздники можно многое из того, что нельзя себе позволить в будние дни.

Вспомните, наверное, такое с вами случалось: вы приходите к дорогому человеку и говорите:

«С Новым годом!» И она, конечно, понимает, что вы ей сказали: «Я вас люблю, вы для меня дороже жизни».

Праздники многое облегчают.

Ну, скажем, врываетесь вы к своей родной бабушке и с порога:

– Бабушка! Христос воскрес!

А бабушка смотрит на вашу праздничную физиономию и понимает, что вы уже расписались с соседской Нинкой, не окончив ещё института.

И бабушка, вздохнув, отвечает:

– Воистину воскрес, – мол, подождали бы с детьми, пока хоть.

Праздники, конечно, бывают не часто, но все-таки бывают, и если вы, как и я, не очень смелый человек, приберегите для себя:

«С Новым годом, я без вас не могу!»

«Да здравствует День шахтёра, жду вас вечером».

«Троицын день, мама, я вернусь утром».

И самое простое и мудрое: «Добрый день, всего вам светлого!»

Дом

Наш светлый, огромный, как океанский корабль, дом плыл среди сосен; когда ветер раскачивал их, они скрипели, и тёмно-зелёные паруса то чуть приближались, то чуть-чуть удалялись от нашего белого корабля, обнажая холмистый горизонт и другие далёкие корабли, на которых люди плыли по Земле.

На нашем корабле жили чудесные люди. Главное, что большинство из них умело волноваться. А это очень важно – уметь волноваться. Волновалась перед каждым концертом Наденька и успокаивалась, счастливая приезжала вечером с цветами и со своей скрипкой. Счастливая, готовая к новым волнениям.

Нил Нилыч из 7-й квартиры курил по две пачки «Беломора» в день, когда у него на заводе шла рекордная плавка.

Леонид с четвёртого этажа, любимец всех наших мальчишек, становился грустным и решительным, когда нужно было играть с ЦСКА, и всех убеждал, что онпростотак, вобщем… всё… завтра будем… ну… да… не знаю.

За три недели до сдачи квартального плана начинал вздыхать экономист тов. Сергеенко.

Не волновался только один человек. Он жил на втором этаже, вовремя уходил на работу, вовремя приходил, отдыхал, делал всё как все… и никогда не волновался.

Однажды я не выдержал. Мы встретились в подъезде нашего дома. Я остановил этого человека и, смущаясь, сказал: «Простите, пожалуйста, я заметил, что вы никогда не волнуетесь, вы всегда спокойны. Отчего это? Может быть, вам плохо, может быть, у вас несчастье?»

«Нет, – сказал человек, – у меня всё в порядке».

«А разве можно жить и не переживать, не мучиться, не волноваться?»

«Ну чего ты заладил – волноваться, мучиться, посуди сам – указания у нас есть? Есть! Генеральная линия намечена. Инструкция тоже всегда есть! А ты волнуешься. Глупый ты ещё. Недопонимаешь».

Он похлопал меня по плечу и совершенно спокойно, не волнуясь, ушёл своей дорогой.

Хорошо бы он опоздал на наш корабль!

Робинзон

Василь Тимофеич жил на острове.

Маленький, зелёный, необитаемый остров, в самом центре Марьиной Рощи, в 12 проезде.

При каких обстоятельствах Василь Тимофеич потерпел крушение, никто не помнит, но известно, что произошло это во времена НЭПа.

Бывает, я захожу к Василь Тимофеичу.

– Здравствуйте, Василь Тимофеич, – кричу я с порога.

– Здоров! Здоров! – приветствует меня обрадованный Робинзон.

Я достаю любимую им бутылку «Кокура», и Василь Тимофеич уводит меня к тем далёким временам, когда он ещё был «вольным матросом» и плавал куда хотел, но рано или поздно рассказ возвращается к моменту кораблекрушения.

Я знаю историю наизусть и всё-таки каждый раз волнуюсь, берёт за сердце.

А случилось это однажды вечером в двадцатых годах, когда какой-то портовый забулдыга предложил тогда ещё молодому Васе диван генеральши Салтыковой. Да, да, дорогой читатель, диван самой генеральши Салтыковой! Я прямо чувствую, как дрогнуло ваше сердце, но уймите волнение. Всё впереди!

Предложили этот диван за 20 миллионов! Всего! То-то! А ведь диван генеральши Салтыковой – это же ясно дураку – 100 миллионов стоит! И не глядя!

Я должен перевести дух и сделать паузу, описав какой-нибудь пейзаж, ну, скажем, остров Василь Тимофеича.

Четыре бузины под окном, фанерный сортир во дворе и сарай для дров из горбыля – гордость Василь Тимофеича в трудные военные годы. Вот и всё. А сам Робинзон всю жизнь делал набойки на туфли аборигенам близлежащих архипелагов, а иногда даже представителям далеких цивилизаций из центра. И ничего, были довольны.

Но вернёмся к дивану.

Заплатив 20 миллионов в тот памятный вечер, Василь Тимофеич отгрёб его на первом попавшемся извозчике на свой необитаемый остров, оставленный ему в наследство родителями.

И стал ждать. Ждать, когда придёт время взять настоящую цену за диван.

Но мир вокруг то строил тракторы, то бушевал войнами, то изобретал телевизор, то вдруг отращивал длинные волосы и подрезал юбки – всякое бывало, а Василь Тимофеич ждал. Конечно, ему трудно, диван – это не трактор. И проклятый древесный жучок, и обивка порасползлась, и сколько сегодня просить за диван, Василь Тимофеич точно не знает, ждёт когда время своё возьмёт. Такая вещь даром не валяется.

Мы допиваем «Кокур», и, простившись с Василь Тимофеичем, я выхожу на улицу.

Вокруг острова стоят огромные кооперативные корабли, загруженные доверху телевизорами, холодильниками, стиральными машинами и поролоновыми матрацами. Мигает совсем рядом, над головой, Останкинский маяк, плывут по асфальтовым каналам моторные «Волги» – всё обычно.

А рядом живёт наш добровольный Робинзон с диваном вместо Пятницы. Амы ещё говорим, что мало на свете чудес!

Знак плюс

В нашей жизни мы повсюду сталкиваемся с рекламой: самой разной, в самых неожиданных местах.

По радио и телевидению, на заборах, стенах, а порой даже на небе и, кажется, придуманы все способы, коими можно нас убедить: пить или не пить, курить или не курить, пользоваться и хранить, звонить и летать, посещать, отдыхать, выгодно, удобно, питательно, вкусно, дёшево, полезно, быстро, безопасно и вовремя.

Кажется, ничем нельзя нас удивить, но сегодня утром я вдруг увидел совершенно потрясающую рекламу: у нас во дворе, в углу, на свежевыкрашенной стене гаража было мелом написано: «Витька + Люда = любовь». Эта реклама не убеждала, не звала, не напоминала, но она сообщала и раскрывала великую тайну, над которой бьются поэты и философы. Тайну возникновения любви.

Именно плюс. Не расчетливый минус (кто больше), не корыстное умножение (на сколько раз), не мелочное деление (дающее только часть), а плюс, безоглядный, щедрый, соединяющий двух обыкновенных людей, даёт фантастическую сумму – любовь.

Пользуйтесь знаком плюс.

Я сбегал домой за мелом и написал на другой стороне гаража: «Лёнька плюс…» и вот тут я задумался. Конечно, всё правильно: реклама есть реклама, и она не отвечает за каждого в отдельности.

Вечером я снова пошёл в угол двора посмотреть на гараж. Я думал: а вдруг…

Возле гаража хлопотал хозяин, ещё молодой, но рано повзрослевший.

– Завидуешь, небось? – сказал он, громыхая замками.

– Да, очень, – ответил я и обошёл гараж со всех сторон, но он был свежевымытый и скучный, как хозяин.

1984

Шар на ладони

Предисловие к сборнику «Любимый цирк»

(Рассказы зарубежных писателей)

Дорогой читатель, перед вами книга о цирке. Как все хорошие книги, она о людях. И как бывает с очень хорошей книгой, в ней много о каждом из нас. Нет, нет, я понимаю, что далеко не каждый читатель смотрел вниз из-под купола цирка, когда тринадцатиметровая арена кажется дном глубокого колодца, а деревянный некрашеный кусочек потолка в полутора метрах над головой становится таким дорогим и близким.

Не каждый из нас знает, сколько стоят секунды победы на арене цирка, победы над собой, над немощью и слабостью тела, а главное – духа…

Единицы знают горечь и тоску одиночества, которыми приходится расплачиваться за проникновение в тайны смеха… Но в каждом из нас, даже если мы в этом не сознаёмся, живёт мечта о сказке, в которой возможен полёт без пропеллеров и турбин, где вещи подчиняются людям, а не наоборот, где смех вдребезги развивает серость, ординарность и скуку. У этой сказки много названий, и одно из них – цирк.

Я никогда в своей жизни не встречал людей, которые бы говорили: «Я не люблю живопись». Никогда не видел людей, которые бы презрительно бросали: «Не люблю музыку». Не попадались мне и такие, кто бы хвастался тем, что в театре был раз в жизни. Но довольно часто я слышал фразу: «Я не люблю цирк». Впрочем, я не совсем прав – история знает одного человека, который совершенно откровенно говорил: «Я не люблю живопись». Кто это? Это великий поэт Джордж Гордон Байрон. Что ж, возможно и такое. Неплохо было бы только перенять у великого поэта одну особенность: перед словами «я не люблю» он мог уверенно сказать «я знаю».

Авторы этого сборника знают и любят цирк. Да, любят, несмотря на то, что многие из рассказов – о неприглядном, старом цирке, но удивительно, что и самые «жестокие» из них написаны с любовью к человеку, к обычному человеку, живущему в трудном и всегда загадочном мире цирка.

Вы будете восхищаться мужеством большого артиста клоуна Гиаксы, о котором рассказал Бехер…Смеяться, переживая забавные приключения с семьёй чешских артистов в юморесках Владимира Михала. Вас ждёт пронзительная новелла Филлис Боттом. Вы почувствуете запах горячего хлеба и вкус хрустящих яблок в чудесном этюде Томаса Вулфа… И очаровательная стилизация Ярослава Ивашкевича. И многое другое в этой доброй книжке ждёт читателя. Конечно, мир цирка, искусство цирка нельзя понять, не зная достижений советских мастеров.

Не думайте, пожалуйста, что я хочу поправить или дополнить великолепных авторов этого сборника, но не могу не сказать вот о чём.

Самым главным в цирковом искусстве во все времена было создание идеального героя. Его можно называть по-разному, но смысл в том, что это человек сильный, красивый, добрый, человек победитель. И цирк всегда стремился к созданию такого образа, но создал его только советский цирк, и мне кажется, среди многих актёров и у нас и за рубежом сегодня он один достиг сверкающего совершенства.

На манеж выходит атлет. Гибкий и стройный, безукоризненны черты мужественного лица. И – о чудо! – он не подвластен законам земного притяжения, над ним не властна гравитация. Он парит, взлетая с подкидной доски, уверенный и бесстрашный, ввинчивает в пространство пируэты и сальто, немыслимые и неповторимые.

Человек, победивший природу и слившийся с ней, ставший частью её, как птица, вернувшийся к ней умудрённым, всесильным и щедрым. Он стоит на манеже в белоснежном костюме, и кажется, что вскинутые вверх руки поддерживают купол цирка, иначе он рухнет от оваций. Но вот вы узнаёте, что это человек – один из победителей раздавивших фашизм, что его тело и руки бросали ревущий бомбардировщик на чёрные громады Берлина сорок третьего года… Согласитесь, в этом есть что-то поражающее воображение, почти сказочное. Имя этого советского артиста Владимир Довейко.

И вот ещё по какой причине мне было необходимо вспомнить о нашем советском цирке. В этом сборнике во многих рассказах проходит мысль о том, что талант художника, виртуоза, природный дар, отшлифованный годами труда, в мире, где главное – деньги, превращается в нечто стоящее на уровне аттракционов «женщина с бородой».

Древнее искусство цирка, оплаченное засаленным золотом мещанина, становится поводом для издевательства над человеком, искусство перестаёт быть таковым, становится пародией на само себя.

Феллини недавно создал для итальянского телевидения фильм «Клоуны».

Умирает искусство клоунады. Вот что вынес для себя Феллини в процессе работы над фильмом, вот о чём он говорит в нём. И это о клоунах, о тех, кто является лучшим творением цирка, кто поднимает цирк до уровня высокого искусства.

Нет, не хочется в это верить, и не надо. Не умрёт клоун. Грустный чудак или весёлый забияка, иронический глупец или философ в глупейших ситуациях, в маске или без неё, с детства до глубокой старости он будет с нами, насмешливый мудрец с глазами печального ребёнка.

Чарльз Спенсер Чаплин: «Я клоун».

Спасибо вам, великий Маэстро, что вы именно клоун. Насколько с вами легче жить на земле.

Вспомните описанного профессионально и точно клоуна Бальтазара Гирла в романе Лиона Фейхтвангера «Успех».

Только клоун, отчаянный клоун продолжал жить и смеяться в жуткие коричневые годы правления сумасшедшего Адольфа. И он был на самом деле. За персонажем романа Фейхтвангера стоял реальный человек. Клоун № 1 довоенной Европы Вили Грок. И сквозь смеющееся, хохочущее лицо на зрителя смотрели скорбные глаза, потому что смех в этом мире мог быть только нарисованной маской.

Клоун перешагнул барьер арены с приходом кино и телевидения, но он всегда останется клоуном, потому что клоунада – это, наверное, не профессия, это мировоззрение, способ глядеть на мир.

Перечитайте старого сказочника Ханса Христиана Андерсена – и вы побываете на представлении самого доброго клоуна в мире, хотя он и не надевал никогда больших клоунских башмаков.

Клоун будет необходим на космическом корабле будущего, утверждает в своём рассказе Эрик Фрэнк Рассел. Приятно с ним согласиться. И не важно, что это, может быть, будет выглядеть не так буквально, как в его рассказе «Немного смазки», но обязательно люди, покоряя световые годы, встречаясь с другими мирами, будут нести с собой частичку юмора, иронии и добра, которому учил их смешной человечек с маленькой жёлтой планеты диаметром в тринадцать метров, с коротким названием «цирк».

И на прощание.

Я долго жил среди людей цирка. Видел совсем рядом непревзойдённого жонглёра и сидел за одним столом с рекордсменом-акр о б атом. Разговаривал с королём гирь и делил тяготы передвижных цирков с семьёй чешских музыкантов. Дружил со слонихой Аидой и пользовался покровительством бегемота Матвея. И не буду скрывать: как все, был безнадёжно влюблён в королеву трапеции.

За многое я им благодарен, многое уже стирает время, а многое можно уже забыть: усталость от тренировок, боль от ушибов и падений. Не забывается только одно: когда в притихшем, переполненном цирке в центре манежа, в скрещении двух прожекторов, вы стоите на руках, медленно отрываете одну руку от пола и вдруг начинаете понимать, что у вас на ладони лежит Земной Шар.

1974

:

Юрий Благов

Из наследия циркового писателя

Смешные и грустные цирковые истории в рассказах

Желающий быть съеденным

– Давненько это случилось, в самый разгар НЭПа, – вспоминал цирковой долгожитель Аркадий Иванович и продолжал: – Пёстрые, доложу я вам, были времена! Помню, жили в гостинице с пышным названием «Монте-Карло», а умывались во дворе! На улице мороз, а мы налегке, но не потому, что решили закаляться, а потому, что продали с себя всё, что только можно было продать.

Словом, застряли в одном городе, и не на что нам было из него выехать. Когда в тамошнем цирке закончился чемпионат французской борьбы, стала выступать наша труппа, слепленная из цирковых и эстрадных номеров. Мы её афишировали как «Цирк-варьете». Работали в программе две танцевальные пары – чечёточная и тангисты[183], салонный жонглёр, звукоподражатель, карточный фокусник, три римских гладиатора, артист-трансформатор, универсальный номер в китайском стиле, а также клишник, по афише «Человек без костей», и его дородная супруга – дрессировщица собак. Теперь гибкость тела демонстрируют девушки, а тогда – и мужчины, вроде нашего клишника. Труппа обычно подвизалась на летних эстрадах, в небольших ресторанах, а то и в пивных. И вдруг огромное здание цирка… Оставалось только его заполнить. Но на борцов публика не шла, а мы и вовсе горели, причём работали на марках, то есть не зарплату получали, а делили выручку.

Но делить было нечего, да тут ещё навалилась зима. И тогда мы пустились на крайнюю меру.

Наш администратор, кстати сказать, похожий с виду на борца, добился понимания у местных властей, и вот все тумбы, все стены, все заборы запестрели такими афишами:

«ЦИРК МОДЕРН

впервые в нашем городе

СЪЕДЕНИЕ ЖИВОГО ЧЕЛОВЕКА.

Сеанс проводит факир Магомет-оглы.

А также большое представление

при участии лучших артистических сил».

Прочитав такое, народ валом повалил в кассу. Все билеты были проданы за несколько часов.

Однако к началу представления цирк оказался полупустым. Зрители догадывались, что съедение будет в конце программы, а с лучшими артистическими силами они уже, спасибо, были знакомы.

Но вот окончилось первое отделение. Во время антракта цирк начал заполняться и стал в конце концов набитым до отказа. Никто из зрителей, конечно, не предполагал, что живой человек будет съеден, однако, всем было любопытно, как артисты выпутаются из такого рискованного положения.

А мы не спешили начинать сеанс, поскольку на его продолжительность рассчитывать не приходилось.

Оркестр успел сыграть после антракта несколько вещей, но его никто не слушал. Напряжение росло.

Наконец мы дали полный свет.

Выстроились униформисты, оркестр заиграл марш, и я, этакий полуарбитр-полуконферансье, предстал перед зрителями. Когда остановился, а оркестр умолк, мне на секунду стало страшно. Но только на секунду! Взяв себя в руки, я бодро – будь что будет! – отчеканил:

– Начинаем сеанс «Съедение живого человека»… Просьба к уважаемой публике соблюдать спокойствие и полнейшую тишину!

В одном из боковых проходов столпились артисты, выступавшие в первом отделении. Впереди их встали клишник[184] с супругой. Пожалуй, только её собаки оставались безучастными к нашей затее. Все остальное варьете находилось в беспокойной напряжённости.

Я дал знак оркестру. Он затянул на этот раз какую-то восточную мелодию, а униформисты стали выносить наш реквизит.

Боже мой, какой только дряни там не было!

Вытащили на манеж точильную машину, а к ней приставили ржавую саблю.

Публика возбуждённо загудела, предвкушая зрелище действительно острое, но вскоре начала стихать, так как последующие предметы восторга ни у кого вызвать не могли.

Принесли стол, водрузили на него огромную бутыль с крупной наклейкой, на которой был изображён череп с перекрещенными костями. Бутылку повернули вокруг своей оси, чтобы наклейка была видна каждому.

Рядом разместили таз с водой, огромный ком ваты, толстый моток бинта, десяток флаконов с йодом и дюжина ножей. И тогда я могильным голосом объявил:

– Факир Магомет-оглы!

Эту роль взял на себя наш отчаянный администратор. Мы сначала думали пригласить кого-нибудь из борцов, оказавшихся на мели, но их публика уже знала, а наш Магомет действительно впервые выступал, причём не только в этом городе, но и вообще на манеже.

Он был огромного роста, плечи имел широкие и покатые, отчего руки казались ещё длиннее, чем были на самом деле. Густые брови, колючие глаза, толстые губы, тяжёлый подбородок, огромные уши – ну что ещё надо для того, чтобы выглядеть людоедом?

Он вышел голым до пояса, в шароварах и в чалме. Тело было коричневым, поскольку натёрся жжёной пробкой так, как натираются Зарема в «Бахчисарайском фонтане» и Ванда в «Розмари». С гримом, правда, переборщил: лицо было шоколадным, а губы почти синими. Однако смеха своим появлением людоед на вызвал ни малейшего – уж слишком серьёзными были наши приготовления.

Магомет отвесил низкий поклон, затем выпрямился и застыл, скрестив волосатые ручищи на широкой груди и насупив брови.

Теперь предстояло самое трудное – во всяком случае, для меня…

– Начнем сеанс «Съедение живого человека», – повторил я и, не моргнув глазом, добавил: – Желающих быть съеденными попрошу на манеж.

И опять никто не засмеялся над чудовищной нелепостью моего приглашения. Тишина, самая настоящая тишина воцарилась в цирке. Слышно было только, как кто-то кого-то подталкивал, где-то заспорили, кое-кто привстал со своих мест, надеясь увидеть желающих.

Но желающие не появлялись.

Всё получилось именно так, как предсказывал администратор.

– Считаю до трёх, – медленно произнес я. – Раз… Нет желающих? Два… Нет желающих? Три… – И, сделав короткую паузу, тоном, не терпящим возражения, заявил: – Ввиду отсутствия желающих быть съеденными, сеанс не состоится… Представление окончено!

Магомет с достоинством удалился, а униформисты начали забирать реквизит.

Оркестр заиграл бравурный марш, чтобы заглушить крики недовольных, хотя, честно говоря, я ожидал, что их будет больше. На некоторых лицах, в особенности женских, можно было даже прочесть удовлетворение оттого, что всё кончилось благополучно и никто не пострадал.

Правда, один длинный дядька, перекрывая оркестр, гаркнул:

– Ловко надули!

Да ещё кто-то в меня запустил чем-то круглым, но поскольку всё равно промахнулся, я не стал разглядывать, чем именно.

А за кулисами артисты поздравляли администратора, выручившего нас из беды, и меня – за выдержку. Но более всего радовались возможности поскорее уехать из города.

Однако главный герой нашего аттракциона вопросил:

– А какой сегодня день? Пятница… – И обдал нас нескрываемым презрением. – Только дурак может упустить субботу и воскресенье! – Затем победоносно заявил: – Остаемся ещё на два дня!

– Со съедением? – хором изумились мы.

– Конечно! Разве нам не нужны деньги?..

Мы вздохнули… Можно обмануть публику один раз, и то, смею вас уверить, это было не слишком для нас приятно. Но что делать, мы ведь голодали!

После столь категорического заявления администратора наше «товарищество на марках» заходило ходуном. Страх сменяла надежда и наоборот:

– Как же можно повторять съедение?

– Да ещё два раза…

– Никто же нам не поверит.

– И никто не придёт.

– Ерунда! – перекрыл все реплики администратор, превращаясь и за кулисами в Магомета. – Вы ничего не понимаете! – Наконец, выдержав паузу, снизошёл до разъяснения: – Тот, кто был сегодня, придёт и завтра, и послезавтра. Обязательно!.. – Магомет скрестил на груди руки совсем как только что на манеже. – Публика будет ждать: а вдруг появится человек, желающий быть съеденным?!

Кто-то хихикнул, но тут же замолк, застеснявшись собственного смеха. Никто не нашёл довода, чтобы отвергнуть заманчивую перспективу.

И, представьте, Магомет оказался прав! Мы снова повесили афиши, и снова у нас был аншлаг. Для разнообразия я ввернул популярную в те времена фразу.

– Нервных просим удалиться…

Однако нервные тоже заплатили деньги, а посему остались на местах. Затем мы проделали то же самое, что и вчера, и лишь когда я, вызывая желающих, досчитал до двух, мне крикнули:

– Пускай он вас съест!

Но я уже начал обретать в этом аттракционе некоторый опыт и тут же ответил:

– Он своих не трогает!

В публике засмеялись, и второй вечер прошёл без всяких инцидентов.

Кто именно мне крикнул, я, конечно, не знаю, но надобно вам заметить, что реплики из зала артисты тогда нередко организовывали сами. Бывало, толстый конферансье жалуется на нездоровье, сообщая, что он уже был у невропатолога, у эндокринолога, у гинеколога…

– А ты к ветеринару сходи! – раздаётся в зале.

– Был и у ветеринара, – невозмутимо продолжает конферансье, – но он сказал: вы совершенно здоровы, какой дурак вас ко мне послал?

И так каждый день…

Я лично к такой подсадке никогда не прибегал, да и многие тоже. Как-то в Горловке юмориста перебил пьяный голос:

– Ты в забое был?

– В забое был, в запое не был! – парировал артист и продолжал выступление.

Однако вернусь к нашему рассказу.

Наконец наступил последний, заключительный сеанс в воскресенье.

В цирк мы пришли с чемоданчиками и с билетами на вечерний поезд, о чём заблаговременно позаботился Магомет: он ведь был дилетантом только в людоедстве.

Я, предвкушая скорый отъезд, в отличнейшем настроении вышел на манеж. Но едва произнёс: «Раз… Есть желающие?» – как откуда-то сверху рухнул мощный бас:

– Есть!!!

Я обмер… С одного из задних рядов двинулся здоровенный детина в жёлтом полушубке. Зрители дружно повскакали с мест, высматривая добровольца. Даже музыканты привстали со своих стульев.

Магомет, однако, сохранял полное спокойствие.

Детина, неловко одолев барьер манежа, остановился напротив него.

Публика завыла от восторга.

Магомет окинул пожелавшего быть съеденным уничтожающим взглядом.

Но того это ничуть не смутило. Он продолжал стоять.

Я, неведомо зачем, хлопнул в ладоши. Резво выбежал старший униформист и начал на точильной машине готовить для работы саблю. Из неё густо посыпались искры.

Но на добровольца это не произвело впечатления.

Что было делать?.. Магомет молчал, очевидно считая, что факиру-людоеду не пристало говорить по-русски.

А детина стоял и, слегка раскачиваясь, глупо ухмылялся публике. Вот за это раскачивание я было и ухватился.

Попросил его дыхнуть и тут же зажал себе нос. Затем, потребовав у публики внимания, заявил:

– Гражданин не может участвовать в нашем сеансе, поскольку находится в нетрезвом виде!

И тут градом посыпались крики: «Довольно нас обманывать!», «Начинай сеанс!», «Про-сим!»

А детина ударил себя в грудь, подошёл к Магомету и заорал на весь цирк:

– Ешь меня, гад!

– В таком случае, за гражданина должен быть поручитель, – нашёлся я и снова обратился в зал: – Есть желающий быть поручителем?..

И тогда с первого ряда степенно поднялся хорошо одетый человек в золотых очках, которого я заметил ещё на двух предыдущих представлениях. Это был известный в городе нэпман, владелец мясного магазина. Он с достоинством подошёл к нам и в наступившей тишине сказал:

– Я могу быть поручителем.

– Очень хорошо! – неизвестно чему обрадовался я и попросил униформистов принести бумагу и перо.

Я всячески старался выиграть время, смутно надеясь на что-то такое, что выведет нас из глупейшего положения. Когда мы с Магометом обсуждали план аттракциона, он уверял, будто ни за что не найдётся дурак, который бы пожелал, чтоб его публично съели. Мне такая ситуация тоже казалась невероятной.

И вдруг дурак нашёлся!

Я лихорадочно набросал несколько слов и зачитал их публике: «Я, такой-то… – следовала фамилия поручителя, – подтверждаю в присутствии зрителей, что, за последствия номера “Съедение живого человека” цирк никакой ответственности на себя не берёт».

Ничего умнее я придумать не мог, но нэпман охотно подписал грамоту, а детина одобряюще кивнул головой.

Магомет продолжал безмолвствовать. Я ждал, что он мне подаст какой-нибудь знак, поможет чем-то, но он, то ли от самоуверенности, то ли от страха, даже не смотрел в мою сторону.

Новая идея пришла мне в голову…

– Для нашего сеанса необходим врач. Без него мы не можем приступить к номеру.

Я думал, что отменю сеанс из-за отсутствия медика, но, к несчастью, он сейчас же объявился.

– Я врач, – сказал пожилой гражданин, выходя на манеж, – в городе меня знают.

И публика одобряюще загудела. Оставался последний шанс…

– Мне необходимо, – заявил я публике, – одну минуту поговорить с поручителем. – И, схватив нэпмана под руку, увёл за кулисы.

Магомет и детина по-прежнему стояли друг против друга.

Униформисты смотрели на меня испуганными глазами.

– Вы взрослый человек, – замельтешил я, – и, конечно, понимаете, в чём тут дело. Я очень прошу вас отказаться от поручительства, и мы отменим сеанс.

– Пятьсот рублей, – спокойно ответил поручитель, – и я уведу этого человека. Кстати, это мой мясник.

У нас не было такой суммы, предыдущую выручку хранил Магомет. Но как ему сейчас сказать об этом? К тому же мы опять останемся без денег…

Видя мои колебания, нэпман назидательно произнес:

– Обманывать надо уметь! – После чего чиркнул заграничной зажигалкой и закурил в том месте, где никто в цирке не курит.

Дымя папиросой, нэпман вышел на манеж, сделав нетерпеливой публике успокаивающий жест: дескать, всё в порядке, сейчас сеанс начнётся.

Затем легко перешагнул через барьер, уселся в первом ряду и пустил длинную струйку дыма на манеж, почувствовав себя и здесь хозяином.

И тогда двинулся с места Магомет. Он, видимо, действительно решил начать съедение. Подойдя к мяснику, положил ему руки на плечи и пристально посмотрел в глаза. Затем жестом приказал ему раздеться, и тот послушно сбросил полушубок, фуфайку и остался голым до пояса, показав крепкую грудь, покрытую замысловатой татуировкой.

– Тара-кара, чтурма салазан! – прохрипел Магомет.

Я вздрогнул от неожиданности, но понимающе поклонился ему.

– Факир Магомет-оглы, – пояснил я публике, – говорит, что свинину привык есть с горчицей.

Увы, никто над моей остротой не засмеялся… Чтобы как-то сгладить впечатление, я крикнул униформистам:

– Подайте, пожалуйста, горчицу!

Мне сунули в руки пожарное ведро, но и «горчица» в таком количестве никого не рассмешила, столь велико было общее напряжение!

Доброволец обмазывать себя не разрешил, и на том спасибо – ведро-то было пустым.

А Магомет, видимо соображая, с какого места начинать, начал ходить, примериваясь, вокруг мясника, а я дал знак оркестру, – что ещё оставалось? Цирк наполнила барабанная дробь, как при исполнении «смертных» номеров. Всех словно бы зазнобило…

А в боковом проходе клишник, глядя на меня, делал рукой какой-то дергающий жест, значение которого я не понимал.

Наконец Магомет остановился, отступил на несколько шагов, кинулся на мясника и вцепился ему зубами в левое плечо…

Тот покачнулся от боли, затем выпрямился и сильнейшим ударом в челюсть сбил Магомета с ног так, что чалма отлетела в сторону.

Людоед вскочил и с воплем: «Ахты!» – бросился на пожелавшего быть съеденным. Оба вцепились друг в друга и покатились по манежу.

Клишник продолжал усиленно дергать рукой, а потом запрокинул голову вверх. Наконец-то я понял, побежал за кулисы, кинулся к рубильнику, и цирк погрузился во мрак.

Поднялся такой рёв, что купол, казалось, рухнет. Мы, как слепые, засуетились, то и дело натыкаясь друг на друга, а со стороны зрительного зала накатывался грозный вал:

– Жулики!

– Деньги обратно!

– Бей их!

И вдруг меня осенило.

– Тигры!!! – завопил я, испугавшись собственного голоса.

Мигом всё стихло, затем вырвался многоголосый вопль, и снова тишина…

Хотя никаких тигров в нашей программе не было, но одна только мысль о том, что они смогли вырваться из клеток, да ещё в темноте, очистила кулисы и дала возможность вырваться нам.

Мы вместе с собаками опрометью ринулись к вокзалу и успели втиснуться в вагон, где при виде нас пронзительно заревел ребенок. Мы посмотрели друг на друга, затем на Магомета, и всё стало ясно: людоед не успел разгримироваться!..

И тут наше трехдневное напряжение обернулось хохотом – диким, судорожным – из двадцати глоток. Мы задыхались, хрипели, в изнеможении колотили друг друга, стонали, словом – веселились навзрыд и никак не могли остановиться, а собаки нам дружно подвывали. Кое-кто из пассажиров ретировался в соседний вагон, а я растянулся на освободившейся полке и вскоре заснул, причем безо всяких сновидений.

Зато даже теперь нет-нет да приснится, будто стою я на ярко освещенном манеже и спрашиваю публику.

– Есть желающие быть съеденными?

И весь цирк отвечает:

– Есть!

Тогда я вскакиваю с постели и не могу больше заснуть до утра.

Местная тема

Братья Шутовы сидели в гримёрной молча, и хотя работу закончили, переодеваться ни один из них не спешил.

Возле зеркала лежала газета, на которой директор красным карандашом обвёл следующее место: «Жаль, что у ковёрных клоунов отсутствуют репризы на местные темы. Это, несомненно, противоречит традициям цирка! Артистам Шутовым следовало бы выйти в наш город и зорче всмотреться в его многообразную жизнь».

– Ну, что же, – вздохнул старший Шутов, – переживём и это!

И начал было разгримировываться, но младший вскочил с места.

– Традиции! – закричал он. – Местная тема! Конечно, можно и так: я выйду, и ты спросишь, откуда я приехал? А я отвечу, что посетил все мировые столицы: был в Лондоне, Париже, Нью-Йорке и на Холодной горе.

– Это, если будем выступать в Харькове, – в тон брату продолжил партнер.

– Или за Самаркой.

– Это – если в Куйбышеве.

– Верно! Но родилась эта реприза, когда Куйбышев был ещё Самарой.

– А может быть, тогда ещё и Самары не было!

Оба кисло улыбнулись и замолчали.

Обычно клоунские пары подбираются по внешнему контрасту: один – большой, другой – маленький, один – толстый, другой – худой. А у Шутовых контраст «внутренний»: младший – непоседа, старший – увалень. У младшего тысяча слов в минуту, а старший не поторопится и одного произнести. У них нет того, чтобы один играл, а другой ему подыгрывал. В их дуэте два клоуна, а не полтора.

– Или так, – продолжал после паузы младший, – ты меня обидишь, и я начну тебя проклинать: «Ах, чтоб ты пропал, ах, чтоб ты лопнул, ах, чтоб ты квартиру получил в…» – и назову самый отдалённый от центра микрорайон.

Снова наступила пауза. Клоуны начали озираться вокруг, пытаясь найти какой-нибудь предмет, за который можно было бы зацепиться. В гримёрной валялись картонная колбаса, поллитровка с соской, нейлоновый таз, фанерный холодильник, собачья конура, помятый цилиндр с надписью «Уолл-стрит». Они думали, что какая-нибудь деталь давно отыгранного реквизита сможет приблизить их к отражению местной тематики. Но реквизит ничего не подсказал.

Тогда младший Шутов сорвал с себя парик, бросил его на столик и начал ниточкой снимать с носа красную нашлёпку из гуммоза. Затем уставился в зеркало на своё полузагримированное лицо:

– Эх, окажись мы сейчас в Одессе – не искали бы местных тем! Там на каждом шагу репризы, только запоминай да выноси на манеж. Вот хотя бы такая сценка… Шофер чуть не сшиб женщину, она честит его на чём свет стоит, а он слушает-слушает и спокойно говорит: «Короче, мамаша, не мни лицо!»

– Или, – подхватил старший, – приезжает человек вечером в Одессу и не может понять, такси перед ним или не такси. А из машины уже спрашивают: «Вас интересуют шашечки или поехать?..»

– А затейник на туристском теплоходе вызывает в круг парочку и публично спрашивает: «Вы – муж и жена или не очень?..»

Оба замолчали.

Но тут младшего Шутова позвали, и старший остался один. Он не спеша вытащил репризы, присланные репертуарным отделом Союзгосцирка. Их было две, но обе не подходили: в этом городе одну уже исполняли, а вторая устарела.

А может быть, дело не в репризах, а в самих клоунах? В такие минуты обо всём подумаешь… Костя Мусин, бывало, только бровь приподнимет – ив зале хохот… И грима никакого Мусин не признавал!

Случалось, режиссёр со своей сатанинской улыбкой публично кого-нибудь «расхваливал»:

– Чудесный клоун, тонкий, культурный, ду-ма-ю-щий, но… не смешной.

И всё убито!

Да нет, про Шутовых такого не говорил даже этот режиссёр. А всё же…

Наконец старший Шутов тоже снял грим и направился в буфет, а там – кто бы мог подумать? – встретил своего рецензента! Тот пил из гранёного стакана кефир, держа далеко на отлете артистично отманикюренный мизинец. При виде клоуна приветливо спросил:

– Читали?

– Читал.

– Присаживайтесь, пожалуйста…

К рецензенту подошёл старый дрессировщик:

– Знаете, что я вам скажу?! Не было раньше в цирке ни композиторов, ни художников по свету, мы на опилках кувыркались, но что ни номер – взрыв! А почему?

Рецензент пожал плечами.

– Потому что все фанатиками были! Вот как он, – ткнул старик пальцем в Шутова и отошёл.

Шутову есть ничего не хотелось. Посмотрев на критика, он через силу начал:

– Вот вы пишете насчёт местных тем. Вы, конечно, лучше знаете свой город… Так не смогли бы нам что-нибудь подсказать?

– С удовольствием! – засуетился журналист. – Тем у нас тут сколько угодно. Нужно только иметь желание их отыскать.

– Например?

– Ну, вот хотя бы эта… – бодро начал собеседник, наполняя кефиром очередной стакан. – Или нет! – Он поставил бутылку на стол. – Лучше эта. Впрочем…

Но тут в коридоре промелькнула красивая ассистентка иллюзиониста в прозрачных голубых шароварах и в серебряном мини-лифе. Девушка эта участвовала только в одном трюке, завершавшем программу, но восточный костюм так её украшал, что она надевала его задолго до начала аттракциона.

– Минуточку! – извинился рецензент и выбежал из буфета.

Представление закончилось, и Шутову-старшему захотелось побыть одному. Он пошёл в противоположную от гостиницы сторону. Что же всё-таки предпринять?.. Где найти эту местную тему, которая сразу бы сделала их для зрителей «своими»?

Он начал припоминать местные репризы, начиная с классических: когда-то Анатолий Дуров, поссорившись с одесским генерал-губернатором по фамилии Зелёный, вывел на манеж свинью, покрашенную в зелёный цвет.

Вспомнил, как сами Шутовы исполнили местный репертуар в Сочи. Младший появлялся в халате и жаловался на хозяйку, которой за койку плати, за воздух плати, за море плати…

– Ну и как? – спрашивал старший.

– Расплатился! – отвечал младший… и, сбросив халат, оказывался в одних трусах.

Или в Ростове… Старший, одетый по-курортному, встречал младшего закутанного в плащ:

– Ты куда идёшь?

– В кинотеатр «Пламя».

– Но там же страшная духота!

– Надо уметь ходить в кино! – отвечал младший, снимая плащ. На его груди оказывался вентилятор, а на спине – холодильник…

Кстати, после этого к ним за кулисы пришел директор упомянутого кинотеатра и выразил благодарность. Ему наконец-то отпустили средства на дополнительную вентиляцию.

Да, выходит, репризы на местные темы действительно нужны! Жаль, в этом городе не подходит ни одна. Но что же делать?

Старший часа два бродил по городу, но ничего придумать не смог.

Затем ноги сами привели его к гостинице, и в дверях он столкнулся с женой младшего брата.

– Едем! – только и успела она крикнуть.

В машине, сидя за баранкой, сообщила, что младший Шутов угодил в больницу. Туда его доставила «скорая помощь» с Такелажной улицы.

– Как он на неё попал?

– Пошёл после представления «сосредоточиться»…

Младший Шутов лежал в палате на спине, глядя в потолок. Жена бросилась к нему, он её довольно равнодушно обнял, зато с победоносным видом уставился на брата.

– Значит, так… – начал он. – Я выйду на манеж в обычном своём костюме, а ты спросишь, далеко ли я направляюсь? А я отвечу, что иду на Такелажную улицу. Понял?.. Затем я уйду в центральный выход и вернусь обратно.

– Ну и что?

– А вот что… там неогороженная стройка, и я появлюсь в таком виде, – и младший брат, сбросив с себя одеяло, предстал забинтованным с головы до ног.

Близнячки

Шапито – это зрительный зал под брезентовой крышей, конюшня под деревянным навесом да несколько фургонов, столпившихся вокруг.

Сейчас поздний вечер, представление в цирке закончилось, но в одном из фургонов горит свет. Изящная блондинка, обитательница фургона, отпивая кофе маленькими глоточками, увлечённо рассказывает новым подружкам:

– Номер у меня, как вы видели, простой: воздушная гимнастка на трапеции, и всё. Не лучше других и не хуже. Но в передвижке я впервые. Работала в лучших цирках страны. И не было случая, чтобы, закончив один город, в главке не знали, куда меня дальше девать. Не было такого! Директора брали номер с удовольствием, а успех был такой, что я пять минут работала и столько же раскланивалась!..

Слушатели недоверчиво переглядываются.

– Да, да! – продолжает гимнастка. – В этом-то и всё дело! Никто никогда не догадывался, как это удавалось. Секрет фирмы. Кому налить ещё?

И, продолжая нехитрое своё угощение, артистка разворачивает яркую картину былого успеха.

– Закончив финальный трюк, я спускалась по канату, убегала за кулисы и тут же появлялась с противоположной стороны. Из центрального прохода! Диаметр манежа, как вы знаете, тринадцать метров, а если обежать полукруг, сколько будет? А между тем минуты после моего ухода за кулисы не проходило…

Озадаченные гости молчат.

– Выбежав из центрального прохода, – поясняет хозяйка, – яс поклонами пересекала манеж и, убежав за занавеску, тут же возникала на барьере, но теперь уже возле левого прохода! Опять убегала и снова появлялась на другой стороне! Публика ничего понять не могла, но невольно начинала втягиваться в эту игру. Каждое моё новое появление на новом месте встречалось всё возрастающими аплодисментами. А ведь всё это как бы между прочим, после чистой работы, вроде как шутка – вот я здесь, а вот уже там… Словом, в одном номере было у меня два жанра – и воздушница, и иллюзионистка! Зрители, бывало, долго гадали: как же это она успевает так быстро бегать по цирку? И у многих возникало желание ещё раз меня посмотреть, чтобы догадаться, в чём тут дело… И оставались эти поклоны, как писали в одной газете, «абсолютно неожиданной импровизацией, вполне уместной в цирке, который призван каждым своим трюком удивлять».

Сделав большой глоток, гимнастка глубоко вздыхает.

– Ну, теперь-то всё в прошлом, и я могу рассказать, как это было сделано…

С поклонами появлялись то я, то моя сестра.[185]

Мы – близнячки, я – Нина, она – Зина. Нас даже вблизи не сразу различишь. Порой сама не пойму, где я, где она.

Принесли как-то пачку наших фотографий, я говорю: «Вот это я!» А Зинка: «Нет, я!» Чуть не подрались! Снимали-то нас с манежа, одну за другой, и каждая была уверена, что там, где вышло удачно, там она! На нас всё было одинаковое: и трико, и причёска, и серьги – всё до мелочей! У Зинки, правда, родинка над верхней губой, но она её прикрывала помадой.

Так что же однажды сестричка подстроила? Выбрала самую красивую фотографию и говорит: «Видишь, тут на мне маленькая брошка? А у тебя такой нет!» Я разозлилась… и лучшую нашу фотографию – в клочья! А вообще-то в детстве нас даже мама отличить не могла! Бывало, раздается рёв в коммунальном царстве, и наши соседи участливо спрашивают:

«Что случилось?»

Мама, шлёпая меня по попке, отвечает:

«Зинка бабушке нагрубила!»

Я удваиваю рёв:

«Я Нинка, а не Зинка!»

Мама, поняв ошибку, с досады начинает бить ещё сильней. Потом, чтобы не путаться, за каждую провинность стала наказывать обеих. И мы к этому привыкли! Бывает, одной мама дает подзатыльник, а другая голову наклоняет, чтобы времени не терять.

Но вообще-то и мама, и бабушка очень нас любили и баловали.

А папа, как только узнал, что нас двое, предпочёл жить отдельно. Впрочем, когда выяснилось, что сестры идут «учиться на цирковых артисток», произошел коллективный обморок.

Мы, однако, настояли на своём! Идя на экзамен, оделись одинаково, шли в ногу и, ещё входя в училище, обратили на себя всеобщее внимание. А в зале сели на видное место рядом, обе закинули ногу за ногу, вместе достали из одинаковых сумок одинаковые зеркальца и одним и тем же движением руки поправили одинаковые причёски и слегка намазали губы, дабы Зинкина родинка не нарушала сходства. Так что впечатление произвели ещё до начала экзаменов.

«Вы кто?» – спрашивала комиссия.

«Нина», – отвечаю.

Доходит очередь до сестры, но вхожу опять я.

«Вы кто?»

«Зина», – говорю, не моргнув глазом, поскольку номера эти мы ещё в школе откалывали.

Так и зачислили нас в цирковое училище обеих.

Работал там педагог Иван Иванович, красивый мужчина, замечательный режиссёр и человек хороший. И хотя он был старше нас двоих вместе взятых, мы обе в него тут же влюбились.

Не было у Ивана Ивановича ни жены, ни детей – только один цирк, которому он был фанатически предан. Он прошёл в нём все жанры и не захотел покидать его атмосферу. С утра до вечера с кем-то репетировал, что-то поправлял, кому-то показывал, придумывал, часто ошибался, но опять искал и в конце концов находил!

Темпераментом он обладал неиссякаемым и, очевидно, не успевал стареть! Юношеская походка, белозубая улыбка на смуглом – даже зимой – лице, раскатистый смех оттесняли на задний план его седину, которую он, кстати, и не закрашивал.

Но тут пора сказать вот о чём: внешне-то мы с сестрой одинаковые, а по характеру совсем даже нет.

Зинка лентяйка, а про меня этого никто не скажет, она даже мяса на рынке выбрать не умеет, а я готовлю не хуже мамы. Зинка влюбчивая, ей лишь бы вздыхать да глаза закатывать, а по поводу кого, не так уж и важно.

Для меня же радость была в репетициях. Сама наломаюсь досыта, а всё равно не ухожу из училища – на товарищей смотрю. Жили мы дружно, готовы были всю ночь заниматься и все рвались помогать друг другу, если у кого-нибудь что-то не получалось. Все, кроме Зинки…

Может быть, за трудолюбие, может быть, ещё за что, но Иван Иванович благосклонность проявлял больше ко мне, чем к сестре. И когда я была на последнем курсе, мы стали с ним встречаться.

Я уже работала на трапеции, а Зинка всё ещё выбирала— то одно начинала, то другое.

Есть в училище эстрадное отделение, нам предлагали было ритмические танцы делать. Дескать, были танцоры братья такие-то, а станут сёстры такие-то. Но я любила только цирк, а Зинка – только Ивана Ивановича и ревновала меня к нему страшно. От эстрады мы отказались.

Однажды я простудилась, а Иван Иванович меня ждал. И сама не знаю зачем, попросила я Зинку пойти на свидание вместо меня, и она охотно пошла. Режиссёр, конечно, сразу сообразил, в чём дело, но виду не подал. Однако и встречаться со мной перестал! Я этому, признаться, даже рада была, потому что действительно целиком ушла в занятия. Но как педагог Иван Иванович внимателен ко мне был по-прежнему, только раза два вместо «Нина» сказал «Зина». Но тут уже я виду не подала…

А Зинка ни к какому жанру прибиться не сумела. Решила было стать укротительницей. Ей показалось, что венгерка с позументами и белое трико с чёрными лакированными сапогами очень ей пойдут.

«А ты знаешь, что такое дрессировка? – спросил Иван Иванович. – Ведь для этого надо жить с животными одной жизнью!»

«То есть как? – растерялась Зинка. – На четвереньках ходить, что ли?»

«А вот как… – У Ивана Ивановича всегда имелись про запас разные байки. – Дали одному артисту шимпанзе для работы. В цепях привезли. Артист цепи снял, и вот стоят они и смотрят друг на друга. Не удивляйся, я же говорю, чтобы приручить животных, надо с ними жить одной жизнью! И вот ночь… Дрессировщик прилёг, но не спит, обезьяна тоже прилегла. Под утро артист было задремал да чуть не задохнулся. Его горло крепко сдавила обезьянья рука. Артист вывернулся и в свою очередь схватил за горло шимпанзе. Так и держат друг друга за шеи – то сожмут пальцы, то отпустят, то сожмут, то отпустят. Через час обезьяна руку убрала, ну и артист убрал. Вдруг шимпанзе вскакивает и кусает артиста за плечо. Артист в свою очередь вскакивает и делает то же самое. Обезьяна – опять за горло, и артист— за него. Потом оба, порядком измучившись, в сё-таки заснули…».

Я от смеха губу закусываю, а Зинка начинает бледнеть и дрожать.

«АЧП разные?.. – продолжал Иван Иванович. – В Костромском цирке две артистки вышли как-то во время представления в буфет, а по буфету разгуливает тигр. Ну, одна бросилась к портьере, завернулась в неё и билась столь мелкой дрожью, что тигр её даже не заметил. А вторая, крича: «Ваня, тигр!» – кинулась к мужу в гримёрную, а тот испугался и запер на крючок дверь… Тут хищник и вступил в игру!»

Наслушавшись таких ужасов, Зинка о венгерке с золотыми позументами мечтать перестала.

А когда ученье заканчивалось и мой номер был готов, Зинка заявила:

«Я замуж выхожу».

«Сколько же ему лет?» – почуяв неладное, спрашиваю я.

«За сорок», – мнётся сестричка.

«А точнее?»

«Пятьдесят семь! Но он хорошо выглядит…»

Она действительно вышла замуж, да не за кого-нибудь, а за директора гастронома!

Однако брак этот оказался непродолжительным. От сытой жизни Зинка быстро потеряла форму, а содержания в ней и раньше было не так чтобы слишком…

Словом, когда я уже работала, Зинка прискакала ко мне, и я её усадила на диету.

А тут опять Иван Иванович объявился, он приехал курировать новую труппу, выступающую в одной программе со мной. Начал он думать-гадать, глядя на Зинку:

«В сущности, девочки, номер можно сделать из ничего. Выдумка нужна только! Вот, например, вы замечали, что уличная свара всегда привлекает внимание прохожих? Так вот на Западе это уже номер».

«Как так?» – не поняли мы.

«А вот так: выходит на сцену разъяренная дама, высматривает в зале жертву и, заложив руки в бока, начинает её поливать вдоль и поперек, а остальные хохочут. Вот и весь номер!..»

Но Зинка с её меланхолией даже для такого номера не годилась. А трудоустра-ивать-то её надо! Сестра ведь…

«Стоп! – воскликнул однажды Иван Иванович и обратился ко мне: —Я придумал! Теперь вы обе будете работать!»

«В каком номере?» – насторожилась я.

«В твоём».

«В моем? Да Зинка полсекунды на трапеции не провисит…».

«А ей этого и не надо. Зови сестру!»

Та примчалась, а Иван Иванович принялся убеждать нас:

«Такого ни у кого нет! И вообще ваше сходство надо использовать. И у вас двоих будут лучшие цирки страны! А сейчас у тебя, Нина, честно говоря, номер, каких немало, ничем от других не отличается. Рассчитывать тебе на многое трудновато. Скорее всего на передвижки…».

Так и появился мой обычный номер с необычным продолжением. Работаю я одна, а раскланиваемся вдвоём. Вообще-то такой трюк не нов. Сто лет назад братья Дуровы показывали номер «Выстрел». Заталкивали клоуна в пушку, стреляли, и он оказывался на противоположной стороне цирка. Естественно, залезал один Дуров, а появлялся другой, но кто об этом теперь помнит? Один только Иван Иванович.

«Дуровы дурачили людей! Брат на брата похож не был, гримировались друг под друга. А теперь другие времена…».

«Теперь мы дурачить будем», – съехидничала я.

«Не дурачить, а… гм… вводить в заблуждение, о-за-да-чи-вать? Понятно? К тому же вам друг под друга гримироваться не надо, и так не разберёшь, кто где…».

«При желании разобрать можно», – не унималась я.

Тут режиссёр, видимо вспомнив наши свидания, густо покраснел, однако ничего не ответил.

Вроде бы невелик труд – с улыбкой принять благодарность за работу, проделанную к тому же не тобой. Ежедневно тренироваться для этого не нужно, однако Зинке и эта работа показалась обременительной!

Я выступала в белом трико, иногда в чёрном. Разумеется, в зависимости от этого одевалась и Зинка. Но однажды – и не где-нибудь, а в Москве – я отработала в белом трико, а Зинка выскочила в чёрном… Никто из зрителей, естественно, не понял, все ждали, что незнакомка что-то сейчас исполнит… Но Зинка умела только улыбаться! Её появление встретили не аплодисментами, а ожиданием, но Зинка ничего предложить не смогла и убежала. После её ухода и я, ничего не зная, выскочила на поклон, однако обо мне уже успели забыть! Непонятно, зачем я появилась опять. Жуткая тишина в зале так и осталась, а потом, всё поняв, я за кулисами с воплем набросилась на Зинку, но меня оттащил неведомо откуда появившийся Иван Иванович. Он, представьте себе, улыбался…

«Гениально! – крикнул режиссёр. – И как я об этом раньше не подумал?!»

Затем втащил нас в гримерную и пояснил:

«Это будет ещё лучше, чем было. Мало того, что иллюзия, но ещё и трансформация! Вы, девочки, только не мельтешите, дайте публике рассмотреть вас, убедиться, что вы – это вы…».

Далее начал рассказывать, что популярный некогда жанр трансформации в нынешнем цирке исчез. Он, правда, заключался не только в быстром переодевании, но и во внутреннем перевоплощении, однако нам этого не требовалось. Появиться только да уйти. Появиться и опять уйти. Лишь бы побыстрее…

И режиссёр оказался прав! Видя, что я не только перебегаю с места на место, но ещё успеваю за это время переодеться, публика, втянутая в игру, награждала нас овацией.

Такая уж Зинка везучая.

Вскоре познакомилась она с какой-то кривлякой, которая своё имя разрезала пополам, предпочтя правую сторону левой, и таким образом превратилась из Светланы не в Свету, как все, а в Лану. Дескать, ах как загадочно – не Лена, не Лина, а Лана…

Ну, и моя за ней: «Надоело мне быть Зиной. Зови меня теперь Низа!»

Хотела я ей сказать что-нибудь подходящее, однако сдержалась. Дальше – больше.

«Я ухожу из цирка!» – преподнесла сестра очередной сюрприз.

Оказывается, влюбилась в журналиста из молодёжной газеты Лазаря Высотного. Видела я однажды его – сморчок-стручок, лицо с кулачок, непонятно, на чём очки держатся.

«Лазик сказал, что у меня нет своего творческого “я”!» — заявила сестрица.

Ну, тогда уж я выдала Низе всё, что только могла выдать.

И вот я теперь у вас в передвижке. Номер у меня, как вы видели, не хуже других, но и не лучше. Ничем особенным не отличается.

Сварить ещё кофе?..

Цирковой драматург

(На правах исповеди)

Родился я в семье музыкальной: отец был виолончелистом, брат – пианистом, мама пела, а я возмечтал стать артистом драматическим.

Но в Самарском театральном техникуме, куда я поступил, сценическое мастерство преподавал Мейерхольдовец, помешанный на биомеханике. Он втянул нас в свою веру, и мы больше кувыркались, нежели читали монологи.

И когда Самарский цирк затеял грандиозную пантомиму «1905 год», наиболее хорошо кувыркавшихся пригласили в ней участвовать. Мы гирляндами висели на верёвочной лестнице, изображая восставших потёмкинцев, и пели революционную песню. В 17–18 лет, когда ничего не страшно, каждый старался забраться под самый купол. Директор цирка всегда приходил нас смотреть, и не потому, что ему нравилось наше пение, а потому, что боялся, как бы лестница не оборвалась – висело-то на ней человек двадцать. Однако лестница выдержала, а я «отравился» цирком на всю жизнь.

Программы тогда были потрясающие. Американец Барум – 40 лошадей, немецкие канатоходцы «4 Оттонес 4», наши Буслаевы (полёт на аэросанях), воздушный полёт Джиованни (тоже наши), укротитель Н. Гладильщиков, приезжали Бим-Бом, да перечислить всех невозможно.

Помню, труппа Оттонес под самым куполом разгуливала по канату, как по паркету: один, изображая пьяного, сваливался на канат и засыпал на нём, другой в образе девушки с вёдрами ходил по спящему и т. д. Сердца наших студенток пытался завоевать маленький Феликс Оттонес. Он во время репетиции лёз наверх, будто бы что-то поправить там, обрывался, успевая в последнюю секунду схватиться за канат. И ему очень нравилось, как все ахали… Мы, однако, от его ухаживания наших девушек избавили: научили Феликса разным неприличным любовным словам, и он регулярно получал пощёчины – девушки у нас были гордые.

Тогда акробаты и гимнасты выходили устанавливать реквизит в мохнатых халатах, каких мы даже в кино не видели. Но главное, конечно, номера… Закончив пантомиму, мы продолжали ежевечерне ходить в цирк, любуясь иными выступлениями по 30–50 раз! И вообще смотрели на артистов как на богов.

А летом в Ульяновске, где мы проходили практику в драмтеатре, я вдруг узнаю, что меня «ищут из цирка». Цирк там – летний, но всё же…

Словно Добчинский с Бобчинским ворвались ко мне два брата-сатирика, которым репертком «зарезал» репертуар. Братья узнали, что я немного пишу, и ухватились четырьмя руками за эту тонкую соломинку. Я, как мог, принялся латать их куплеты, тем более что главное, скажем, в «Портном и сапожнике» заключалось не в словах, а в жестах: один из братьев никак не мог попасть ниткой в игольное ушко, и цирк содрогался от хохота.

Свою работу я сдал мигом.

– Но это же не смешно! – завопил один брат.

– Зато правильно! – обрадовался второй.

Ая, по молодости своей, ещё не знал, что «смешно» и «правильно» не всегда в искусстве совпадают.

Затем я написал этим братьям большое музыкальное обозрение, и это было моим первым произведением, написанным для цирка.

Однако в молодости мне особенно сочинять было некогда: я искал себя то в драме, то в театре пластического балета, то в музыкально-драматической труппе и, наконец, попал в ташкентскую оперетту на амплуа «бобиков», как называли тогда вторых актёров. Потом, будучи в армии, начал конферировать в те-аджазе, перейдя в дальнейшем на эстраду как исполнитель куплетов, пародий, песенок и, естественно, как джазовый конферансье.

И снова попал в цирк, поскольку концерты временами проходили и на манеже.

В Ростове-на-Дону только начал музыкальный фельетон, как по деревянной крыше цирка со страшной силой загрохотал дождь, а ведь микрофонов тогда в цирках не было… Всё-таки дотянул выступление до конца.

Среди цирковых артистов у меня появилось много друзей. Помню, ухаживал за одной девушкой-жонглёром, а знакомый певец говорит:

– Женись на ней, и сделаете общий номер.

– Какой? – не понял я.

– Ты читай фельетоны, а чтобы публика не скучала, она в это время будет жонглировать…

Начав писать регулярно, я стремился всегда быть полезным любимому искусству. Цирку нужны и слово, и трюк. Лиши манеж слова, и уйдут из цирка сатирические фельетоны, умолкнут злободневные куплеты, не прозвучат задорные частушки, онемеют музыкальные клоуны, они не станут ни петь, ни разговаривать, как знаменитые Бим-Бом, а будут только играть на разных инструментах, не выйдут на манеж разговаривающие клоуны-дрессировщики, сатирики с трансформацией и без. К сожалению, сейчас к этому идёт… Кроме стихов в прологе, ни единого слова в программе иной раз не услышишь.

Цирку нужно слово, но не нужно, конечно, многословия. Нужна мысль, выраженная через трюк.

И вот найти этот трюк и придать ему осмысленное звучание – увлекательная задача человека, создающего цирковой репертуар. Часто мне помогают сами клоуны, ибо кто же лучше почувствует трюк или предпосылку для его возникновения? Бывает, впрочем, и так…

– Понимаешь, – говорит кто-либо из них, – вот выходит, значит, на манеж корова, я к ней подхожу и…

– Что «и»?

– Ну, дальше ты придумывай сам, на то и автор. Но…

– Что «но»?

Чтобы писать для цирка, надо его любить не меньше, чем его любят сами артисты. И поступаться своей славой ради славы чужой. Цирковой или эстрадный автор анонимен. Хотя он, с одной стороны, нужен, но его вроде бы, с другой стороны, и быть не должно. Однажды драматург М. Червинский привёл свою маму на спектакль А. Райкина, предупредив, что всю программу написал он, Червинский, вместе с Владимиром Массом. Выходя из театра, мама сказала:

– А все-таки Райкин очень остроумный человек!

Мне иной раз кто-либо из приятелей пересказывает увиденную на манеже репризу. А написал её, оказывается, я…

Секреты циркового юмора загадочны.

Давным-давно один Рыжий клоун попросил придумать для него выходную реплику:

– Всё равно какую, лишь бы было смешно…

А в это время у всех на слуху были две песни: знаменитая «Катюша» и не менее знаменитая песня «Андрюша».

Сам не зная почему, я выпалил:

– А вы спойте «Выходила на берег Андрюша»…

Поняв, что сказал глупость, я густо покраснел, но через несколько дней Рыжий поймал меня в коридоре.

– Спасибо, дорогой! «Андрюша» идёт «на ура»! – И он с теплой улыбкой добавил: – Мне кажется, вы поняли специфику цирка.

Насчет специфики не скажу, но постепенно постиг очевидную истину: публика, слыша знакомую мелодию, естественно, ждала слова «Катюша», и «Андрюша» удивил своей неожиданностью.

А неожиданность – это уже трюк! Но она может быть и глупой (как в этот раз), и умной. В дальнейшем я стремился, естественно, к умным неожиданностям, достигая, так сказать, переменных успехов.

Как-то я увидел в газете две фотографии. На одной был снят мужчина в штапельной пижаме, которая была ему впору, а на другом снимке – тот же мужчина, но в пижаме, которая была ему явно мала. Оказывается, она после стирки села.

«Ага!» – обрадовался я и начал «по-цирковому» решать эту тему.

…И вот высыпает на манеж компания клоунов, шумно поздравляет своего товарища – именинника – и вручает подарок. Это – штапельная пижама, которую виновник торжества с удовольствием примеряет. Но пижама оказывается слишком велика! Однако вспомнив, что штапель после стирки садится, клоуны выкатывают большую стиральную машину, бросают в неё пижаму, «стирают», вытаскивают и приходят в ужас: теперь рукава до локтей, брюки до щиколоток, на груди не сходится…

Клоуны хором клянут директора ателье, который «случайно» оказывается в цирке. Они мигом вытаскивают его из зала, выводят на манеж, втискивают в стиральную машину, повторяют «стирку», и в результате директор выходит лилипутом… С криком: «Директор сел!» – клоуны убегают с манежа…

Эту незатейливую сценку клоуны много и долго играли, пока однажды не заявились ко мне.

– Понимаешь, надоело возить стиральный агрегат… Не можешь ли ты придумать клоунаду без такого громоздкого реквизита? – И синхронно добавили: – Но чтобы обязательно было смешно!

Как-то, наблюдая на репетиции за подвеской воздушного аппарата, я услышал разговор позади себя:

– Всё ещё болит?

– Болит…

– А ты бы к старику одному съездил, он травами лечит…

Я дальше даже вслушиваться не стал. Мне было и этого «посыла» достаточно.

… И вот на манеж выходит клоун с огромным градусником под мышкой, охает, стонет, но идти к врачу отказывается, предпочитая старца, лечащего наговоренной водой.

Партнёр, махнув на больного рукой, уходит, и тогда, появляется некое страшилище в длинной рубахе и с длинной бородой. Новоявленный лекарь ставит ведро на стол, вливает в него десять бутылок воды, а затем, поколдовав, льёт воду в больного, и у того вода начинает бить из глаз, из ушей и даже из ботинок. Этот «живой фонтан» с криком бежит по манежу, преследуя лекаря. В последний момент лекарь оказывается переодевшимся партнером, который решил таким способом вылечить своего отсталого дружка.

Клоунаду начали играть. Однако счастье оказалось непродолжительным. Клоуны снова появились у меня.

– Понимаешь, реквизит небольшой, но нужно «заряжать» клоуна, возить с собой стол, куда уходит вода… Напиши что-либо попроще. – И добавили: – Но чтобы обязательно было смешно!

М-да… Думаешь-думаешь, наконец в муках придумаешь, а ведь никто и не узнает, что придумал именно ты!.. Авторов-то в цирке не объявляют и в программках указывают далеко не всегда.

То ли дело в театре!..

Много лет собирался я написать комедию в стихах. Но, говорил я себе, если взяться за пьесу, то это не значит, что она получится. А если получится, это не значит, что театр её поставит. А если он её и поставит, то это не значит, что поставят другие театры… А если поставят и другие, это не значит, что она удержится в репертуаре…

Тем не менее три года я писал пьесу, а в течение одной недели Управление театрами её прочитало, рассмотрело и заключило со мной договор, извинившись, что не может предложить дебютанту высшую сумму. Тут же у меня попросили разрешения на перевод пьесы (в стихах-то) на украинский, и я великодушно разрешил. Но вот пьесу издали, и – ничего!.. Второй раз издали – опять никто не ставит. Вручил пьесу приятелю-главрежу, он прочитал и стал при встрече со мной переходить на другую сторону, будто не комедию взял, а сто рублей, а отдать нечем. Тогда предлагаю пьесу в периодику. В одном журнале пьеса понравилась, но… «она же в стихах, сами понимаете». Другой журнал вернул пьесу вместе с письмом, в котором сюжет расценивался «как недостаточно занимательный» (хотя не детектив же я написал!).

Знакомый критик (постарше) уверял, что актеры разучились обращаться со стихами. «Но они же выступают с вечерами поэзии?!» – воскликнул я… Другой критик (помоложе) заявил, что «театры принципиально не ставят пьесы, рекомендованные Управлением театров, напиши автор хоть «Горе от ума».

Через некоторое время отдал я своё творение в одно издательство для самодеятельности. Оттуда пьесу вернули без письма, как нечто засланное по ошибке. Сведущий человек потом пояснил: «Будь у вас пьеса одноактная, с вами тут же заключили бы договор!» А моя пьеса в двух актах, десяти картинах.

Раньше я её при случае приятелям показывал, теперь уж и это делать стесняюсь – годы-то идут….

И остался я драматургом исключительно цирковым, получив от театров пощёчину, или, как говорят в цирке, апач. Апач — это ложная пощёчина, удар ладонью о ладонь, просто цирковой трюк. Но если я её всё же получил, то нельзя ли?.. Апач, апач, апач…

… И вот выбегает на манеж разъярённый Рыжий клоун с криком: «Хулиганство! За это надо судить!»

Выясняется, что пьяный сшиб женщину, но задержать хулигана не удалось, так как милиционера поблизости не было, а Рыжий вмешиваться не стал, не желая попадать в свидетели.

«А если бы тебя ударили?» – спрашивает его партнёр. «Пусть только попробуют…» – самонадеянно заявляет Рыжий и тут же валится с ног… Это партнёр влепил ему звонкую пощечину, а стоявший рядом инспектор манежа и униформисты заявляют, что они ничего не видели. Рыжий взывает к публике, но зал молчит.

И вдруг раздается голос: «Я видел!» С места поднимается «зритель» и, восстанавливая картину, бьёт Рыжего. Тут же вскакивает второй свидетель, внося поправку, и Рыжий снова оказывается на полу. Тогда не выдерживает партнёр Рыжего, показывает свой вариант, и возникает свалка, в которой больше всех достаётся Рыжему.

От милицейского свистка все, кроме него, успевают убежать, и Рыжий попадает всё-таки в свидетели…

Клоунаду эту играют до сих пор. Реквизита она не требует, а найти «подсадку», то есть своих людей, изображающих двух свидетелей, проще простого.

Но однажды пришла ко мне клоунская пара, играющая её.

– Ну как дела? – спрашиваю.

Вместо ответа клоуны переглянулись, а один почему-то погладил себя по щеке.

Выяснилось, что на одном из представлений на манеж выскочил подвыпивший зритель, который так увлёкся клоунадой, что начал давать свои показания. Техникой апачей он, естественно, не владел и с ходу влепил Рыжему такой удар, после которого тот, брякнувшись на ковёр, увидел трапецию, висевшую под куполом, а потом и она куда-то из поля зрения исчезла…

Так что сейчас клоуны мне сказали: – Напиши-ка лучше новую клоунаду… – И, подумав, добавили: – Но чтобы обязательно было смешно!

Они ушли, а я тупо уставился в чистый лист бумаги. Я в цирке не хожу по проволоке, не жонглирую факелами и не играю на пиле… Но кто сказал, что моя работа легче?..

Смешные и грустные цирковые истории в стихах

Историческая справка

Девятнадцать столетий назад

в Риме пышное шло представленье.

Бой со львом,

казнь раба

и парад

погрузили весь цирк в умиленье.

Но когда император Нерон

стал читать, завывая, сонеты,

цирк взорвался, и с разных сторон

полетели в манеж сандалеты.

Получил всенародный отпор

стих Нерона ходульный и вздорный…

. . . . . .

Вот с каких незапамятных пор

отстаёт

в цирке

жанр разговорный!

Эволюция клоунады

I.

– Здравствуй, Максик!

– Здравствуй, Гарик!

– Что ты ржёшь?

– Ушла жена!

– Ну, давай тогда сыграем

вальс «Весёлая волна»!

(Кто умней – глядит уныло,

кто глупей – тому смешно…

Это было, это было,

это было, но давно.)

II.

– Здравствуй, Серпик!

– Здравствуй, Молик![186]

– Что ты плачешь?

– Сорван план!

– Так давай скорей исполним

вальс-фокстрот «Прокатный стан»!

(Тут весь цирк молчит уныло,

даже детям не смешно…

Это было, это было,

это было, но давно…)

III.

– Здравствуй, Гриша!

– Здравствуй, Миша!

– Почему же ты притих?

– Клоунад никто не пишет

злободневных и смешных.

(Литераторы грозили

их создать для цирка, но

это было, это было,

это было, но давно…)

Худсовет

О новогоднем представленьи

для ребятишек малых лет

был призван в цирке худсовет

создать общественное мненье.

Встал рецензент с полувопросом:

– Нам правда жизни дорога.

Снегурку примем с Дед-Морозом,

но Баба здесь зачем, Яга?!

Тут режиссёр воскликнул: – Баба

сюжетным стянута узлом!

Исчезни Баба – будет слабо

звучать конфликт добра со злом!

А дама с клёшем краснофлотца

соображение внесла,

что может цирк со злом бороться,

и не показывая зла…

Устав от прений, в заключенье

весь худсовет пошёл в буфет,

чтобы ещё немало лет

давать такие представленья…

Ещё о постоянстве

Её он встретил в юности мятежной,

благословляя выпавший удел,

и изменять привязанности нежной

ни под каким предлогом не хотел.

А время шло, и будто мимоходом

ей завитков подбросило седых,

но он лелеял верность год за годом,

жил только с ней, не мысля о других.

Он с ней одной, морщинистой и лысой,

существованье связывал своё…

Она была

Проверенной Репризой,

а он был

Исполнителем её.

Бесстрашница

Гимнастка воздушная чётко и смело

не день и не два, а который уж год

бросает тугое, послушное тело

в красивый, но всё-таки страшный полёт.

С артисткой – кураж (разновидность задора),

а этот кураж образуется в ней

надеждой на мускулы,

верой в партнёра,

любовью к высокой работе своей.

Здесь полсантиметра грозят бюллетенем.

Здесь четверть секунды нельзя потерять.

И так – представленье за представленьем…

Сегодня и завтра, и вновь, и опять…

А в парке качели возносятся низко.

Она же взлетела и вскрикнула: «Ах!»…

. . . . . .

Ну, что же, в свободное время от риска

она себе может позволить и страх!

Случай в собесе

В одном собесе вклинилась в толпу

полублондинка с чёлочкой на лбу,

миниатюрна, солнечна, мила…

– Я, – говорит, – за пенсией пришла.

– Для вашей мамы?.. Бабушки?.. – О, нет,

я – для себя. – А сколько же вам лет?

И услыхал собес её слова:

– Сказать по правде, скоро тридцать два.

Вздохнул собес, немного погодя:

– Для здешних мест вы – сущее дитя,

но коль трудились двадцать с лишним лет,

то, так сказать, вопросов больше нет.[187]

. . . . . . .

Сошли на землю сумерки, и вот

толпой весёлой в цирк пошёл народ,

где восхищала трюками толпу

пенсионерка с чёлочкой на лбу.

Из писем в редакцию

«Не могу остаться равнодушным,

не могу тревоги превозмочь —

в здешнем цирке в номере воздушном

выступают муж, жена и дочь!

Если мы теперь в порыве мощном

изживать семейственность идём,

то искусство призвано помочь нам,

всенародным следуя путём!

Но артисты, в воздухе витая,

полагают, будто не должна

их касаться заповедь святая,

что для всех трудящихся одна.

Этот муж, не ведая конфуза,

улыбаться выдумал при всех,

а ему как члену профсоюза

и заплакать было бы не грех!

Мной весь штат госцирка атакован,

но никто не принял нужных мер —

НОМЕР ДОЛЖЕН БЫТЬ РАСФОРМИРОВАН!

Никодим Сучков,

пенсионер».

Клоун

Элегия

Памяти Леонида Енгибарова

Он сам молчал,

а тело пело,

как уникальный инструмент.

Оно растрогать нас умело

и рассмешить могло в момент.

Он сам молчал,

но жили мысли

в его движении любом,

поскольку тонок был он в смысле

и переносном, и прямом.

Он сам молчал,

а зал взрывался,

зовя артиста вновь и вновь,

и в нашей памяти остался

он звонкой песнею без слов.

О цирке – строкой стихотворной

Михаил Светлов

Арена

Мыслю юность, как цирковую арену,

мыслю взрослость свою, как арену борьбы.

Там мы созданы все. Нужно нам непременно

столкновение наших мечты и судьбы.

Всю-то юность мечтал я прожить с циркачами.

Вот судьба! Вот сплошная моя благодать!

А пришлось мне трудиться глухими ночами

и какие-то стихотворенья писать.

Если я одинок, я взываю к арене:

дай ты мне покружиться на виду у людей,

я завидую комплексу всех впечатлений

акробатов и клоунов, и лошадей.

Я состарился. Мне уж не надо трапеций,

пенсионное время застлало мой путь,

с цирковыми артистами снова бы спеться,

песню силы и ловкости вновь затянуть.

Циркачи! С вами буду всегда непременно.

Вы – волшебный, хороший и сильный народ.

Всё мерещится мне цирковая арена —

колесо моей юности мчится вперёд.

Каждый год ожидают нас перемены,

ожидает весна за жестокой пургой.

Приходи ко мне в гости, работник арены!

Дай бог счастья тебе, мой циркач дорогой!

Семён Кирсанов

Фокусник

Я бродячий фокусник,

я вошёл во двор,

расстелил я

с ловкостью

редкостный ковёр.

Инвалиды,

школьники,

чем вас удивить?

Вот – червонцы новенькие

начал я ловить!

Дворничихи в фартуках,

гляньте из око́н —

вот я

прямо с факела

стал глотать огонь!

Вот обвился лентами

всех семи цветов,

вот у ног

по-летнему

вырос сад цветов!

Видите ли, видите ли —

сдёрнул с головы…

Из цилиндра вылетели

голуби —

лови!

Я взмахнул похожим на

веер голубой

и поднос

с пирожным

поднял над собой.

А богат я сказочно,

разодет,

как шах…

Но это только кажется —

у меня

в руках

никакого голубя,

никаких монет —

только пальцы

голые,

между ними – нет

ни ковра,

ни веера,

ни глотков огня…

Только мысль —

чтоб верила

публика – в меня!

Юлия Друнина

Звезда манежа

Наездника почтительные руки

на ней, артистке,

вот уж скоро год

не стягивали бережно подпруги,

не украшали мундштуками рот.

Она в галантном не кружилась танце.

Не мчалась по арене взад-назад.

Когда манежной лошади шестнадцать,

то это словно наши шестьдесят.

На пенсию тогда выходят люди.

Но с лошадей другой, понятно, спрос.[188]

«Зря жрёт овёс, – решили в цирке, – сбудем

мы эту старушенцию в обоз».

И вот она, почти совсем слепая,

впряглась, вздыхая, в рваную шлею

и потащила, тяжело ступая,

телегу дребезжащую свою.

Шёл серый дождь.

Рассвет промозглый брезжил.

В разбитые копыта лезла грязь.

Над ней, балованной звездой манежа,

куражился возница, матерясь.

Ломовики, теперь её коллеги,

взирали на циркачку свысока.

…Дни дребезжат, как старые телеги,

кнут обжигает старые бока.

И всё же ночью в деннике убогом,

самой себе во мраке не видна,

присев на задние трясущиеся ноги,

пытается вальсировать она…

Леонид Хаустов

Баллада о КИО

Со страной, чьё имя Детство,

цирк – он где-то по соседству.

На афишах прямо, криво:

«Едет КИО, скоро КИО».

Засыпая, детство бредит:

«Почему так долго едет?»

От партера до галёрки

цирк от КИО был в восторге.

Он в своём тюрбане белом

занимался чудо-делом:

из мешка, арбузы будто,

рассыпались лилипуты…

Тридцать лет с тех пор промчалось, —

магов больше не встречалось.

Чудеса со мною были:

выжил в голод, не убили

по-над брустверною бровкой

там, над Невскою Дубровкой…

Было горько и тоскливо

мне, когда скончался КИО.

Значит, в жизни быстротечной

и волшебники не вечны.

Память – мастеру награда…

Но летит вперёд баллада!

Я в Москве, и что за диво —

на афишах «КИО, КИО!»

В Ленинграде в тот же вечер —

«КИО, КИО» мне навстречу.

Фокус – выйти на арену

в двух местах одновременно!

Успокойтесь, дело чисто:

сыновья теперь артисты.

Вот и верю я, как дети,

в чудеса на белом свете

и готов кричать счастливо:

«Едет КИО, скоро КИО!»

Николай Доризо

Кулисы

Арена цирка. Крики. «Бисы».

Кульбиты. Смех. И блеск и свет.

Но начинаются кулисы —

опилки, клетки и буфет.

В нём балерина ест свой ужин —

кефир на крашеных губах, —

в халатике, в ботинках мужа,

в гигантских клоунских туфлях,

в нём фея, сказочная фея,

что так летала высоко!

А здесь вблизи лишь бумазея

её поблекшего трико.

Она сейчас похожа очень

на ёлку в блёстках конфетти,

что после новогодней ночи

стоит в парадном на пути.

Тягуч дремучий запах зверя —

кружи́тся гулко голова!

И я гляжу, глазам не веря,

на эти будни волшебства.

Как часто, занавес кулисы,

ты падал вниз.

И оттого

вдруг обнажались все карнизы

былого счастья моего.

Так что же завтра с ними будет?

Скажи мне вещие слова.

Что? Волшебство житейских буден,

а может, будни волшебства?

Юрий Воронов

Клоун

Каждый номер так откован,

что в восторг приводит всех.

На арене цирка – клоун.

У него – большой успех.

Как забавен!

Смех в избытке —

и в начале, и в конце.

Всем видны его улыбки.

Пот не виден на лице.

Лина Костенко

Цирк

Н. Ю. Дуровой

Цветастый праздник зрения и слуха,

феерия иллюзий и обман.

Искусство тела, физкультура духа,

а вообще – весёлый балаган.

Гарцуют кони, мельтешат жонглёры.

Сальто-мортале. Холод высоты.

Мельканье перьев, лифов и оборок.

И вот выходишь на арену ты.

Царица бала, где под флейт напевы

танцуют львы и строгие слоны,

дитя печали с ликом королевы

и с прядью проступившей седины!

Наташенька, Наталочка, Наталья!

Ты вертикальным львам лишь до плеча,

вальс у тебя накрученный на талию,

твоя улыбка с посвистом бича!

Покорны звери рук твоих движению,

фантазии, искристой, как вино.

Твоё искусство – радость укрощения,

и раны твои – спутники давно.

Арена цирка. Здесь не только трюки:

здесь – хищники. Ты им не скажешь: брысь.

Медведи искусали твои руки,

впилась зубами в сухожилье рысь.

Ты улыбалась публике в отчаяньи,

И, незаметно улучив момент,

спокойно вышла, рухнув без сознания

на золотой швейцара позумент.

Пугать людей артистке неприлично.

Сорвать спектакль – есть превеликий грех.

Твоё страданье – это дело личное.

Твоё искусство – празднество для всех.

Перевод с украинского Л. Заяц

Людмила Фадеева

Русский текст арии мистера Икса из фильма-оперетты «Мистер Икс»

Снова туда, где море огней!

Снова туда с тоскою моей.

Светит прожектор, фанфары гремят.

Публика ждёт. Будь смелей, акробат!

Со смертью играю.

Смел и дерзок мой трюк.

Всё замирает,

всё смолкает вокруг.

Слушая скрипку, дамы в ложах вздохнут,

скажут с улыбкой: «Храбрый шут!»

Да, я – шут, я – циркач.

Так что же!

Пусть меня так зовут

вельможи!

Как они от меня далеки, далеки!..

Никогда не дадут руки.

…Дождём душистым на манеж летят букеты.

Мой номер кончен – и гаснет свет.

И никого со мною рядом нет.

Цветы роняют

лепестки на песок.

Никто не знает,

как мой путь одинок!

Живу без ласки,

боль свою затая.

Всегда быть в маске —

судьба моя!

Вероника Тушнова

Чудеса

Как ни покажется это нелепо вам,

но едва разгоралась заря малиново,

я просыпалась от великолепного,

важного, грозного рыка львиного.

Ржавый тополь шумел

у окна открытого.

Высыхало… Теплело… Тянуло чадом…

Всех готова жалеть я,

кто не испытывал

величайшего счастья —

жить с цирком рядом.

Просыпаться и тотчас, не тронув чая,

обманувши бдительность домочадцев,

к сердцу хлеб похищенный прижимая,

к заветному лазу в заборе мчаться!

Я помню, мама диву давалась —

куда столько хлеба у нас девалось?

Ведь жили тогда мы

В приволжском городе,

ещё не успевшем забыть о голоде.

Но я ни о чём не думала, кроме

восхитительной дружбы

слонёнка Томми.

Я вдыхала чудесный запах конюшен,

запах опилок острый и свежий,

двери были раскрыты, огонь потушен,

шли репетиции на манеже.

Меня давно гонять перестали,

чередою привычной текла работа,

трико стеклярусом не блистали,

они темнели от пятен пота.

Я часами не отрываясь глядела,

с какой беспощадностью и упорством

эти люди себе подчиняли тело,

чтобы трудное стало легко и просто.

Я часами не отрываясь глядела,

как размеренно-ровно качалась лестница,

как в десятый и сотый

чётко и смело,

как пружинка,

взлетала моя ровесница.

Изредка меня родители брали

на вечернее представление.

Бодро марши гремели,

трико сверкали

в непривычно-торжественном отдалении.

И хотя я помнила, как им трудно —

друзьям моим – давалась удача,

всё равно мне казалось

всё это чудом,

да и нынче

не думаю я иначе.

И нынче я, вспоминая о многом,

радуюсь,

что когда-то в детстве

дни свои проводила в цирке убогом,

с чудесами такими в соседстве.

Фокусник

Ах ты, фокусник, фокусник-чудак!

Ты чудесен, но хватит с нас чудес.

Перестань!

Мы поверили и так

в поросёнка, упавшего с небес.

Да и вниз головой на потолке

не сиди – не расходуй время зря!

Мы ведь верим,

что у тебя в руке

в трубку свёрнуты страны и моря.

Не играй с носорогом в домино

и не ешь растолчённое стекло,

но втолкуй нам, что чёрное – черно,

растолкуй нам, что белое – бело.

А ночь над цирком

такая, что ни зги;

точно двести

взятых вместе

ночей…

А в глазах от усталости круги

покрупнее жонглёрских обручей.

Ах ты, фокусник, фокусник-чудак!

Поджигатель бенгальского огня!

Сделай чудное чудо, сделай так,

сделай так, чтобы поняли меня!

Владимир Высоцкий

Памяти Леонида Енгибарова

В сотнях тысяч ламп погасли свечи.

Барабана дробь и… тишина.

Слишком много он взвалил на плечи

нашего.

И сломана спина.

Он застыл не где-то, не за морем —

возле нас.

Как бы прилёг, устав…

Первый клоун захлебнулся горем,

просто сил своих не рассчитав.

Н. А. Сотников

Из поколения в поколение

Живые страницы истории династии Дуровых

ОБЩИЕ ДЕВИЗЫ ДУРОВЫХ

«Поучая, забавлять, забавляя, поучать!»

«Мы работаем для тех, кто учится, и для

тех, кто учит!»

«Клоун смеет быть публицистом!»

А. В. Луначарский

Я шут, друзья, тяжёлых наших дней.

Обязанность моя смешить не королей,

что не внимают свысока

народным воплям, стону…

И своего я колпака

не дам за их корону.

В. Л. Дуров

Мой господин – народ. Ему я и служу.

Арена – вот моя баррикада.

А. Л. Дуров

«Я счастлив, что родился в России, вырос

в Москве, что всю свою творческую жизнь верно

служил нашему русскому народу».

Ю. В. Дуров

(Из радиовыступления)

«Горжусь, что девиз герба рода Дуровых —

“Служение Отечеству”!»

Н. Ю. Дурова

(Из телепередачи)

Н. Н. Сотников

История дома Дуровых

(О династии Дуровых и об этом уникальном повествовании)

Хотя, казалось бы, о представителях династии Дуровых так или иначе слышали многие, написано о Дуровых совсем мало, творческая история представителей этой славной династии изложена крайне не равномерно, бегло и поверхностно. И, – к сожалению, чаще всего весьма сухо. А ведь это жизнеописание, – словно цирковое представление: яркое, красочное, многозвучное, в целом, несомненно, увлекательное и весёлое, хотя и не без грустных нот.

Причин несколько: трудность, специфичность материала, нежелание отдельных представителей династии углубляться в некоторые детали, подробности (они предпочитали чаще всего отделываться от журналистов кратким рекламно-информационными интервью), а главное – очень неоднозначные, запутанные личностные отношения внутри династии, прежде всего – раскол на два лагеря: московский, идущий от Владимира Леонидовича Дурова, и воронежский, идущий от Анатолия Леонидовича, младшего брата. Конфликт этот восходит к началу XX века, но остро отзывается в творческой практике до сих пор!

Есть и остаётся и ещё один очень важный аспект проблемы: почти все Дуровы были людьми литературно одарёнными, а Наталья Юрьевна Дурова стала профессиональной писательницей, причем, не только детской, как чаще всего ее титулуют. Естественно, Дуровы рассуждали так: «Зачем я буду давать обильный фактический, во многом уникальный материал какому-то постороннему литератору, тем более журналисту, когда я сам (сама) об этом смогу написать и рассказать!» В этой логике есть своя правда и свой резон. Единственный представитель династии – Юрий Владимирович Дуров – согласился в течение ряда лет встречаться с писателем Николаем Афанасьевичем Сотниковым и в красках и волнующих подробностях жив описать не только свою биографию, но и всю по возможности историю Дома Владимира Дурова!

Что же касается собственного авторства, то нельзя не назвать и не отдать написанному щедрую дань таким книгам, как превосходные художественные, публицистические и научные книги самого' В. Л. Дурова, мемуарный очерк его дочери Анны Владимировны Дуровой-Садовской «По вечерам на старой Божедомке», книги для детей и взрослых Наталья Юрьевны Дуровой, правнучки Владимира Леонидовича.

Что же касается отца Наталья Юрьевны, внука (и одновременно – приёмного сына) Владимира Леонидовича Дурова Юрия Владимировича Дурова, народного артиста СССР, не только дрессировщика, но и артиста кино и эстрады, то он широкой публике читающей почти не известен. Да, были рекламные буклеты, брошюра и очерки одного из немногих в нашей стране циркового писателя Юрия Благова, но все эти публикации так или иначе связывались с гастролями, новыми программами. Редко кто даже пытался заглянуть в годы тридцатые, а тем более двадцатые, без которых понять и осмыслить творческий путь Юрия Владимировича невозможно. К тому же он является как бы связующим звеном между старшими и младшими поколениями династии. К тому же он – единственный Дуров, кому удалось примирить московскую и воронежскую ветви Дуровых и даже создать общий аттракцион со своим двоюродным братом В. Г. Дуровым (паспортная фамилия до принятия псевдонима – Шевченко).

Судьба Юрия Владимировича Дурова больше, чем у других представителей династии, пестра, загадочна и даже авантюрна. Поделиться многими (но всё же – не всеми!) подробностями можно было только с другом. Таким другом ему стал Николай Афанасьевич. Они вместе ездили на гастроли, вместе работали над репертуаром, вместе проводили часы досуга, а главное – вели долгие-долгие беседы, на которые редко какой деятель литературы и искусства отважился бы с другим автором, который одержим быстротой и утилитарностью.

В результате за многие годы и родилось повествование «Из поколения в поколение». В целом оно публикуется впервые, хотя фрагменты и главы в сокращении публиковались и звучали по радио, и легли в основу сценария одной из первых телепередач СССР по Интервидению в 1963 году.

В повествовании немало весёлых, даже анекдотических страниц. Недаром эти страницы пользовались такой популярностью у ребят разных поколений! Вообще, это повествование, по сути дела, – КНИГА ДЛЯ СЕМЕЙНОГО ЧТЕНИЯ, что ныне большая редкость. Главное в ней – история призвания, история становления мастера дрессуры, который унаследовал от деда и от своей тёти любовь к природе, трепетное, даже, можно сказать, сердечное отношение к «братьям нашим меньшим», говоря словами Сергея Есенина.

В повествовании рядом с Юрочкой, Юрой, Юрием Владимировичем живут и действуют его легендарный дед, друзья деда – корифеи науки и искусства, его тётя, бабушка, его воронежские родственники. В последней главе на арену событий выходят дети Юрия Владимировича – дочка Наталья Юрьевна и сын Юрий Юрьевич.

Так, неожиданно для себя, Николай Афанасьевич Сотников, автор брошюры, изданной к 100-летию со дня рождения В.Л. Дурова, стал цирковым писателем. Наряду с Юрием Благовым он был награжден медалью к 50-летию советского цирка и приглашён в качестве консультанта для работы над энциклопедическим словарем «ЦИРК», который выдержал два издания в издательстве «Советская энциклопедия».

…А начиналось всё с неожиданного знакомства в санаторной столовой в Кисловодске: за одним столиком соседями оказались Юрий Владимирович Дуров с женой и дочкой Наташей, ещё школьницей, и тогда ещё НЕцирковой писатель Н. А. Сотников.

Н. Ю. Дурова

«Если удастся выпустить “Литература и цирк…”»

Добрый день, Коля!

Спешу ответить на твоё письмо. Рада за публикацию в периодике повести «Из поколения в поколение», рада за добрые отклики читателей на эту публикацию, рада, что жизнь Дуровской династии интересует современных читателей. Спасибо тебе за проделанную работу и внимание ко мне и моим родным!

Конечно, приятно будет, если удастся выпустить сборник «Литература и цирк», в котором значительное место будет отведено жизни и работе моего отца и моей.

… Жду с нетерпением твоей весточки.

Н. Дурова

9 апреля 1993 года

СОПРОВОДИТЕЛЬНОЕ ПИСЬМО И. И. СОТНИКОВУ В СВЯЗИ С ЗАВЕРШЕНИЕМ ПРОСМОТРА РУКОПИСИ Н. А. СОТНИКОВА «ИЗ ПОКОЛЕНИЯ В ПОКОЛЕНИЕ»[189]

Уважаемый Николай Николаевич!

Высылаем рукопись Вашего отца. Надеемся, что благодаря генам и Вашему дарованию она приобретет новое звучание и будет опубликована.

С уважением,

Главный режиссер-директор театра,

Народная артистка СССР, лауреат Государственной премии СССР и премии Ленинского комсомола

Н. Ю. Дурова

Зав. лит. частью

С. В. Орлеанская

18 октября 1991 года

Н. А. Сотников

Не очень краткое предисловие о том, как родилась эта книга

Сейчас на склоне лет оглядывая свою жизнь, я вижу у самых её истоков три радости, три сказки, три чуда, которые сопровождали меня всю жизнь. Первое чудо – это краса природы, неповторимой, тогда ещё почти нетронутой, классической украинской – одним словом – полтавской. Второе чудо – это книги, которых у моего отца, деповского токаря, было немного и были они скромные, не в золотых тиснениях, но главное, что они были со мной, с нами, что их читали, что они жили в нашей семье. И третье чудо – это цирк. На драматических спек-такляхя побывал впервые уже учащимся реального училища, старшеклассником, оперный спектакль впервые увидел в Киеве студентом Института народного хозяйства, недавно демобилизовавшимся из Красной Армии, а вот цирк будто бы знал всегда. Мне потом отец с матерью говорили, когда я стал уже взрослым, что они меня в цирк с малолетства брали. Таков мой зрительский опыт, но был ещё и опыт профессиональный, о котором я особенно подробно рассказать хочу.

Отец мечтал, чтобы я стал железнодорожным инженером, но для этого необходимо было получить среднее образование. Значит – реальное училище. В Полтаве оно славилось и своими педагогами, и своими традициями. Готовился для поступления в училище я самостоятельно, благо читать и писать уже умел. Проверял меня и консультировал один знакомый студент, любивший возиться с малышами. Испытания я выдержал, сумму за оплату, с трудом накопленную отцом, можно было внести несколько позже, и я посчитал себя полноправным учащимся. На мои скромные сбережения форму я купить не смог, а на фуражку денег хватило. Вот с этой фуражкой и прибыл я прямо в Диканьку, где тогда гостили мои родители. В Диканьке информация распространялась мгновенно, и слух о том, что сын «паровозного токаря» Микола Сотников стал реалистом, обежал всё село. И я лихо прошёлся по улицам в этой горделивой фуражке.

Лето я решил провести в трудах, искал себе работу и нашел её неожиданно. В Полтаву приехал цирк! Он приезжал и раньше, но тогда меня водили на представления как маленького, а теперь я реалист и несмотря на свои восемь лет смотрюсь довольно солидно – все десять дать можно!

Среди гвоздевых номеров полтавской программы сезона 1908 года был фокусник, отгадывающий, вернее, помнящий наизусть любую страницу и строку из романа Льва Толстого «Война и мир»! Он выходил на арену по красной ковровой дорожке в длинных шароварах, в живописной кофте с высоким жабо по подбородок и, озорно осмотрев зал, предлагал: «Вот роман “Война и мир”. Я знаю его наизусть! Называйте номера страниц и порядковое число строки сверху и снизу, а я буду вам читать текст графа Льва Николаевича Толстого!». Мальчишки – ассистенты разносили по рядам несколько огромных томов романа, и начиналось представление, о котором потом долго шумели Полтава и ее окрестности. Фокусник ни разу не ошибся, даже интонировал знаки препинания и при необходимости их называл, а однажды обратил внимание на опечатку! Цирк грохотал от аплодисментов. Остальные номера в этот сезон поникли и поблекли перед чудом превосходной прозы великого писателя. Зал, в котором книгочеев было не много, впервые для себя постигал красоты толстовского слога. И это тоже было открытием.

Мальчишки с важным видом собрали экземпляры романа и удалились за кулисы. И тут я понял – вот кем мне надо это лето поработать! После представления я подошел к фокуснику. Он был ещё в наряде и не разгримировался. Только ходил как-то странно, припадая чуть на левую ногу и постоянно шевелил пальцами высоких мягких остроносых на персидский манер туфлей.

– Читать умеешь? Книги любишь?.. А, уже реалист! Хорошо. Знакомых среди цирковых нет? Тоже хорошо. Ну вот что. Мне нужен главный ассистент. Эти мальчишки, что разносят книги по рядам, важничают напрасно: они главного секрета не знают. А вот тебе я вынужден буду его раскрыть, но если ты меня выдашь, то ты лишишь меня работы и вообще всяких средств существования… – Тут даже сквозь грим я увидел, как помрачнело лицо фокусника. – Понял?

Я безоговорочно принял все условия маэстро. Фокус его, благородный и эффектный, был довольно прост, но оригинален и тщательно продуман. Шнур полевого телефона тянулся под длинным ковриком, по которому маэстро выходил на середину арены, в конце коврика была клемма. Контакт достигался тем, что на правой туфле имелась медная плашка, чуть выступавшая из-под подошвы. А далее всё очень просто: шаровары, кофта, жабо – вот пути следования провода, наушники располагались так, что слышимость была вполне сносной даже при фоновом шуме в зале цирка. Но… при условии отменной дикции главного ассистента, который сидел с тремя томами романа за кулисами и жадно слушал то, что повторит громовым голосом маэстро: «Итак, том первый, страница десятая, третья строка сверху!..» Возникала короткая пауза, которая была мне сигналом – командой, и я принимался лихорадочно искать нужное место, переводил дыхание и четким, по возможности красочным голосом начинал: «В Лысых Горах, имени князя Николая Александровича Болконского, ожидали с каждым днем приезда молодого князя Андрея с княгиней-, но ожидание не нарушало стройного порядка, по которому шла жизнь в доме старого князя…».

«А как же быть с французским текстом?» – спросите вы. Предусмотрено было и это возможное затруднение: ведь французские слова и целые фразы, абзацы щедро рассыпаны по тексту романа. Маэстро оговаривал это условие: я-де выучил только русский текст. А если французский текст в заявленной странице всё же попадался, то он делал паузу и говорил: «А далее – по-французски. Верно, я говорю, почтеннейшая публика?» Публика глядела в контрольные розданные по рядам книги и визжала от восторга!

Гонорар мой был солидным – и не только для восьми лет, но и для взрослого мужчины! Настолько солидным, что его с лихвой хватило и на форму, и на книги, и даже на первый взнос за обучение в реальном училище. Отец с матерью работу мою одобрили. Особенно их порадовало, что работа моя связана с книгой, да ещё такого великого писателя, как Лев Толстой, который у нас в доме после Пушкина и Гоголя благоговейно почитался. И потом, если меня спрашивали, кто тебе мол, помог получить образование в реальном училище, я неизменно с шуткой отвечал: «Лев Толстой». И рассказывал эту историю.

Кому и когда только я её не рассказывал! И бойцам бригады Котовского, однополчанам своим, и раненым в санитарном поезде, и товарищам по учёбе, и на журналистских и театральных вечеринках в Москве и Ленинграде, и солдатам 42-й армии под Пулковскими высотами в начале войны, и снова раненым – только уже в госпитале на Петроградской стороне в блокадном Ленинграде, и уже весной сорок пятого года в канун штурма Берлина…

А однажды, уже после войны, поведал я эту историю Юрию Владимировичу Дурову, с которым сперва познакомился, а потом и подружился в Ленинграде. Мы, помнится, вместе встречали в гостинице Новый, 1947-й год.[190] За столом были (за исключением меня) только цирковые артисты. Тамадой главенствовал Юрий Владимирович. Он властью своей приказал «Каждый рассказывает цирковую байку, нет, две: первую – о том, как он впервые попал на цирковое представление, а вторую – о том, как пришел работать на арену!» И началось великолепное представление! Ведь далеко не все цирковые артисты – «разговорники». Многие из них на арене молчуны: воздушные гимнасты, например! Разве что слова команд вылетают из их уст: «Але, on!» Но все без исключения оказались яркими рассказчиками. Блеснул в тот вечер несколькими забавными и поучительными историями и Юрий Владимирович. Ну, а меня как писателя от обязанностей освободили, однако, я попросил не делать для меня исключения: «Я тоже на арене работал!» На вопросы: «Когда? Где?» ответил с намеренными паузами: «В 1908 году… В Полтаве… Ассистентом у фокусника!..» Народ был заинтригован, и все обратились в слух.

Я им рассказал то, что только что узнали и вы, и был вознаграждён аплодисментами, а Дуров, посоветовавшись с ветеранами арены, присудил мне первый приз на нашем застольном представлении.

Я уже, обрадованный и несколько смущённый, приумолк, как вдруг на меня со всех сторон посыпались вопросы: «А часто ли приезжал цирк в дореволюционную Полтаву? А какой она была в начале века? А видел ли я князя Кочубея?..»

– Не только Кочубея, – говорю, – видел, но и самого́ царя, Николая-последнего со всеми чадами и домочадцами!

Отговориться двумя-тремя словами мне не дали и потребовали от меня нового устного рассказа. Такой рассказ у меня получился сам собой. Впоследствии, записав его, я дал ему такое название: «Виктории Полтавской юбилей».

…Закончил я второй свой рассказ, смотрю по сторонам. Он ведь в другом жанре – не байка, не устная юмореска новогодняя, а притча получилась довольно серьёзная, с большими обобщениями, хотя на цирке и заквашенная. А ведь и правда: если бы не цирк, не научился бы я так лихо на велосипеде кататься. Знакомых хлопцев с велосипедами у меня не было да и быть не могло. Тогда это явно роскошь – не то, что сейчас. Может, и не увидал бы я всего того, что увидел. Просто-напросто проводили бы меня тихонько чёрными ходами к деду Григорию, полакомился бы и всё тут.

… Долгая тишина над столом у нас установилась, не новогодняя какая-то. Я и говорю: «Ну вот – неуместен мой второй рассказ оказался. Законы классической драматургии: единство места, времени и действия. Место то же, время то же – в 1947-й год мы вступили, а закон единства действия я нарушил».

– Нет! – в один голос гости наши протестуют. – Мы юмором, как сладким, объелись. Нужен чёрствый хлеб исторической правды. Вы нам этот хлеб и поднесли.

Меня эти слова растрогали и успокоили немного. Поглядели мы на часы – время! Хоть и не детское, а с завтрашнего, то есть с сегодняшнего уже дня – утренники новогодние. В две-три смены придётся работать! Надо спать, сил набираться. Расходились нехотя – хорошо мы второй послевоенный Новый год встретили!..

На следующий день у Юрия Владимировича работы было невероятно много, но в антракте нашёл он время вернуться к нашему вчерашнему, то есть сегодняшнему разговору:

– Николай Афанасьевич! Вы и среди ветеранов ветераном оказались. У меня память хранит множество интереснейших фактов, событий, поучительных историй, но писать я не могу! Вы видите, какой у меня день, какое цирковое хозяйство, какой ритм!.. А что если мы работать будем так – я в редкие промежутки между представлениями и репетициями стану вам рассказы рассказывать, а вы будете что-то записывать, что-то просто запоминать, наберёте для меня вопросы, – отвечу на них. Заодно и современный цирк, уже, как видите, послевоенный, лучше узнаете со всех сторон. А потом, глядишь, и получится то, что вы нужным найдёте: очерк, записки, повесть, дневники… Я и сам ещё не знаю, в каком жанре нам лучше повествование вести. Только учтите, что времени у меня всегда будет мало: только начну разговаривать, а тут то новость какая-нибудь, то перемена в программе, то кто-нибудь из зверей моих заболеет… Всего не предвидеть! Поэтому, чтобы вам меня разговорить, нам надо будет растянуть наше интервью на многие месяцы, боюсь – даже на годы! И не в одном городе всё это будет, а в разных – по ходу моих гастрольных поездок. Что я берусь обещать, так это помощь с билетами и с гостиницами. Ну а в цирк, конечно же, вы будете иметь право свободного входа и на репетиции, и на представления! Я понимаю, что у вас и других забот хватает. И хлопотно всё это, и накладно, но вам как писателю путешествовать тоже интересно будет. И не просто так – ас цирком! Это же тоже сюжет, если хотите! Можно даже роман написать или сценарий фильма. Фильм очень интересный может получиться. Так что решайтесь!..

И я решился.

… И закрутилась, словно в калейдоскопе, города и цирки. Где мы только ни побывали вместе! Я разделял и радости, и заботы, и тревоги цирковых артистов, научился многим их секретам, узнал сокровенные тайны приёмов и методов работы. Некоторые из них были простейшими, но лишь в основе своей. В конце концов всё гениальное просто.

Вот два примера. Огромный удав, сила которого, как утверждают зоологи, громадна и несоизмерима с силой одного, даже очень сильного дрессировщика, в его руках податлив и послушен. Он из него, что называется, верёвки вьёт! Оказывается, на манеже температура в три раза меньше той, при которой удав жизнедеятелен. Он почти спит у нас на глазах, а нам кажется, что мы свидетели смертельного боя! Правда, удав довольно много весит, и поднимая удава над собой, артист в любом случае демонстрирует свою силу и ловкость.

Другой пример. Фокусник распиливает у нас на глазах несчастную очаровательную девушку, самую что ни на есть настоящую. Но и пила тоже настоящая! О ужас! Распилил! Руки и голова – в одной половине ящика, а ноги – в другой. Опилки настоящие. Вот горсть их берёт в руку фокусник и рассеивает по ветру на манеже. Что же случилось? Как всё произошло? А всё, оказывается, тоже очень просто по сути своей. Девушки две. И обе прекрасно натренированы, настолько, что умеют каждая умещаться в любой из половинок одного большого ящика. А ведь и наш номер с чтением наизусть романа тоже в истоках своих прост. Главное – разработка, доведённая до совершенства, до артистизма. Всё это в конечном счёте розыгрыш зрителя, но не для того, чтобы посмеяться над ним, поставить его в нелепое, дурацкое положение, а розыгрыш ему на радость, а порою – и на пользу: ведь девиз Дуровых «Развлекая, поучать, поучая, развлекать» относится не только к ребятам, но и к взрослым.

Однако, постоянно вращаясь в цирковой среде, я и сам попадал в дружеские розыгрыши. Один из таких розыгрышей был вовсе не обидным, даже почётным, но очень уж неожиданным! И в этом был его эффект.

Разумеется, сопровождая Юрия Владимировича в гастрольных поездках, я не мог быть поглощён этой работой целиком и полностью на месяцы и годы. У меня были другие творческие дела, планы, наконец, договорные обязательства перед редакциями и киностудиями. Порою приходилось прерывать какую-то дуровскую гастрольную поездку и мчаться в Москву по делам, а потом догонять цирк уже в другом городе по ходу его следования. Так, однажды догонял я цирк на теплоходе по Волге. Приехал на поезде в Ярославль, а цирк уже в Саратове. Что делать? Прямого поезда нет, самолётного рейса тоже… Оставался один путь – речной. Дал телеграмму, вовсе не надеясь на некую пышную встречу: «ОПОЗДАЛ ТЧК БУДУ ТЕПЛОХОДОМ». Вообще-то я попросил телеграфистку написать «СЛЕДУЮ», так что «БУДУ» – это её редакторская правка. Получилось довольно забавно.

…Теплоход гудит, медленно идёт к причалу. Пристань заполнена праздничной толпой. Над головами транспаранты, лозунги, слышится музыка… Но самое поразительное – это целая гора цветов! Выше человеческого роста! Бросили сходни. Я оказался первым в очереди. Иду себе со своей вечной спутницей пишущей машинкой «Континенталь», подаренной мне за освещение Берлинской операции в газете «Красноармейская правда» Первого Белорусского фронта, а в другой руке несу скромный чемоданчик, плащ через руку перекинут… Обычный скромный пассажир преклонного возраста. И вдруг вся праздничная толпа устремляется к этому самому пассажиру и приветствует его и оказывается, что всё море живых цветов от вчерашних цирковых представлений – ему и никому более! А на одном из транспарантов такой озорной текст: «ТЫ БЫЛ ЗА НАМИ ВЕЗДЕХОДОМ, ПОБУДЬ НЕМНОГО ТЕПЛОХОДОМ!»

Смолкли гудки. На набережной и на палубах теплохода остановилось движение. Все замерли в немой сцене и, вероятно, задались вопросом: «Кто же он, этот седовласый пассажир, которого так встречают на пристани?»

Недаром я в ответ однажды написал такие слова Юрию Владимировичу:

Юрий Дуров —

мастер каламбуров,

розыгрышей режиссёр,

на арене может всё!

Только не надо думать, будто мы только пировали, веселились и разыгрывали друг друга. Я видел не раз Юрия Владимировича и смертельно усталым, и удручённым, и горестным и именно поэтому он так ценил минуты беззаботного смеха и безоглядного веселья!

Очень не простыми психологически были для него минуты (очень редко ЧАСЫ, чаще всего именно МИНУТЫ!) воспоминаний о детстве, о юности, о молодости, о довоенных и военных годах. И мне материал давался нелегко! По таким крупицам мне материал собрать ещё не приходилось никогда! Обычно шла лавина материала, а вот какие-то детали, частности действительно приходилось добывать, словно золотой песок. Но основа была известна почти сразу.

И всё же случались не только минуты – часы отдыха, а однажды мы вместе на прогулке провели целый день! Кажется, – единственный полный день за всю нашу многолетнюю дружбу, когда мы не работали, не беседовали друг с другом, а внимательно слушали третьего человека – нашего общего собеседника. Им оказался знаменитый дальневосточный зверолов, но, прежде всего, именно тигролов Богачёв.

Приехал я на Дальний Восток в 1956 году для работы над сценариями киноочерков «Приамурье» и «По Нижнему Амуру». Одновременно продолжал записывать устные рассказы Юрия Владимировича Дурова. Это, пожалуй, был единственный сезон, когда мне удалось органично совместить две работы – мемуарную и сценарную. И помогли нам в этом Дальний Восток, Хабаровск и Амур.

В хабаровском городском саду среди цветников и фонтанов сверкал цветными огнями цирк-шапито. На фасаде пестрели рекламные щиты с дуровскими зверюшками. По утрам мы с Юрием Владимировичем встречались там, гуляли, беседовали, я докучал ему вечными вопросами, а он уже привык и к ним, и к моему неизменному блокноту, с которым я никогда не расставался.

Больше всего тянул нас к себе Амур-батюшка. Всё шире и шире разливался он в начале июля, переполняясь запоздалыми в том году талыми и ливневыми водами. А вода всё прибывала с верховьев. На отдалившемся левом берегу кустарник уже казался травой, а деревья – кустами…

Как-то Юрий Владимирович, размышляя вслух об особенностях дрессировки разных животных, вдруг остановился и спрашивает меня:

– А вы, Николай Афанасьевич, когда-нибудь у настоящих тигроловов бывали?

– Нет, – отвечаю.

– И я не бывал, но очень хочется, хотя тигры, как вы знаете, не мой профиль. Мне тут в цирке один служитель, из дальневосточников, коренников, говорит, что от Хабаровска неподалёку живут тигроловы Богачёвы.

– А как вы на этот разговор вышли? – спрашиваю.

– Да очень просто! Начали с паводка, с разлива Амура, а разговор о тигроловах сам собою зашёл: мой новый знакомый, приятель этих Богачёвых, и говорит: «Испортит этот паводок все дела и планы Богачёвым!»

– Завтра у вас представлений нет. Давайте рискнём – съездим к тигроловам! Может, больше не придётся!..

Юрий Владимирович поколебался немного (на подъём он всё-таки тяжеловат был!), но согласился.

И вот обыкновенная «Победа», хабаровское такси, катит нас по шоссе. На самом берегу полноводной Уссури, сливающейся тут с Амуром, мы довольно быстро отыскали домик старого тигролова Ивана Павловича Богачёва.

Всё было необыкновенно в этом полукрестьянском-полуохотничьем доме и во дворе. У собачьей будки «на часах» с поленом в лапах стоял годовалый медвежонок. У сарая кормились маленькие кабанята. Возле колоды-корыта дремали мохнатые лайки… А рядом – самая простая крестьянская живность: куры, петух, кот – хранитель уюта…

Хозяин дома и глава династии, высокий плечистый бородач, пожаловался нам:

– Заливают нас Амур вместе с Уссури. Давно таких вод не было!

Мы втроём присели на лавочке под деревьями. Иван Павлович Дурова узнал сразу – хабаровские газеты читал регулярно, а там немало фотоснимков в связи с цирковыми гастролями.

– За тиграми пожаловали, Юрий Владимирович? – пошутил Богачёв. – Помнится, когда ваш дедушка приезжал в Хабаровск представления давать, он тиграми не занимался. А вот заяц у него был потешный! Цельным снарядом из пушечки палил!

– И внуки с тиграми не работают, – отвечал гость-дрессировщик. – Интересуюсь вашим медвежонком. Хотелось бы чёрного уссурийского зайца отловить. Поможете?..

– Попробуем. Да ведь в тайгу-то пойдём далеко только зимой, по первому снегу, когда звериные следы хорошо видны…

Меня старый Богачёв встретил довольно скептически:

– Насчёт кино? – переспросил он и усмехнулся. – Один кинооператор ходил с ним на охоту, да малость растерялся. Принялся снимать тигра, которого мы взяли, а аппарат позабыл раскрыть с испугу. Колпачок какой-то не убрал, что ли…

– Так ничего и не снял? – в один голос спросили мы.

– Сня-я-л! – протяжно ответил старик. – Только немного погодя. Пойманного тигра мы выпустили обратно и опять поймали – уже перед открытым этим (какего?…) объективом!

Нас удивила смелость охотников, их находчивость, но более всего – уважение к чужому труду, к труду кинематографистов. А с людьми из кино Богачёвы встретились тогда впервые. К тому же ведь не волка они ловили, а уссурийского тигра, который по праву может считаться самым страшным из хищников. Даже лев, царь зверей, уступает ему в росте, силе и уме. А семья Богачёвых взяла живьём сорокуссурийцев\

– Как же вы их берёте? – удивлялись мы.

– Да голыми руками и берём, – невозмутимо пояснял Богачёв. – У нас свой метод. Мы ловим без ям, без капканов, чтобы не повредить зверя, не сделать ему больно. К тому же у нас в Зооцентре строгий ГОСТ – снижают расценки даже за вырванный клок шерсти.

Потом Богачёв, увлёкшись, стал рассказывать о том, как ценятся красавцы титры уссурийские (или, как их ещё называют, амурские) на международном рынке зверей. За такого тигра можно выменять даже слона!

– Эх, жаль! Мало тигров в тайге осталось! Были такие горе-звероловы – нервы не выдержат и убьют зверя сгоряча! За шкуру копейки получат, а неприятностей – вагон и маленькая тележка! Живого-то зверя куда интереснее брать! Тут и ум, и сноровка нужны! На короткой дистанции страшнее зверя нет, а вот на длинной он быстро выдыхается. Лёгкие у него слабые, что ли…

Постепенно из рассказов старика Богачёва стала вырисовываться картина поимки тигра-уссурийца по богачёвскому методу.

…Тигровая падь покрывается первым снежком. В зарослях перевитых лианами лимонника, притаилась тигрица-мать. Её глаза устремлены на молодого изюбря, мирно поглощающего побеги кустарника. Вдруг тигрица срывается с места и, мягко подобрав лапы, ползком пробирается к ничего не подозревающему изюбрю. Почуяв опасность, он поднимается на дыбы и, круто развернувшись, на одних задних ногах, делает большой прыжок в сторону. Тигрица рвётся вдогонку. Изюбрь выбивается из сил, и хищница стремительным прыжком настигает свою добычу. Ударив изюбря мощной лапой по затылку, где находится чувствительная сонная артерия, она вмиг валит его наземь. Слегка подкрепившись мясцом, тигрица бросает добычу и громко рычит, приглашая своих проголодавшихся детей к обеду. А сама движется дальше по тайге, продолжая свой разбойничий промысел.

– Тигрица – лютый зверь! Беспощадный! А мать – заботливая: до трёхлетнего возраста водит за собою подростков, пока те не научатся охотиться на крупную дичь. Мелкой живности они не едят, не любят, что ли…

И вот два молодых тигра медленно подходят к растерзанной туше изюбря. Усталые и голодные, они буквально набрасываются на еду, рыча и фыркая. Но тут к обедающим тиграм приближается ещё один участник облавы. Деловито урча, по следам тигриного выводка идёт… медведь.

– Эта компания часто по тайге так ходит, – продолжает свой рассказ Богачёв. – Взрослая тигрица впереди, молодёжь – за мамой следом, а уссурийский медведь, шатун и бродяга (не спится ему!), как привязанный, – следом за ними тащится. Самому мишке охотиться лень. Он довольствуется теми кусками, что упадут с богатого стола повелительницы тайги. Медведь знает, что тигрята-подростки ему не опасны (они ещё не умеют убивать), а сильная и смелая мать ушла далеко вперёд. Мишка нахально отнимает у тигрят пищу и зарывает её в землю. Он, видите ли, любит мясо с душком! И – про запас.

Такое шествие по тайге нам, охотникам, поиск очень даже облегчает. Тигрицу мы ловить не станем – она ещё может новых тигрят принести. Тигра-самца поймать ещё труднее, да к тому же для дрессировки он никак не годится: злой, неукротимый. И вот ещё что (обратите внимание!): оставляя молодых тигров без еды, медведь изнуряет их, что тоже на руку нам, охотникам. Тигры не очень-то выносливые звери. Между медведем и тигрятами загорается драка. Рёв слышен по всей округе. И на снегу следы потасовок видны. И тогда в это звериное шествие включаются собаки. За ними, таясь, бегут охотники. Хищникам, конечно же, очень жаль расставаться с едой, да приходится удирать от лаек. Но вот лай становится всё неистовее и яростней! Лайки настойчиво преследуют тигров, пока те не устанут окончательно. Медведь нам не нужен – чего с ним делать! Худой он в ту пору, облезлый. Ступай, косолапый, на все четыре стороны! Ты сделал своё дело. Наконец один из тигров-подростков выбегает на полянку и останавливается, порывисто дыша. Собаки настигают его около валуна или большого дерева. Зверь ещё грозен, хотя и изнурён преследованием. Вздыбившись, он лапами отбивается от наседающих на него лаек. Впрочем, учтите – собаки вплотную к тигру не приближаются: их дело лаять, пугать, раздражать. А вот человек близко подходит к разъярённому зверю. Я, к примеру, иду к нему с одной палкой. Ружьё помощникам оставляю – как бы сгоряча не выстрелить! Как ни тяжело зверю в этот момент, он на миг замирает!.. Тигр даже в такой обстановке не теряет своего одного свойства. А какое это свойство? Любопытство! Зверь удивлён. Обычно всё живое в страхе бежит от него, а тут какое-то неведомое существо на двух ногах движется на него да ещё в непривычном для звериного глаза вертикальном положении! Тут я, пользуясь коротким замешательством зверя, точным движением сую эту свою палку в тигриную пасть. Тигр яростно грызёт её, как будто бы всё зло в ней, в этой палке! И тут он судорожно сжимает челюсти.

– Пасть в порядке! – кричу я своим ребятам, потом обегаю зверя и набрасываю ему для верности дела на морду крепкую повязку-ошейник из сыромятных ремней. Теперь вроде всё в порядке, но остаются ещё лапы с такими, я вам скажу, когтищами, что на кривые кинжалы похожи. Один удар такой лапы лошадь сваливает с ног, не то что человека!

А тут дальше у нас определённый порядок есть. Каждый своё дело делает. Один набрасывает крепкую петлю из конского волоса на левую переднюю лапу, второй – на правую, третий опутывает ремнями задние лапы. Я в это время поглядываю по сторонам – не вернётся ли ненароком мать-тигрица!.. Очень редко, но и такое в нашей практике случается!..

Так четверо почти безоружных людей, можно сказать, голыми руками ловят трёхлетнего тигра. Управившись с первым зверем, они устремляются за вторым – далеко он, как правило, уйти не успевает. К тому же он блокирован лайками. Итак, оба тигра связаны. Охотники сквозь путы продевают жерди и на руках уносят свою добычу во временный охотничий домик. Гордые звери потрясены всем, что произошло за какие-то считанные минуты. Долго-долго они будут ещё приходить в себя. И тут нужны и внимание, и ласка, и забота. Да-да, даже ласка!

Старик Богачёв нам так говорил:

– Понятно! Звери, если к ним хорошо относиться, легче и быстрее забывают о насилии, о поимке, их легче укротить, а потом и дрессировать. Ну это уже не по моей, а по вашей части! – Богачёв улыбнулся, склонил голову в поклоне и обратил две ладони к Дурову.

– Не по адресу, не по адресу! Вы же знаете – яс тиграми не работаю. А вот Николай Афанасьевич своими глазами видел, как за два месяца в Рижском цирке Александр Николаевич Александров-Федотов превратил двух молодых уссурийцев в настоящих цирков артистов.

Дальше разговор у нас зашёл об Александрове-Федотове, об Ирине Бугримовой, Маргарите Назаровой, о других дрессировщиках, о цирке вообще, о жизни цирковой… На прощание старик Богачёв угостил нас на славу домашними кушаньями – он и кулинар оказался отменный! А мы его сердечно пригласили – я на кинопросмотр на Дальневосточную студию кинохроники, а Юрий Владимирович – на свою программу в цирк. Старику всё это было очень интересно. Он оживился, помолчал немного, но всё же сразу отказался – дела, хозяйство!..

По пути в город и потом много раз во время наших продолжающихся встреч в разных городах мы с Юрием Владимировичем сердечно вспоминали старика Богачёва, его рассказы, его удивительную манеру слушать и говорить. Он умел расположить к себе людей, более того, завораживал их. И нам подумалось – почти одновременно! – а не гипнозом ли брал Богачёв?.. Может, былу него какой-то особый неразгаданный и невысказанный им секрет?..

Впоследствии, как я узнал от своих дальневосточных приятелей, преемником Богачёва стал его племянник. Порфирий Прокофьевич, который многому научился у своего дяди, славно продолжил его дело. А теперь кто?.. Даже не знаю. Много лет прошло с тех пор, много воды в Амуре и Уссури утекло. Знаю, что были известные в Приморьи братья Трифоновы, по профессии комбайнеры, но по призванию – тигроловы. А больше ни о ком не знаю. Редкая это профессия!.. Нет! Редчайшая!

Рассуждали мы с Юрием Владимировичем и о проблеме профессионализма. Его этот вопрос всегда волновал чрезвычайно! И это понятно. В цирковом училище до сих пор нет факультета или отделения или даже учебной группы, где бы готовили дрессировщиков. Остаётся только один путь – через практику, через ассистентуру. Однако опыт показывает, что даже самый прилежный и старательный ассистент, который трудов не боится, цирку предан, зверей любит, не страшится их, которого не пугают трудности и опасности профессии (а всё это уже немало!) дрессировщиком может и не стать. Оному не хватает артистизма, выдумки, художественной жилки, фантазии, другой вроде и склонен фантазировать и придумывать, но занимается прожектерством, не имеет строгого обоснования, организационного обеспечения номера и тем более программы! Третий вроде бы этим требованиям отвечает, зато публики боится больше, чем зверей! Такой артистом не станет никогда! Четвёртому просто элементарных знаний не хватает. Ну ладно бы учиться хотел, так нет – за книгу не усадишь! Ведь в ассистенты, как правило, отличники по учёбе не идут… А ассистенту всё приходится делать. Чистой и лёгкой эту работу никак назвать нельзя. Я как-то думал раньше, что в ассистенты идут чаще всего ребята сельские, из семей зоотехников, ветеринаров, лесников, охотоведов… И оказался неправ. Не те слагаемые характера дают эти профессии. И риск совсем другой, и простор в селе и в лесу, и воздух чистый. А тут? Теснота вагонов (отнюдь не мягких и не купированных!) во время гастролей, едкий запах за кулисами (это ведь не закулисный мир драматического театра, где в худшем случае пахнет краской и клеем), вечная неустроенность, ненормированные рабочий день, рабочий вечер и рабочая ночь, вечная привязанность к зверям, к цирку, к актёрскому общежитию (редко-редко – гостинице!). Вроде бы и много ездят сами, а много ли видят? Что север, что юг, что белые ночи, что ночи черноморские – всё равно труд один, и ритм заведённый, привычный. Да и насчёт перспектив всё очень неопределённо: в двадцать лет ассистент, в тридцать лет ассистент, в сорок лет ассистент… А будет ли свой номер! Доверят ли зверей? К тому же ассистент больше зависит от своего дрессировщика, нежели, скажем, ассистент кинорежиссёра от своего шефа – режиссёра-постановщика. Нередко бывает так, что ассистент дрессировщика остаётся у разбитого корыта. Ну, предложат ему в цирке другую должность, тоже такого же рода. Ещё реже бывает, что в другой цирковой профессии ассистент дрессировщика себя проявит.

В своё время Владимир Леонидович Дуров мечтал о школе дрессировщиков, составил даже программы занятий. Но всё равно, в любом случае вопрос в кадры упирается. Кому учить? Далеко не у каждого дрессировщика есть педагогическая жилка, желание и готовность учить другого… Написал я слово «другого» и задумался. «Другого» значит «чужого». А своего, родного? Тоже далеко не всегда получается, однако, это путь самый реальный и по сути своей почти единственный.

Вообще, я вам скажу, цирковые дети меня всегда потрясали!

Пожалуй, ни в одной профессии, ни в одной среде я не видел столь раннего повзросления, такой самоотверженности, преданности делу, гордости за него, как в цирке! А ведь ребятам, детям цирковых артистов, ох как не просто живётся! Один только пример – дочка Юрия Владимировича Дурова Наталья Дурова, дрессировщица и писательница, училась в детстве в СТА школах! По ходу следования цирка, по карте гастрольных поездок. Месяц, два, редко уже три… И опять всё сначала: новая школа, новый класс, новые товарищи, новые учителя. Только-только успела познакомиться, пора прощаться. И ведь что интересно, цирковые ребята, как правило, хорошо учатся, легко входят в школьный коллектив, легко осваивают новый материал, не боятся выйти на аудиторию, быть вызванным к школьной доске. Да что там школьная доска да класс на тридцать пять – сорок учеников, когда каждый день они выходят к тысячам зрителей, всегда готовые работать, дарить радость, выходят в любом настроении и, что греха таить, не всегда при хорошем самочувствии. Удивительно они закалённые, решительные, самоотверженные!

У нас в литературе не так. Чаще всего условия тепличные, после школы – Литинститут. Балует слишком и родительская подстраховка, и родительская рука, которая правит «детские» рукописи и ведёт из редакции в редакцию, от публикации к публикации… Я вовсе не хочу сказать, что цирковые артисты своим детям не помогают. Помогают, разумеется, – и примером, и советами, и конкретными уроками и именем своим, и авторитетом. Чаще всего они берут своих детей в свой же аттракцион, в свой номер, в свою программу, дают им, как говорится, режиссёрский ввод, привлекают к репетициям, весьма часто и с большой пользой для себя: участие маленьких членов известной цирковой фамилии вызывает у зрителя интерес, любопытство, умиление, а порою и смех, если малыш, похожий на папу или маму или на них обоих, скажем, венчает акробатическую пирамиду или выводит на арену без поводка дрессированную зверюшку. Однако все они работают вместе, на одну программу, на один номер, в редких случаях номер выделяется, вычленяется, но всё равно находится под родительской опёкой. Свой голос у юного дебютанта ещё не слышен. А вот в литературе именно с самостоятельного голоса начинается талант. И чем скорее происходит размежевание между литератором-отцом и литератор ом-сыном, тем лучше, лишь бы оно не носило характера непримиримости, противостояния. Пусть будут споры, разногласия, коренные отличия в манере, в подборе тем, в способе их выражения. Это всё допустимо и к разладу не приведёт. Я знал писательские семьи за свою жизнь в литературе уже почти полувековую, знал их немало и в разных краях страны. Сказать, что это явление массовое или даже просто распространённое, я не могу. Примеров у меня не много – в пределах двух десятков, не более.

В других видах искусств число примеров несравнимо больше. В чём же тут дело? Думаю, что там легче происходит процесс передачи приёмов ремесла, больше зримости, конкретности. А какая конкретность в литературе? Сидит за пишущей машинкой отец и над чем-то мучительно размышляет, делает какие-то пометки на бумаге, потом рвёт её в досаде, делает новые наброски на листках блокнотов – и не только за письменным столом, но и на ходу, в транспорте, где угодно. Его орудия – слова, но в то же время на словах объяснить, что он делает со словами, очень трудно, а порою (не боюсь этого утверждения!) и невозможно. Правда, бывают случаи, когда родители-писатели берут ребёнка в свой литературный «аттракцион», делают его своим соавтором. Бывает соавторство явное, титульное, а бывает и скрытое от читательских глаз, но от настоящего профессионала такие тайны не укрываются.

Проблема преемственности, династийности меня давно интересовала и даже волновала и как писателя, и как педагога, и как отца. Лично я был против того, чтобы мой сын Николай становился писателем. Я хотел его склонить к какой-нибудь увлекательной научной специальности, перспективной, творческой. Поговаривал об океанографии, об электронике – нив какую! Пошёл в журналистику, стал изучать издательское дело, одновременно выступал как критик и поэт. Бывали случаи, когда наши с ним статьи и рецензии оказывались одновременно в одних и тех же отделах критики «толстых» журналов, бывали случаи, когда мне приходили его гонорары, был случай, когда один поэт-графоман и большой любитель горячительных напитков набросился на меня с бранью в ресторане Центрального Дома литераторов, полагая, что я – автор разгромной рецензии на него в «Литературной газете» в то время как эту дерзкую и в чём-то даже издевательскую рецензию написал мой сын. Спутать нас было нетрудно: редко в каком журнале или тем более газете ставили перед фамилией второй инициал – отчество, а имена у нас одни, мы тёзки, оба подписываемся одинаково: «НИКОЛАЙ СОТНИКОВ».

Такую историю в цирковом искусстве я себе не представляю, хотя и там на афишах некоторая путаница бывает, но в цирке не боятся дополнительных уточнений: «Юрий Дуров – старший и Юрий Дуров – младший», например. А в литературе за исключением пример с Дюма-отцом и Дюма-сыном другие примеры что-то не припомню.

Что же касается литературы, литературных склонностей, способностей и даже таланта, то в династии Дуровых они присутствовали неизменно, правда, у всех в разной мере и степени, однако, пример и образец для подражания был известен каждому и каждой: Надежда Андреевна Дурова, прославленная девица-кавалерист, автор замечательных «Записок», напечатанных А. С. Пушкиным в «Современнике». В. Г. Белинский так отозвался о литературных достоинствах автора: «Что за язык, что за слог был у кавалериста-девицы!» Не от неё ли наследовали Дуровы страстную любовь к животным? Седло своего боевого коня Алкида Надежда Андреевна Дурова считала своей колыбелью. Ординарец Кутузова и автор Пушкина – редактора «Современника», о встречах с которым она поведала в повести «Год жизни в Петербурге, или Невыгоды третьего посещения», – воистину судьба невероятная человека необыкновенного. Многие полагают, что она – автор одного лишь прозаического произведения. Вовсе нет: кроме названной мемуарной повести были у неё и другие произведения – повести и рассказы, но известны они ныне историкам литературы, редким специалистам. Была ли её единственным и главным призванием литература? Боюсь, что нет. Алкид казался ей дороже Пегаса, а поле боя и военные походы милее письменного стола и полётов воображения. Вот её заключительный аккорд к запискам «Кавалерист-девица» (Происшествие в России): «Минувшее счастие!., слава!., опасности!., шум!., блеск!., жизнь, кипящая деятельностию!..» Да, всё это не литературные девизы и заклинания! Как бы то ни было, но тишина, покой, уединённость, простор воображению более подходят для литературного труда. Слава? Что ж, от неё никто не откажется, но слава литературная и слава боевая друг с другом уживаются непросто. Мой сын, занимаясь как критик поэзией Великой Отечественной войны, не раз приводил мне примеры: вот – прекрасный боевой путь, достойный романа, а у поэта, прошедшего этот путь, слова стёртые, образы заёмные, зато поэт с довольно скудной боевой биографией оказывается первопроходцем в поэзии!

Грустно это признать, но всё-таки В. Г. Белинский прозу Надежды Дуровой перехвалил: «Кажется, сам Пушкин отдал ей своё прозаическое перо…». Видимо, решающую роль сыграла биография, поступки, необычайная горделивость автора «Записок», и великий критик был этой биографией и личностью пленён.

Не согласен я и в оценке реалистичности дуровской прозы: до пушкинской волшебной простоты ей далеко, хотя внимание приковывает порою прежде всего описание действий. Мне кажется, что суровая и точная простота идёт у Дуровой-автора от склада жизни и быта Дуровой-кавалериста. Что же касается передачи чувств, волнений, душевных бурь, то в «Записках» своих она берёт лучшее от русских сентименталистов и худшее у романтиков. Женский сентиментализм, которая Дурова так упорно и тщательно прятала под боевым мундиром, выплёскивается в её прозе. Простительнее всего он в описании прощаний со своими верными друзьями-животными – конём Алкидом и собакой Амуром.

Я вообще к утверждению прямых наследственных влияний в передаче способностей и характера отношусь довольно скептически, но вот отношение Дуровых к своим четвероногим друзьям Надеждой Дуровой буквально завещано. Дуровы умели скрывать от зрителей на арене и в жизни свою боль, свои муки, свои страдания. Их неизменно выручали артистизм, сила духа, воля, но волю слезам они давали (и не стыдились этих слёз!), когда умирали любимые животные! Я сам был таким слезам свидетель, и сам с трудом удерживался от них.

«Ах, Алкид, Алкид! Веселие моё погребено с тобой!.. Не знаю, буду ли в силах описать трагическую смерть незабвенного товарища и юных лет моих и ратной жизни моей! Перо дрожит в руке, и слёзы затмевают зрение!» А кто ещё товарищи у Надежды Дуровой? «Я поехала одна на перекладных, взяв с собою в товарищи только саблю свою, и более ничего». Это Надежда Андреевна приезжает на побывку в родной дом, из которого бежала во взрослую мужскую боевую ратную жизнь! Она узнаёт всё и радуется, что была услышана «двумя нашими собаками Марсом и Мустафою; они кинулись ко мне с громким лаем, в ту же минуту превратившимся в радостный визг; верные добрые животные то вились вокруг ног моих, то прыгали на грудь, то от восхищения бегали во весь дух по двору и опять прибегали ко мне. Погладив и поласкав их, я взошла на лестницу…». Так возвращается домой девица-кавалерист – в мундире, который удивляет, страшит и озадачивает её домочадцев, не видевших её ТРИ С ПОЛОВИНОЙ ГОДА! Детально передав свой диалог с горничной матери Натальей, Дурова не забывает сказать, что «дала Марсу и Мустафе по кренделю и велела им идти; они в ту же минуту повиновались». А окриков Натальи, с которой ни день не расставались, не разлучались, не послушались!

Над своими «Записками» Надежда Дурова работает в пути, всюду, куда её заносит военная судьба, она свою рукопись «просматривает наскоро», «не поправляя ничего, да и куда мне поправлять и для чего; их будет читать своя семья, а для моих всё хорошо». Прямо скажем, с таким настроением вступать в литературу грешно! А Дурова и не вступала в литературу, она действительно писала свой дневник для себя и для своих, ауже потом оказалось, что и для нас всех, читателей многих уже поколений.

У Надежды Дуровой нет смелых исторических параллелей, глубоких обобщений философского и политического характера. Её слова в адрес монарха слащавы, напыщенны, её многие рассуждения на общественные темы звучат наивно. 1812 год захватил её, а 1825 год прошёл мимо неё. Сама начинавшая службу с рядовых, она не верит в высокие чувства простого солдата на поле брани, не верит, что оно может стать для него «полем чести». Она не раз на страницах своей книги поёт гимн свободе, поначалу уверяя себя и нас, что свобода – «драгоценный дар неба, неотъемлемо принадлежащий каждому человеку!» КАЖДОМУ… Потом всё отчётливее и яснее проступает у Дуровой мысль, что это прежде всего свобода женщины не быть женщиной-рабой даже во дворянстве, свобода выбирать себе мужскую судьбу, судьбу боевую, ратную. То барский ребёнок, то робкая девушка, то дерзкий кавалерист, то по-детски скучающее по отцу шестнадцатилетнее дитя, чертёнок, смертельно боящийся возвращения под родную кровлю…

Необычайно противоречива и по-своему пленительна она во всём! Вот последние страницы её «Записок», предпоследний абзац, в котором страх «бросить меч» и «осудить себя на монотонные занятия хозяйства» и «незабвенные воспоминания» о боях и походах и восхищение «дикими берегами Камы», а до этого – маленький бесхитростный рассказ о маленькой собачке по имени Амур, о любви собаки к человеку. Потеряв в доме отцовском Амура, Дурова, не боящаяся свиста пуль и ядер на ратном поле, «смертельно пугается» за своего четвероногого друга, которого в тот же день смертельно искусал громадный чужой пёс: «Истинного веселия никогда уже не было в душе моей: оно легло в могилу моего Амура…»

Потеря собаки и новый, последний по счёту крутой поворот в судьбе – равнозначные понятия, равновеликие по переживаниям!

Выйдя в отставку в 1816 году в возрасте 33 лет, Надежда Андреевна доживёт до 83-х! Это нам сейчас, в конце XX века, кажется, что всё это «дела давно минувших дней, преданья старины глубокой», говоря пушкинскими словами. А на самом деле год смерти Надежды Андреевны Дуровой вовсе не далёк – это 1866 год, а Владимир Леонидович родится на свет в 1864 году, через год – его брат Анатолий. Выходит, они уже жили в ОДНО ВРЕМЯ: у неё был самый закат, у них самый рассвет.

Никакого открытия в этом сопоставлении дат нет, но всё-таки оно и для меня самого вдруг явилось неожиданным! Даже чисто психологически время Надежды Дуровой я лишь угадывал, а братья Дуровы были моими современниками: ведь я – ровесник XX века.

Прежде чем перейти к ним, основоположникам династии, я хочу несколько слов сказать о Дуровых-потомках. Отец девицы-кавалериста Андрей Дуров был обедневшим дворянином, офицером гусарского полка, после выхода в отставку получил должность городничего в далёком провинциальном Сарапуле на Каме на территории нынешней Удмуртии. Далековато и по нынешним масштабам, а в те времена – вообще даль несусветная! Вот куда забросила судьба отца Надежды Дуровой!

Ещё при первых Романовых смоленско-полоцкие шляхтичи Туровские переселились на башкирские земли. Здесь сперва стали зваться на русский лад Туровыми, а потом почему-то стали Дуровыми. Как мне удалось выяснить, Надежда Андреевна Дурова – не родная бабушка будущим дрессировщикам Владимиру и Анатолию, а двоюродная! Посему все рассуждения о каких-то прямых родственных генных приобретениях требуют большой осторожности. Нет сомнения в другом: о своей родословной в общих чертах братья Дуровы знали, дворянами, имеющими трёхсотлетнее дворянство, себя осознавали.

Однажды, как утверждает автор книги «Братья Дуровы» А. Таланов, уже искушённый в своём ремесле Анатолий Дуров столкнулся с хамством какого-то офицерика, заоравшего на него: «Клоун, ты разговариваешь с офицером!» На это Анатолий Дуров с гордостью ответил: «Козёл, ты разговариваешь с дворянином!» Вышла дуэль, правда, закончившаяся выстрелами в воздух. При чём тут козёл? Да дело в том, что дуровский дрессированный козлик не уступил места на дороге тому самому офицерику. К тому же и номер дуровский носил антивоенный, антиармейский по сути свой характер.

«Труды жизни военной», как писала в своих «Записках» Надежда Дурова, братьев не манили. В военной московской гимназии они учились неохотно, с радостью посещая лишь гимнастический зал. Прямой путь из военной гимназии был бы в кадетский корпус, затем в юнкерское училище, наконец – офицерская служба, армейские будни. А далее – читай повести и рассказы Куприна!.. И братья Дуровы предпочитают будни цирковые[191]. Если Надежду Дурову влёк, манил, звал, увлекал военный быт, и этот зов унёс её из дому, то непосед Владимира и Анатолия радостно тревожили огни манежа, цирковая музыка, кочевая жизнь артиста.

Роднили их с девицей-кавалеристом романтика дорог, жажда славы и опять же, литературные способности.

Продолжая изучать жизнь и деятельность Надежды Дуровой, я вдруг сделал для себя открытия: не только лишь грядущие сабельные звоны, пороховые дымы и костры на привалах решили её военную судьбу, но прежде всего то, о чём она не писала и о чём как-то умалчивают многие её биографы.

Прежде всего надо сказать, что она не была девицей! Она была замужней дамой и матерью! «Записки» – произведение в основе своей документальное, но автор намеренно пропустила страницы о своём замужестве. В 1801 году восемнадцати лет отроду она была выдана замуж за чиновника В. С. Чернова, скорее всего, – подчинённого градоначальнику Андрею Дурову. Через год она родила сына, а уже в 1804 году, оставив мужа и ребёнка, вернулась к отцу, как пишет один биограф, «из-за семейных неурядиц», но, как подчёркивает другой, – она была увлечена есаулом казачьего отряда, который стоял в Сарапуле. Таким образом, на верном коне Алкиде, подаренном ей отцом, она бежала не просто из родительского дома, не вообще в армию, а конкретно – догонять казачий отряд с есаулом, фамилию и имя которого известные мне источники не сохранили.

Такова необходимая вставка в начало её биографии. А вот столь же необходимое дополнение к последней главе её жизни. В старости, имея пенсию и чин штабс-ротмистра в отставке, она живёт попеременно то в Сарапуле, то в сравнительно недалёкой от него Елабуге в доме брата. Своего дома у неё, вероятно, нет, своей семьи явно нет, нет личного счастья, личная жизнь не сложилась. Она и в преклонном возрасте продолжает носить мужской костюм и сердится, когда к ней обращаются как к женщине! Это уже больше чем причуда!

После знаменитых «Записок» она пишет «Добавления к «Девице-кавалерист» (1839), роман «Гудишки», и, как уже ранее говорилось, – повести и рассказы. Печатается в самых авторитетных, престижных журналах России. Напомню, что дебютирует она отрывками из своих «Записок» в пушкинском «Современнике» (№ 2 за 1836 год). Какие же это журналы? «Библиотека для чтения» и «Отечественные записки». Однако, в 1841 году в возрасте 58 лет прекращает заниматься литературной деятельностью, живёт уединённо, по-прежнему обожает животных, по-прежнему бодра, здорова, судя всему, у неё ясный ум и прекрасная память.

Эта память была ещё лучше в юности, в молодости. Почему же она утверждала, что в 1806 году ей шёл семнадцатый год! Как ни считай, получается двадцать три, а это уже немало, особенно для того времени, для первой трети минувшего века! Брату Василию в 1809 году 14 лет, значит, он родился в 1795 году. Он младше сестры Надежды на 12 лет. Умирает Надежда Андреевна в 1866 году в доме брата, если брат жив, то ему в ту пору 71 год. Есть ли у него дети?

Отца братьев Дуровых зовут Леонид Дмитриевич. Он – полицейский пристав Тверской части в Москве. Напоминаем, что Владимир рождается в 1863 году, Анатолий – в 1864 году. Мы с вами возвращаемся к исходному рубежу. А как же отчество деда братьев Дуровых? Андрей Дурова? Не Васильевич ли? Тогда недостающее звено в родословной восстановлено. А если нет?.. Но я не раз читал и слышал, что Надежда Дурова – их двоюродная бабушка. Может быть, сёстры дали начало династии? Нет, нет! Они бы не сохранили дуровскую фамилию, выйдя замуж. Маленький сын Надежды Андреевны? Но он бы остался Черновым!

Пока остаётся одна версия: у брата Надежды Дуровой Василия был сын Дмитрий. Он – отец Леонида, а Леонид – отец братьев Дуровых. Иная версия у меня лично решительно не выстраивается!

И вот ещё что и удивляет и как-то печалит: никаких следов маленького сына Надежды Дуровой от Чернова не просматривается. Возникает такое ощущение, что для неё сына не существовало. Ну, ладно, пусть она возненавидела бывшего супруга (вероятно, и развод-то у них оформлен не был через Синод?), но чем виноват сынишка?.. Может быть, Чернов увёз его в другой город?.. А может, мальчик и умер?.. Возможен и такой вариант, Чернов скрывал от ребёнка имя матери. Да и выросший мальчик вряд ли возлюбил бы бросившую его в младенчестве мать!

Автор книги «Братья Дуровы» А. Таланов, да и оба брата в своих мемуарах пишут о «бабане», бабушке по отцовской линии Прасковье Семёновне. Она была матерью Леонида Дмитриевича Дурова, отца выдающихся артистов. Жила она во Вдовьем доме, гордилась тем, что она вдова обер-офицера, хранила предания семьи мужа, берегла портрет Надежды Дуровой и рассказывала о ней навещавшим её внукам. Своя родословная, видно, у неё была не очень-то примечательной, и она вела речь о родословной мужа.

Сама же обстановка во Вдовьем доме, доме сиротливой старости, предтече нынешних домов для престарелых, была горестной, тоскливой. Мальчишкам Дуровым запомнились разного рода строгости и приевшийся овсяный кисель. Да, разносолов там не подавали! В рассказе Куприна «Святая ложь» подобный Вдовий дом изображён красочнее и обстоятельнее: «Вот, наконец, палата, где живёт его мать (героя рассказа мелкого чиновника Семенюты. – Н. А. С.). Шесть высоченных постелей обращены головами к стенам, ногами внутрь, и около каждой кровати – казённый шкафчик, украшенный старыми портретами в рамках, оклеенных ракушками. В центре комнаты с потолка низко спущена на блоке огромная лампа, освещающая стол, за которым три старушки играют в нескончаемый преферанс, а две другие тут же вяжут какое-то вязанье и изредка вмешиваются со страстью в разбор сделанной игры. О как всё это болезненно знакомо Семенюте!» И – самому Куприну, который в детстве дружил с Анатолием Дуровым и, вполне возможно, вместе с Толей навещал во Вдовьем доме его «бабаню», пил казённый кипяток, принесённый «покоевой девушкой лет пятидесяти» в синем фирменном платье и белом переднике, хлебал овсяный кисель, а потом, спустя многие годы, написал необыкновенно горестный и в то же время добрейший рассказ о дружбе матери-старухи и сына-неудачника.

К Пушкину у меня с детства отношение благоговейное, и меня всегда очень волновали подробности знакомства Надежды Дуровой с великим поэтом, редактором «Современника», страшно хотелось живо вообразить себе, как они познакомились, как протекал разговор такого редактора и такого необыкновенного автора, к тому же дамы — в пушкинскую пору среди авторского актива журналов, современным языком выражаясь, они были редчайшим исключением. Не то, что ныне. У меня как руководителя семинаров по драматургии Союза писателей РСФСР число женщин-драматургесс чаще всего превосходило число драматургов…

И я решил обратиться к самому авторитетному источнику – письмам самого' Александра Сергеевича, собранным в последнем томе последнего из известных мне собраний его сочинений. Читал я пушкинские письма и невольно вспоминал его сетования на то, что мы бываем ленивы и нелюбопытны! Ведь ответы на многие вопросы – вот они, перед нами, и не надо ездить за тридевять земель ни в прямом, ни в переносном смысле этого слова!

И вот десятый том у меня на письменном столе. Первое письмо брату Надежды Андреевны Василию Андреевичу— от 15 июня 1835 года, в Елабугу, письмо любезное и доброжелательное, хотя В. А. Дуров (а они с А. С. Пушкиным познакомились на Кавказе в 1829 году) докучал своей назойливостью и прожектами. Об этих прожектах говорится и здесь: «жалею, что из ста тысячей способов достать 100000 рублей ни один ещё Вами с успехом, кажется, не употреблён». Но всё же главная тема письма иная: брат хлопочет перед Пушкиным за сестру, но именует её братом! Речь идёт о тех самых «Записках».

Следующее письмо – от 19 января 1836 года, уже Дуровой, но обращается к ней Пушкин «милостивый государь Александр Андреевич». Смысл письма – разминулась рукопись «Записок» с адресатом.

17 и 27 марта 1836 года – вновь письмо Василию Андреевичу, теперь уже с редакционно-издательским уклоном, по поводу рукописи «братца», который «летом будет в Петербурге», однако, загадка разгадана, и Пушкин завершает письмо такими словами: «Прощайте, будьте счастливы и дай бог Вам разбогатеть с лёгкой ручки храброго Александрова, которую ручку прошу за меня поцеловать». И там же приписка: «Сейчас прочёл переписанные «Записки»: прелесть! Живо, оригинально, слог прекрасный. Успех несомнителен».

Нет сомнения, что Пушкин был увлечён как читатель, но эмоциональный аккорд дополняют следующие строки, уже из письма поэта к Натали от 2 мая 1836 года, из Москвы в Петербург: «Что записки Дуровой? Пропущены ли цензурою? Они мне необходимы – без них я пропал». Издателя волнует издательский успех, «Записки» становятся «гвоздевым» материалом второго номера «Современника» за 1836 год.

Новое письмо автору – от 10 июня 1836 года, опять же из Петербурга в Елабугу. Это уже редакторские суждения о названии и призыв вступать на поприще литературное столь же отважно, как и на то, что прославило автора, то есть ратный путь. Очень важные слова перед припиской: «Полумеры никуда не годятся». Думается, это пушкинский завет и всем последующим поколениям литераторов. А приписка любезна и гостеприимна: «Дом мой к Вашим услугам. На Дворцовой набережной, дом Баташева у Прачечного мосту».

Около 25 июня опять же – из Петербурга в Елабугу и вновь Дуровой. Письмо от Дуровой Пушкин в ответ именует «откровенным и решительным», носящим «отпечаток… пылкого и нетерпеливого характера». Отвечает на сей раз Пушкин по пунктам, слова «по пунктам» подчёркивает. Дурова его торопит с цензурой, изданием, деньгами… Мне лично кажется, что всё это очень неделикатно: во-первых, она лишь вступает «на новое», «чуждое ещё» ей поприще, во-вторых, она ведь понимает, что это не просто издатель журнала, а первый в России поэт!

Вот и всё… Я, уже машинально, листаю последний том, последние его страницы и вновь переживаю последние месяцы жизни Пушкина… В Петербург Дурова приехала, свои впечатления о стольном граде и о встречах с Пушкиным описала в повести «Год жизни в Петербурге, или Невыгоды третьего посещения». А с братом её, скорее всего, Пушкин более и не свиделся.

В седьмом томе того же издания в цикле «Table-Talk»[192] есть такая запись Пушкина «О Дурове» от 8 октября 1835 года, то есть уже после первого письма в Елабугу. Запись носит, как и другие записи цикла, анекдотический характер: «Брат в своём роде не уступает в странности сестре». И А. С. Пушкин, и М. И. Пущин в воспоминаниях «Встреча с А. С. Пушкиным за Кавказом» подтверждают, что Василий Андреевич Дуров, как и отец его Андрей был городничим. Пушкин завершает свой шуточный текст цитатой из письма В. А. Дурова к нему: «История моя коротка: я женился, а денег всё нет».

Можно только предполагать, но не предположить я не могу. Одним из ста тысяч способов достать деньги и разбогатеть Василий Андреевич избрал… публикацию произведения сестры! Это именно он выступил по ср ед ником между автором и издателем, сам, конечно же, в литературных и издательских, журнальных в данном случае, делах не разбираясь. Может быть, он и торопил сестру, торопил события. Сестра с солдатской прямотой пошла путём его советов. Впоследствии, вероятно, имущественные проблемы между братом и сестрой вставали ещё острее: недаром она жила у него непостоянно. Дата смерти Василия Андреевича, указанная в примечаниях И. Семенко к десятому тому собраний сочинений Пушкина более чем условна – «после 1860 года»!

Отношение Пушкина к Дурову Пущин выразил довольно определённо: «Цинизм Дурова восхищал и удивлял Пушкина; забота его была постоянно заставлять Дурова что-нибудь рассказывать из своих приключений, которые заставляли Пушкина хохотать от души; с утра он отыскивал Дурова и поздно вечером расставался с ним». В общем, интерес бескорыстный, однако общение оказалось обременительным – пришлось помогать Дурову платить карточные долги, вести его на своей коляске аж до Москвы! Пущин, правда, утверждает, что в Новочеркасске они разъехались и что ему пришлось снабжать деньгами обоих. Что же, вполне возможно.

Иное дело Надежда Дурова. Пушкин поверил в неё как в писателя, как в творческого человека, как в настоящего и, возможно, будущего сотрудника «Современника». Его переписка с ней – верх обходительности, участия и доброжелательности, прекрасный пример для подражания настоящим будущим редакторам.

Была тема, о которой я с Юрием Владимировичем говорить не решался. Тема эта, а точнее проблема литературного мастерства. Меня очень волновало и волнует до сих пор всё, связанное с этим феноменом! Применительно же к династии Дуровых – особенно. Почему? И Владимир Леонидович, и Анатолий Леонидович, и Юрий Владимирович и тем более Наталья Юрьевна писали, владели пером. А основоположники династии ещё и рисовали: Владимир Леонидович писал маслом на полотне и лепил, Анатолий Леонидович писал красками по стеклу, делал моментальные рисунки с натуры, в том числе и карикатуры. Особенно мне полюбилось живописное полотно Владимира Леонидовича Дурова «Журавли на болоте». Учёные журавушки улетели и принялись танцевать на болоте, охотник полюбовался ими, но спустил курок. Эта картина – прощальный привет и поклон драгоценным питомцам от их воспитателя и дрессировщика. Однако как бы то ни было, но даже если я буду потрясён какой-то зрелищно яркой картиной, сценой, то всё равно не смогу ничего изобразить на полотне – кисть меня не станет слушаться! Писать, рисовать Владимир Леонидович и Анатолий Леонидович несомненно умели. Вообще, надо сказать, в цирке работают на редкость разносторонние в своих способностях люди! Они владеют несколькими цирковыми жанрами, умеют выполнять ручную работу по изготовлению реквизита, декораций, многие умеют шить, знают токарное, слесарное, плотницкое ремёсла, разбираются в электротехнике, а нынче – ив электронике! Но меня, повторяю, более всего волнует литература.

Несомненно, сперва Дуровы обратились к литературному творчеству для пополнения своего репертуара, для того, чтобы сделать его самобытным и самостоятельным во всех отношениях. Выходные монологи у них обоих были преимущественно стихотворными. Историки цирка, как правило, отдают предпочтение в этом жанре Анатолию Леонидовичу. Автор книги «Братья Дуровы» А. Таланов, например, считает, что монологи младшего Дурова отличались «большей остротой, глубиной, доходчивостью, чем у старшего брата». Но тут же отмечает, что «методы дрессировки были намного слабее, примитивнее».

Стих Анатолия Леонидовича действительно богаче, щедрее на интонационное разнообразие, раскованнее. Стих старшего брата тяжелее, степеннее, он более патетичен, в нём силён ораторский пафос. И всё же для обоих стихи не были главным, самоценным явлением. Чаще всего это лишь пролог к представлению, и восходят такие монологи к раешникам, дедов-зазывал на ярмарочных балаганах. Лишь интонация другая. Скороговоркой, с притоптыванием, присвистыванием стихи Дуровых не произнесёшь!

И всё-таки большинство их текстов – это атрибуты циркового искусства: либо для цирка, либо о цирке. Они от цирка неотделимы. Мне очень понравились слова Ильи Эренбурга, в которых выражена суть дарования Владимира Леонидовича: «Был он по природе поэтом и поэзию нашёл в мире четвероногих актёров». Однако я себе не представляю Дуровых как литераторов исключительно – даже профессионального писателя Наталью Юрьевну Дурову, дочь Юрия Владимировича. Несомненно, она могла бы навсегда оставить арену и вообще работу с животными и целиком и полностью перейти на работу за письменным столом. Ну, допустим, выступала бы ещё перед читателями, особенно, ребятами… И тем не менее сперва её властно позвал манеж, а потом Уголок дедушки Дурова, из которого она ныне создаёт огромный культурно-просветительный комплекс во главе с Театром зверей, единственным в мире таким театром.

А проза Дуровых? Какая она? Сперва, повторяю, тоже сугубо репертуарная. В ней мало от чистой литературы и больше от актёрской импровизации: шутки, скетчи, каламбуры в прозе, ответы на вопросы из циркового зала… Анатолий Леонидович подвёл итог (как он думал, предварительный, а вышло, что окончательный) своей творческой деятельности: в 1914 году в Воронеже малым тиражом вышла в свет его книга «В жизни и на арене». Я думаю, что тематику книг его старшего брата тоже комментировать не надо: названия говорят сами за себя: «Записки дуровской свиньи», «Звери дедушки Дурова», «Мои звери», «Мои пернатые друзья», «Дрессировка животных. Психологические наблюдения над животными, дрессированными по моему методу (40-летний опыт)». Что касается последней книги, то это сочинение отчасти научного, отчасти научно-популярного характера с выходом на вопросы практики дрессуры, содержания зверей и ухода за ними. Издана она была в Москве в 1924 году, в ней 500 страниц и 79 иллюстраций! Остальные книги в жанровом отношении представляют из себя научно-популярные и одновременно мемуарно-биографические очерки, написанные живо, метко, с юмором. Что же касается «Сильных мира того», то эта книга особая, она в жанровом отношении ближе к памфлету, но тоже в дуровском стиле! Ну а разве «Записки дуровской свиньи» при всей её научно-практической пользе лишена черт памфлетности?..

Записки Анны Владимировны Дуровой-Садовской, вкраплённые в монтаж текстов Владимира Леонидовича Дурова, отрывки из документов, писем, воспоминаний об Уголке зверей и самом их владельце и хозяине, тоже, по сути своей мемуарные очерки, правда, очень короткие и фрагментарные. Это как бы закадровый комментарий в документальном и научно-популярном кино.

Рассказы Анатолия Леонидовича Дурова хотя и могут восприниматься каждый в отдельности, всё же представляют из себя те ж очерковые главы одной мемуарной книги. Разве что какие-то сцены, эпизоды в них рассмотренные более подробно, крупным планом. И опять же, – они все – либо о цирке, либо об историях, непосредственно связанных с цирковой жизнью и цирковыми представлениями.

Интересно подчеркнуть, что все Дуровы так или иначе были связаны с музейным делом и научной популяризацией своей художественной практики: Анатолий Леонидович ещё в 1901 году, купив в Воронеже дом, превратил его в музей редкостного профиля: в нём был и чисто художественно-живописный отдел, и отдел по истории творчества хозяина, и отдел краеведческий, и отдел, скажем так, общеисторический, и собранье разного рода курьёзов и сюрпризов для посетителей… Недаром в этот музей с таким удовольствием приезжали «Учащие и учащиеся», как любил говорить Анатолий Владимирович. Музей этот был неофициальный, общедоступный, в нём царил дух выдумки, веселья, даже озорства, и в то же время он был довольно представителен, богат и серьёзен.

В 1909 году в Москве на старой улице Божедомке Владимир Леонидович покупает особняку принца Ольденбургского и устраивает в нём свой музей и научно-исследовательскую лабораторию для изучения зоорефлексов, «Фабрикурефлексов», как значилось на вывеске. Себе и членам семьи он оставляет лишь три комнаты, но и в них он неразлучен с небольшими по размеру зверьками. Здесь он живёт до 1934 года, до того самого дня, когда он, семидесяти одного года отроду, умирает, простудившись на съёмках научного фильма. Работает всегда, везде, с радостью, с полной отдачей, самозабвенно…

Эстафету руководства Уголка принимает сперва его жена Анна Игнатьевна, потом его дочь Анна Владимировна, создательница Театра зверей, в котором с неизменным успехом шли поставленные ею спектакли «Терем-теремок», «Как звери Уголка Дурова полетели на Луну», «Как Василий-дровосек в лесу друга нашёл», «Медведь и дрессировщик», а также многочисленные концертные программы для ребят разных возрастов.

Мне бы хотелось обратить внимание читателей на следующие обстоятельства. Дуровские особняки и в Воронеже, и в Москве особенно (куплен у принца Ольденбургского, шутка сказать!) были весьма дорогостоящими и выдавали в великих артистах людей состоятельных. И здесь очень важно подчеркнуть, что заработаны средства на них были личным неутомимым и вдохновенным трудом. Возможно, что кто-то иной вложил бы капиталы в доходное предприятие, может, купил бы цирк, стал его владельцем, нашёл бы ещё какое-нибудь подобное доходное предприятие. Братья Дуровы, обустраивая своё, независимое жильё, свою недвижимость, свой, если хотите творческий и материальный мир, не забывали об общественном благе. Если какие-то доходы от билетов и экскурсий они получали, то это были в прямом смысле гроши. К тому же подавляющее большинство, выражаясь современным языком, мероприятий и у Владимира Леонидовича, и у Анатолия Леонидовича носили бесплатный характер. А вот неудобств и хлопот себе и тот, и другой своими домами-музеями прибавляли.

У артистов, да и вообще у деятелей искусства пики признания, славы и достатка и даже богатства быстро сменяются полосами неудач, бедствий и даже разорений. Гастроли по Западной Европе позволили Дурову-младшему даже дом в Париже купить и пожить там на широкую ногу, а потом… Он был вынужден наняться к ничтожному дельцу Максимюку, который остался в истории циркового искусства лишь как виновник ранней гибели выдающегося клоуна и дрессировщика. Деньги привели Анатолия Леонидовича в мариупольский цирк? Да, но не только! Творческий кризис, потеря своей аудитории, неумение, а может быть, и нежелание приспособиться к новым условиям, реакция на общественно-политическую реакцию, усугубившуюся с началом Первой мировой войны – вот далеко не полный перечень причин столь ранней и горестной кончины. Формально – от воспаления лёгких и от тифа, но это лишь последняя капля!..

Судьба Владимира Леонидовича оказалась несравнимо счастливее: он и с цирком не порывал, и сумел обрести себя в иных занятиях – музейных, научных, просветительских, чисто литературных. Запас его, скажем так, жизненной прочности оказался большим, чем у брата. К тому же – время. Говорят, что литература подразумевает обязательное долголетие. Не только литература, но и любое творчество. Жизнь так коротка, а успеть сделать надо так много!.. Были, конечно, и социально-политические причины, но вы о них прочтёте в следующих главах моего повествования. О своём деде (одновременно и отце!), наставнике, учителе, воспитателе нам с вами расскажет Юрий Владимирович Дуров.

Любимый лозунг Владимира Леонидовича Дурова историки цирка и литераторы, пишущие о Дуровых, «ЗАБАВЛЯЯ, ПОУЧАТЬ, ПОУЧАЯ, ЗАБАВЛЯТЬ!» весьма упростили и обкорнали, оставив только первую его часть: «ЗАБАВЛЯЯ, ПОУЧАТЬ», но не менее важна и вторая, собственно педагогическая, воспитательная часть афористичной формулы.

Относясь с большим уважением ко всем представителям дуровской династии, я как их летописец и как зритель (а я видел на арене выступления всех Дуровых!), всё же отдаю предпочтение самому старшему в роду основоположнику – Владимиру Леонидовичу. Когда мы говорим «дедушка Дуров» (а это сочетание знают не только миллионы ребят, но и миллионы их родителей!), эти слова могут относиться только к нему, патриарху русской клоунады и русской художественной гуманной дрессировки животных. Анатолий Владимирович, младший его брат, умер в 1916 году в возрасте 54 лет. Ну, какой он был дедушка?! Мужчина в самом расцвете сил! А дедушкой, окружённым бесчисленными зрителями, маленькими и большими, но сохранившими в душе свет детства, был именно он – Владимир Леонидович!

Талантов от природы щедрейших, он мог бы стать кем угодно! Его дочь Анна Владимировна вспоминала, что, не зная нот, он по слуху играл на рояле сложнейшие произведения Чайковского, Шопена, Баха, часто импровизировал сам. Он поставил уникальный в мировом киноискусстве фильм «И мы как люди», в котором все роли исполняли только звери, и на экране не было ни одного человека. И об этом фильме у нас разговор ещё впереди. Но всему на свете он предпочёл великое звание «шута его величества народа; короля шутов, но не шута королей».

… Обо всём этом я думал тогда, летом 1956 года на амурских берегах, не зная ещё многих и многих подробностей, обстоятельств, деталей, не обладая ещё даже минимумом собранного и освоенного материала, для того, чтобы начать писать своё повествование хотя в черновиках, хотя бы в отрывках, но – начисто, на машинке. Иначе не могу: у каждого литератора своя манера, свои привычки, свой опыт.

Но, впрочем, именно тогда я стал писать первую главу. Для того, чтобы сесть за неё, мне не хватало какого-то яркого факта, который послужил бы толчком, настроил на верную интонацию. А свободное время, между тем, у меня появилось. Все кинематографические дальневосточные дела складывались успешно, и я почувствовал, что могу начинать приступать к другой большой работе.

И вот однажды как-то случайно мы разговорились о прессе, о её роли в судьбе цирковых артистов, и я попросил Юрия Владимировича:

– А когда о вас появилось первое упоминание в печати? Наверное, уже в середине тридцатых годов, когда вы пришли к своему номеру?

Юрий Владимирович усмехнулся и ответил мне загадочно, чуть нараспев:

– Те газетные материалы – само собой! Но впервые моё имя в печати прозвучало в восемнадцатом году! – И, выждав паузу, продолжил:

– Четырнадцатого августа восемнадцатого года в информационной заметке в газете «Правда» сообщалось о детском утреннике в Сокольниках. Говорилось о том, что в первом отделении была показана кинолента «И мы как люди», а во втором – славились лучшие дуровские животные: пёсик Пик, который был назван исполнителем главной роли только что просмотренного фильма и поименован так «Пик Пикович Фокс-Терьеров», крыса Финька и другие четвероногие друзья-артисты. Завершалась заметка словами о том, что «выступил также внук В. Л. Дурова – Юрочка, прочитавший несколько стихотворений, которые очень понравились детям». До сих пор наизусть помню! Так что моё первое выступление было чтецким, но всё же артистическим.

В тот же вечер я сел за свою любимую пишущую машинку «Континенталь», которая, бедняжка, недавно тонула в одном из притоков Амура прямо на нанайской лодчонке. Старик нанаец, помнится, кричал: «Ругай меня, ругай! Моя перевернула твой лодка и патапила твой чимадан!» Однако было неглубоко, машинку достали, высушили, местный мастер смазал её, и вновь она стрекочет на маленьком столике в гостиничном номере. И на чистой странице появляется первое название первой главы:

Дедушкин внук

Родился Юрий Владимирович 12 января 1910 года. Через восемь лет, как вы теперь уже знаете, его имя как маленького артиста впервые будет упомянуто в прессе. Но это выступление не станет премьерой, потому что премьеры, правда, в кинематографе были и прежде.

Однако, прежде чем рассказывать о них, надо хотя бы кратко поведать о семье самого'Владимира Леонидовича Дурова, дедушки Дурова, как его зачастую называют. У него и у его жены Анны Игнатьевны было трое детей: дочь Наталья Владимировна, актриса эстрады и кино, рано ушедшая из жизни, Анна Владимировна Дурова-Садовская, принявшая после смерти своей матери на себя все хлопоты по Уголку зверей, и сын Владимир Владимирович, прямо унаследовавший профессию отца. К сожалению, работать на аренах ему довелось недолго – лишь три года: с 18 до 21 года. Скончался он от туберкулёза.

Юрий Владимирович – сын Натальи Владимировны Дуровой и одного из представителей московской знати. Наталья Дурова была первой в России женщиной-конферансье. Работала она в театре Валиева «Би-ба-бо». Иногда снималась в кино. Вот это-то обстоятельство и определило раннюю актёрскую судьбу сына. Мать прочила ему актёрскую карьеру, мечтала об известности, популярности, славе… Малышом Юра был симпатичным, кудрявым, забавным… Как-то увидел его представитель кинофирмы Ханжонова и предложил матери снять сына в нескольких фильмах, где требовались маленькие артисты.

Первая проба оказалась первой ролью. Юру поставили перед «юпитерами» без рассеивателей и стали втолковывать задачи:

– Улыбнись, детка… Сделай грустное выражение лица… А теперь скажи «мама» и посмотри на яркий свет…

Так продолжалось долго, чуть ли ни весь день. А ночью малыш ревел от нестерпимой боли в глазах. Мать, прикладывая крепкий чай и свинцовые примочки, ругала себя на чём свет стоит и клялась, что никогда больше не позволит издеваться над ребёнком!

Но постепенно Юра привык к съёмочной площадке, научился по мере сил и возможностей остерегаться слишком яркого прямого света и даже полюбил съёмочный процесс.

Первый фильм, в котором он снялся, назывался «Старость Лекока». Заглавную роль исполнял весьма известный в ту пору артист Николай Салтыков. Сюжет фильма был немудрён: бандит Лекок украл ребёнка, сына богатых родителей, чтобы получить выкуп. Убегая от сыщиков, Лекок-Салтыков спускался с малышом с крыши самого высокого в тогдашней Москве дома, который громоздился в Большом Гнездиковском переулке. Малыш болтался на верёвке между небом и землёй, пролетая мимо всех четырнадцати этажей! Вот какая была тогда техника кино! А то и сейчас иногда читаешь и слушаешь киноведов, историков дореволюционного кинематографа и диву даёшься: всё-то у них в давних лентах статично, всё примитивно, съёмок с движения нет, камеру из комнаты в комнату переносят и т. д. А Юра несмотря на свои шесть, а потом и семь лет помнил потом всю жизнь свои кинопремьеры как бесконечный каскад трюков, изобретений, неожиданных смекалистых решений. Другое дело – во имя чего, для воплощения какого содержания это делалось! Вот тут-то, конечно, похвастаться было нечем.

Следующая кинолента с участием маленького Дурова называлась вычурно и сентиментально: «Будь проклят ты, разбивший мою жизнь!» Одну семью всегда постигало несчастье, когда раздавались звуки скрипки бродячего музыканта. Мальчуган бросал ему милостыню из окна, срывался и… падал вниз. Такие трюки становились «специальностью» юного актёра. Падал он, конечно, на специально приготовленный мягкий матрасик со сравнительно небольшой высоты. Так Юра проходил начала акробатики.

В одном фильме, название которого с годами забылось, помнилось лишь, что в нём снимались такие знаменитости, как Вера Холодная и Иван Мозжухин, маленький мальчик почему-то убегал из дома. Заблудившись, он замерзал в сугробе. Юру и в самом деле добросовестно зарывали в снег, а потом, окоченевшего, растирали спиртом.

В следующей киноленте, которая называлась «Юлиан Отступник», малютку убивали кинжалом. Артист, игравший роль жесточайшего убийцы, слишком вошёл в роль и не рассчитал силу удара – настоящий, довольно острый кинжал, проколол войлочную страховочную подкладку под туникой, и Юра получил первую в жизни травму, след от которой остался навсегда. Юрий Владимирович этот след мне демонстрировал. Он был почти невидим, ибо затерялся среди многочисленных ран, полученных преимущественно от животных уже на арене во время представлений и репетиций.

Вы спросите: «А как же мать на всё это смотрела?» В ней постоянно боролись два чувства: чувство материнской заботы и жажда актёрской славы.

Наступил февраль 1917 года. Юре навсегда запомнились первые дни Февральской революции. Именно тогда Владимир Леонидович Дуров вышел на улицы и площади со своим зверинцем. В колесницу был запряжён слон, который держал в хоботе красный флаг с надписью «ВПЕРЁД!» Дедушка Дуров ехал в шутовском наряде и говорил с толпой. Весь свой аттракцион Владимир Леонидович выводил на московские улицы и в день Первого мая 1917 года. В карнавале принимали участие шуты разных времён и народов, а возглавлял шествие на разукрашенном грузовике сам дедушка Дуров, первый шут его величества народа, окружённый своими четвероногими друзьями и помощниками.

Однажды нам с Юрием Владимировичем посчастливилось вместе пережить заново эти дни – мы смотрели старую кинохронику! Юрий Владимирович с большим волнением смотрел на эти кинокадры. Когда зажёгся свет, он торжественно произнёс:

– А знаете, в эти дни я тоже выступал перед народом. Мама повязала мне огромный красный бант, повесила на шею за тесёмочку большую жестяную кружку и повела в артистическое кафе «Бом». Там я читал с эстрады какие-то детские стишки и собирал пожертвования в пользу политических заключённых, выпущенных из царских тюрем.

Октябрьские дни неминуемо пришли на смену дням февральским. Маленький Юра запомнил выстрелы, доносившиеся на Арбат со стороны Никитских ворот. В те дни его на улицу не выпускали. Обстановка на улицах была тревожной, особенно в центре города. А вот дедушка Дуров не послушался запретов своей жены и Анны Владимировны – буквально убежал из дома и целый день не возвращался домой! На все уговоры он неизменно отвечал:

– Я – народный шут. Я всегда должен быть со своим народом!

Эти слова Юра запомнил навсегда.

Началась Гражданская война. К общим для всех тяготам и лишениям присоединилось и семейное горе – ушла из жизни Наталья Владимировна. И тогда Владимир Леонидович официально усыновил Юру. Таким образом, он стал ему одновременно и дедом, и отцом. Это обстоятельство меня как писателя, как драматурга особенно в устных рассказах Юрия Владимировича тронуло и увлекло! Это было необычно и с точки зрения нравственной, и с точки зрения событийной. По сути дела, Юрий Владимирович был единственным из Дуровых, кто с раннего возраста вырастал под наблюдением, опекой, присмотром у Владимира Леонидовича, ставшего уже легендарной личностью. Он был его прямым, непосредственным учеником. Он видел его быт, окружение, был свидетелем незабываемых встреч, сцен. Конечно, ценнейший материал, в том числе и в виде мемуарных записок, оставила Анна Владимировна Дурова-Садовская, но она, во-первых, смотрела на всё происходящее глазами человека другого поколения, во-вторых, далеко не всё, из того, что знал и умел дедушка Дуров, было ей нужно, необходимо для изучения, освоения. Юрий Владимирович вбирал в себя практически всё, что относилось к искусству дрессировки, к школе циркового артистизма. Посему его воспоминания о жизни в доме деда, о беседах с дедом, об уроках деда, для меня как для летописца династии Дуровых стали бесценными.

Правда, в доме на старой Божедомке, в знаменитом уже тогда Уголке зверей в те давние годы было скучновато. Все животные попали в плен к белым. Их отрезала от Москвы Гражданская война и заперла в Крыму. В Уголке оставался тощий верблюд по имени Чижик (Дуровы, какя потом узнал, не любили слова «кличка» и применительно к животным всегда произносили слово «имя») и разные мелкие зверюшки: попугай-певец, заяц-барабанщик, собака-математик, морские свинки-плясуньи и кошки, жившие вместе с крысами в добром согласии.

Весь «скарб» и «номер» укладывался на одном извозчике, когда Владимир Леонидович, Анна Владимировна и маленький Юра выезжали на гастроли в клубы. На кондитерской фабрике «Эйнем» они выступали за шоколадки. На мельничном комбинате – за мешочек муки. Так перебивался дедушка Дуров в годы разрухи, стараясь накормить членов семьи и своих дрессированных животных.

А положение в стране становилось всё тяжелее. Москва голодала. Одинокий верблюд Чижик обгладывал кору с деревьев в саду Уголка зверей. Этот худой верблюд был единственным транспортным средством дуровского аттракциона. Москвичи с удивлением разглядывали необыкновенный выезд – двухгорбую клячу, запряжённую в дровни. Один подвыпивший гражданин, завидев Чижика сквозь снегопад, в ужасе бежал, закрыв лицо руками: верно, подумал, что допился до чёртиков!

Кучером был маленький внук, седоком – дед. Внук часто отвозил дедушку к наркому Луначарскому. Пока дедушка справлял свои дела, внук с Чижиком мёрзли и мечтали о пропитании. Наркомовские совещания тянулись долго, и верблюд за это время невозмутимо обгладывал все афиши на театральном столбе: всё-таки они были питательнее – на клею!

Изобретательность двухгорбого друга навела малыша-кучера на мысль о приработке. Как-то он выпряг Чижика, оставил сани у подъезда Наркомпроса и отправился на Манежную площадь «пленять своим искусством свет». Верблюд опускался на колени, ложился на снег, вставал и кланялся уважаемой публике. Такое зрелище не могло не заинтересовать прохожих, и они бросали свои монетки в шапку Дурова-внука. Можно смело сказать, что это и была его подлинная премьера как циркача, дрессировщика.

А внук между делом спрашивал у своих невольных зрителей, который час, выслушивал ответы и ужасался: пора было возвращаться к подъезду Наркомпроса! Он быстренько сворачивал свой «цирк» и устремлялся к парадному подъезду, там запрягал Чижика, дожидался дедушки и как ни в чём ни бывало спокойно отвозил его домой.

Несколько раз ему это всё легко сходило с рук, но однажды он, слишком увлечённый своими представлениями, задержался на площади, а дед, пораньше освободившись, увидел пустые сани и, вероятно, всё понял. По следам, оставленным Чижиком, он довольно легко нашёл «циркачей» и, наградив внука подзатыльником, прекратил навсегда эти представления. Чижик был водворён на конюшню Уголка зверей, а внука было решено срочно отдать учиться в какую-нибудь школу. В какую школу он попал и к кому он попал, мы расскажем несколько позже, а теперь самое время сказать хотя бы несколько слов о том фильме, который демонстрировал перед началом своих выступлений Владимир Леонидович.

В те далёкие годы начала века лично мне не удалось его посмотреть, и познакомился я с ним зимой 1960 года лишь благодаря Анне Владимировне Дуровой-Садовской и тогда же по горячим следам написал об этом фильме рецензию для журнала «Советский цирк», который не только оперативно напечатал её в седьмом номере за тот же год, но и щедро проиллюстрировал кадрами из дуровской киноленты.

Почему я пишу, что рецензия запоздалая? Да потому, что Владимир Леонидович создал свой фильм в 1912 году! Сохранились заглавные титры киноленты:

И МЫ КАК ЛЮДИ

(«Как хороши, как свежи были розы…»)

Сатирическая мелодрама

Сценарий и постановка В. Л. Дурова

Оператор А. Ханжонков

Да, да, тот самый знаменитый, без которого невозможно себе представить историю русского дореволюционного кинематографа «фабрикант русских кинематографических картин, состоящий в запасе по войску Донскому есаул», как он значится в одном правительственном документе, первый в истории России организатор научного отдела при кинофабрике, знаток кинорынка и кинопроката, весьма состоятельный и очень занятой человек, соглашается на роль оператора в дуровском фильме, в котором все роли играют только звери! Прямо скажем, хлопотливо и тревожно было в такой кинокартине работать оператору, да и попал этот оператор в довольно щекотливое положение – ведь снималась фактически пародия на игровые фильмы его кинофабрики, фабрики Александра Алексеевича Ханжонкова. И тем не менее один из самых удивительных в истории кино фильмов был создан в результате творческого содружества выдающегося артиста цирка и кинопромышленника.

Сколько времени продолжалась работа над фильмом, пока уточнить не удалось. Судя по всему, он был полностью готов осенью – основная натура летняя, один эпизод зимний. Но, думается, работа над фильмом началась значительно раньше – ведь четвероногим артистам нужен был большой репетиционный период, хотя многим фокусам, приёмам и трюкам они были обучены прежде. Владимир Леонидович постарался свести воедино всё, что умели его четвероногие друзья, но так, чтобы они всё желали строго по ходу сюжета, претворяя сценарий в жизнь.

Итак, представим себе, что мы с вами попали в просмотровый зал![193]

Прошло почти четверть века с того дня, когда художественный руководитель Уголка зверей Анна Владимировна Дурова-Садовская устроила для меня просмотр дуровской фильмотеки, а я всё помню так ясно и отчётливо, как будто это было вчера. Сама Анна Владимировна принимала участие в съёмках этого фильма в качестве ассистента своего отца. На мой вопрос, какая сцена была самой сложной в постановочном отношении, она не задумываясь ответила: «Сцена в кабаре! Удержать зверей на месте, за столиками, не дать им разбежаться, проявлять интерес к постороннему, а сосредоточиться на угощениях и на эстрадной программе нам помогла… еда, смена еды! При этом каждому давались не обычные продукты, которые он получал изо дня в день, а что-то его природе свойственное, но непременно деликатесное, праздничное!»

– Учёные звери могут творить чудеса! – доказывал Владимир Леонидович Анатолию Васильевичу Луначарскому и в качестве примера демонстрировал ему свой фильм. Как вспоминала Анна Владимировна, Луначарский хохотал до слёз. Этот фильм помог Дурову добиться от наркома просвещения заграничной поездки за редкими животными в Гамбург к наследникам Карла Гагенбека и покупки киноаппаратуры для специальных съёмок животных.

Луначарский, по достоинству оценив дуровский фильм, как пародию на салонные жеманные киноленты и злую сатиру на буржуазное общество, особенно заинтересовался постановочной стороной дела. Владимир Леонидович заверил Луначарского, что каких-то особых феноменальных секретов в работе не было. В художественную ткань фильма включались такие эпизоды, с такими номерами, примерами дрессировки, которые были уже опробованы, обкатаны на публике, которые были для животных привычны, более того – для них интересны в игровом отношении. Скажем, в сцене сбора гостей в кабаре обращает на себя внимание лихой наездник дог – он так лихо скачет на ослике, что можно подумать, будто весь век свой провёл на скачках! Оказывается, Владимир Леонидович увидел подобное озорство дога на репетициях и постарался закрепить этот навык, сделать его ещё правдоподобнее, ещё комичнее. Ведь в данном фильме ситуация такова: чем животные серьёзнее что-то делают перед экраном, тем забавнее будут в итоге их действия для зрителей.

Как кинематографист я в разговоре с Анной Владимировной обратил внимание на то, что все сцены сняты на среднем плане (ну, почти все, во всяком случае!). Анна Владимировна сказала так: «Во-первых, это дань тем фильмам, которые мы пародировали, во-вторых, – веление времени и техники съёмок, а в-третьих, – на общем плане зверюшки смотрелись бы мелковато. Что же касается крупного плана, то и звери испугались бы киноаппарата, и экран увеличил бы какие-то черты и подробности, которые от такого увеличения бы пострадали. Каждая маленькая сцена снималась отдельно. Получилось, удалось – надо было срочно фиксировать полученный результат! Если представление «И мы как люди» было бы спектаклем, то от многих эпизодов пришлось бы отказаться, а другие пришлось бы сократить или упростить. Сам процесс фильмопроизвод-ства пошёл нам как дрессировщикам на пользу. Отец потом не раз говорил, что работа над фильмом многому его научила, показала какие-то новые, совершенно неожиданные, неведомые грани дрессировки!»

Я подхватил эту мысль и напомнил Анне Владимировне, что несколькими годами ранее Лев Толстой, посмотрев всего лишь несколько кинолент, пришёл в восторг и заявил, что киноаппарат произведёт переворот в художественном сознании и мышлении, совершит революцию в мире литературы и искусства. На это мне Анна Владимировна ответила, что и отец её к киноискусству относился очень серьёзно, внимательно следил за текущим репертуаром, знал режиссёрские и актёрские имена, интересовался проблемой экранизации произведений литературы.

На мой вопрос, почему же Владимир Леонидович не повторил опыт ленты «И мы как люди», Анна Владимировна сказала, что тут несколько причин: и отсутствие продюссера, и дороговизна, и занятость другими делами, и увлечение уже чисто научными съёмками, которые впоследствии Владимиру Леонидовичу казались более интересными, чем игровое кино.

А потом мы в нашей беседе вернулись к фильму «И мы как люди». Я неожиданно даже для себя спросил: «А почему у Пика такая странная кличка?» Оказывается, пёсик был совершенно белый, но на спине его чернело пятно в форме пикового туза. Вот и назвали его так в шутку! С этим именем он и прославился как киноартист русского дореволюционного кино!

Кинолента «И мы как люди» была замечена. Портреты сенбернара Лорда в роли дядюшки-опекуна Мими облетели многие газеты и журналы мира. Он, действительно, был самым колоритным и комичным изо всех других героев фильма. Мне довелось видеть экземпляр фильма с титрами на немецком языке. Анна Владимировна говорила мне, что фильм шёл и в других странах, не только тех, где в ходу немецкий язык. Появились в прессе и отзывы. Вероятно, это первый и, скорее всего, последний пример из истории кинокритики, когда рецензент анализировал «на полном серьёзе» «работу» четвероногого артиста: «Пёс Пик, исполняющий главную роль, передавал очень естественно то, что требовалось по смыслу постановки… Пик натурально волновался, отыскивая свою возлюбленную. У него даже появлялись слёзы на глазах, когда это было нужно режиссёру-постановщику…»

Конечно же, собака сценарий не читала и даже не знала, кого она изображает, однако, всё делала точно по велению режиссёра. «Я играл, – вспоминал Владимир Леонидович, – её чувствами, меняя по желанию настроение собаки: радость сменялась тоской и отчаянием и обратно…»

Впоследствии Владимир Леонидович в своей книге «Дрессировка животных» вспоминал о своей работе над фильмом «И мы как люди» и иронически отмечал особенности этой работы: «Четвероногие артисты гораздо лучше и надёжнее двуногих: не капризничают, не требуют авансов. К своему делу относятся честно и старательно…»

Работа над фильмом оставила добрый след в памяти дедушки Дурова. Он с удовольствием и весёлостью вспоминал о ней. Ведь он не только развил и вознёс на небывалую высоту искусство дрессировки, не только испытал себя в новой творческой профессии – в качестве сценариста и кинорежиссёра, но и показал себя прекрасным знатоком современного ему кинематографа, все штампы и безвкусные приёмы которого высмеял зло и беспощадно. Одновременно он высмеивали современное ему высшее общество.

Кинолента сыграла и ещё одну роль – роль историка циркового искусства и дуровской династии, ибо история Дуровых – это одновременно и история особенно ярких выдающихся их питомцев. Мы можем читать о собаках Бишке, Запятайке, легендарной Каштанке, имя которой увековечил Антон Павлович Чехов, о верблюде Чижике, но всё равно нам не представить себе, как они двигались, какими были артистами на арене. Но вот перед нами фильм – живая летопись мастерства дуровских питомцев!

Связь с киноискусством Владимир Леонидович работой над фильмом «И мы как люди» не ограничил. Но об этом – позже. А пока обратимся к школьному детству Юрия Владимировича Дурова, дедушкиного внука и сына.

Беспокойное отрочество

Дед задумал дать непослушному внуку вполне приличное образование. С этой целью он определил его… в женскую частную прогимназию Ржевской! И маленький Юра оказался единственным мальчишкой среди девчонок. Дед, вероятно, решил, что девочки будут оказывать благотворное влияние на непослушного мальчугана. Ржевская была давней знакомой Владимира Леонидовича и лишь поэтому согласилась выполнить его странную и необычную просьбу. Она ведь являлась полноправной хозяйкой своего небольшого учебного заведения, которое при новой власти доживало свои последние сроки.

Надо отдать должное – учили в прогимназии Ржевской толково, старательно, можно сказать со всей определённостью, – обстоятельно, и Юре многое запомнилось на всю жизнь. Редко, но всё же ему доводилось в последующие годы встречаться со своими бывшими соученицами. Среди них была, например, известная артистка балета Горская.

Тем временем события на фронтах Гражданской войны приносили всё новые и новые вести. Белогвардейцы были изгнаны из Крыма. Помощник Владимира Леонидовича Н. П. Волков получил возможность доставить наконец-то в Москву на родную Божедомку остатки зверинца. Многие из животных погибли, другие порядочно ослабели от голода. Совсем больным приехал любимец дрессировщика слон Бэби. Ему так требовалось тепло! Но в Уголке зверей стоял холод. Слон на поправку не пошёл и слёг.

Вся семья Дуровых пыталась поставить слона на ноги, но Бэби не поднимался, несмотря на самый внимательный и заботливый уход. Собственный вес ему уже был не по силам. Не помог бедняге даже пуд моркови, с неимоверным трудом раздобытый у спекулянтов, ни все одеяла, отданные из дома в зверинец, чтобы согреть слона. Бэби погиб. Плакали все члены семьи, плакали все служащие, которые тоже очень любили и ценили четвероногого артиста.

Трагикомичным было последнее выступление Бэби перед зрителями в Симферополе. На улицах шла стрельба. От случайно залетевших в цирк пуль погибли учёные пеликаны. Служащие в панике разбежались. И тогда Бэби, почувствовав сильный приступ голода, оторвался от привязи и вышел на улицу. Тем временем стрельба утихла, и тотчас же у булочной образовалась большая очередь за хлебом. Дисциплинированный слон занял место в хвосте очереди, хотя запах хлеба его манил и тревожил. Увидев столь необычного посетителя, точнее покупателя, очередь буквально растаяла на глазах, а Бэби, оставшись один, великолепно перекусил, отправив в свой рот весь хлеб на всех полках, после чего вежливо стал раскланиваться перед стоящими в отдалении покупателями. И тогда они поняли, откуда появился такой ненасытный покупатель, и немного успокоились. Правда, все они на сей раз остались без хлеба – поступления из запасов не предвиделось.

«Бэби» в переводе с английского «ребёнок», «дитя», «малыш», в конце концов! Ничего себе малыш! Бэби был довольно большим и сильным слоном. Откуда же такое имя? Знаменитый немецкий торговец животными Карл Гаген-бек продал Владимиру Леонидовичу «карликового» слона. Дедушка Дуров и в молодости был очень доверчивым человеком и даже представить себе не мог, что столь уважаемый и авторитетный зоолог его обманет. А слон между тем рос и рос, не по дням, как говорится, а по часам, и выяснилось, что он никакой не карликовый, а самый обыкновенный слонёнок, который должен стать большим и сильным слоном. Вот почему его так и назвали – Бэби!

А тем временем шли будни – день сменял день в Уголке зверей на старой Божедомке. Наконец-то решился вопрос, давно заботящий дедушку Дурова, – об организации детских представлений в помещении самого'Уголка. Каким бы ни были выездные спектакли, но должен быть и стационар! Даже драматические, оперные и балетные артисты, как правило, лучше играют на своей сцене. Что же говорить о животных!..

Маленьких зрителей особенно увлекала зрелищная сторона спектаклей: на сцене восходило солнце, пенились волны, набегая на берег, где приютилась водяная мельница. Трудолюбивый хорёк привозил мешки с пшеницей, суетились помольщики – морские свинки, мыши растаскивали зерно. Каждый делал, что мог и что умел. Мельница работала полным ходом!

Уголок зверей имел и своего «крёстного». Им стал Анатолий Васильевич Луначарский. На премьеру нарком приехал вместе с женой и детьми. Два сына наркома, почти ровесники Юры, были одеты в красноармейскую форму: на них красовались маленькие будёновки и длинные кавалерийские шинели. В Юре заговорила мальчишеская зависть и он… подрался с Тотошей Луначарским. Так звали в детстве в домашнем кругу сына Анатолия. Впоследствии Юрий Владимирович не раз встречался с молодым литератором Анатолием Луначарским, а после окончания Великой Отечественной войны с горестью увидел его имя на мраморной доске в Центральном Доме литераторов. На этой доске – имена тех писателей, кто не вернулся с войны…

А дедушка Дуров придумывал себе всё новые и новые заботы. Без дела он себя не мыслил! Зимой все животные Уголка жили в тёплых помещениях, а летом Владимир Леонидович старался создать для них естественную обстановку на воле по примеру Гамбургского зоосада Карла Гагенбека. Подобная обстановка отчасти была впоследствии создана в Московском зоопарке.

На ветвях фруктовых деревьев, словно в райском саду, сидели попугаи. Между двумя горками бегали на приволье лисицы и барсуки. Из грота выглядывал ещё слабый от недоедания горный орёл. А за садом шло поле. Давно это было! С тех пор Москвы совсем не узнать! А в ту пору на территории бывшего Екатерининского парка устраивались народные гуляния. Москвичи кружились на каруселях, качались на качелях, смотрели балаганные представления с участием чудо-силачей, дев-сирен и шпагоглотателей. Деды-зазывалы выкрикивали:

Представление начинается!

Сюда, сюда все приглашаются!

Стой, прохожий! Остановись!

На чудо наше подивись!

Владимиру Леонидовичу нравилось это веселье, это раздолье забав и шуток. Ему вспомнилось начало его творческого пути. Он сравнивали сопоставлял времена, отмечал про себя, что ушло навсегда, а что ещё осталось…

Вот здесь-то и решил дедушка Дуров устроить свой балаган-зверинец! На балконе медведь-«зазывала» бил в колокол, приглашая на представление. И народ шёл в дуровский балаган, предпочитая его всем остальным. В дуровском балагане не только показывались дрессированные животные, но и показывался процесс дрессировки. Это было подлинным новаторством, причём, новаторством смелым. Во всяком случае, у многих цирковых артистов это начинание Владимира Леонидовича восторга не вызывало. А молва о новой затее дедушки Дурова быстро по Москве разнеслась!

Что там дрессировка, её отдельные приёмы, когда на глазах у зрителей проводились и репетиции, вообще – святая святых работы! Новым видом представлений заинтересовались и учёные. А неугомонный Владимир Леонидович уже задумал новое дело – научную зоопсихологическую лабораторию при Уголке зверей. Экспериментируя, он учился сам и привлекал научные силы к своим опытам.

Особенно его волновали игры зверюшек. Он восторгался непосредственностью их движений, тщательно изучал их привычки, постоянно стремясь отличить то, что присуще тому или иному виду от того, что характерно именно для данного экземпляра. Как я потом убедился, на эту тонкость авторы книг и статей о Дуровых не обращают пока должного внимания. Ведь для Владимира Леонидовича не было просто собак или даже просто фокстерьера, а был прежде всего любимый конкретный фокстерьер, как он его в шутку называл, «Пик Пикович Фокс-Теръеров»!

Юрий Владимирович ещё в Хабаровске рассказал мне о такой памятной ему сценке. Маленькая собачонка грызла большую кость. Это привлекло внимание ненасытного орла. Он подлетел к ней и стал отбирать у неё добычу. Завязалась неравная битва. В пылу схватки орёл захватил собачку когтями и поднял её вместе с костью в воздух. Окрик проходившего мимо Владимира Леонидовича заста-вилхищника бросить жертву на землю. Собака взлетела невысоко и не разбилась. Мужественный и стойкий нрав пёсика очень потом пригодился в дрессировке. А другая собачонка такой же породы и того же примерно возраста могла бы в данной ситуации повести себя совершенно иначе: потерять навсегда способность выступать одна или, что вероятнее всего, – вместе с другими животными.

И об этой истории поведал с восторгом и почти детской непосредственностью и изумлением Владимир Леонидович Анатолию Васильевичу Луначарскому. Одна из таких бесед ясно запечатлелась в памяти Юрия Владимировича Дурова. По его словам, дед убеждал Луначарского в уникальности ситуаций, связанных с животными, особенно дрессированными, в значении киносъёмок для науки:

– Человек, особенно, если он актёр, ещё может повторить сознательно ту или иную сценку, удачный жест, а животное, пусть и самое талантливое, именно так уже не сделает! Короче говоря, без кинотехники не обойтись!

В итоге разрешение на поездку за рубеж было получено, средства изысканы. Кроме кинозабот Луначарский возложил на Владимира Леонидовича покупку редких животных у звероторговой фирмы Карла Гагенбека в Гамбурге, и дедушка Дуров спешно засобирался в дорогу.

Взять Юру с собой дедушка не мог, а отправлялся в Германию он надолго. С кем же оставить внука? Дед поразмышлял и рискнул отдать Юру на время своей заграничной поездки в детский дом. Юра встретил дедовское решение без энтузиазма, но особенно не печалился: что ж, детдом, так детдом, тоже по-своему интересно!

Больше всего в детдоме Юра интересовался книгами – библиотека там и впрямь была неплохая. Он до самозабвения зачитывался приключенческими романами Майн Рида и Фенимора Купера, его воображение захватили картины прерий, чудесные экзотические звери… В конце концов, он решил убежать… в Америку!

О своём решении он никого не предупредил, ни с кем из товарищей не поделился, считая, вероятно, что этот «подвиг» достоин того, чтобы совершить его исключительно собственными силами и непременно в одиночку.

Решение принято, но как его осуществить? Америка далеко, на трамвае не доехать. К тому же она – за океаном. Значит, надо править поближе к морю и к тому морю, которое поближе к Атлантическому океану. Итак, – Балтика! Выходит, придётся сперва добраться до Петрограда, а там как-нибудь в Кронштадт, а уж из Кронштадта на океанском корабле!.. Мальчишеское воображение разыгрывалось всё больше и больше.

И вот маленький Дуров, проводивший дедушку в Германию, один на вокзале. Какой-то сердобольный машинист паровоза согласился довезти его бесплатно до Петрограда. Юра насочинял ему, что едет разыскивать раненого отца-красноармейца, которого ждёт – не дождётся домой в Москву серьёзно захворавшая мать, работница фабрики…

Живость воображения и склонность к сочинительству у Юры в детстве были необыкновенные. Слушая со смехом рассказы Юрия Владимировича о его выходках, забавах и выдумках, я не раз сожалел о том, что Юрий Владимирович не стал пытаться написать хотя бы несколько рассказов о своём детстве. Это была бы увлекательная книжка! Особенно её горячо приняли бы мальчишки среднего школьного возраста!

Поскольку литературные ассоциации в работе над этим повествованием владели мною постоянно, я невольно стал сравнивать маленького Дурова с известными мне литературными героями и пришёл к выводу, что ближе всех он по духу и даже по складу характера к Лёньке Пантелееву, герою повести Алексея Ивановича Пантелеева, с которым мы были добрыми приятелями.

… Итак, фантазия помогла нашему герою в итоге добраться до Кронштадта, только на сей раз, по Юриной легенде, отец был краснофлотцем.

Вся эта эпопея закончилась довольно прозаически: Юра оказался в детдоме, только уже не в простом, а в особом – для малолетних правонарушителей! Кое-что там действительно напоминало корабельную жизнь, была своя романтика. Воспитателями, «дядьками», служили отставные боцманы, не расставшиеся со своими корабельными дудками.

Система воспитания в колонии была, мягко говоря, своеобразная. Ребята бездельничали, были предоставлены сами себе почти весь день. Детдом размещался неподалёку от кронштадтского морского кладбища, и любимым развлечением детдомовцев стало плавание по заливу в футлярах от похоронных венков!

По утрам ребят выстраивали у столов, на которых стояли чашки с чаем и булки. Вместо традиционной прежней молитвы они пели куплет из «Интернационала». Этим самым дядьки-боцманы прививали детдомовцам «революционность», хотя никакими революционерами сами они не были. Изнанка дела во всём оказалась старорежимная. Когда кто-то из ребят стащил несколько булок из кладовой, всех построили и повели в старую кладбищенскую часовню. В мрачном подземелье с одним из мальчишек случился нервный припадок, и только тогда дядьки испугались и вернули ребят в столовую, допустив наконец к остывшей каше.

После этого происшествия Юра вместе с одним шустрым пареньком написали жалобу в наробраз и нашли способ передать бумагу по назначению. Приехала комиссия, началось долгое разбирательство, а Юра тем не менее твёрдо решил покинуть это «богоугодное место». Ему удалось узнать адрес дальнего родственника со стороны бабушки – доктора Миглицкого, дяди Пети, как Юра звал его с детства. Дядя Петя тотчас откликнулся, взял «племянника» на поруки, и отрок был выдан под расписку.

А в Петрограде Юру встретила радостная весть – в здешний цирк приехал… дедушка Дуров! Завершилось его заграничное турне. Юре очень хотелось скорее вернуться домой, на старую Божедомку, но как показаться деду на глаза после всех его фокусов явно не циркового свойства? И тогда Юра придумал такой вариант – написать письмо тёте Ане, то есть Анне Владимировне, письмо в стихотворной форме.

Сам Юрий Владимирович никак не хотел автору сего повествования показывать свой ранний литературный опыт. Рукопись, конечно, не сохранилась, а на память какие-то строки в конце концов он согласился воспроизвести:

О, тётя! Как Вы не судите,

хотя мальчишка я плохой,

за путешествие простите!

Спокоен буду я душой!..

И так далее, и тому подобное… В общем – монолог кающегося грешника!

Письмо отправилось в дальний путь из Петрограда в Москву, а Юра направился в цирк, на галёрку. Слава деда была в зените! Цирк гремел от аплодисментов! Ребята буквально завалили дедушку Дурова цветами, и растроганный Владимир Леонидович произнёс слова благодарности, подчеркнув, что из всех зрителей больше всего любит ребят.

Это заявление обнадёжило блудного сына (и одновременно – внука!), хотя сразу же предстать перед дедовскими очами он не рискнул. Заночевал в манеже на сетке, оставленной после полёта гимнастов. А что? Мягко и удобно! А в цирке было тепло, и Юра уснул, как дома, светло и безмятежно. А в сущности говоря, арена и была всегда в его жизни родным домом!

Утром цирковые служащие нашли нежданного гостя и показали его самому Дурову… Никакой расправы над внуком он не учинил, даже обошлось дело без подзатыльника. Был просто долгий и страстный монолог огорчённого и обиженного старика. И вот это-то на Юру и подействовало сильнее всего! Ему стало стыдно, неловко и горько, и он дал себе слово во всём помогать деду.

Первое боевое задание оказалось очень необычным даже для видавшего виды циркового мальчишки.

Дедушка снова куда-то отлучился, внука временно поселили в Петроградском цирке и поручили ему кормить… козла для научных целей. Дело в том, что доктор Миглицкий вёл научную работу в Институте экспериментальной медицины. По его просьбе Владимир Леонидович дал ему козла для каких-то научных экспериментов. Юра должен был кормить этого козла исключительно куриными яйцами — таково было условие задуманного эксперимента. От яичной пищи у козла должна была развиваться некая особая железа. Впрочем, во все тайны эксперимента отрока не посвящали, зато вручили ему первую сотню яиц и деньги для дальнейшей покупки этих хрупких продуктов питания.

Козёл к яйцам относился равнодушно, ел их исключительно из-за необходимости. Маленькому научному сотруднику стало жалко козлика, и он перевёл бедное животное на сено и овёс, что, разумеется, козлу больше нравилось, а сам великолепно питался омлетами и яичницами-глазуньями. Вообще, Юра рос озорным и, как видите, в пай-мальчики не годился!

Когда через некоторое время дядя-учёный обследовал «яичного» козла, то оказалось, что нужная железа нисколько не развилась. Зато воспитатель козла заметно пополнел и окреп после своих скитаний по детским домам.

…Из-за границы дедушка Дуров привёз немало интересных животных: слониху Нону, молодого шимпанзе Мимуса, пять гиен (четырёх пятнистых и одну – самую страшную, – полосатую!). Небывалых на Руси звериных артистов сопровождал дрессировщик Бауэр, торговый представитель фирмы Гагенбека. Бауэр постоянно подчёркивал, что все эти звери уже обученные. Однако бауэровская дрессировка была не ахти какой сложной и изобретательной: гиены по велению бича поднимались на тумбы, прыгали через кольца. В общем, работа довольно примитивная.

Вот к этой-то группе мрачных существ и прикрепил своего внука и воспитанника, пояснив, что он находится в таком возрасте, когда не работать уже нельзя ни в коем случае. Так и начался путь Юры в цирковом искусстве.

Гиены Юре не понравились – противные зверюги! Рычат, как будто хихикают. Но нравится – не нравится, а работать надо. И он поневоле овладел основными приёмами как по общей дрессуре, так и по конкретной, касающейся именно гиен. Немало читал о них, слушал пояснения деда, а самое главное – перестал их бояться на репетициях и представлениях.

Впервые дрессированных гиен дедушка Дуров показал в Ростове-на-Дону, затем – ив других городах. Интерес номер вызывал, но чувствовалось, что зрители номер в целом воспринимают неважно, а к гиенам испытывают не столько боязнь, сколько отвращение. А в Москве на детском утреннике гиены так перепугали ребят (в зале стоял сплошной рёв!), что номер с того дня был обречён. Юра-ассистент дрессировщика расстался с гиенами без сожаления. И всё же ничто не проходит бесследно: первый профессиональный опыт, первая школа, первые выступления – всё это навсегда осталось в памяти будущего мастера цирка.

И тут необходимо сделать следующее отступление. Рассказывая мне о своих детских и отроческих годах, Юрий Владимирович не раз сокрушался, что многое недопонял, недооценил, находясь постоянно с дедом. «Большое видится на расстоянии» — эти есенинские слова Юрий Владимирович приводил в беседах со мною не раз. Он относился к деду прежде всего как к родному и самому близкому человеку и далеко не всегда представлял себе его подлинные творческие масштабы, его значение в истории отечественной культуры и науки. Ограничивать мир его интересов только цирком было бы в высшей степени несправедливо. А в последнее десятилетие он вообще был мало связан с цирком. В 1924 году дуровский Уголок зверей перестал служить репетиционной площадкой, где многие годы животных готовили для работы на манеже. «Уголок» переименовали в «Практическую лабораторию по зоопсихологии при Главнауке».

Участие в работе этой лаборатории – вот неоценимая школа для будущего дрессировщика! Но Юрой овладела страсть к актёрскому искусству…

Я написал эти слова и остановился. Дальше строка моя что называется не шла! И тогда я решил по горячим следам показать написанное Юрию Владимировичу: он прочитал начальные главы повествования довольно быстро, текстом остался доволен, особенно отметил интонацию и композицию. Я пожаловался ему, что работа моя приостановилась, что мне не совсем ясны отношения, которые сложились в ту пору у внука и деда. Юрий Владимирович кивнул понимающе головой, помолчал с грустью и так мне ответил:

– Это сейчас мне ясно, что судьба поставила меня рядом с редчайшим человеком, выдающимся разносторонним талантом, крупным деятелем культуры. Мне и тогда было известно, что дедушка мечтал о близких ему последователях, учениках, продолжателях его дела. Некоторые надежды он, видимо, возлагал и на меня. Но его постоянно разочаровывал в ту пору мой метущийся, непоседливый нрав. Я рвался из мира зверей в мир, если так можно выразиться, человеческого, актёрского искусства, всерьёз помышляя о работе в кино, театре, на эстраде. К профессиональной работе с животными я вернулся уже значительно позднее. Всё это не могло не нарушить моей близости с дедушкой, о чём я пожалел тогда, когда было уже слишком поздно!..

И, вы знаете, кем он с годами всё чаще представляется мне, когда я его вспоминаю? Литератором, даже в большей степени, чем дрессировщиком, и учёным, исследователем. Он был близок к литературному миру, дорожил им, в своё время был другом Чехова и другом детства Куприна. Без него не стало бы «Каштанки» и «Белого пуделя». Правда, сам он беллетристом не был. Его жанры – очерк, художественная публицистика, памфлет, научно-популярный очерк, однако, и в самых, казалось бы, специальных книгах чувствуется живость, образность его слога. Некоторые из этих книг создавались у меня на глазах, а материалом большинства книг был животный мир Уголка, окружавший меня с детства.

Никогда не забуду чествования дедушки в день 50-летия его творческой деятельности. К переполненному залу из-за тяжёлых портьер подтянутый и помолодевший на манеж легко выбегает (!) Владимир Леонидович Дуров, которому тогда было уже под семьдесят лет! Лучи прожекторов, как в фокусе сошлись на его выпрямившейся фигуре, облачённой в традиционный «дуровский» костюм. Широким жестом он поднял руку, и сразу в тысячной аудитории наступила та изумительная тишина, которая выражает самый уважительный приём любимого артиста.

Дедушка заговорил вдумчиво и взволнованно. Голосом трибуна он произнёс лучший из своих стихотворных монологов «Полвека я ношу шута названье…»:

…И много лет служа душой народу,

я ждал, когда же, наконец,

увижу я желанную свободу

и оживёт народ-полумертвец?

И ожил он. Мозолистые руки

низвергли гнёт былого навсегда.

Рабочий люд под скипетром науки

творит свой мир – мир братства и труда…

Конечно же, он и брат его Анатолий не ждали этих новых дней пассивно. Они превратили арену цирка в политическую трибуну, а право на такую трибуну можно было завоевать лишь выдающимся мастерством.

На арене Владимир Леонидович был обаятелен и артистичен. От него исходили радость, веселье. Он наполнял жизнерадостностью своих зрителей и слушателей. Взрослые зрители часто говорили о нём: «Дуров – это одно из самых ярких воспоминаний детства». Дети дедушку Дурова просто обожали! Ведь это он сделал для них явью чудесные басни Крылова о забавных и умных зверюшках!

Да, он был выдающимся артистом-исполнителем! Его имя не раз ставили рядом с именами больших артистов драматической сцены…

Юрий Владимирович увлёкся, был, что называется, в ударе. Я внимательно слушал его, боясь даже уточнительным вопросом прервать его монолог. Вообще же, прямо скажу, разговорить его было непросто. И вовсе не потому, что он не хотел говорить, не желал делиться воспоминаниями, нет! Он был слишком сосредоточен на своей текущей работе, которая его притягивала к себе невидимым магнитом даже на далёком расстоянии.

Пожалуй, именно тогда, в Хабаровске, он впервые на моей памяти позволил себе немного раскрепоститься, отрешиться от текущих дел: и гулял много, и вот, как вы уже знаете, к тигроловам Богачёвым согласился съездить…

Там же, в Хабаровске, я после нашего долгого задушевного разговора начал главу, которую назвал так:

Окольные дороги на манеж

Почему окольные, вы узнаете и согласитесь с этим определением. И всё-таки – на манеж! Как от него не уходил Юра, а манеж от себя не отпускал надолго. Впрочем, всё по порядку.

… А между тем Юра всё больше и больше влюблялся в театр. Чего он только не предпринимал в те годы, чтобы проникнуть на любой спектакль, киносеанс или концерт! Ради билетов он даже подружился с подростком Гришей – билетёром кинотеатра «Молот» и сада при Доме Красной Армии. Этот военный клуб был открыт в здании бывшего Института благородных девиц. Это теперь там сплошной асфальт, цветники, а в ту пору по склонам горы Ивана Воина, где нынче военная гостиница, росла высокая, густая и довольно сочная трава. А «уголковским» обезьянам требовалось молоко. Бабушка приобрела корову, которую Юра должен был пасти. Он добросовестно выполнял роль пастуха весьма недолго. Непоседливый нрав сказывался постоянно во всём! Кормилица обезьян оставалась привязанной к колышку, а пастух отправлялся на пруд: купаться, кататься на лодке и учиться плавать. С плаванием дела шли неважно. Однажды эти уроки чуть было ни привели к трагическому исходу: Юра захлебнулся и стремительно пошёл ко дну. Окрестные ребята с трудом вытащили его на берег и откачали, а потом с удовольствием приняли его в свою компанию. В сущности говоря, внук выдающегося циркового артиста ничем внешне не отличался от московских мальчишек этого в ту пору ещё совсем тихого и провинциального уголка столицы.

Дуровская бурёнка была с норовом. Как-то под вечер она сама отвязалась и направилась в Уголок зверей, не дождавшись своего нерадивого пастуха. Бабушка пришла в ужас! Не утонул ли внучёк? Не случилось ли с ним что-нибудь опять?..

А внук тем временем, позабыв обо всём на свете, упивался у летней эстрады космическими рассказами Полевого-Мансф ель да «Барышня в кафе», «Старуха на курорте» и другими. Его стали очень привлекать комедийные жанры, особенно бытовые зарисовки. Восхищал и артистический талант Полевого, мгновенно перевоплощавшегося то в барышню, то в старуху, то в хулигана… Вот на кого он хотел быть похожим – на автора-исполнителя, чтобы покорять своим талантом эстрадного зрителя!

В домашнем кругу говорили, что Юра неплохо читает – у него отличная дикция, звучный голос, приятный тембр. И он возмечтал стать театральным артистом! Удивляться тут нечему – повлияла среда. Да ещё какая!.. Его тётушка Анна Владимировна Дурова вышла замуж за великолепного артиста Малого театра Прова Михайловича Садовского и стала Дуровой-Садовской. Новая семья стала жить в доме на Божедомке, который буквально как в сказке превратился на глазах у домочадцев в театральный клуб. К супругам Садовским и к дедушке Дурову, общительному, весёлому человеку, превосходному собеседнику, стали часто на огонёк заглядывать гости, одни имена которых вызывали у юного театрала восторг. Достаточно назвать имена А. И. Южина-Суматова, А. А. Яблочкиной, В. Н. Пашенной. Приходили и молодые артисты: Николай Рыжов, Виктор Ольховский, Наталья Розенель. Наталья Сац и Сергей Розанов представляли детский театр.

На семейных вечерах звучала гитара артиста Сашина-Никольского, виднейшие артисты читали стихи, монологи, устраивались импровизированные концерты. Владимир Леонидович веселил гостей игрой на одной струне, натянутой на бычий надутый пузырь. Гости и хозяева любили просто посмеяться, подурачиться. Они выглядели порою беззаботными, как дети, и Юру поражала их раскованность, их талантливость, сквозившая буквально во всём!

Юрий Владимирович не раз жаловался мне, что не запомнил тех искромётных шуток, экспромтов, сценок… В свою очередь, участники дуровских вечеров вряд ли запомнили парнишку, почти подростка, который уважительно подавал им пальто в передней старого дома на Божедомке.

И вот, напитавшись театральных впечатлений, Юра предпринял обход театральных студий, которые плодились в тогдашней Москве, как грибы. Состоялась и новая встреча с музой кино, причём, при довольно забавных обстоятельствах.

В один из тёплых летних вечеров 1925 года Юра отправился к бабушке на дачу в Кунцево. Я знаю этот московский пригород, в наши дни полностью слившийся с Москвой, но в ту пору это было тихое и по-своему уютное дачное место. Однако юному Дурову любоваться красотами времени не хватало – ему поручили поливать огород и дали в помощники ослика, который прибыл на дачу из Уголка зверей по жаре и решительно не хотел работать, подтверждая своё ослиное упрямство. Охотнее выполнял Юра разного рода поручения бабушки, связанные с поездками в Москву. И на сей раз он сел в пригородный поезд, вооружённый бидоном для подсолнечного масла…

…Написал я эти слова и подумал: «Читатель уже привыкший к проказам Юры, наверняка догадается, что масло он не привезёт!». И этот читатель будет прав. Так и вышло на самом деле.

Прибыл поезд на Александровский (ныне Белорусский) вокзал, а на площади народу – тьма! Оказывается, толпа ожидает поезда со знаменитыми американскими кинозвёздами той поры Мэри Пикфорд и Дугласом Фербенксом. Юра знал этих артистов. Обаятельную Мэри он видел в фильме «С чёрного хода», а ловкий прыгун поразил его воображение в кинолентах «Робин Гуд», «Знак зеро» и «Багдадский вор».

Бабушкино поручение мгновенно вылетело из головы, бидон упал и куда-то укатился, когда поклонник знаменитостей пробирался в толпе поближе к перрону. Толпа была такой густой, что протиснуться сквозь неё не хватало силёнок. И вдруг она расступилась… перед автомобилем кинохроники, на котором важно восседал кинооператор В.Н. Головня. Он узнал парнишку, которого снимал ещё в детских ролях, и любезно предложил место в автомобиле.

Прибытия гостей ожидали с парадного подъезда. Но, как потом выяснилось, Мэри испугалась толпы. Тогда изобретательный Дуглас вместе с женой совершил головокружительный прыжок через забор и скрылся в гостинице от докучливых почитателей. Но толпа не успокоилась, развернулась и устремилась по Тверской улице к отелю «Савой». Киномашина толпу опередила. Юра схватил чемоданчик с киноплёнкой и на правах ассистента оператора ворвался в номер!..

Мэри милостиво встретила начинающего «коллегу» и даже погладила его по курчавой голове. А толпа между тем запрудила Пушечную улицу и скандировала под окнами «Савоя»:

– Мэ-ри!.. Дуг-лас!..

Мэри любезно показывалась зрителям у одного окна, а Дуглас – у другого. Так они раскланивались много раз. Однако публика жаждала видеть супругов вместе. И тогда Дуглас проделал очередной головокружительный трюк: взяв Мэри на руки, он выбрался с нею наружу и по карнизу верхнего этажа прошёл от одного открытого окна до другого…

Публика ахнула от удивления! Потом завыла от восторга, разразилась овациями и, удовлетворённая острым зрелищем, стала понемногу растекаться по домам.

А в гостиничном номере стрекотала кинокамера. Юра при сём присутствовал и узнал план экскурсии Дугласа и Мэри по Москве. Затем всё закружилось, завертелось! Он последовал за гостями в Третьяковскую галерею, потом в Петровский парк, где снимался короткометражный фильм под названием «Поцелуй Мэри», в котором удалось сняться и Юре, правда, где-то там, на третьем плане, в качестве статиста.

Стоила ему эта очередная встреча с миром кино недёшево! Был строгий выговор от бабушки за возвращение на дачу без масла, бидона и денег. Всё порастерял восторженный парень! Зато приобрёл непреодолимое желание во что бы то ни стало получить профессию актёра!

А тут из гастрольной поездки вернулся дед. Ни о каком кино он и слышать не хотел и увёз внука вместе с цирком. Но осенью Юра всё-таки поступил в ГТК – Государственный техникум кинематографии, как именовался с 1925 года будущий ВГИК. На первых порах он помещался в старинной башне Никольских ворот теперь не существующей стены Китай-города. Позднее это единственное в своём роде учебное заведение переехало в роскошное здание старого ресторана «Яр», воспетого в цыганских романсах. Помните, «Соколовский хор у “Яра" был когда-то знаменит. Соколовского гитара до сих пор в ушах звенит…». Нынче это здание перестроено в гостиницу «Советская».

Мне ГИК той поры дорог и близок тоже. Там я ведал делами сценарными и помогал режиссёрам формировать учебный репертуар. Вместе с Чеславом Сабинским и Абрамом Роомом мы организовали небольшую кооперативную студию, где ставили комедийные короткометражки вроде забавной ленты «Гонка за самогонкой».

Я работал со студентами, встречал их на пороге новой неведомой жизни в начале учебного года и до сих пор удивляюсь, как мы тогда не встретились с Юрием Владимировичем! А ведь вполне могли познакомиться и подружиться уже тогда, в середине двадцатых годов! Живо представляю себе, как он с трепетом входит в храм музы кино и попадает… в цирк! В гимнастическом зале будущие артисты кино качаются на трапециях, бегают по канату, кувыркаются на ковре, пытаются овладеть тайнами кульбита и сальто.

Да, в то время и театр, и кино преклонялись перед цирком, черпали в его раскованности, раскрепощённости вдохновение. Цирковой трюк был едва ли не главным средством воздействия на зрителей во многих фильмах и спектаклях. Вспомните хотя бы «Приключения мистера Веста в стране большевиков» Льва Кулешова, «Красных дьяволят» Ивана Перестиани. Иногда это оправдывалось сюжетом, характерами, обстоятельствами, памфлетностью образов, но порою подобное увлечение принимало формы несуразности, особенно при экранизации классики и постановки реалистической драмы на сцене. Наиболее забавным и характерным будет наверняка пример с постановкой гоголевской «Женитьбы» неким театром «Колумба» в сатирическом романе Ильфа и Петрова «Двенадцать стульев».

Кинодокументалисты и новаторы игрового кино в своих поисках шли дальше, и их опыты были плодотворнее. У молодых Сергея Эйзенштейна, Дзиги Вертова, Григория Козинцева и Леонида Трауберга рождался так называемый «монтаж аттракционов». От актёров и натурщиков требовалась пластика особого рода, которая была, прямо скажем, родом из цирка.

А Юре Дурову было немного странно учиться в театре и кино тому, что он уже знал в цирке: боксу у артиста Самойлова, гимнастическим этюдам – у Владимира Плясецкого и Ады Войцех, которая весьма неплохо ходила по проволоке… [194]

Была, конечно, и теория, существовали и лекционные занятия, но студенты больше любили живое товарищеское общение с такими мастерами, как Яков Протазанов и Владимир Гардин. Охотно встречались с кинематографическим «молодняком», как тогда говорили, сами молодые Сергей Эйзенштейн и Всеволод Пудовкин.

ГТК ставил и свои фильмы, таким образом организуя производственную практику. Первым подобным опытом стала кинолента «Банда батьки Кныша». Роль главаря банды играл Николай Салтыков, прежний партнёр Юры Дурова по его, ещё детским ролям, а Юра исполнял роль одного из членов страшной шайки, что ему очень нравилось: шутка ли – скакать во весь опор на неосёдланной лошади! И опять, роль чисто каскадёрская, номер почти цирковой! Впрочем, попробовать себя в качестве наездника Юре дали бы товарищи-циркачи, но, видно, такова инерция: в гостях всё кажется лучшим, чем дома…

И тут опять резкий поворот в судьбе – неудержимо потянуло домой, в Уголок зверей, к дедушке. А у дедушке гастроли, на сей раз в Ленинграде. И тут внук ему уже помогает вести всю закулисную часть программы. Что это такое? Хозяйство большого аттракциона громоздкое, сложное и ответственное. Чужому человеку, человеку со стороны не доверишь! Медведям нужны тумбы, пони – попонки, собачкам – бантики, слону – сахарок в нужных количествах, морскому льву – рыбёшку… Всё должно быть подготовлено точно и в срок, подано умело и своевременно.

Тогда в Ленинграде Юра получил и первую производственную травму: как-то медведь, которого он выводил из клетки, цапнул его за руку и почти оторвал большой палец. Пришлось обращаться к врачу. Потом ассистенту осталось от полосатой гиены. Дед учил внука – во всех таких случаях виновато не животное, а человек.

Закончились гастроли, вернулись дед с внуком в Уголок зверей, домой. Приходит как-то к Юре в гости приятель, дальний родственник, тоже безмерно увлечённый театром, и торжественно сообщает, что у Юрия Завадского только что организовалась театральная студия:

– Пошли поступать?!

– Пошли!

Юра надевает русскую вышитую рубашку – ему очень нравилось быть на Есенина похожим. Сперва так и хотел – Есенина читать, но потом решил готовить отрывок из пушкинской трагедии «Борис Годунов» – удивлять экзаменаторов, так удивлять! Репетировал сцену у фонтана с сестрой приятеля, консультировался с артистом МХАТа Коноваловым, отрабатывал с ним речь Самозванца.

И вот настал день испытаний. Стоит Юра перед Завадским, Телешёвой и Абдуловым. Начинает, произносит первую строку…

– Постойте! Прочтите-ка лучше то, что вы читали в клубе хлебников!

Юра в недоумении замер. Откуда корифеи современной сцены знают о его более чем скромных опытах на актёрском поприще? Речь шла о юмористических рассказах Полевого-Мансфельда. Юра со слуха выучил их наизусть и решил попытать счастья – отправился к автору-исполнителю на квартиру. Маститый актёр эстрады принял юного чтеца приветливо, внимательно выслушал его и вынес следующий приговор:

– Я никому на свете не позволю пользоваться моим репертуаром, но, принимая во внимание то, что вы хорошо копируете меня и выступать с этим собираетесь на рабочих клубных площадках, я не возражаю. Вот вам, молодой человек, моя записка…

Юра взял в руки бумагу и прочитал, глазам своим не веря: «РАЗРЕШАЕТСЯ ИСПОЛЬЗОВАТЬ МОЙ РЕПЕРТУАР». Подпись. Дата…

Вероятно, кто-то из экзаменаторов у Юрия Завадского слышал одно из Юриных выступлений. Разгадка довольно проста: в ту пору драматические артисты часто выступали как чтецы на эстраде.

Юра поразмыслил и решил прочесть «Барышню в кафе».

– Интересно, – скупо сказал Юрий Александрович. Больше абитуриента не мучили и отпустили с миром, а вскоре он прочитал на доске объявлений свою фамилию в ряду принятых в студию драматического искусства!

Деда в Москве не было, и Юра начал ходить на Сретенку в театральную школу. Студийцам преподавали технику речи, грим, обыгрывание воображаемых предметов. Последнее ему особенно удавалось: воображения и фантазии хоть отбавляй! Вскоре студийцы приступили к постановке учебного спектакля «С любовью не шутят». Юре больше всего запомнился не сам спектакль, а товарищи-студийцы, среди которых было немало по-настоящему одарённых драматических артистов. Достаточно назвать имена будущего главного режиссёра театра имени А. С. Пушкина И. М. Туманова и Ростислава Плятта. Всё необходимое для спектакля студийцы делали своими руками: бутафорию, реквизит, декорации. И всё это очень пригодилось будущему мастеру циркового искусства в дальнейшем!

Дедушка по-прежнему не придавал никакого значения опытам работы внука в кино и театре. Собираясь на очередные гастроли, он в очередной раз объявил о своём решении:

– Если ты не хочешь быть настоящим артистом цирка, то я из тебя сделаю рабочего человека!

Сказано – сделано. И Юра был определён в школу фабрично-заводского ученичества при типографии Борщевского на Садово-Триумфальной улице. Сперва шло ознакомление в общих чертах с типографским делом, а потом без особого энтузиазма Юра стал изучать печатное дело, однако, полиграфическая карьера Дурова-внука была прервана… любовью.

Ему уже шёл семнадцатый год, и в общем-то ничего удивительного в этом нет, но ситуация, в которую он попал как юный влюблённый оказалась весьма не простой.

Среди типографских «фабзайцев» была юная девушка Полина. Юра приглашал её в Сокольнический парк, читал ей стихи любимых поэтов, веселил её устными юмористическими рассказами из репертуара Полевого-Мансфель-да. Работала Полина чаще всего во вторую смену, и Юра, отработав своё время, терпеливо дожидался её у ворот. В конце концов, он стал часто опаздывать на работу, получал взыскания, выслушивал нотации и в итоге перестал вообще ходить на работу! А дома громогласно объявил, что типография… сгорела! Может быть, и сгорела, но только – в огне юношеской неистовой любви! А так всё было на месте, следов пожара обнаружить не удалось. С этим известием одна из сотрудниц Уголка зверей вернулась домой, и Юра был разоблачён в очередной раз. Деду пошла телеграмма… В ответ пришла другая. Юра её текста не запомнил, но смысл был прост – пусть идёт, куда хочет! И Юра пошёл, конечно, к Полине.

Больше он никуда идти не хотел!

Полины дома не оказалось. Вместе с ней в комнате жила одна милая сердечная девушка, которая была к Юре неравнодушна и по этой причине охотно раскрыла ему глаза на коварство Полины, которая, оказывается, уделяла больше внимания другому «фабзайцу». Юра бросился искать Полину и предложил ей выбор: «Он или я! Выбирай!» И девушка с простодушной наивностью ответила:

– Нет, лучше ты уйди, Юра…

И он ушёл. На чердак общежития ФЗО, чтобы сразу же покончить счёты с жизнью! Разорвал на себе рубашку, выхватил из кармана перочинный нож… Но тут явился комендант общежития и деловито указал:

– Можешь это делать, где угодно, но только не во вверенном мне учреждении.

Расправу над собой неудачливый влюблённый решил продолжить дома, и тоже на чердаке. Взял и резанул ножом по руке, как Петроний, но вдруг заорал:

– Караул! Спасите!

В карете «Скорой помощи» он услышал наставления врача:

– Петроний вскрывал вены не у запястья, а в сгибе локтя. И не на чердаке, а в ванной!

В больнице Юра пробыл недолго, но выписываться ему не хотелось. Фактически дедушка прогнал его из дома, его уволили из типографии, от него отказалась Полина… Все несчастья сразу!

Но выход из положения нашёлся сам собой – Юра решил… торговать щенками! Была у него собственная овчарка, которая принесла девять породистых щенков. С помощью одного знакомого соседа, большого любителя собаководства, он стал реализовывать пёсиков. Но не тут-то было! Одна соседушка, зная, что внук с делом не в ладах, решила, что Юра украл у деда собачек, и пожаловалась на него в милицию. Началась следственная волокита, хотя дело не стоило и выеденного яйца.

И тут опять, словно бог из машины в античном театре, все конфликты разрешил дед, вернувшийся с одних гастролей, чтобы после короткого отдыха отправиться на гастроли другие.

На сей раз внуку пришлось помогать деду в делах погрузочных – ведь у Владимира Леонидовича по тому времени был самый большой среди цирковых артистов страны аттракцион!

Дед уехал, а внук остался в Москве с неизменным для него вопросом «Что делать?». И вдруг Юра узнаёт, что в Москве открывается особенный театр – «Театр книги». Руководил им Лев Новый. Такой псевдоним придумал себе чтец Кириллович. Он долго не мог остановиться на подходящем названии, придумывал то одно, то другое. Иногда его театр именовался «Театром на костре», иногда – «Театром у костра», но суть творческого коллектива оставалась неизменной – там прежде всего учили ЧИТАТЬ, устно, художественно. В репертуаре были произведения Эмиля Верхарна и Сергея Есенина. Молодые чтецы явно подражали Владимиру Яхонтову и Александру Закушняку. Потом Лев Новый решил, что молодым студийцам надо обязательно вместе сыграть в каком-нибудь спектакле, и поставил одноактную пьесу «Осиное гнездо». Там были какие-то пикантные сцены, смущавшие артистов своей избыточной откровенностью, скажем так. Но тут вновь вернулся дед, многотерпеливый и неугомонный, и извлёк внука из этого «Осиного гнезда».

Дуров-старший и не подозревал, что театральные страсти в его доме вскоре разгорятся с новой силой. Владимир Леонидович дружил со Всеволодом Эмильевичем Мейерхольдом. Прославленный театральный режиссёр очень любил цирк, животных, с удовольствием бывал в Уголке зверей. Порою он заезжал на Божедомку вместе со своим приятелем и помощником Юрием Бонди. Когда-то все они втроём придумали такой вариант – в те дни, когда Мейерхольдовский театр бывал выходным, его сцена отдавалась во власть Дурова и его четвероногих друзей. Возникал своеобразный цирк на сцене. Как проходили эти выступления, Юрий Владимирович, к сожалению, мне передать не мог – ведь он, ассистируя деду, во время спектаклей всегда находился за кулисами. Там он оставался по ночам: сторожил сон животных, оберегал их покой. От нечего делать, через всю пустую сцену качался, чтобы не хотелось спать, на трапециях, оставшихся после спектакля «Смерть Тарелкина». Почему сухово-кобылинские персонажи минувшего столетия должны были заниматься акробатикой, Юра уразуметь никак не мог. В творческой манере нового для него театра он принимал далеко не всё, но ко всему приглядывался с интересом и пользой. Особенно любопытно было ему наблюдать за репетициями спектакля «Рычи, Китай!» по пьесе Сергея Третьякова. И Юру опять неудержимо потянуло на театральную сцену. На сцену, а не на арену! А дед вновь манил внука на манеж. Он настоял на том, чтобы внук отправился с ним на гастроли в Воронеж.

Цирк-шапито в Воронеже стоял в Первомайском саду. Представления шли хорошо, давали полный сбор! Дед лишь одним был озабочен – куда отправить животных после окончания гастролей: ведь в ту пору московский Уголок зверей ремонтировался.

Владимир Леонидович поразмыслил, посоветовался с местными властями и решил задачу очень просто: уезжая за границу на лечение, он оставлял внука со зверинцем в том же саду. Клетки поместили в раковине открытой эстрады. А в закрытом помещении сада гастролировал Московский театр классической буффонады. Там режиссёр В. М. Бебутов почему-то называл оперетту.

Конечно же, Юра бросился посещать все спектакли подряд: «Гейшу», «Цыганского барона», «Мадмуазель Нитуш», «Джильетту из Норбоны», «Корне-вильские колокола»… Юра даже поселился в раковине эстрады, чтобы быть поближе к театру оперетты.

Один огорчительный случай ещё более сблизил Дурова – внука с этим театром. Стало холодать, и Юра купил себе хорошее одеяло. Остаток денег (а это был цирковой гонорар) он положил под подушку и отправился на очередной спектакль. Вернувшись «домой», он не застал ни денег, ни подушки, ни одеяла! Обокрали! Куда податься? Пришлось пойти в оперетточные статисты. И дела понемногу поправились. Юношу заметил Валерий Михайлович Бебутов и поручил ему первую, правда, бессловесную роль – роль шута в «Джильетте из Норбоны». Это было уже нечто своё, родное, близкое, почти цирковое.

Оставив дуровских животных на попечение служителей цирка, новоявленный артист оперетты снова ушёл от дела, от цирковой службы и отправился кочевать с театром, у которого в столице не было стационарного помещения. Так Юра снова попал… в Москву, где театр давал представления в рабочих клубах. Хотя вокальными данными Дуров – внук не обладал, он получил роль Кунингамав «Гейше» и… пел!

Вскоре театр Бебутова должен был перекочевать в Одессу, а в Уголок зверей вернулся его строгий хозяин, которому Юра заявил:

– Дедушка, я уезжаю с театром Бебутова!

Пока шли ссоры деда с внуком, «буффонада» укатила к Черному морю. Уехал по делам и дед. А внук опять остался у разбитого корыта: и без театра, и без цирка!

И снова пришел на помощь «его величество случай» — так назывался один, довольно популярный тогда водевиль.

Муж одной из артисток оперетты администратор Тидеман когда-то слышал, что Юра с успехом читает юмористические рассказы Полевого-Мансф ель да.

– Вы, Дуров, вполне профессионально копируете рассказчика, – заявил предприимчивый импресарио. – Юмор – это вещь! Юмор нужен всегда и всем. Хотите кусок хлеба с маслом? Тогда выступайте в моих концертах!

С грустью посмотрел Юра на свой неказистый костюм. В чём выступать перед публикой? Эстрадник, чтец должен быть одет подобающим образом – положение обязывает. К счастью, они с Тидеманом оказались одного роста и примерно одинаковой комплекции. Костюм администратора пришёлся артисту впору. Так был получен своеобразный аванс. За три концерта Юра отработал свой костюм, с четвёртого выступления пошла чистая прибыль! Хотя концерты проходили на маленьких клубных площадках, но зато довольно часто. Появился успех не только моральный, но и материальный, и Юра вспомнил слова Тидемана: «Юмор – это вещь!»

И всё же никакого удовлетворения судьбой не было! В кино сыграно мало, получилось ещё меньше. В драме сыграно «не то». В оперетте толком не спето. А на эстраде – копии чужого обкатанного репертуара.

Невольно Юра стал вспоминать рассказы деда о начале его артистической карьеры. Было время, когда Владимир Леонидович выходил в отрепьях на манеж

и поражал цирк небывалыми прежде для этого вида увеселения куплетами:

Ветерком пальто подбито,

а в кармане ни гроша.

С этой доли поневоле

затанцуешь антраша…

Смех Дурова – старшего был горьким, разящим. Вот что говорилось о природе смеха в дедушкиных куплетах:

Хоть смех есть вещь приятная,

бывает разный смех,

совсем не одинаковым

является у всех…

Далее дедушка Дуров иронизировал над смехом лавочника, обдурившим в очередной раз за прилавком бедняка, умилялся наивному и беззаботному смеху ребёнка, склонившегося над любимой игрушкой. Потом сатирик снимал на виду у всех цирковых зрителей лохмотья, садился у гримировального зеркала и вслух размышлял о своей судьбе, и из его души, словно крик, вырывались слова:

Толпа…Да что толпе пустой —

я, гаер, клоун, комик, значу?

Коль вдруг пред нею я заплачу,

мне бросят только золотой

да пару яблочков впридачу…

Заплачу… Это плач святой…

И цирк отзывался рукоплесканиями. В глазах циркового зрителя стояли слёзы, словно он присутствовал на трагедии в прославленном театре, а не на представлении бродячего цирка!

Святой плач! А тут одни лишь пустые побрякушки, которыми приходится тешить своё актёрское самолюбие! Так размышлял над судьбой своей Дуров-внук восемнадцати лет отроду. Так вспоминал о юности своей в беседах со мной Юрий Владимирович Дуров, известный на всю страну (и не только на страну свою!) мастер циркового искусства. Он, оживляя давние года, то хохотал до упаду над своими проделками, то грустнел и жалел деда, которому достался такой беспокойный и непослушный воспитанник, то умолкал, вспоминая самые чёрные дни той поры…

В эти два чёрных понедельника Юра потерял двух дорогих для себя людей.

Юра был покорён искусством юной воздушной гимнастки Лизы Борель. Это была его вторая любовь, затмившая неудавшуюся любовь к Полине. Полина – прелестный, милый, добрый, но, что ни говори, довольно заурядный человек. А Лиза Борель на глазах становилась звездой цирка. Она блистала умом, артистичностью, от неё исходил свет таланта и красоты. Воздух был её стихией! Нет ничего прекраснее работы под куполом цирка, когда исчезает боязнь высоты и пространства, когда гибкое натренированное тело как бы теряет весомость и вопреки законам физики парит, словно птица. Лиза работала и вдохновенно, и искусно, и осторожно, но однажды строгий, казалось бы, расчёт не оправдался, и она разбилась насмерть на репетиции. Произошло это на арене Московского цирка. Проститься с Лизой пришла вся цирковая столица! Был траурный митинг, горькие взволнованные слова произнёс Вильямс Труции… Для Юры всё происходящее предстало в сплошном чёрном тумане.

Это случилось 12 ноября 1928 года. А равно через неделю 19 ноября цирковая общественность была потрясена страшной вестью, прилетевшей из далёкого Ижевска – «в результате несчастного случая на охоте» погиб Анатолий Анатольевич Дуров, сын Анатолия Леонидовича, самый лиричный, самый душевный и, можно сказать, самый нежный клоун-дрессировщик из династии Дуровых[195].

Гроб с телом Анатолия Анатольевича доставили в Москву. В крематории состоялось прощание. В час траурного митинга Юрий попросил слово и прочитал своё стихотворение «На смерть дяди»:

Как всё могло произойти,

я не пойму, не растолкую!

Как от живых ты мог уйти,

попав под пулю, под шальную?..

Юра до конца свой горестный монолог не дочитал – слёзы подкатили к горлу. Его двоюродный брат Владимир, родной племянник дяди Анатолия, крепко пожал ему руку.

Тогда Юрий и не подозревал, какое значение будет иметь для него эта траурная встреча. Гибель дяди Толи произвела крутой переворот в судьбах Дуровых-внуков и сблизила их. Именно в те дни началась их общая творческая биография. Вместе они прошли творческий путь длиной в шесть лет. Они – люди одного поколения: Владимир всего лишь на год старше Юрия. У них удивительно схожие судьбы. Володя тоже с малолетства рос в своеобразном Уголке – музее и причудливом саду своего деда Анатолия Леонидовича Дурова в Воронеже. Мальчиком Володя тоже жил в окружении дрессированных животных, вращался в актёрской среде. Подростком Володя помогал своему дяде Анатолию Анатольевичу Дурову в его работе на манеже, позже стал его официальным ассистентом. Правда, Володя в отличие от Юры закончил среднюю школу, потом учился некоторое время в Лесном институте и в театральной студии имени В. Э. Мейерхольда. И в этом отношении судьбы двоюродных братьев схожи – мятущиеся души!

К началу 1923 года дядя Толя приобрёл и даже успел обучить большую группу дрессированных животных, в том числе и экзотических. Кому теперь работать с ними? Юридически прямой и единственной наследницей этих животных стала вдова дяди Толи Анна Юрьевна Дурова. Как хозяйка аттракциона она могла, конечно, продать зверей или сдать их в аренду, но кто будет с ними работать непосредственно?.. Творческим наследником мог стать только Владимир, одарённый, образованный и уже достаточно умелый артист. Прервав обучение в театральной студии, он поступает на службу в аттракцион к собственной тётушке.

Да, много необычного в мире цирка! Человеку со стороны никогда до конца в него не войти, к нему не привыкнуть. По существу, девятнадцатилетний артист вышел на манеж одиноким. Это сейчас в девятнадцать лет ещё только в цирковом училище учатся – и то не всегда на старших курсах. Далеко не всем даже обязательным азам дрессировки успел дядя Толя научить своего племянника. А надеяться на помощь коллег не приходится – по-своему умелые и ловкие ассистенты прятали «ключи» от дрессировки, берегли свои большие и малые тайны от удачливого соперника, которому досталось такое богатство, такой великолепный, единственный в своём роде в стране аттракцион! Опереться Володя мог только на двоюродного брата Юрия.

Вот так, зигзагообразными путями всё же пришёл на манеж Юрий Владимирович Дуров, пришёл навсегда, ибо, как считают цирковые артисты, из этого тринадцатиметрового заколдованного круга выхода в иную творческую жизнь, иную профессию не бывает…

Здравствуй, цирк, отныне и навеки!

В один из осенних дней 1928 года Юрий Дуров был официально приглашён к Анне Юрьевне Дуровой в её аттракцион. Его непосредственными и единственным начальником и шефом стал его двоюродный брат – руководитель аттракциона Владимир Григорьевич Шевченко-Дуров. Впрочем, роль хозяйки ограничивалась лишь выплатой зарплаты ближайшим родственникам. Во всём остальном она положилась на молодёжь. За каждым ассистентом была закреплена группа животных, за которыми он должен был ухаживать, чистить клетки, задавать корм, заниматься погрузкой и разгрузкой, сопровождать в дороге, как правило, в товарных вагонах, а самое главное – участвовать в репетициях. И не только в репетициях.

Дедушка Дуров, кинематографическим языком выражаясь, Юру в кадр не допускал. Володя к сотрудникам относился иначе – напротив он постоянно искал возможности как-то включить их в цирковое действие: они выводили и уводили четвероногих артистов, подавали реквизит, подыгрывали в сценках-репризах, а не отсиживались во время представлений за кулисами.

Вообще, братьям работалось легко и дружно. В этом большую роль играли и родственность, и дружелюбие, и то, что они оказались почти ровесниками. Всё это помогало взглянуть на цирк новыми глазами. Юрии Владимирович рассказывал мне, что даже атмосфера цирка, которую он знал неплохо, стала для него роднее и дороже. Почувствовали братья и острое чувство ответственности – ведь именно они теперь стали прямыми продолжателями дуровских традиций. Владимир Леонидович, старейшина династии, корифей, в последние годы непосредственно с цирком связан был мало – он углубился в дела музейные, научные, литературные. Так что для зрителей Дуровыми стали теперь они.

Группа животных у них была смешанная; что тоже соответствовало дуровским традициям: слон, морские львы, обезьяны, пони, медведи, собаки, попугаи, лисицы, петухи, голуби, мыши. Всё милые и давно знакомые Юрию животные. А вот с кенгуру он встречался впервые. Надо было знакомиться и привыкать друг к другу…

Теоретиками дуровские внуки не были, но историю дрессуры, традиции дуровской школы они знали. На одном из первых совещаний Володя предложил такую программу:

– Будем работать с пёстрой по составу группой, часто менять программу, постараемся сделать её цельной и по продолжительности постараемся её довести до целого отделения, то есть примерно будем ориентироваться на час.

Такая установка братьев вполне устроила. Они ей придерживались и впредь. Это, скажем, у Филатова – только медведи, у Бугимовой – тигры и львы, у Александрова-Федотова питомцы поразнообразнее, но тоже только из породы кошачьих.

Часто вспоминали братья и завет замечательного зоолога Брема, в одинаковой степени популярный и почитаемый и у московских Дуровых, и у воронежских: «Чем больше человек любит животных, тем больше он становится человеком».

Ещё одна заповедь, которой братья свято следовали, – быть комическими укротителями, избегать сцен нарочито опасных, щекотящих нервы зрителей. Пусть в цирке радость будет беззаботной, но не бездумной.

Не раз обсуждался братьями и вопрос об артистизме на арене. Если в спорте натуга, нескрываемое напряжение ещё допустимы, хотя и нежелательны всё равно, то в цирке весь эффект пропадает, если артист не может скрыть трудностей, возникших при подготовке и проведении того или иного номера. В цирке так и говорят: «Искусство акробата не в том, чтобы научиться стоять на голове, а в том, чтобы всем своим видом показать зрителю, что ему это делать легко и приятно». И молодые Дуровы как к высшему благу стали стремиться к актёрской подаче каждого выхода на манеж с дрессированными животными. И тут, надо сказать со всей определённостью, и Юрию, и Владимиру, помогли их театральная выдержка, начальное театральное образование. Всё больший и больший интерес они стали проявлять к драматургии циркового номера и программы в целом: делали постоянные записи, сочиняли сценки, как правило, мимические, но сюжетные, довольно динамичные. К каждому номеру подходили с учётом возможностей каждого из животных. Так, например, родился номер «Кенгуру-боксёр», пользовавшийся у зрителей неизменным успехом. На ринг выходили кенгуру и Юрий Дуров. Боксировали они настолько профессионально, что зрители начинали забывать, что перед ними цирковой номер, и следили за ходом битвы, как будто находились в спортивном зале на соревнованиях по боксу.

А, по сути дела, в отработке этого трюка особенного мастерства дрессуры и не было. Так называемый исполинский кенгуру по самому строению своего тела, по жизненным навыкам словно предназначен природой к боксированию. Для этого животного характерна вертикальная поза, сильный корпус опирается на мощный хвост и на длинные задние ноги, короткие же передние ноги всегда готовы отбить направленный на них удар. Надевай на эти передние ноги боксёрские перчатки и приучай кенгуру к ним! А потом уже обучай животное видеть соперника и вести с ним бой.

Боксируя с кенгуру, Юрий Дуров играл роль не дрессировщика, а спортсмена, то есть, работа в большей степени была артистической, нежели цирковой. Бойцом он был темпераментным, страстным и заражал своим спортивным азартом весь зрительный зал цирка.

Далеко не всегда братья придумывали что-то не бывалое, оригинальное – порой они брали традиционный для Владимира Леонидовича номер и давали ему новую жизнь на арене. Так произошло с комической сценкой «Слон-парикмахер». У дедушки Дурова роль клиента играл карлик, а в сходном номере слон намыливал метлой и брил гигантской бритвой Юрия Дурова. Он садился в кресло с самым невозмутимым видом, а когда слон «перекармливал» его мылом, то делал вид, будто всё идёт нормально. Это создавало дополнительный комический эффект, и весь цирк покатывался со смеху.

Однако не следует думать, будто все микророли Юрия Дурова носили комический характер. Например, однажды братья создали сценку – пантомиму «Турксиб». Песок арены изображал песок пустыни. С арены за кулисы уходила лента железнодорожного полотна, где-то вдали вырисовывался силуэт паровоза с горящим фонарём как бы освещающим путь в завтрашний день. Владимир читал монолог о Турксибе, а Юрий изображал кочевника – киргиза, проводника верблюжьего каравана. Юрию предстояло сыграть и удивление, и восхищение новизной, и смутную тревогу, и передать какие-то зримые черты национального характера… Говорят, это у него получалось. Я, к сожалению, ранние программы Дуровых-внуков оценить не могу – видел их на арене уже зрелыми мастерами в послевоенные годы.

А тогда, в конце двадцатых – начале тридцатых годов братья Дуровы работали дружно и слаженно, переезжая из города в город, увлечённо экспериментировали и в области формы, и в характере содержания. Юрий Владимирович в беседах со мной называл эти годы «быстрыми». Цирковой конвейер гастролей тогда не утомлял, здоровье у всех было отменное, если случались травмы, то не значительные, без которых обойтись не может ни один дрессировщик.

Первым гастрольным городом братьев Дуровых стал Харьков. Успешно проходили их гастроли в Ростове-на-Дону, Витебске, Смоленске… О Смоленске надо сказать особо. В этом городе Юрий встретил и полюбил Зину Борознину. Так, в девятнадцать лет в 1929 году, он стал женатым человеком. Семейный очаг новой супружеской четы располагался на колёсах. Через пять лет после свадьбы у них родилась дочь Наташа, будущая актриса цирка, писательница и общественный деятель. О ней разговор у нас впереди.

А пока вернёмся к молодым Дуровым. Зина увлеклась дрессировкой, полюбила работу ассистента, привязалась к животным. Она знала и оберегала каждого зверька, помнила и хранила каждую мелочь из громоздкого реквизита и гардероба, переживала за всё и вся в цирковой жизни мужа. Остерегаться приходилось не только зверей, но и людей. Время было суровое, и жизнь циркового артиста не сводилась к парадам и манифестациям показного безграничного оптимизма, как в популярном фильме «Цирк».

Особенно стали досаждать артистам цирка местные бюрократы разных видов, мастей и рангов. В Сумах Владимир Дуров исполнял свою интерпретацию коронного номера Владимира Леонидовича Дурова «Сон охотника»: на выстрелы должны были слетаться голуби, которые сами добровольно забирались в охотничью сумку – ягдташ и садились на ствол стреляющего ружья, совершенно его не боясь.

По долгу ассистента этого номера Юрий выпускал голубей на встречу выстрелам из директорской ложи. Однако туда забралось, как в берлогу, во время представления, какое-то крупное местное начальство и помешало полёту птиц!

На арене возникла неловкая пауза. Потом раздался нетерпеливый голос Владимира:

– В чём дело?

– Мне мешают работать! – ответил Юрий и указал рукой на сидевшего с надменным видом в ложе местного туза. Осветитель не преминул послать на «сильного мира того» столь же сильный луч прожектора, весь цирк увидел виновника срыва номера и тотчас же вознегодовал, потребовав удаления чина из ложи.

Чин, удаляясь, злобно прошипел Юрию Дурову:

– Погоди! Ты ответишь за это! Пулей вылетишь из города вместе со своим зверьём!

Назавтра действительно Юрий Дуров был вызван для объяснения своего поведения в «сферы», но и там, в «сферах», он держался по-дуровски невозмутимо:

– В наше время такой номер не пройдёт! Вы – не генерал Думбадзе, но я, хотя и младший, но всё же Дуров!

«Номер» действительно не прошёл, но для этого пришлось обратиться уже в республиканские «сферы» и потратить немало сил и нервов.

Между тем, тридцатые годы шли на перелом, обстановка становилась всё тревожнее и напряженнее. Грозовая атмосфера передавалась и в цирковой среде. Но неизменно братьям помогал тот моральный климат, который они создали в своём маленьком, но дружном коллективе, где превыше всего ценилось братство, доброжелательство, трудолюбие, увлечённость, взаимопонимание.

…Конечно, они могли бы и дальше так работать, но Юрия Владимировича привлекала возможность создать свой, собственный, аттракцион, увидеть на афише свою фамилию и имя крупным шрифтом. Естественное желание для артиста, для любого самостоятельного творческого человека! Длительная совместная работа с Владимиром Григорьевичем оказалась прекрасной школой и, как это не покажется странным, более практически ценной, нежели непосредственные уроки у дедушки Дурова. А впрочем, так бывает не только в цирке! Опытный юрист с благодарностью вспомнит своего первого непосредственного куратора, хотя и отдаст дань уважения и благодарности читавшему общий курс профессору университета. Так бывает и в медицине, и в сценическом искусстве…

К тому же братья уже могли свободно обходиться друг без друга. Программа Владимира Григорьевича вышла на столичный уровень. Содрессировщиков и ассистентов он мог найти и обучить в Москве, а Юрий Владимирович почувствовал себя вполне готовым для того, чтобы вести самостоятельную работу.

В январе 1935 года братья по-братски расстались.

«Прибыл на гастроли знаменитый Дуров!»

И никакой не знаменитый, а лишь начинающий на двадцать пятом году жизни свой самостоятельный творческий путь! Ну, вот, опять с Дуровыми путаница – не указывают имени, инициалов. Прямо-таки положение, как в своё время с Владимиром Леонидовичем и Анатолием Леонидовичем. Там тоже были неясности, недомолвки: на афишах писалось то «старший», то «настоящий»… В последствии я узнал, что помимо всего прочего оба брата Дуровы защищались от самозванцев – неких Чукарева и Дурнова, которые перед своими фамилиями имели наглость писать фамилию «Дуровы». Ктомуже отношения между самими братьями безоблачными назвать было бы никак нельзя. Я уже немало знал об этих сложностях, но всё как-то не решался с Юрием Владимировичем заговорить на эту тему.

А беседа наша на сей раз была в Баку. Я по-прежнему, старался по мере сил и возможностей сопровождать Юрия Владимировича в его гастрольных поездках. Пишу свою книгу в разных городах. «Пишу» — это не совсем то слово. Лучше сказать – «пишу и переписываю, постоянно дополняя и уточняя текст». Вся беда в том, что не может мне уделять много времени Юрий Владимирович, и я ни в коем случае его за это не упрекаю. У меня не велико литературное хозяйство (рукописи, черновики, блокноты, фотоматериалы и т. д.), но и то они присмотра требуют, наведения порядка, столь необходимого, и это весьма утомляет. А в цирке у дрессировщика, когда в аттракционе около ста животных!.. Даже представить себя никак не могу в этой роли!

Юрий Владимирович что-то начнёт рассказывать, потом забудет… К какому-то важному эпизоду вернётся через несколько месяцев, а то и лет, и я переписываю ту или иную главу. Начал книгу в Хабаровске, продолжил в Костроме, Саратове, Запорожье, Ленинграде, а вот теперь пошли бакинские страницы – и как нельзя вовремя: в Баку пишу о бакинском периоде жизни Юрия Владимировича. Только с тех пор прошло более двадцати лет. Целая эпоха по нашим-то быстро летящим временам!

Мы ходим по бакинским улицам, Юрий Владимирович ищет следы былого и вспоминает о своих первых самостоятельных гастролях. Весной 1935 года работал он не в приземистом здании старого бакинского цирка на улице Гаджибекова, а в саду кинотеатра «Эдисон» и не на манеже, а в зверинце. Как же это получилось?

В дни московских гастролей Владимира Григорьевича Дурова и его братьев ЦУГЦ (такое сокращение имело тогда Центральное управление госцирков) сделал весьма лестное для молодого дрессировщика Юрия Дурова предложение:

– Вы можете преступить к подготовке своего номера. Выдрессируйте группу животных и работайте самостоятельно. Отправляйтесь в зверинцы и отбирайте для работы необходимых животных.

– Мне дадут и слона? – с трудом сдерживая волнение, проговорил Юрий Владимирович.

– А почему бы и нет? – отвечали в управлении. – Создавайте типично дуровский аттракцион. Какой же Дуров без слона?!

Юрий Владимирович давно мечтал о самостоятельной работе. Но где взять живой материал для номеров? Как приобрести живые «орудия производства»? Ведь животные стоят очень больших денег!

Крупный зверинец находился в ту пору в Баку. Приезжает Юрий Владимир в этот город на Каспии и первым делом – в зверинец. Нашёл. Стоит перед вагоном в зверинце и любуется слонихой Лилей. Глаз оторвать не может!

Лиле одиннадцать лет, возраст для слонов зрелый. Работая с Лилей, Юрий Владимирович обнаружил, что слон не только очень умное, но и чрезвычайно трудолюбивое животное. Работе со слонами дед его не обучал. Какие-то навыки дрессировки слонов были, но в большей степени – ухода за ними. Припоминались, конечно, и страницы книг Брема, и Карла Гагенбека, но это всё теория, даже не столько теория, сколько история изучения человеком мира животных. На практике же приходится во многом идти на ощупь…

Итак, знакомство состоялось, а вскоре прошли и первые уроки. Слониха уже узнавала своего нового хозяина в лицо, по голосу, когда он ласково здоровался с ней: «Лиля, Лилечка…». Основы слоновьей премудрости заняли два месяца. Лиля ходила по тумбам, раскланивалась перед воображаемой публикой, поджимая ножку в реверансе, двигалась «испанским шагом», как лошадь, выбрасывающая обе ноги вперёд, поднималась на «ов», становясь на дыбы…

Юрий Владимирович был решительным противником так называемых «смертных» номеров, но на рисковые номера, особенно в начале своего самостоятельного пути шёл охотно. С Лилей он не боялся самых опасных экспериментов, доверял ей.

Так родился номер «Слон-канатоходец». Дрессировщик ложился на деревянный брус, положенный на четыре массивные тумбы. Лиля, балансируя и осторожна неся своё огромное тело по узкой перекладине, переступала через хозяина.

Как шла подготовка номера? Сперва ей клали под ноги мешок с сеном, а когда она научилась легко и грациозно переступать через мешок, место мешка занял дрессировщик.

С этим номером всё шло хорошо, пока однажды не отказала электростанция. Весь цирк погрузился во тьму именно в тот самый момент, когда Лиля занесла над хозяином ногу. Возможно, некоторые зрители, привыкшие к цирковой изобретательности, решили, что так и надо. Но дрессировщик так не считал и был в ужасе: оступись Лиля хотя бы на один сантиметр и!.. Что было делать? Мгновенно подняться с доски? А вдруг Лиля испугается и, потеряв равновесие, обрушится на хозяина всей своей тяжестью? И дрессировщик решил остаться на месте. Через несколько минут, длившихся целую вечность, вспыхнул долгожданный свет, и дрессировщик увидел Лилю на другом конце бруса на последней тумбе. Она стояла, высоко закинув хобот и ожидая кусок сахару, который всегда полагается ей после окончания номера. Получив сахар, Лиля раскланялась. Юрий Владимирович был растроган – Лиля спасла ему жизнь!

Но этот номер постигло ещё одно испытание, в котором виноват был уже несомненно сам дрессировщик, не рассчитавший с математической точностью прочность бруса и тумб. Вдруг, возле передних ног Лили с треском разломился брус! Лиля неминуемо должна была бы упасть на хозяина и раздавить его! Но умница Лиля и на этот раз спасла ему жизнь. Падая, она так высоко подбросила задние ноги, что совершила кульбит, перевернувшись через голову, чего, конечно же, в джунглях слонам делать не приходится. Да и в цирке никто ничего подобного прежде не видывал!

Этот необыкновенный случай доказал, что слоны способны жертвовать собой во имя хозяина. Правда, Лиля после случившегося была настолько напугана своим падением, что понадобилось два месяца, чтобы снова «натаскать» её на этот трюк – только уже на несравнимо более прочном бруске с металлической основой.

Слоны вообще очень осмотрительны и осторожны. Каждый раз, когда Лиле приходилось переезжать из города в город (а это происходило довольно часто) она, прежде чем подняться по вокзальной платформе в вагон, осторожно пробовала трап. И если трап скрипел и шатался, Лиля идти в вагон решительно отказывалась. Её не удавалось сдвинуть с места, пока не подавался другой, более прочный трап. И лишь уверовав в его прочность, слониха продолжала путь.

Юрий Владимирович на примере Лили убедился в том, что у слона очень развито чувство доверчивости и, я бы сказал, симпатии к животному-партнёру, с которым он постоянно работает. Так, Лиля очень привязалась к верблюду, и в его присутствии быстрее успокаивалась, лучше слушалась.

Лиля служила Юрию Владимировичу верой и правдой почти двадцать лет! За эти годы они вместе выступили почти на двухстах манежах страны! И ни разу слониха не подводила своего друга и воспитателя! В 1958 году Лиля ушла на покой в один из передвижных зверинцев. Круг её цирковой жизни замкнулся: выйдя на арену из зверинца, она в зверинец и вернулась. В зверинце она прожила всего лишь год, очень скучала по цирку, по хозяину и тихо скончалась в 1959 году в Петрозаводске. Весть об этом была для хозяина подлинным горем. Он вспомнил с необыкновенной отчётливостью, как Лиля проходила по брусу в абсолютной темноте, руководствуясь лишь тонко развитым чувством осязания, как бы сосредоточенным на кончике хобота, и каким-то необъяснимым чувством заботы о человеке.

С Лилей Юрий Владимирович никакого горя не знал! В то же время на слона Макси Владимира Григорьевича Дурова и на слона Сиама, учинившего страшный разгром в Рижском цирке, положиться было никак нельзя. Макси был упрям и строптив, а Сиама даже пришлось вывести из программы и передать в Рижский зоопарк, где он и жил за каменной стеной, демонстрируя посетителям свой буйный нрав. А Лиля всё делала легко, играючи, как бы с удовольствием: била ли ногами в бубен в зверином «джазе», кружилась ли в звериной карусели, брила ли клиента в своей «парикмахерской», уносила ли хозяина на хоботе после окончания выступления… Таких верных друзей дрессировщику доводилось встречать не часто.

Второй любимой воспитанницей Юрия Владимировича была собака Нора из породы доберман-пинчеров. О цирковых собаках можно рассказывать часами! Как часто они бывают главными «виновниками» славы циркового артиста! Вспомним хотя бы Запятайку, Бишку и Пика Владимира Леонидовича Дурова, Лильго Анатолия Леонидовича, Кляксу Карандаша и Манюню Бориса Вяткина.

Владимир Леонидович собак любил особенно и изучал их, вероятно, основательнее, чем других животных, даже специальный научный труд о дрессировке охотничьих собак создал.

Нора особой славы своему дрессировщику не принесла. Это была его личная собака, выдрессированная ещё до приезда в Баку. Нора умела делать довольно простые вещи: кружиться вокруг своего хвоста, изображая собачий вальс, выступать в роли «математика», лаем называя, сколько будет дважды два или, скажем, от пяти отнять три, но она была с хозяином неразлучна, помогала ему чем могла в работе на манеже. Он настолько привык к своей Норе, что не мог начать репетицию, пока она не появится рядом с ним.

Состав первой группы животных оказался у Юрия Владимировича не очень-то разнообразным и богатым: морской лев Лотос, лисицы, петухи, голуби. Да и первые номера особой изобретательностью не отличались. Это были, например, традиционный дуровский номер «Лисица и петух» (лиса и петушок мирно сидят на одной тумбе и не трогают друг друга), известный уже нашим читателям номер «Сон охотника». Так что постоянно подтверждать справедливость слов бакинской афиши было трудновато! Тем более, что директор зверинца Вольфовский дал на весь подготовительный период всего лишь пятнадцать дней! Но и эти дни Дурову целиком не принадлежали – в обязанности молодого дрессировщика входило обслуживание посетителей, демонстрация им животных, ответы на вопросы и т. д. «Знаменитый» артист, известный тогда только фамилией, а не фамилией и именем, работал на маленькой арене зверинца по сеансовой системе, выступая по выходным и праздничным для горожан дням до двенадцати раз подряд! В будние дни число выступлений, конечно, сокращалось, но всё равно общая нагрузка для начинающего артиста являлась фантастической! Что уж говорить о его питомцах, работа которых нуждалась ещё в постоянной шлифовке. И тогда Юрий Владимирович решил вести репетиции прямо на представлениях: и для зрителей особый интерес, и для артиста двойная польза. Иногда он сопровождал свои репетиции-спектакли пояснениями, например, объяснял, почему собака на воле любит покрутиться вокруг своей «оси»: она просто уминала слишком высокую траву, чтобы устроиться на отдых или на ночлег. Простота объяснений публику порою просто обескураживала, но всегда ещё больше заинтересовывала.

Спешка с подготовкой номеров для выступлений ещё больше усилилась после того, как директор Бакинского зверинца сосватал Юрия Владимировича в Ашхабадский цирк. Если в Харькове он дебютировал как содрессировщик, то в Ашхабаде – уже как дрессировщик, руководитель группы, именованной несколько преждевременно аттракционом. До подлинного аттракциона было ещё далеко! Впрочем, «сосватал» – не совсем то слово: директор «продал с красотой» своего сотрудника. «Продать с красотой» в ту пору означало – с бумом преподнести гастроли, устроить заблаговременную рекламу, пышно анонсировать выступления.

Поясню и слово «аттракцион». В переводе с французского значит «притяжение», «привлечение», хотя смысловое понятие, конечно, определённее и шире: это самостоятельная программа, полностью обеспеченная всем необходимым, готовая к гастролям в стандартных стационарных и передвижных цирках.

Итак, молодой дрессировщик получал своеобразный аванс, который должен был с успехом отработать.

Нужно сказать, что в середине тридцатых годов некоторые периферийные цирки не входили в систему ЦУГЦа, а принадлежали УЗП – управлениям зрелищных предприятий на местах. Фактически Юрия Владимировича «перепродали» под соусом «громкого имени» в «заморскую страну». За Каспий полетели телеграммы, были посланы высокопарные афиши о предстоящих гастролях «всемирно-известного Дурова». Это уже был такой перехлёст, что оправдать его никакими благими намерениями нельзя!

Закулисная, рекламная сторона сделки Дурова мало интересовала. Его волновало другое – что он повезёт в Туркмению?

Кое-что уже знала и умела слониха Лиля. Хорошо, хотя и не очень эффектно работала собака Нора. Отрабатывались номера с морским львом и мелкими животными. Но этого для аттракциона маловато!..

И тогда Юрий Владимирович срочно начинает готовить свой вариант классического дуровского номера «Прачка енот».

Юрий Владимирович припомнил методику подготовки номера, которую не раз видел в Уголке зверей. Дедушка Дуров заворачивал в лоскуток ткани кусочек мяса и бросал в лоханку с водой. Енотик начинал полоскать тряпочку, потом разворачивал её и с удовольствием съедал приманку.

Казалось бы, номер готов, но дрессировщику не хочется, чтобы публика видела, как енот на её глазах ест мясо из лоскутка. Енот по уже сложившейся привычке начинает полоскать тряпку, а мясо получает из рук дрессировщика. После нескольких репетиций у енота устанавливается рефлекс. Он привыкает к тому, что за полоскание лоскутков он всегда будет получать пищу отдельно, в качестве своеобразного «гонорара».

Сложнее дело продвигалось с дрессировкой морского льва. В Баку Юрию Владимировичу повезло: в зверинец поступили обитатели калифорнийского побережья Тихого океана – два морских льва.

Сочетание слов «морской» и «лев» кажется неожиданным. Но оно оправдано: у самцов есть подобие чёрной гривки на шее, к тому же они издают львиноподобное рычание. Морские львы – не хищники. Они питаются мелкой рыбой. Эти животные словно рождены для цирка. Карл Гагенбек называл их «самыми весёлыми» из ластоногих. Морские львы – природные жонглёры. На арене им в этом искусстве нет равных. Да и в других сферах деятельности они могли бы стать замечательными помощниками человеку. У Владимира Леонидовича были проекты использования дрессированных морских львов для поисков косяков рыбы, для спасения утопающих, для срезывания мин под водой, стоящих на мёртвых якорях. В Балаклавской военной бухте царское военное министерство предоставило Владимиру Леонидовичу экспериментальную площадку, но проектам этим не суждено было сбыться из-за косности военных чинов.

Однако главная «специальность» морских львов – всё же жонглирование, балансировка. Чем только они не жонглировали! И мячиками, и горящими факелами, и фетровыми колпачками, держали на носах шесты с медными тазами на шестах и ничего не роняли!

Однажды Юрий Владимирович был свидетелем такого случая на репетиции в Уголке зверей. Мячик упал с носа любимого морского льва дедушки Дурова Лео. Желая получить награду, Лео сполз с тумбы, схватил мячик зубами, рывком головы подбросил его кверху, поймал на нос и, балансируя, как канатоходец, не только дополз до своей тумбы, но и взобрался на неё, не теряя ноши! Дедушка Дуров закрепил случайную находку подкормкой. В другой раз он уже нарочно заставлял Лео ронять и поднимать мячик.

Почему же морские львы наделены такой невероятной способностью? Нет ли здесь какой-то особой тайны? Секрет довольно прост: охотники за ластоногими знают самое уязвимое место у зверя – тонкую черепную коробку. На ощупь темя морского льва напоминает жёсткую пергаментную бумагу, в чём я убедился лично, когда мне Юрий Владимирович однажды разрешил погладить самого спокойного из его воспитанников. Для того, чтобы завладеть шкурой морского льва, охотники отрезают ему путь к воде и легко ударяют палкой по голове. Этого оказывается достаточно!..

Как слон постоянно ощущает всю тяжесть своего тела, так морской лев «помнит» о своём самом уязвимом месте и всячески оберегает его.

Есть и ещё один секрет, тоже природный, тоже довольно простой в отгадке. У Морского льва очень узкий пищевод, и ему трудно проглотить рыбину с хвоста. Поэтому он, схватив рыбку как попало, выныривает на поверхность моря, подбрасывает добычу вверх и… ловит её с головы. Отсюда – гибкость шеи, обострённое чувство расчёта движений.

Обучение Лотоса шло довольно быстро. Некоторыми «ключами» к дрессировке морскихльвов Юрий Владимирович уже владел, а ученик ему попался способный. Лотос обладал завидным аппетитом и всё время требовал рыбы, рыбы, рыбы… На репетициях он всё время мотал головой, ластами… А разве это не находка для дрессировщика? А что если эти жесты и возгласы помогут весёлому диалогу на арене?..

Дрессировщик спрашивает у Лотоса:

– Ты меня не подведёшь?

– Не-е-е-т! – рычит его ластоногий друг и отрицательно машет головой.

– А что бывает, когда ты меня подводишь?

Лотос рычит и ударяет себя ластой по боку, как бы шлёпает себя.

А в зале не умолкает смех, особенно детский!

К моменту хождения за одно море, как в шутку величал Юрий Владимирович свои первые гастроли в качестве дрессировщика, Лотос уже умел подбрасывать колпачки, аплодировать, шлёпать себя по животу…

Итак, можно собираться в дорогу. Первая самостоятельная погрузка (да ещё какая – морская!), первая выгрузка… Возникает ещё одно непредвиденное обстоятельство. Директор зверинца поручает ему передать Красноводскому зверинцу привезённых из Москвы крокодила и удава, животных явно «недуровской» специальности. С этими «милыми» тварями уже были всякие трудности, но одно дело – на суше, другое – на море. Ухав у Вольфовского уже попадал в фельетонную ситуацию по дороге из Москвы в Баку. Его просто-напросто… украли в купе поезда, пока Вольфовский ходил поесть в вагон-ресторан. Удав путешествовал в корзинке, был не очень-то уж и большим и спал. Так его вместе с корзинкой какой-то незадачливый воришка и прихватил. Можно себе представить, как он был «счастлив» приобретением, увидев, кого похитил! Корзинка с удавом была потом найдена – лавры звероторговца Карла Гагенбека воришку не привлекали: ему чего-нибудь попроще бы!..

… Юрий Владимирович занял отведённую ему каюту, осмотрелся, поворчал немного – ехать будет прохладно. Как бы звери не замёрзли! Он, конечно, знал, что пресмыкающиеся как бы застывают при пониженной температуре. В неотапливаемом помещении они становятся вялыми, медлительными… Помните пример с артистом Исаакяном, крутившим над головой огромного удава?..

И вот, Юрий Владимирович, верный своему обещанию доставить «гадов» в целости и сохранности в Красноводск, укутывает их одеялом и отправляется в пароходный ресторан, повторяя путь своего директора – кушать-то хочется всем!

Сидит спокойно, обедает. Пароход трогается. В ресторан к нему заходит уборщица (Дурова на пароходе уже все знали), просит ключи от каюты, отправляется на уборку. А Юрий Владимирович из окна ресторана любуется видом морской гавани. Настроение у него самое поэтическое, возвышенное, и вдруг на весь пароход раздаётся душераздирающий крик!

Всё понятно! Пар из котельной разогрел помещение. Согревшиеся крокодил и удав оживились, выползли из-под одеяла…

Юрий Владимирович, бросив трапезу, мчится опрометью в свою каюту. В коридоре – плачущая уборщица. На пороге каюты раскрытая пасть крокодила. На полу ползающий удав.

Как спасти положение? Есть только один выход! Дуров бежит к капитану скриком:

– Немедленно прекратите топку!

В первый миг его сочли сумасшедшим, но потом поняли – другого выхода нет. Через четверть часа гады поостыли и начали засыпать, и Юрий Владимирович водворил их обратно в корзину.

Наконец пароход набрал скорость. Каспий есть Каспий. Переход оказался бурным, тревожным, но в целом прошёл благополучно. В Красноводске крокодила и удава Дуров сдал в местный зверинец и спокойно вздохнул: миссия завершена, а эти звери как были чуждыми, так чуждыми и остались. Дуровы с ними не работали.[196]

А вот и Ашхабад. Нескромные крикливые афиши на оптимистический лад не настраивают. Однако опасения развеялись, и ожидания ашхабадцев оказались не напрасными – публика молодого дрессировщика приняла, поверила в то, что он и есть тот самый, знаменитый, которого обещала реклама. Сам же Юрий Владимирович свой цирковой дебют в новом качестве в беседах со мной оценивал довольно скромно:

– Чем я сумел тогда привлечь внимание публики? Наверное, – молодостью! Ещё бы! Такой молодой, а уж слона на дыбы один ставит! Это, наверное, – первая причина, а вторая – привлекательность моих юных друзей – Лильки, Лотоса, Норы…

И закружил Юрия Владимировича цирковой конвейер, первый в его самостоятельной творческой жизни. Опять Баку, потом – Донбасс, Макеевка, Енакиево… И всё же полного удовлетворения своим цирковым статусом у Юрия Владимировича не было – ведь гастролировал-то он в составе того же самого зверинца, а не «большого» цирка, о котором всё чаще мечтал.

Однако, как бы то ни было, а именно в это время он прошёл уже, образно говоря, не среднюю, а высшую школу мастерства.

Да, что ни говори, а у дрессировщика главным критерием его профессионального совершенства являются его ученики – четвероногие и пернатые друзья. По-прежнему самым любимым помощником Юрия Владимировича был морской лев Лотос. С ним он любил общаться не только, так сказать, по делам службы, но и просто так, по-товарищески. Лотос даже стал узнавать свой выходной марш и торопился, заслышав его, на арену. Вряд ли Лотос отличал мелодию от мелодии, но у него установился рефлекс: звучит музыка – значит, будет рыба на угощение!

Юрий Владимирович всё больше и больше привязывался к своему ластоногому другу, но тут с Лотосом произошла беда. Отрабатывая номер, он уронил во время представления на глазах у зрителей мяч, с азартом догнал его и, сделав резкое движение головой, чтобы подбросить мяч кверху, вдруг проглотил его!.. Мяч начал проваливаться в глотку и бесследно исчез в пасти. Лотос старался отделаться от застрявшего в горле предмета, но засасывал его всё глубже и глубже. Дуров даже видел, как мяч, напоминая опухоль, скользил всё ниже, ниже под эластичной, глянцевитой кожей животного.

Дрессировщик растерялся – такой случай произошёл с ним впервые, такого он не наблюдал и прежде. Однако, твёрдо помня, что артист должен прежде всего по возможности стушевать свою неудачу (а ведь несчастье произошло не на репетиции, а на представлении!), он бросил морскому льву другой, запасной, мячик. Лотос ловко поймал его и понёс к себе на тумбу.

Закончив номер, дрессировщик в смятении созвал консилиум. Что делать? Два ветеринара и один хирург совещались долго и, наконец, предложили два варианта спасения ластоногого артиста. Первый вариант: извлечь проглоченный мяч хирургическим путём. Второй вариант: впрыснуть апоморфин, сильное рвотное средство. Первый вариант Дуров с ужасом отверг – он даже представить себе не мог, что в глотку его любимца войдут длинные щипцы! Итак, избран был второй способ. Но дело осложнялось тем, что ветеринарам никогда не приходилось работать с такими особенными пациентами. Они оба были специалистами по крупному рогатому скоту. Никто не знал, какая доза апоморфина подходит для организма взрослого морского льва!

Юрий Владимирович с тревогой добивался ответа, какая же доза поможет спасти животное, не погубит его ядовитое средство? Ветеринары дают уклончивые ответы – мол, доза смертельной не будет.

Приходится соглашаться. Выхода нет.

И вот Лотос сидит на своей привычной тумбе и поглощает свою любимую рыбу. Есть он ещё может. Значит, не всё потеряно. Ещё дедушка Дуров учил внука: «Пока животное хочет есть и ест, есть надежда на его выздоровление». Ветеринар быстро сделал укол, ввёл лекарство. Действие апоморфина должно было начаться через минут пятнадцать. Врачи ушли, и дрессировщик остался с больным зверем. Лекарство не действовало! Надежды оставалось всё меньше и меньше. К тому же мяч был не цельный, а с прокусом. Значит, туда мог просочиться желудочный сок. При гниении он отравит несчастное животное! И тогда дрессировщику пришла в голову спасительная мысль – надо перекормить Лотоса! Ведь морские львы – страшные обжоры и меры не знают! Лотосу ничего не стоило за один присест слопать пуд свежей рыбы! Он мог бы съесть и больше! И тогда излишнюю рыбу морской лев «отдаст обратно». Таково защитное свойство организма. Излишек пищи будет действовать лучше любого рвотного средства.

На следующее утро Юрий Владимирович организовал для любимца сеанс обжорства. Лотос ел рыбу без устали! Вот проглочено одно ведро, вот второе, третье… Всё идёт в бездонное брюхо! Но… Никакой «отдачи»!

Скормив морскому льву пятьдесят килограммов свежей рыбы и не дождавшись никакихрезультатов, дрессировщик отправился спать. Но какой может быть сон, когда гибнет любимец, да ещё такой талантливый артист! Три дня сиднем сидел неимоверно располневший Лотос и никакого эффекта! В душе дрессировщик уже оплакивал своего питомца. Видимо, не удастся его возвратить к жизни, к работе. Потеря «калифорнийца» была к тому же весьма чувствительным и финансовым ударом для зверинца – Лотос стоил не одну тысячу рублей золотом.

Самый пугающий признак недомогания морского льва – это постоянное сидение на суше. Если он не спускается в бассейн поплавать, значит, он либо не здоров, либо дурно настроен.

В тревожном ожидании проходят четвёртый день, пятый… И вдруг Лотос медленно сполз в бассейн и понемногу стал шевелиться в воде. Более того – у Лотоса появились первые признаки аппетита!..

Служащий принёс ведро рыбы, и Дуров дал своему питомцу небольшую форель. Лотос обрадованно проглотил её. Но какая это была форель? Отчаянию Юрия Владимировича не было предела! Оказалось, что вся рыба в ведре протухла! Откуда только её принёс этот бестолковый служитель! Теперь в трагическом исходе дрессировщик уже не сомневался.

Но дело обернулось самым неожиданным образом. Тухлая рыба сыграла роль очистительного средства. Она сделала то, что не смогла сделать введённая через шприц доза апоморфина. Часа через три Лотос «отдал обратно» не только спасшую его форель, но и все пятьдесят килограммов непереваренной рыбы, обременявшей желудок, и… злополучный мяч!

Вот уж верно говорится: «Не было бы счастья, да несчастье помогло!». Радости дрессировщика не было конца, когда Лотос через день приступил к исполнению своих артистических обязанностей.

И всё же Лотос вскоре погиб. И случилось это в тот день, когда Юрий Владимирович переходил из зверинца в «большой цирк». Лотоса погубил туберкулёз. Этот диагноз для Дурова и его новых товарищей стал сенсацией. Как же так? Ведь Баку – город довольно тёплый, а летом просто жаркий, выпадают и знойные, палящие дни, совсем такие же, как на родине морских львов. Но самое удивительное в том, что другие морские львы, с которыми впоследствии работал Юрий Владимирович в несравнимо более суровых в климатическом отношении условиях, никогда туберкулёзом не страдали.

Конечно, не только своим особенным характером отличается каждый конкретный зверь от другого, но и особенностями своего здоровья. То, что одному легко и радостно, другому в тягость, то, что один переносит незаметно, другой воспринимает как непосильную для него нагрузку. На одном травмы заживают без осложнений и препятствий, другого приходится лечить долго, упорно, мучительно…

Аразве у нас, людей, не так? Даже в одной семье, даже среди братьев, даже среди близнецов? Стоит ли этому особенно удивляться!

Что же касается морских львов, то, как подметил однажды в беседе с Юрием Владимировичем один старый ветеринар, первоисточник гибели Лотоса – в сквозняках. Да, в самых обычных сквозняках! Они, эти сквозняки, гуляют по цирку взад и вперёд. От них страдают и люди, и звери, и зрители, и артисты. Сквозняк опасен тем, что он незаметен, это враг-невидимка. Он скор на расправу. Ну, если это весна или тем более лето, если температура воздуха в цирке и за его пределами близка, это ещё не так страшно. А если возникает резкий перепад температур?! В океане ветра гуляют и не такие, но там нет сквозняков. Видимо, Лотосу со сквозняками особенно не повезло. Простуда сыграла коварную роль, внешних признаков её никто не заприметил.

…С тех пор минуло двадцать лет, а Юрий Владимирович переживал утрату своего любимца так, словно это произошло вчера.

Вообще, в эти бакинские дни Юрий Владимирович был грустен. Он и чувствовал себя неважно, и перемена погоды на него тяжело повлияла, и воспоминания на этот раз особенно растревожили, и я был уже не рад, что пристал к человеку со своими блокнотами.

По календарю в Закавказье весна, а город весь завален снегом. Идёт сильный перепад давления. Раньше в молодости это как-то вовсе не замечалось, а теперь погодные перемены всё чаще и чаще дают о себе знать. Юрий Владимирович лежит в гостиничном номере. Надо бы поспать, отдохнуть, но подушка словно горит у него под головой. Звери без присмотра не остались. Никто не обидит, не забудет ни страуса – эму Петьку, ни его тёзку – престарелого ламу, ни морского льва Пашку, и начинающих артистов – морских львят Лору и Талисмана, ни слониху подростка Лэди, а вот с продуктами беда – они остались на загородной базе! Из-за снежных заносов их теперь будет трудно своевременно привезти в Баку. Главное рыба, рыба и ещё раз рыба – ив нужном количестве и в необходимом ассортименте. Вот, скажем, новый любимец дрессировщика – морской лев Пашка. За какую-нибудь кильку или салаку ни за что не станет отрабатывать сложный трюк, а за кусочек осетрины он на арене творит чудеса! И Юрий Владимирович хватает телефонную трубку и срочно отправляет своего ассистента в гастроном, чтобы купить один килограмм осетрины для Пашки. Маленький кусочек этой рыбы станет вечером «вести» целый номер!

Ещё дед завещал Юрию Владимировичу святое правило дрессуры: «Нам самим будет хорошо только в том случае, если будет хорошо нашим животным». Эту заповедь внук не устаёт повторять всем своим сотрудникам, помощникам и ученикам.

Мне очень хочется как-то отвлечь Юрия Владимировича от тревожных мыслей, настроить его на иную волну, и я прошу его рассказать о светлом и радостном событии в его жизни – переходе в «больший» цирк, на большой аттракцион.

Эти воспоминания для Юрия Владимировича и впрямь действуют как лекарство. Он оживляется, привстаёт, усаживается на гостиничном диване и начинает вести речь о новой главе в своей артистической судьбе.

Большой аттракцион

Опытный дрессировщик Леонид Иванов довольно успешно вёл смешанную группу животных. Вообще он был человек очень уравновешенный, осторожный, но однажды, выступая на арене Ленинградского цирка, упал с верблюда и, ударившись головой о барьер арены, тут же на месте на глазах у зрителей скончался от кровоизлияния в мозг. Давно такой беды не было в мире нашего цирка! Весть эта разнеслась по многим городам.

Без хозяина остались все животные Иванова. Цирковое начальство решение приняло быстро и очень неожиданно для Юрия Владимировича – передать всю группу дрессированных зверей в его распоряжение! На приём и передрессировку давалось два месяца. Срок минимальный! Но выбора не было, и игра стоила свеч. К тому же это была уже не арена в зверинце, а зверинец на арене. Разница громадная! И речь шла не о чередовании каких-то случайных номеров, а о формировании цельной программы как художественного циркового спектакля.

Юрий Владимирович понял, что именно сейчас ему предоставляется несравнимая ни с чем прежде возможность возродить дуровские традиции на современной арене. Итак, следовало вернуться к живому слову на манеже, подумать о юморе, сатире, о зрелищности, о контакте со зрительным залом, об изобразительном и музыкальном оформлении программы.

Для разработки новой программы Юрию Владимировичу была выделена репетиционная площадка в Брянском цирке. Вскоре в Брянск приехали опытный режиссер Б. А. Шахет, композитор Зиновий Дунаевский и художник В. П. Мочульский. О таком мощном подкреплении Дуров даже не мечтал! Теперь все они вместе должны были приняться за подготовку большого аттракциона.

А что же было получено из аттракциона Иванова? Несколько пони, верблюд, обезьяны, попугаи, собаки… Все они как-то, выражаясь кинематографическим языком, не «монтировались» с теми животными, которые уже были у Юрия Владимировича. Но самое главное – не были ясны элементы дрессировки Иванова. Хорошо, что в Брянск, тоже по решению циркового начальства, прибыл человек, который всё это знал и помнил, – ассистент Иванова И. М. Бабутин. Он и помог в короткий срок воссоединить две группы животных.

Как же отрабатывалась программа? Пустой цирк. На зрительских местах никого, кроме творцов будущего циркового представления. Дуров выводит животных на манеж, рассказывают о возможностях каждого четвероногого артиста, о его «послужном списке», «сыгранных им ролях», дает свои рекомендации и прогнозы. Художник Мочульский присматривается, тут же делает эскизы декораций, костюмов. Композитор Зиновий Дунаевский особое внимание обращает на тональность каждого из будущих номеров, на его ритм, на ритм представления в целом. Особенно сосредоточен режиссер Борис Шахет. Он намечает варианты группировок, передвижения животных, определяет место дрессировщика в каждой из пантомимических композиций.

И по вечерам в гостинице за чашкой чая продолжались эти репетиции. Борис Александрович рассказывал о том, как он пришёл в цирк из драматического театра, с эстрады. Оказывается, главной школой ему послужили массовые театрализованные представления на стадионах, физкультурные парады на улицах и площадях. И всё-таки Шахет остановился на цирке. В этом смысле их биографии с Юрием Владимировичем схожи – где бы они ни работали, куда бы ни устремлялись, а к цирку возврат был неизбежен! Впоследствии Юрий Владимирович работал с другими цирковыми режиссерами: с А. Г. Арнольдом, Г. С. Венециановым, Н. Н. Зиновьевым, М. С. Местечкиным, но навсегда сохранил благодарность к своему первому режиссёру, который среди первоочередных творческих задач назвал и такую – найти обязательно коренное отличие в манере, в стиле, в композиции и т. д. от программы Владимира Дурова. А сделать это было очень непросто!

С тех пор прошло немало лет, зачастую в гастрольном конвейере Юрий Дуров сменял в одном и том же городе только что закончившего выступление Владимира Дурова, и никто не смог сказать о каких-то повторах, сходных приемах, вариантности и т. д. А ведь основу этого творческого постановочного размежевания заложил именно Борис Александрович во время тех далеких и никогда не забываемых двух брянских месяцев.

Именно там же, в Брянске, и состоялась премьера дуровского большого аттракциона. После Брянска был Смоленск, а после Смоленска – сразу же Москва!.. Итак, в конце 1936 года Юрий Владимирович отправился получать свой «столичный диплом», как он не раз говорил в беседах со мной[197]. И вот этот «столичный диплом» был защищен на отлично!

Описывая мне вторую половину 30-х годов такой, какой он её увидел и запомнил, Юрий Владимирович собственно цирковым делам внимания уделял немного, больше и охотнее рассказывал о том, что он видел во время своих дальневосточных и поволжских гастролей, с кем встречался, как ощущал на арене движение времени.

Что же произошло? Нет ли тут какой-то загадки? Вовсе нет. Просто-напросто закончился период учения, началась работа, работа стала удаваться, появилась уверенность в себе, своих силах, своих соратниках и помощниках, вот и появился досуг, которого прежде не хватало хронически! Появилась возможность пристальней вглядеться в зрительный зал, встречаться со зрителями не только в цирках, но и на рабочих местах, в заводских цехах, на стройках. А стройкой становилась вся страна! С большим и искренним удовольствием Дуров вспоминал встречи с металлургами и строителями Магнитогорска, Челябинска, Прокопьевска. Юрий Владимирович подчеркивал, что в довоенную пору сеть зимних цирков, особенно в рабочих районах страны, была даже больше, чем в 50-е годы. В маленьком городке Березняки жители своими силами построили скромный, но отвечающий всем нормам и правилам зимний цирк.

Уральские гастроли сменились поволжскими, и приезд в Саратов совпал как раз с пиком испанских событий: в городе разворачивалась компания по сбору средств в помощь детям героев Мадрида. С успехом шли благотворительные концерты, причём, в ходе репетиций была найдена необычная форма выступлений, очень привлекательная для зрителей и слушателей. Театральные работники делали то, что цирковые, а цирковые артисты выступали как чтецы, разыгрывали отрывки из спектаклей. Например, артист драматического театра И. А. Слонов, обыгрывая свою фамилию, выезжал на сцену на… слоне! Артистка того же театра Тамара Оганезова выводила на сцену дрессированных пони. А дрессировщик этого слона и этих пони Юрий Владимирович Дуров сыграл наконец-то роль Самозванца в «Сцене у фонтана»! Исполнилась его заветная мечта! И Юрий Владимирович ещё раз поблагодарил дедушку своего за то упорство, с которым он доказывал внуку, что театральная сцена не для него, а для него, как и для всех Дуровых, одно призвание – манеж цирка!

И вновь дорога на восток, на Дальний Восток на сей раз. Подъезжая к Владивостоку, Юрий Владимирович впервые в жизни увидел затемнение – и не кинематографическое, для съёмок, а настоящее, военное. Когда подъезжали к станциям Приморская и Угольная, проводники опустили на окнах шторы, и дальше пассажиры ехали, как в туннеле. Первое впечатление от Владивостока: хмурый залив, сумрачное небо, расчерченное лучами прожекторов. Особого напряжения в приморском городе не было, но чувствовалась постоянная настороженность. На улицах преобладали люди в военной форме. Это было начало событий на озере Хасан. Вскоре в городе появились первые раненые бойцы и командиры Красной Армии. К шефской работе в госпиталях сразу же подключился и Юрий Владимирович. Он взял с собой морского льва, мелких зверюшек. Таких артистов ни раненые, ни медперсонал в палатах ещё не видели! Выступали циркачи без устали, и не овации были их наградами, а улыбки на лицах защитников восточных рубежей Родины.

Именно тогда, в те дни, началась военно-шефская работа Юрия Владимировича Дурова, и именно тогда в его цирковых номерах впервые прозвучала сатира, причём чисто в дуровском духе. В то время во Владивостоке действовали консульства ряда государств. На одном из цирковых представлений присутствовал японский консул со свитой. Увидев гостя, Юрий Владимирович громко спросил своего нового морского льва Павла I:

– Скажи, Паша, как расправилась доблестная Красная Армия с самураями у озера Хасан?

Морской лев зарычал и стал бить себя ластами по бокам, а дрессировщик, обращаясь в зал, понимающе подтвердил:

– А-а, расшлёпали?..

Сценка вызвала шквал аплодисментов в зале, а сотрудники консульства под свист и улюлюкание зала покинули в спешке свои места. Так неожиданно для себя самураи превратились в дуровских статистов!

Через некоторое время Юрий Владимирович вновь оказался у дальневосточников, на сей раз в городе Улан-У^э. Поблизости от бурятской земли разворачивались грозные халкингольские события. Сразу же была создана фронтовая цирковая бригада, которую возглавил А. М. Волошин, впоследствии директор Училища циркового искусства. Юрий Владимирович очень огорчался, что в состав бригады его из-за громоздкости номера не взяли и предложили лишь разовые выступления в прифронтовой полосе и в госпиталях.

Не знал, не думал артист, что весь его военный опыт очень скоро пригодится и что полстраны будет фронтом, и вся восточная часть страны станет тылом.

А пока подошёл знаменательный юбилей – двадцатилетие советского цирка. Двадцать лет прошло с того самого дня, как В. И. Ленин в 1919 году подписал декрет о национализации зрелищных, в том числе и цирковых предприятий. На юбилей Юрий Владимирович был вызван правительственной телеграммой. Он принял участие в юбилейных торжествах и был дважды награждён: орденом Трудового Красного Знамени и званием Заслуженного артиста РСФСР. И всё это – на двадцать восьмом году жизни! Всего лишь полтора года назад он работал в зверинце, лишь формировал свой аттракцион, и вдруг такая высокая оценка труда! Анатолий Дуров-младший, например, создал свой аттракцион и свою программу почти за двадцать лет.

В Москве Юрий Владимирович узнал очень важную цирковую новость. Оказывается, было решено создавать постоянно действующие цирковые коллективы под единым художественным руководством. Среди первых таких худруков оказался и он. Ему предстояло в большом передвижном цирке проводить единую художественную линию, формировать программу, создавать цельные представления. Но всё перечеркнула война.

Цирк уходит на фронт

В середине июня 1941 года Юрий Владимирович в Москве готовился к гастролям в Смоленске. Туда уже были отправлены вагоны с животными. Дома цирковые артисты бывают редко, поэтому привязанность к дому у них не меньшая, чем у моряков или, скажем, полярников. Из окон дуровской квартиры на Большой Калужской улице виднеется Нескучный сад. Милая сердцу старого москвича картина. А старому москвичу всего лишь 31 год. В этом возрасти в наши дни многие творческие работники лишь начинают свой путь в искусстве. Юрий Владимирович – уже признанный мастер! Его знают и узнают не только любители цирка. Слишком раннее признание тоже порою вредит творческому человеку, может быть, – даже больше, чем слишком долгое непризнание. Во всяком случае, в литературе дело обстоит именно так. К тому же литература – занятие, рассчитанное на долголетие, как отлично сказал один мудрец. Цирк – другое дело, цирк – искусство молодых.

Юрий Владимирович, конечно, знал о том, что цирковые артисты для обороны страны представляют особый интерес. Пусть их численно мало, но в спец-группах, разведотрядах они могут творить чудеса. Правда, к дрессировщикам это не относится. Опыты Владимира Леонидовича с морскими львами в Балаклавской бухте – давняя история. Не то время! Про осьминогов и дельфинов, готовящихся к спецзаданиям за океаном, он краем уха что-то слышал, но особого значения этим слухам не предал. Дуровское искусство в основе своей мирное, весёлое, светлое. Какие уж тут военные приготовления!

В беседах со мной Юрий Владимирович говорил, что большую войну он скорее предчувствовал, чем предвидел. Поэтому, услышав по радио трагическую весть, он весь обратился в порыв и сразу же оказался в военкомате Ленинского района столицы. Там на него с удивлением уставился какой-то начальник и вежливо, но твёрдо заявил:

– Идите, Юрий Владимирович, и занимайтесь своим делом.

И Дуров понял, что единственный пост, который ему доверят в грядущих испытаниях, это пост дрессировщика, артиста цирка. И он оказался прав.

Однако война есть война. Скорее в Смоленск! Ведь туда уже прибыли животные! Вместе с женой Юрий Владимирович в тот же день отправляются в Смоленск. Зинаида Тимофеевна в тревоге и смятении: Смоленск – это её родной город. Теперь он стал прифронтовым. Так быстро!.. Но пока в городе тишина. Идёт обычная жизнь. Кажется, что воюет один лишь директор местного цирка Н. С. Бурунский, бомбардируя Главк телеграммами:

«Где же Дуров? Пора начинать работу. Уже проданы все билеты на шесть представлений вперёд!»

На следующий вечер Дуров уже на манеже. Начинается представление!.. И вдруг он слышит, как к звукам бравурной музыки примешивается необычный гул. Это, оказывается, первые гитлеровские самолеты-разведчики!

Но в городе паники нет. Нет и бомбёжек, люди свободно ходят по улицам. Однако атмосфера сгущается. Дуров даёт второе, третье представление. Всё вроде идет нормально, в программе никаких сбоев. А в зрительном зале пустовато… Людям не до развлечений. На шестой день зал почти пуст. Так бывало при дедушке, когда какой-нибудь самодур вроде купца Епишкина закупал для себя одного все билеты. Игралось, вспоминал тогда дедушка хуже во всех отношениях – он не мог жить без зрительного зала, без народа, которому адресовал своё искусство.

Сборов смоленские гастроли не дают. Денег в кассе нет. А ведь животных это не касается! Слон хочет есть по-прежнему и в прежних количествах!..

В городе атмосфера всё больше сгущается. Смоленск заливают потоки беженцев. Гитлеровцы заняли Минск. Оттуда успели уйти наши артисты: дрессировщик морских львов Т. И. Брок, эквилибрист Е. Т. Милаев, неунывающие клоуны Н. А. Антонов и В. М. Бартенев. По Минскому шоссе пришли пешком артисты МХАТа… Есть и первые жертвы: погибли ассистентки Т. И. Брока. И это лишь первые утраты. Их число будет множиться с каждым днём!

Внезапно и Смоленск стал ареной кровавых боёв: гитлеровцы сбросили на город десант в форме советских милиционеров! Рабочие дружины вылавливали и уничтожали непрошенных гостей. Именно тогда цирковым начальством было принято решение срочно эвакуировать цирковых артистов в Москву.

Странное зрелище представляла собою смоленская улица, круто спускавшаяся к вокзалу: вперемежку с орудиями, танками, телегами и пешеходами двигался звериный караван с верблюдицей Катькой и слонихой Лилькой во главе.

Железнодорожный узел был подвергнут жестокой бомбардировке. Налёт продолжался около сорока минут. Дуровские животные были охвачены паникой. Лишь слониха Лиля проявила исключительную стойкость и мужество. Деловито разбив ящик с хлебом и до отвала наевшись, она щедро накормила ещё и верблюдицу, передавая ей хоботом через перегородку буханку за буханкой. Этот день – 2 июля 1941 года – Юрий Владимирович запомнил навсегда. Это была его настоящая встреча с большой войной.

Ночью при потушенных огнях эшелон двинулся в путь. До Москвы добрались сравнительно быстро, но комендант города выгрузку не разрешил и направил эшелон в Ярославль. В этом славном приволжском городе цирк зажил обычной жизнью: давались представления, циркачи постоянно бывали в госпиталях, число которых росло с каждым днём. Но и сюда доносилась война!

Каждый раз после представления Юрий Владимирович проходил мимо школы, где помещался госпиталь. Наблюдательность для артиста, особенно циркового, особенно постоянно рискующего дрессировщика – неотъемлемое свойство его натуры. И вот стал Дуров обращать на то, что при вражеских налётах и пролётах самолетов-разведчиков в одном из окон пятого этажа приоткрывается светлая щёлочка. Вначале Юрий Владимирович не придал этому значения – в госпитале раненые, много молодёжи, а молодость, как известно, беспечна… Но однажды он всё-таки не выдержал и поделился своей тревогой с дежурным врачом. Вместе они ринулись на пятый этаж и в одной из палат обнаружили, что световые сигналы подаёт один из раненых. Впоследствии выяснилось, что это фашистский агент, замаскировавшийся под русского раненого пехотинца. Говорил он по-русски плоховато, но кто от раненого требует блестящих речевых данных – госпиталь это не цирк, не театр и не эстрада! Для врачей и медсестёр он был всего лишь раненым средней тяжести. Молчит, значит, ему хорошо! Надо умножить заботу, усилить питание! А шпиону только этого и надо!..

Однако на счету у Юрия Владимировича за годы Великой Отечественной войны был не один шпион, а два! Первого он разоблачил в самые начальные дни войны при помощи… попугая! Впрочем, этот эпизод красочно описан Натальей Юрьевной Дуровой в её книге «Большой театр “Малышка”». Предоставим ей слово.

«Смоленск, война, а цирк работает, потому что цирк, как и все, был на своём посту. Недалеко от цирка находился детский сад. Я часто приходила туда со своим попугаем. Детям нравилось, как попугай кричал: “Доброе утро!” — и объявлял: “Сегодня в цирке Дуров!” Попугай прекрасно лаял и мяукал, в ответ на стук кричал: “Кто там?” Пожалуй, это и был весь запас его человеческих слов, если не считать одной песенки, но об этом дальше. Город был полон грохотом близких взрывов, ужасом первых бомбёжек и напряженно-лихорадочным настроением людей. Попугай, как и все животные в цирке, чуявший беду, растерял от страха весь запас человеческих слов, кроме двух: он ошалело выкрикивал одну фразу: “Кто там?” Но однажды попугай оказался героем дня.

Биография попугая была не известна даже нам. Его подарили отцу матросы. Он совсем не говорил и часами хохлился в клетке, реагируя лишь на кошку. Ни одного русского слова попугай не произнёс, сколько его ни учили. Как-то я зашла с ним во двор цирка, где слон принимал душ. Командуя слоном, отец кричал: “Лили, ком цурюк!” — что означало: “Иди назад!” Вообще, по старой традиции дрессировщики иногда употребляют в работе немецкие слова. Услышав их, попугай неожиданно встрепенулся и залился весёлой песенкой на немецком языке! Дома, уже шутки ради, отец поздоровался с попугаем по-немецки, и тот снова спел песенку. Прошёл год; попугай, “вспомнив” немецкую песенку, словно обрёл дар речи, легко заучил русские слова и фразы, а немецкие больше не повторял. Вскоре и мы перестали вспоминать этот забавный случай, а военные тревоги и совсем вытеснили его из нашей памяти. Был получен приказ срочно эвакуировать государственные ценности и учреждения из Смоленска: фронт приближался к городу. Последнее представление в цирке, упаковка за кулисами. И вдруг появился человек, срочно требующий Дурова. Его повели в гардеробную.

– Юрий Владимирович, – сказал он, обращаясь к моему отцу, – хорошо, что ещё успел вас застать! Уполномочен передать – приказ не действителен. Вы пока остаетесь здесь.

– Значит, цирк получил разрешение выступать в частях действующей армии? Наконец-то! – обрадовался отец.

В это время в конюшню упала “зажигалка” (так называли мы для краткости термитные бомбы). Отец бросился туда. Незнакомец остался один в гардеробной, опасливо посматривая на раздражённого бомбёжкой гепарда. Возвратившись, отец застал удивительную сценку: попугай выкрикивал развесёлую немецкую песенку, гепард скалил клыки на пришельца, а тот, зажатый между гримировальным столиком и стеной, боялся пошевелиться.

– Вы знаете немецкий язык? – спросил незнакомца вскользь отец, отгоняя гепарда.

– Увы! К сожалению, кроме родного русского, не говорю ни на одном, разве что чуть-чуть балакаю по-украински. Однако сейчас речь о другом. Я остаюсь от управления комитета руководить прифронтовой бригадой.

– Очень хорошо. Тогда позвольте распорядиться, чтобы прекратили упаковку. Извините, что ещё на несколько минут я оставлю вас в этой весёлой компании, – указал отец на гепарда и заливающегося песенкой попугая.

– Только, пожалуйста, недолго! – с досадой обронил пришелец.

Ему действительно долго ждать не пришлось. Через несколько минут два красноармейца выводили его из гардеробной.

Пожалуй, в истории следовательской практики это был первый случай, что диверсанта помог обнаружить цирковой попугай! Отец моментально сообразил, что песенку могли вызвать у попугая только слова, сказанные по-немецки».

Вот и весь отрывок в повествовании, посвящённом тому, как ребята-москви-чи увлеклись цирком, как их шефом стала в ту пору уже известная актриса и писательница Наталья Дурова. Сама Наталья Юрьевна этот эпизод больше не комментирует. А мне, как участнику и Гражданской войны, и Финской, и походов на Западную Украину и в Западную Белоруссию и, конечно же, журналисту-летописцу Великой Отечественной, здесь не терпится обратить ваше внимание на некоторые военно-политические обстоятельства, которые могли не попасть в поле зрения Натальи Юрьевны как человека не военного, к тому же в момент описываемых ею событий – всего лишь семилетней девочки!

Если тот, «ярославский», диверсант был средней руки корректировщиком, «ракетчиком», как тогда говорилось (сейчас это слово обрело иное звучание, иной смысл), то «смоленский» шпион — птица покрупнее! Обратите внимание, как он говорил, как представлялся, какая у него речь, как он вовремя умел смолчать, выждать паузу. Одного лишь не учел – немецких традиций в дрессировке, немецкого циркового жаргона, связей цирковых русско-немецких, идущих еще от Карла Гагенбека и Владимира Леонидовича Дурова. О феномене попугая он будь и семи пядей во лбу знать, конечно, не мог. А вот избегать при дрессированных животных использовать немецкие слова, даже междометия и ругательства (наверное, он по-немецки рявкнул на гепарда!) при его квалификации он должен был бы!

У вас не возникло вопроса: «А зачем немецким фашистам циркачи, Дуров?» Это же не военные инженеры или картографы, или иные носители военных тайн! Но нельзя забывать о возможном пропагандистском эффекте: гебельсовская пропаганда оповестила бы весь свет, что внук известнейшего мастера цирка в руках у немцев! А дальше фашисты могли бы пойти на любые провокации и подтасовки. Нет никакого сомнения, что Дуровы никогда бы не стали ни играть для немцев, ни играть на немцев! В этом нет никакого сомнения! Одно только удивляет, почему Юрий Владимирович в прифронтовом городе не спросил удостоверения у новоявленного представителя управления Комитета… вероятно, по делам искусств! Да был перед войной такой Комитет. И мне не раз приходилось с ним согласовывать дела драматургические. Но тут надо учесть и горячее желание Юрия Владимировича быть на фронте, поближе к передовым позициям, и его неистребимую доброжелательность, доверчивость и уважительность к людям. С этими его качествами, с многочисленными проявлениями этих качеств я за долгие годы нашей дружбы встречался неизменно.

Видно, «смоленский» шпион сумел резко повысить бдительность Юрия Владимировича, увидевшего в лицо коварство и вероломность врага. Подтверждение тому – «ярославский» лазутчик, обнаруженный им в госпитале.

Да-да, последние ярославские дни запомнились именно этой, почти детективной историей. А вскоре пришла новая разнарядка. Следующий город – Омск. При погрузке на станции Всполье артисты вновь попали под жуткую бомбежку, но остались целыми и невредимыми. Это была последняя встреча дуровских животных с вражеским огнём. Больше они войны не видели, а вот их дрессировщик, бывая постоянно в Москве по делам, постепенно привык к регулярным авианалетам, затемнениям и прочим атрибутам сперва прифронтовой, а потом просто военной Москвы.

А в Омске первая встреча произошла не со зрителями, а с городским военкомом. Фронт требовал всё новых и новых бойцов, эвакуированные на восток заводы – новых рабочих, а тут – цирк! Молодые, прекрасно тренированные люди!.. И военком щедро одарил их всех призывными повестками. Всех – от клоуна до униформиста пятидесяти лет, от скрипача до слоновожатого! Всех, кроме самого' Юрия Владимировича Дурова. То, что он забронирован на высшем уровне, военком, видимо, знал.

Пришлось Юрию Владимировичу обратиться в местные руководящие инстанции. Не в меру ретивого служаку укротили. Цирк отстояли.

Следующим городом в гастрольном военном конвейере определили Ташкент. Был он в ту пору городом эвакуированных, которые принесли с собою изо всех оставленными с боями городов и сёл неизбывное горе. И тут как нельзя кстати пришёлся цирк! Однако довольствоваться лишь старой довоенной программой артисты не могли. Требовались какие-то репризы, сценки, номера, непосредственно связанные с событиями, волновавшими всех. Так родилась патриотическая цирковая пантомима «На подступах к городу N».

Сюжет пантомимы был несложный. Наши цирковые артисты обслуживают фронт. На город наступают фашисты, вылавливают всех подозрительных, проверяют и артистов: «А что вы умеете? Как докажете, что вы – циркачи, а не советские разведчики?» И каждый артист показывает своё мастерство. Затем Красная Армия на этом участке фронта переходит в наступление, отбивает город. Что ж, и такое бывало, но, к сожалению, слишком редко в те начальные этапы войны!.. Дуров играл роль командира полка, спасавшего наш город. Он въезжал в город-манеж на танкетке. Трещали мотоциклы, гремела пальба… Вот такое необычное было цирковое представление!

По-прежнему главнейшую свою задачу артисты цирка видели в выступлениях перед ранеными. Но в Ташкенте госпиталей было немного. Зато Сталинабад (ныне Ашхабад) по праву можно было назвать госпитальным городом. В туркменской столице Дуров и его товарищи не только работали как артисты, но и помогали обслуживать раненых, используя для этих благородных целей и цирковой транспорт, и отчасти реквизит. Всё шло в дело!

Следующий город – Нижний Тагил. Он запомнился необычными даже для видавших виды артистов выступлениями – прямо в заводских цехах. На танковых башнях делался настил, сооружались подмостки, по которым на настил выходили артисты и животные, и представление начиналось!..

К весне Дуров со своими товарищами перекочевали в Златоуст. Разбили шапито, приготовились к выступлениям, но не учли того, что этот край занимает чуть ли не четвёртое место в мире по числу осадков. В мае навалило… уйма снегу! Шапито было завалено по шапку. Мучились артисты, но ещё больше страдали животные. Дуров бросился к «отцам города»: «Помогите!» «Отцы города» милостиво выделили утеплённый посудный склад. Помещение, конечно, не самое для цирковых дел подходящее, но весьма теплое. Однако торгующие организации Златоуста в восторг от такого решения своих прямых начальников не пришли и стали тянуть волынку с передачей помещения под цирк. Тогда, получив на это «добро», циркачи стали выносить посуду и обустраивать помещение. И всё равно – посудный склад годился только как конюшня, склад для реквизита и провианта. Надо же где-то выступать! И тогда Дурову удалось добиться разрешения выступать с цирковой программой на сцене городского театра. Цирк чередовался с драмой. Слон выходил на сцену, предварительно укрепленную толстенными досками. Пожалуй, это был единственный подобный случай в работе Юрия Владимировича. И он, вспоминая об этих днях, постоянно подчёркивал: «Вот я опять вернулся на сцену драматического театра! Не было бы счастья да несчастье помогло!»

Тем временем Главное управление цирков, эвакуированное в Томск, прислало своего представителя В. М. Мусатова, впоследствии – директора Куйбышевского цирка, с просьбой:

– Юрий Владимирович! Помогите отвоевать здание в Челябинске. Оно занято эвакопунктом. Все наши артистические кадры на Урале и в Сибири. Людям надо где-то жить и работать, а площадок для выступления мало! Многие цирки остались за линией фронта, многие пострадали от вражеского огня… А Челябинский цирк – один из лучших.

Закончил представитель Главка свою тираду неожиданно: мы, мол, наслышаны о Ваших дипломатических способностях в переговорах с местным начальством и верим, что и эта миссия будет успешной!

И Дуров отправился в Челябинск – отстаивать одно из немногих уцелевших цирковых зданий. В те дни враг был уже отогнан от Москвы. Из Челябинска выехал домой, в столицу, Московский Малый театр, а свой драмтеатр ещё не прибыл. В разросшемся и густонаселенном Челябинске почти не было зрелищ за исключением двух-трех кинотеатров.

Не станем вдаваться во все перипетии дуровской миссии, скажем лишь, что цирк открыть удалось, и сезон был открыт, и работали артисты по два раза в день с полным аншлагом!

Из Челябинска артисты направились в Магнитогорск. Здесь произошла встреча Юрия Владимировича с его первым цирковым режиссёром Шахетом, который предложил создать специальный военно-патриотический номер в русском национальном духе. Но как отказаться от привычного дуровского одеяния? Страшновато было выйти из прежнего художественного образа и не создать эквивалентный ему новый! И всё же предложение режиссёра было и своевременным и интересным. Дуров загорелся! А тут как раз поездка в Москву. Отправились вместе с режиссёром. Долго ходили по костюмерным Большого театра, примеривались к разным нарядам. Надевал Юрий Владимирович тогда и костюм Бориса Годунова, и боярский кафтан – не подходит! Придётся шить заново! И вот с помощью художника по костюмам и мастеров-костюмеров появляется русский дуровский костюм, которым он пользовался все военные да и многие послевоенные годы!

Гремели бубенцы, в манеж влетала тройка борзых лошадей. Ею правил удалой молодец на облучке, а позади седоками были медведь с гармонистом. Нетрудно догадаться, что удалым молодцем был Юрий Дуров. Звучал патриотический монолог, неизменно отзываясь в сердцах зрителей:

Эй, вы! Залётные! Эй, кони вороные!

Летите сквозь равнины и поля!

Хоть день, хоть год – и всё края родные,

всё та же ширь, всё та же мать-Россия,

родная наша вольная земля.

Кто меч дерзнёт поднять?

Чьей ты поддашься силе?

Не раз сюда врагов вела судьба.

И кости их дожди косые мыли,

ветра́ мели, и вновь весной всходили

над прахом их тяжёлые хлеба…

Стихи звучали в монологах Юрия Владимировича всё чаще. Некоторые тексты писал он сам, но чаще пользовался текстам поэтов-профессионалов, однако, по согласованию с ними вносил в монологи и что-то своё, дуровское. Именно в те военные годы определился окончательно общий пафос выступлений Юрия Дурова как лирико-патриотический. То, что совершенно не вязалось бы с манерами и обликом другого артиста, другого представителя династии Дуровых, для Юрия Владимировича было естественным. Даже какие-то слишком прямолинейные, нарочитые строфы и строки в его исполнении, будучи включенными именно в его программу, словно смягчались, одухотворялись, становились поэтичнее.

Весну 1945 года Юрий Владимирович встречал таким монологом:

Родина! Верен я сердцем тебе!

Народ! Ты – моё вдохновенье!

С тобою всегда я в труде и в борьбе.

Ты – в каждом моём представлении!..

А День Победы Дуров встретил в Казани! В четыре часа утра задолго до того, как заговорило радио, горожане уже каким-то чудом узнали о завершении войны. Артисты выбежали на улицу и увидели слёзы радости на глазах у стоявших тесной толпой у репродукторов. Отовсюду неслось долгожданное слово «Победа!». Артисты мгновенно помчались в цирк, чтобы устроить праздничную кавалькаду. Они надели костюмы, вывели на улицу разукрашенных животных. Но какой бы праздничной ни была цирковая кавалькада, картины народного ликования были праздничней её! Юрий Владимирович с восторгом говорил мне, что участников цирковой кавалькады горожане подбрасывали в воздух так же, как лётчиков, моряков, пехотинцев, всех, кто с оружием в руках завоевывал Победу. И вот вместе с ними над ликующей толпой кружатся в воздухе клоуны, акробаты, наездники, жонглёры… Подбросили несколько раз и Юрия Владимировича – но без особого энтузиазма: он уже тогда отличался весьма солидной комплекцией и весом. Так что его вскоре оставили в покое, и он наблюдал за происходящим со стороны.

… Долго у цирковых артистов потом горели щеки от смущения и ныли бога от «качаний». А вечером на арене Казанского цирка состоялось самое радостное и торжественное представление изо всех, какие только переживал в своей жизни Юрий Дуров. Он сам так и говорил мне в наших беседах-воспоминаниях в перерывах между цирковыми представлениями.

… а жизнь продолжается!

День Победы – «праздник со слезами на глазах», как поётся в популярной песне. Как только Юрий Владимирович дошёл до этой даты, мы с ним оба не только испытали радостное возбуждение, но и загрустили, вспоминая тех, кто до девятого мая не дожил. А таких славных людей было немало и в литературной, и в кинематографической, и в цирковой среде. Цирковую жизнь 20-30-х годов я знал несравнимо хуже, а вот к цирку 50-х годов настолько приобщился, что стал чувствовать себя в цирковой среде своим человеком. Разумеется, при этом оставаясь в своей роли – роли писателя, если угодно, то летописца некоторых памятных страниц цирковой истории. И вот по мере того, как мои главы стали приближаться к дням текущим, работа стала идти всё медленнее и медленнее. Да и сам материал жизненный изменился, появились повторы, исчез былой драматизм событий, всё шло как-то равномерно, привычно, знакомо и однообразно.

Я написал главу «Города и годы», перечитал её и даже не решился показывать Юрию Владимировичу: получился просто-напросто беллетризованный комментарий к хронике гастрольных поездок. Более того, я почувствовал, что стал остывать к этой рукописи, брал её в руки уже без былого нетерпения: скорей бы продолжить брошенную строку! Может быть, я и впрямь устал от этих разъездов по городам? Это я-то, литератор, сопровождающий цирковых артистов, устал! А они? Они всю жизнь так живут!

А в моей жизни действительно произошли серьёзные перемены. Работу над цирковой темой я сочетал с делами сценарными: увидел экран мой документальный фильм о сталеваре Иване Кайоле «Грядущему навстречу», торопил меня новый сценарный замысел – о председателе колхоза «Иван Емельянов, крестьянский сын». Я продолжал выступать в печати и по радио как критик и публицист, звали меня и оставленные на время мои пьесы о Михаиле Ивановиче Глинке, который всегда был моим кумиром…

Но самое главное то, что в мою жизнь вновь вошла штатная работа. На сей раз – в качестве литературного консультанта по драматургии при Правлении Союза писателей РСФСР. Работа эта захватила меня полностью. На меня обрушился поток рукописей, рецензий, мне необходимо было постоянно бывать на премьерах в драматических театрах. Ожидали меня и поездки, причем, – порою в те же самые города, что я посетил вместе с Юрием Владимировичем, но суть поездок теперь уже совсем иная, да и свободного времени в обрез: каждый раз надо было встретиться с активом местной писательской организации, побывать в управлении культуры, в местном отделении Всероссийского театрального общества, на двух-трёх спектаклях в местном театре (а ещё лучше – на премьере спектакля, поставленного по современной пьесе!)…

А что раньше? Раньше совсем другой ритм и режим дня! Утром не спеша встал, позавтракал, отправился знакомиться с городом, где-то днём после обеда два-три часа бесед с Юрием Владимировичем, а там, глядишь, пора и собираться на цирковое представление. Программу я уже знал наизусть, и Дуров на меня не обижался, когда я то или иное представление «прогуливал». В вечерние часы я любил в гостинице написать странички три-четыре из той или иной главы своего циркового повествования…

В общем, жизнь круто менялась! Но и начатую работу над повествованием я тоже бросать на произвол судьбы не хотел. Посоветовался с Юрием Владимировичем. Он поразмыслил и согласился со мной: действительно, послевоенные главы вольно или невольно проигрывали перед предыдущими. Мы оба, не сговариваясь, вышли на тему, точнее проблему, интересующую и историков, и литераторов, и многих деятелей искусства: а где же начинается история и где она завершается! Вот отзвучали аплодисменты, подведя итог премьере. Так что же, она уже история, ушла в историю? А мы не успели её и пережить, прочувствовать? Или, скажем, проблема поколений. Нас разделяет десять лет. Начало века видим совершенно по-разному да и двадцатые годы – тоже, а потом впечатления как-то выравниваются, мы начинаем жить эпохой при всей разности судеб и индивидуальностей почти одинаково…

Совершенно разная у нас и война. У меня – блокадный Ленинград, фронтовая журналистика, кинохроника, затем Первый Белорусский фронт, взятие Берлина, длительная работа в архивах поверженной Германии. А у Юрия Владимировича за исключением Смоленских и Ярославских гастролей – далёкий тыл, труд на арене до изнеможения, жизнь при всех обострившихся осложнениях привычная, цирковая, к которой готовы и душа, и тело. А вот теперь в послевоенные годы мы часто бываем вместе, ездим по одним и тем же городам, пишем историю цирка, и эта история всё ближе и ближе подступает к нам, того и гляди перевернёт страничку отрывного календаря…

– Знаете что, Николай Афанасьевич? – вдруг предлагает Дуров. – Давайте сделаем так. Пусть в основе послевоенных глав будет не материал после бесед, которые мы с Вами ведём, а сами беседы с их спорами, ассоциациями, воспоминаниями... Ну вот начнём хотя бы так…

Первый послевоенный год, 1946-й, Юрий Владимирович начинал в Ленинграде, городе с очень разборчивой, избалованной многими отличными гастролями цирковой публикой. Что ей показать? Чем удивить? Чем порадовать? В цирковой среде бытует мнение, что цирковая работа не так уж разнообразна. Это театральная премьера может ошеломить, изменить представление зрителей о данном театре. А цирковые жанры можно сосчитать по пальцам, зато повторов и штампов воистину не счесть! Стало быть, так или иначе, а главное – это отделка каждого номера, работы над которым можно и нужно довести до блеска. Полностью соглашаясь с этим, Юрий Владимирович тем не менее неустанно работал над драматургией своих цирковых программ. Первая послевоенная программа получила название «Зоологическое ревю». Русские народные пляски и песни словно обрамляли номера с животными. Сам дрессировщик выступал в национальном костюме, читал героико-патетические монологи, обращаясь в зрительный зал к фронтовикам:

И опять зазвенел перелив бубенцов.

Рвутся кони мои вороные.

И на лучших местах здесь я вижу бойцов,

что сражались во славу России!

Автором монолога был Сергей Михалков, с которым Юрий Владимирович начал творческое сотрудничество ещё в военные годы. Монологи в стихах для него писали также Алексей Симуков, В. Масс и М. Червинский… Сам же Дуров всё реже и реже брался за литературное перо. Зато его всё больше и больше стала привлекать цирковая режиссура. Он решился уподобить цирковой манеж старинной базарной площади с её балаганами, бродячими артистами, неизменным медведем, скоморохами… Проблемы национального своеобразия цирка стали предметом его постоянных раздумий.

Удалая русская тройка с Юрием Дуровым в русском костюме с берегов Невы домчала до берегов Днепра, в Киев, потом она рванулась на Дальний Восток и вновь вернулась в Москву, где дуровские номера были включены в программу «Наши гости». Это был длинный парад достижений советского многонационального цирка: вместе выступали туркменские джигиты А. Калгановы, узбекская наездница Лола Ходжаева, украинские эквилибристы Ф. и А. Миктюк, татарская акробатка Б. Карачурина, азербайджанские силовые акробаты М. Мирзоев и М. Манучаров, дагестанские канатоходцы под руководством Рза Али-Хана, тувинские жонглёры во главе с Оскал-Оолом… Был и чисто русский номер – «гигантские шаги» Н. Павлова. В этой программе Юрий Владимирович дебютировал как постановщик – вместе с Борисом Шахетом он поставил третье отделение программы.

Представление «Наши гости» с успехом прошло в Ленинграде, Риге, Казани, Сталинабаде и Ташкенте. На рекламных щитах появились слова, обыгрывающие название программы: «НАШИ ГОСТИ – желанные гости!» Мне посчастливилось видеть это представление в Ленинграде, и оно осталось у меня в памяти именно как парад творческого мастерства, которое каждый народ донёс из глубин веков. Впоследствии по драматургическим делам я побывал и в Дагестане, и в Туве и вспомнил этот праздник национального искусства.

Постепенно, слово за слово мы с Юрием Владимировичем в наших беседах всё чаще стали уделять внимание именно проблеме национального своеобразия в цирке. Я ему приводил примеры из прозы, кинематографа, театральной драматургии и невольно подталкивал своего приятеля на разговор о цирке: «А вот в цирке, мне думается, особенно в дрессировке трудно найти яркую национальную окраску!» Юрий Владимирович решительно со мной не соглашался:

– Почему же? Вот начнём хотя бы с того, что у каждого народа своя климатическая зона, своя неповторимая природа, свой привычный ему животный и растительный мир. Я как дрессировщик, конечно же, больше всего пекусь о мире животных. В Грузии водятся туры, каких нет, скажем, в Белоруссии, но зато Белоруссия могла бы дать дрессированного зубра, и сценка могла бы называться, ну, например: «Утро в Беловежской пуще». А вот в Киргизии водятся снежные барсы (или, как их еще называют, ирбисы) и беркуты. Могла бы быть потрясающая сценка «Весна на склонах Ала-Тао». Даже горы, и те у наших народов разные! Ну что общего у Кавказа и Алтая, Памира и отрогов Ала-Тао? Это мог бы цирковой художник в декорациях, костюмах, освещении выразить очень впечатляюще!

Мне очень понравился отличный конный номер М. Туганова «В горах Кавказа» с «хромающей», якобы раненой лошадью. И обратите внимание! Вот два джигита – кавказец Туганов и туркмен Хаджибаев. Оба храбрецы, виртуозы, но совершенно разный стиль, иные привычки, даже осанка – и то разная.

Я видел на арене работу и М. Туганова, и Д. Хаджибаева и не мог не согласиться с замечаниями Юрия Владимировича, однако, как литератор, я всё же больший акцент делал на исходном литературном материале, сетуя на то, что он используется пока ещё явно редко и недостаточно. Естественно, наш разговор перешел к проблемам национального характера. И тут Юрий Владимирович рассказал мне о знаменитом Кадыр-Гуляме.

– А Вы знаете его настоящую фамилию? Его зовут Владислав Константинович Янушевский. Родился он не в Средней Азии, а в Литве, но долгое время жил и работал в Узбекистане. К тому же он прошел отличную цирковую школу с детских лет. Но это уже другая тема!.. Посмотрите, как он обращается с верблюдом! Будто с колыбели был кочевником! Удивительная и очень поучительная судьба! Слов он не произносит, но, обратите внимание, какая у него богатая мимика, какая жестикуляция, пластика. Вспомните и согласитесь со мной – перед нами человек Востока.

А потом Юрий Владимирович невольно возвращался к главной своей теме – к животным, столь милым его сердцу:

– Как Вы думаете, есть ли у зверей национальный характер! Я уверен, что люди и звери, живущие вместе в одной стране, в одном климате оказывают друг на друга взаимное влияние. Звери и люди уже не могут друг без друга. Звери привыкают к людской заботе, люди – к помощи животных, они их олицетворяют, даже обожествляют, делают своими кумирами, рисуют на гербах государств и городов, устраивают в честь них праздники, приглашают на свои праздники. Ну что за масленица на Руси без медведя!

Пример с медведем меня убедил, но я выдвинул другой пример – со слоном. Слоны, как известно, живут либо в Индии, либо в Африке, и то и другое от России далековато… И тем не менее, дуровскую школу дрессировки, дуровский аттракцион без слона представить себе невозможно!

Юрий Владимирович засмеялся и сказал, что дуровские слоны не простые, а очень сильно обрусевшие, чуть ни всю страну в товарных вагонах исколесившие и всякого лиха на пути хлебнувшие.

– К тому же, – добавил он, – мы слонов с малолетства приручали и на наш российский лад переучивали.

– А обезьяны? – не унимался я. – Вот совсем не вписываются в русский интерьер. Такие они экзотические!

– По природе своей – да. Но воспитание опять же наше, наша школа, наша публика, да и номера – тоже наши. Возьмите хотя бы историю любимца деда моего – шимпанзёнка Мимуса. Москва-матушка стала его родиной, а семьёй – семья деда, где он жил словно младший ребёнок. Вот у меня гамадрил Яшка во весь опор по арене скачет на вороном пышногривом пони. Материал для номера заморский, а сам номер русский! А возьмите другую мою любимую обезьянку – Люлю, которая с веером в руках по канату ходит, а потом садится ножка на ножку. Ведь это всё подсмотрено прямо на манеже. Она у меня в какой-то степени одну известную воздушную гимнастку копирует. А вот кого, не скажу! Уж больно не дружеский шарж получился! У меня в номерах и в программах в целом объединены не только по природе своей чуждые друг другу звери (ну, скажем, петух и лиса), но и биологически бесконечно далекие друг от друга. Судите сами, что общего между слоном и морским львом, верблюдом и зайцем, страусом и пуделем! А у меня они все вместе не только в аттракционе, в программе, но и даже в одном номере – «Звериная карусель»!

– Но ведь есть животные, с которыми Вы, Юрий Владимирович, принципиально не работаете. Например, кошачьи, змеи, крокодилы…

– Ну, крокодилов и змей я органически не переношу! Что же касается кошачьих, то с ними есть кому работать: Александров-Федотов, Бугримова, Назарова, Эдер… Они и другие мастера делают это блестяще. У каждого свой стиль, свой подход, свой творческий почерк. А вот такого смешанного аттракциона ни у кого нет. Это признак нашей, дуровской, школы! Впрочем, Николай Афанасьевич, крокодил у меня был! На манеже появлялся тот самый Крокодил, которого все знают по одноименному сатирическому журналу. В руках у него вилы – того гляди кольнет! Но это был не настоящий крокодил, и играл его актёр И. М. Южин, а мои животные представляли из себя живые карикатуры. Южин наступал на меня и, рыча, произносил такие обличающие строки:

Почему-то нынче Дуров

избегает каламбуров.

Слишком мало он даёт

сатирических острот.

Вдруг забросил бич сатиры

внук великого задиры.

Чтоб он деда не забыл,

ты напомни, Крокодил,

и задай ему урок —

вилы в бок!

– Какой же это год? Мне такого номера видеть не довелось!

– Это конец 1948 – начало 1949 года, наше сатирическое международное обозрение. Номер ставили известный уже Вам Шахет и режиссёр Арнольд. Художником был знаменитый карикатурист Борис Ефимов! Тексты нам писали Михалков и Сухаревич, была у меня и «Прощальная песенка», с которой я покидал манеж, завершая программу. И всё же радости особой эта сатира у меня не вызвала. Слишком плакатной, нарочитой была злободневность. Даже в международной сатире была очень строгая порционность, дозировка, а ведь дуровский юмор и дуровская сатира всегда были очень смелыми, раскованными! Ну, какая, скажите, смелость громить пресловутый план Маршалла![198] Или клеймить позором поджигателей войны, особенно после того, как в нашей стране был принят закон, запрещающий пропаганду войны! Гораздо больше за мир агитировали мои голуби, которые под знаменитую песню Дунаевского «Летите, голуби, летите…» слетались ко мне со всех уголков цирка! Романтика и патетика лучше отвечали и моему душевному складу! А в 1950 году мне пришлось в программе «За мир во всем мире» вместе с ослом, свиньёй, собаками и поросятами клеймить поджигателей войны всех мастей. Тут же звучали и «Гимн демократической молодёжи», и песня Шостаковича «Мир победит войну». В этой программе как чтица дебютировала моя Наташа. Она читала «Монолог матери». В руках участников парада были листы со Стокгольмским воззванием… В общем, от цирка как цирка очень мало что оставалось. Живопись без живописи, цирк без цирка, театр без драматургии… Всё это нам так хорошо знакомо!

Наш начавшийся на оптимистических нотах разговор приобретал минорную тональность. От цирка требовали газетных приёмов и газетной оперативности. Если в конце 20-х годов современная тема органично входила в программы, её искали, интерпретировали, находили ей художественное решение, то в конце 40-х – начале 50-х годов положение было иное. Так и появились далеко не всегда отчётливые намёки то на войну в Корее, то на воротил большого заокеанского бизнеса, то на великие стройки той поры… Юрий Владимирович называл мне гастрольные города, среди которых были вновь Саратов, вновь Магнитогорск, Новосибирск, Хабаровск… Рассказывая мне о среднеазиатских гастролях, Юрий Владимирович оживился, обрадовался:

– Для узбекских ребятишек мы устроили праздник ёлки, по-нашему, по-северному! С Дедом Морозом, со Снегурочкой, с медведями!..

Вот это запомнилось, запечатлелось в душе!..

– А чем ещё те годы памятны? – спрашиваю.

– Да вот была одна травма на арене, не такая страшная, как от укуса морского льва, но тоже весёлого было маловато! А вышло всё так. Работал на арене с медведем. Что-то его то ли напугало, то ли разозлило… А тут ещё ремешок-намордник порвался, и миша меня за ногу цапнул! Сильный был укус! Чувствую, что ботинок наливается кровью. Но разве могу я публике показать свою боль или даже просто неудачу? Нет, конечно. Довожу номер до конца, с трудом покидаю манеж и… В памяти полный провал. Прихожу в себя уже в больнице. Не буду Вас страшить подробностями. Одно скажу – двадцать шесть швов наложили! Пришлось прервать гастроли. После больницы попал в санаторий, в Кисловодск. Так неожиданно для себя впервые за многие годы отдохнул. Вот она – наша жизнь цирковая!

Любили мы с Юрием Владимировичем после двух-трёх представлений премьеры дать ей оценку, сличить свои впечатления, ощущения от программы в целом и отдельных номеров. Начинали с премьеры, а потом слово за слово вспоминали лучших цирковых артистов, полюбившиеся нам номера. Меня очень интересовала точка зрения Юрия Владимировича, его подход к работе коллег по манежу. Кого же он больше всего ценил, кем больше всего интересовался? Я полагал, что прежде всего – дрессировщиками, и ошибся. Оказывается, клоунами! Особенно – теми клоунами, кто выступал с животными. Это Карандаш с собачкой Кляксой, Борис Вяткин с его забавной собачёнкой Манюней, клоун Акрам со своим неизменным ишаком.

Оценивая работы дрессировщиков разных поколений, Юрий Владимирович всегда старался в беседах со мной показать, что нового привнёс в искусство дрессировки тот или иной мастер арены. Он хвалил Бориса Эдера за спокойную непринуждённость, высокий темп работы, умение сопровождать «страшные» номера шутливыми разговорами с животными, органическое решение новых тем – например, на арене Эдер обыгрывал папанинскую льдину, разрабатывал цирковыми средствами тему полярников, покорителей Севера, и это получалось у него легко, артистично!

Говоря об Ирине Бугримовой, Юрий Владимирович подчеркивал, что она – дочь ветеринарного врача, с детских лет любила и понимала животных, что она пришла в цирк из большого спорта, стала чемпионкой по лёгкой атлетике. Вот эти два слагаемых плюс органичный артистизм и сделали её одной из лучших дрессировщиц!

В творчестве дрессировщика слонов А. Н. Корнилова больше всего Юрий Владимирович ценил его номер «Слоны и балерины». Его увлекало противопоставление тяжёлого слона и воздушной изящной балерины! «Отличный, впечатляющий контраст! – говорил он мне. – А ведь балерина в собственном амплуа никакого отношения к цирку не имеет, и тем не менее в цирковой номер прекрасно вписалась!»

Оценивая номера Степана Исаакяна, Дуров отмечал, что лично он более склонен к сценке, пронизанной национальным армянским колоритом. Абстрактная экзотика, конечно, впечатляет, но скорее в постановочном плане – собственно дрессуры в ней немного.

Говорили мы и о других дрессировщиках, но больше мне запомнились те, о которых я только что выше упомянул. Однако не только искусством клоунов и дрессировщиков интересовался Юрий Владимирович. Он высоко ценил воздушных гимнасток сестёр Кох – Марту, Зою и Клару, творца тройного сальто в воздухе Евгения Моруса, эквилибриста Льва Осинского, который вернулся с фронта без одной руки, но работает на манеже так, что зрители даже не замечают протеза у акробата! Я, в свою очередь, когда речь зашла об Осинском, привел пример из литературы – ещё более тяжелое положение у московского писателя Иосифа Дика: у него рук нет вообще. Он всё делает ногами. Даже водит автомобиль. Если меня порою подвозят на своих машинах московские приятели в гололёд или сильный снегопад, я немного опасаюсь, а вот с безруким Диком совершенно спокоен!..

Маршрутами судьбы

Рассказал Юрию Владимировичу о Дике и сразу же пожалел об этом – не надо было про автомобили и всякие дорожные дела вообще говорить: в 1953 году под Вышним Волочком на зимнем шоссе машина, в которой ехали Дуров с супругой, попала в аварию. Юрий Владимирович был доставлен в больницу, а его супруга погибла! Едва подлечившись, артист снова вышел на арену. С переломанной рукой, заключённой в гипс, он поднимал слона на «ов» и кланялся публике с улыбкой! Никогда ему не было так тяжело выступать! Никогда он так близко не понимал горя своего двоюродного деда Анатолия Леонидовича Дурова, который оставлял умирающего сына и шёл на манеж в своём клоунском наряде!..

Но и тогда его закружил цирковой конвейер! Рига, Саратов, Горький, Куйбышев, Сталинград, Тбилиси… Ушёл из жизни дорогой человек. Один за Другим угасали любимые животные: обезьянки Люлю и Яшка-наездник, совсем сдала слониха Лиля. Ей на смену пришла в Таллине юная слониха Лэди, про которую было написано в паспорте зверинца: «Дрессировке не поддается». Механической? Возможно! Но – не дуровской! Ушёл на покой любимец Юрия Владимировича лама Петя. Он подарил его юннатам Тбилисского дворца пионеров.

И опять карусель конвейера! Иваново, Архангельск, Одесса, Ростов-на-Дону, Воронеж, Сталинабад, Запорожье и… Первые зарубежные гастроли. На сей раз – Польша, а в Польше – Варшава, Лодзь, Белосток… Самой радостной рецензией на дуровскую программу была коротенькая информация в одной из польских газет. Называлась заметка просто и выразительно: «Штурм цирка!» Польские гастроли знаменательны были и тем, что впервые в печати появились «Записки Дурова-внука» — был у нас с Юрием Владимировичем такой вариант литературной записи его автобиографии. Другие фрагменты этого варианта в 1961 году опубликовал в третьем номере журнал «Наш современник». Назывались записки в целом «Здравствуй, цирк!» и включали они в себя главки «Ассистент дрессировщика», «В наших зверинцах», «Мой первый цирк» и «Мой большой аттракцион». Предваряло публикацию моё предисловие. К сожалению, редакция предпочла этот, условно говоря, средний период в жизни и творчестве Юрия Дурова, в то время как мне всегда казалось, что самое интересное – это детство, отрочество и ранняя юность, то есть жизнь рядом с дедом, атмосфера, окружающая его, Москва тех незабываемых и полных неповторимого своеобразия лет. К тому же наш редактор кое-что «подсушил», предпочтя всему слишком плотную фактуру. И всё же мы оба были рады – наши беседы услышали читатели, бывшие, нынешние и будущие цирковые зрители.

В 1963 году тот же «Наш современник» в шестом номере поместил мой исторический очерк «Дедушка русского цирка». Публикация была юбилейной, посвящалась столетию со дня рождения Владимира Леонидовича Дурова. В том же году в издательстве «Знание» вышла в свет моя брошюра «Владимир Дуров». Вот, собственно, и все мои дуровские публикации! Мало! До обидного мало! И «распечатывать» другие варианты книги по журналам и еженедельникам не было ни сил, ни времени, и новая работа заставила дуровскую рукопись отложить в сторону…

Мы с Юрием Владимировичем уже привыкли к нашим совместным поездкам, нашим многочасовым беседам, нашей совместной работе. Но встречались мы, однако, всё реже и реже. Наши маршруты не пересекались ни разу за исключением одного: мы оба в 1959 году оказались в Ленинграде в дни зимних школьных каникул. Я приехал навестить сына Колю и повёл его с собой на представление, в котором участвовал Юрий Владимирович, познакомил его со своим другом, провёл за кулисы, «познакомил» и с морским львом, слоном, и с другими обитателями таинственного циркового мира. А потом мы отмечали вместе с Юрием Владимировичем Новый год! Как всегда, вспоминали города и годы, страницы нашей книги, которая тогда в первоначальном варианте так и называлась – «Записки Дурова-внука». Почему? Я очень любил Аксакова, особенно его славную книгу «Записки Багрова-внука». Вот так и родилось это первоначальное название.

А потом мы виделись с Юрием Владимировичем только в Москве. Помню один долгий разговор летом 1962 года. Дуров чувствовал себя неважно: где-то простудился да и переутомление сказывалось… Лето стояло прохладное, затем, правда, погода немного исправилась. В номере гостиницы «Пекин» было неуютно. Юрий Владимирович покашливал, постоянно делая глотки крепкого чая. Больше всего в тот вечер он мне рассказывал о грузинских маршрутах, о том, как он вместе с артистами грузинского цирка выступал в районном центре Сагареджо, как ехали на трёх автобусах, а в грузовиках мирно соседствовали, любуясь красотами Кахетии, морской лев, бурая медведица, шотландский пони. Весна была запоздалая, повсюду цвёл миндаль – незабываемое зрелище! Но где выступать? В райцентре нет цирка? Цирка действительно нет, но, оказывается, в центре селения высится большое круглое здание, увенчанное куполом. А внутри – амфитеатр со свежеокрашенными скамьями, рассчитанный на восемьсот мест! Неплохо для райцентра! Есть и небольшая арена, посыпанная опилками и укрытая ковром. А всё остальное – как в настоящем цирке: и яркие нарядные люстры, и прожектора, и другая аппаратура… Откуда такое богатство? Оказалось, что местные мужчины обожают традиционную грузинскую борьбу. Из этого села вышли многие знаменитые спортсмены и даже чемпионы. И вот республиканский спорткомитет не поскупился и отгрохал это славное сооружение. Здесь проводятся соревнования по борьбе, но сегодня не борьба собрала публику. Юрий Дуров в Кахетии обращается к своим зрителям по-грузински. Он повторяет мне грузинские слова и спрашивает: «Ну, как? Похоже на грузинскую речь?» Я киваю головой и аплодирую выходному монологу, произнесенному на языке Шота Руставели.

Тбилиси сыграл в жизни Юрия Владимировича особую роль. В этом городе сложилась его новая семья. Он женился на знаменитой наезднице народной артистке Узбекской ССР Лоле Ходжаевой. Юрий Владимирович и Лола своего сына называли Юрием. Так появился ещё один Дуров – Юрий Юрьевич, или Юрий Дуров-младший. Впоследствии и он вышел на манеж с дрессированной им обезьянкой в традиционном для всех Дуровых-мужчин клоунском наряде.

Удивительная судьба у цирковых артистов! Никто больше в мире искусств так не связан с дорогами: кинематографисты отснимут материал в экспедициях, и начнётся студийный монтажно-тонировочный период; театр проведёт гастроли и вернётся домой, а циркачи, или, как говаривали в прошлом веке, циркисты, всё в пути, в пути, в пути…

Спрашиваю Юрия Владимировича о том, какая из поездок принесла ему самые большие и сильные впечатления. Ну, хотя бы из числа послевоенных.

– Ну, конечно же, дальневосточные встречи со звероловами! В 1946 году ещё до нашего знакомства в Кисловодске я побывал на острове Тюлений. Морской лев – моя давняя любовь, но каждый экземпляр в буквальном смысле слова – на вес золота. К нам он поступает кружным путём – через Западную Германию или Голландию. Очень изнеженный зверь! Его родина – калифорнийское побережье. Он очень разборчив в еде, чувствителен к любым переменам погоды. И я подумал: «А что если найти ему замену, биологически близкую?» В дальневосточных краеведческих музеях я видел чучела разнообразных ластоногих: белух, котиков, моржей, нерп, но морского льва там не было. Я обратился к специальной литературе.

Ба, да у нас есть свой морской лев – сивуч! Очень близкий морскому льву родственник. А вдруг он поддастся дрессировке? Вот тут-то и пал выбор на остров Тюлений, лежащий у оконечности Сахалина в Охотском море. Главцирк согласие дал, а в Союзпушнине и Зооцентре меня огорчили – оказывается, интересующие меня острова вместе со зверосовхозами отошли в ведение Министерства совхозов. Я уже совсем запутался в этих ведомственных сетях! А надо торопиться. Основные массы сивучей уплывают от нас в середине сентября. Выручили военные моряки. В то время как раз близ острова Тюлений тралили мины, оставшиеся после войны. В моё распоряжение предоставили один из малых тральщиков. Вся команда судёнышка состояла из очень молодых моряков. Старшему из них, лейтенанту С. Сеитову, было всего лишь 23 года! Моряки увлеклись моей идеей и с удовольствием мне помогали.

Необычное плавание дало много свежих и неповторимых для меня, сухопутного в общем-то человека, впечатлений. Мы шли мимо острова Сахалин, через Татарский пролив, были в заливе Терпения, в бухтах святой Ольги и святого Владимира… Я ощущал себя прямо-таки мореплавателем! Всюду меня окружала северная экзотика. Вот проплыл морской зверь – хищная касатка. Издали показались фонтаны кашалотов… Но моряки прежде всего должны были интересоваться другим «зверьём» – вражескими минами. Одну из найденных мин мы расстреляли из пушки, а другие вылавливали тралом.

В открытом море мы отметили первую годовщину Победы над Японией. На нашем маленьком судёнышке было большое торжество. Ребята просили меня рассказать о цирке, ия с радостью делился с ними бесконечными забавными происшествиями из цирковой жизни, по возможности, с «морским уклоном»: старался припомнить такие байки, где были вода, моря, реки, морские животные, морская тематика… Моряки хохотали ото всей души! Они и представить себе не могли, что на их крохотном кораблике будет такое устное представление давать дрессировщик, а я тем более не мог себе представить, что буду в море в такой чудесной компании вдали от берегов делить с военными моряками досуг и веселье.

И вот наконец-то на виду показался желанный остров. Над морем поднималась небольшая скала, очень строгая и неприступная. Пришвартовались, найдя удобное место. Осматриваемся и видим нечто вроде небольшого пляжа. На окрестных скалах – птичий базар с сотнями тысяч кайр, а на песке – лежбища с десятками тысяч ластоногих. За несколько миль до остова мы слышали звериный рёв и птичий гам. Я страшно обрадовался! Что и говорить – попал в свою стихию. Спрятался и наблюдаю за поведением местных обитателей. Вот кайры учат птенцов плавать. Столкнет мамаша сверху со скалы малыша крылом в воду, а сама плывёт рядышком, поглядывает, как её ребёнок в воде осваивается. Между прочим, я именно тогда узнал, что хвалёный американский яичный порошок, которым дельцы из США пичкали «маршаллизированные» страны, изготовлен из яиц диких морских птиц – собирали для продажи даровые яйца на птичьих базарах. Вот она цена «благодеянию»!

Глаз не могу оторвать от скопления ластоногих. Если какой-нибудь шаловливый малыш отобьётся от своего стада, рачительные мамаши загоняют детёнышей домой. Котиков больше всего. А нет ли среди них сивучей? Если они и есть, то они затерялись в массе котиков. Встретили мы там и охотников-промысловиков. Подумал и решил попросить их поймать для меня несколько котиков. Не возвращаться же с пустыми руками! Поймали для меня десятка три – от самых крохотных до огромных самцов! При погрузке один из котиков вроде как умер, а остальные показали себя опытными и умелыми беглецами. А тот, который «умер», оказался ловким симулянтом: почувствовав себя в родной стихии, он мгновенно ожил и быстро уплыл. Особую прыть беглецу придало появление на горизонте хищницы-касатки.

В дороге котики томились, тоскливо ревели, ничего не ели, словно объявили голодовку в знак протеста против пленения. Через несколько суток мы благополучно прибыли во Владивосток. Мой помощник по хозяйственной части В. Мильво, извещённый по радио о нашем улове, вполне подготовился к приёму морских гостей. Были изготовлены клетки, заказаны четыре бассейна. Но гостям всё было не мило. Они по-прежнему отказывались от еды. Пришлось попытаться кормить силой! Не помогло ничего! Только пятеро самостоятельно стали глотать рыбу. Лишь один прожил у меня шесть месяцев. Это был своеобразный рекорд. Не удалось мне даже попробовать их дрессировать, потому как все силы были брошены на сохранение их жизни…

Юрий Владимирович нахмурился и махнул рукой – что, мол, говорить – такая беда вышла!

Я хорошо понимал его – и не потому лишь, что за годы нашей дружбы научился ценить и любить его животных, искренно горевал, когда они болели или тем более гибли. Я им и сам, находясь на Дальнем Востоке, пытался чем мог помочь в поисках сивучей. В устье Амура я познакомился с опытным зверобоем И. К. Непомнящим. Человек чуткий и увлекающийся, он живо откликнулся на мою просьбу. Она уже стала как бы моей, хотя, конечно, исходила от Юрия Владимировича.

– Морской лев? – переспросил Непомнящий. – Видали мы такого зверя. Чуть ли не в Амурском лимане даже… А зачем и кому он нужен, мы не знали. С производственной точки зрения проку в нём никакого: жиру мало, шкура невелика… Короче говоря, взяли, да и выбросили в воду!

– Что же вы наделали! – воскликнул я. – Вы взяли и выбросили в воду пуд золота!

– Да, – сокрушённо протянул зверобой, – что же теперь делать-то? И сейчас нам на него идти несподручно. Наш кунгас приспособлен для белухи. Для неё и специальная снасть сделана. А за сивучем вашим надо идти в открытое море. Тут и сеть нужна помельче, и судно покрепче. А самое главное – приказ нужен. Из Главка. У нас и без того план по белухе велик!

В общем, я понял, что дело не в сети, не в суденышке, а в бумажке. Ничего нет удивительного. Как шутил герой одной комедии, «на том и стоим – на бумаге с печатью и стоим».

Пока шли телеграммы в Главк, пока там что-то согласовывалось, решалось, побережье затянулось густыми туманами. За белухой я пять раз вместе со зверобоями сходил – почти пятьсот хищников взяли! Я тоже, как заправский зверобой, стал этими показателями гордиться. А вот сивуч ни разу в сетку не попался… Зато мы с Юрием Владимировичем оба в разное время приняли морское дальневосточное крещение…

Беседа наша продолжалась, шла какими-то кругами, захватывая то одну сферу, то другую. И вот вольно или невольно вернулись мы на круги своя, на старую улицу Божедомку в Уголок зверей, пристань, от которой начались все жизненные маршруты Юрия Владимировича.

Элегия и ода славных дней

– Это всё путешествия, странствия, дороги… А если поставить вопрос иначе?..

– Я уже понял Вас, Николай Афанасьевич! Можете вопрос не формулировать. Вы хотите узнать о том, был ли у меня Дом, Дом с большой буквы, который, как мяк, звал меня все годы. Был, есть и останется навсегда. И Вы сами мне его назовёте! Это дом деда, Уголок зверей, бывший особняк принца Ольденбургского на старой Божедомке. Где бы я ни был, я мысленным взором охватываю его комнаты, залы, лестницы… Я иду по нему и вновь вижу перед собой этот земной рай, откуда сам себя изгонял по недомыслию и непониманию истинной ценности того богатства, которое мне уготовила судьба.

Больше всего я любил нашу парадную, нашу лестницу. На ней – уголок природы, отражённой в скульптурных образах животных первобытных времён. Всех этих динозавров и ихтиозавров вылепил из глины мой дед. Он словно приглашал посетителей заглянуть в прошлое мира зверей.

Музею была отдана правая часть особняка. Там в динамических позах застыли лучшие из четвероногих друзей Владимира Леонидовича, соучастники его трудов и славы: старый друг Топтыгин, верная собака Бишка, умница-обезьянка Гашка… Это не скульптуры, а чучела. Они казались мне такими натуральными, такими родными, что я воспринимал их как живые существа. О каждом из них можно рассказывать долгие и увлекательнейшие истории. Все они – герои дедушкиных представлений, книг, картин, фильмов…

В другой половине дома по всей дедушкиной квартире вплоть до бабушкиной спальни резвилась уйма живых зверьков и птиц. И среди этого шумного «народца», как любил говорить дед, жил и работал он – странный, необыкновенный человек, старый, весёлый клоун с лицом мудреца.

Сидит он в своём Уголке зверей и придумывает волшебные истории, в которых ворона играет роль кучера, страус – коня, гусь – солдата, курица – балерину, енот – прачку…

Иногда дед, испытывая мою мальчишескую храбрость, оставлял меня одного ночью в большом зале. Где-то ухал лесной филин, во мраке светились глаза какого-то хищника… Здесь было царство сказок наяву, да и сам дед казался не каким-то абстрактным магом и волшебником, а добрым сказочником. И вправду был он немного «неземным», непрактичным в житейских делах человеком. Например, не вникал в цены в магазинах и на рынке, не очень интересовался актуальными текущими, как мы сейчас говорим, животрепещущими новостями. Зато какому-нибудь занятному номеру мог отдать все силы и всё время без остатка. Помню, с каким увлечением он работал над номером «Оркестр». Слон крутил ручку шарманки, осел бил в литавры, морской лев дудел в рожок и бил ластом по барабану, пеликан под эти «сладостные» звуки вальсировал…

Запомнилась мне работа деда и над номером «Небывалая школа». Дед очень любил неожиданные сочетания животных. Вот и в свою школу он собрал очень разных учеников, которые в природе вместе не встречаются: в школе «учились» три морских льва, пеликан, слон и две собачки. Слона вызывают к доске. Он старательно пишет мелом палочки. Собачки лаем объявляют результаты математических упражнений. Морской лев стирает ластом с доски неправильные ответы. И никто никого не обижает, никто никого не трогает, не задирает. Тут и ребятам в обычных настоящих школах есть чему поучиться!

С чего начиналась дуровская школа дрессировки? С огромной всепоглощающей любви ко всему живому! «Мои маленькие друзья, – говорил дедушка, – всегда бодры, веселы. Это их неоценимое достоинство. Ласка всё может сделать с животными! Я не могу быть жестоким, потому что люблю и жалею зверей. Забитые и запуганные, они худо работают на манеже».

Неудивительно, что звери дедушки стали моими друзьями и остались моими друзьями на всю жизнь. Про славного ездового верблюда Чижика я Вам рассказывал. Очень привязана ко мне была слониха Нона. Какое это было спокойное, великодушное и терпеливое животное! Я даже не ел сладкого ради Ноночки – всё отдавал ей. Зато какие радостные, красивые по звучанию клики, подобные звукам фанфар, издавала она при моём появлении!

Вы меня как-то спрашивали, как относился Владимир Леонидович к ребятам. Не к тем, которые там, где-то далеко в зрительном зале, а к тем, которые озорничают, всюду лезут, всё высматривают. От мальчишек в Уголке зверей не было отбоя. Напрасно думают, будто в 20-е и 30-е годы дед был каким-то отшельником. Нет и ещё раз нет! Двери Уголка зверей были открыты для желающих и, прямо скажем, кое-кто даже злоупотреблял дедовской добротой. Но о ребятахя так сказать не могу. Они приносили доброму дедушке Дурову (они его так и звали, очень редко обращались к нему по имени и отчеству!) то воронёнка, выпавшего из гнезда, то где-то пойманную белку, то кошечек, то собачек… Дедушка всегда стремился заинтересовать ребятишек жизнью животных, разбудить в них сочувствие к беззащитным зверькам.

В дрессировке дед очень любил контрасты. Самого большого эффекта он достигал там, где стремился привить животному что-нибудь вовсе не свойственное его натуре. Ну, скажем, собака добровольно влезала в ошейник, пугливая пустельга садилась добровольно на ствол громко стреляющего ружья!

Меня часто спрашивали и о моей работе, и о работе деда: «А какой самый большой секрет дрессировки?» И я не боялся выдать этот секрет. Он действительно есть. Это отбор! Дед оставлял себе лишь наиболее способных, я бы даже сказал, в своём роде феноменальных учеников, исключая из своей дуровской школы тупиц и лентяев. Его любимое изречение было такое: «Умнику – пирог, а дурака – за порог». Так что, в шутку говоря, всеобучем дело и не пахло! Да он и не нужен, этот звериный всеобуч и в современных условиях. Что толку тратить силы и время на животное, от которого не будет творческой отдачи! Да и содержание зверей, особенно крупных и редких, обходится очень дорого.

В дальнейшем и я сам не раз убеждался в том, что восприимчивость у животных далеко не одинакова. Вот взять хотя бы дедушкиных прославленных фокстерьера Пика и сенбернара Лорда. Это они с блеском исполняли главные роли в фильме «И мы как люди». Портреты Лорда в роли старого дядюшки-опекуна юной болонки Мими облетели многие европейские газеты. Дед очень гордился тем, что собачье фото печаталось в газетах. Лорд даже научился чуть-чуть говорить: он довольно внятно произносил слово «МАМА». А Пика обессмертил в своих ученых трудах академик Бехтерев. Он восторгался и собакой Марсом, которая не только водила гостей по Уголку зверей не хуже экскурсовода, но и воспринимала на слух ноты и различала цвета/

Уча зверей, дед учил и людей, высмеивая с помощью животных их недостатки. Вместе с тем он утверждал, что «не он учит зверей, а они его учат». Дед восторгался преданностью и честностью собак, идеальной любовью лебедей, слухом кошки, которая слышит даже шажки мышонка, остротой зрения у совы, видящей ясно и во мраке, мускульной силой перелётных птиц, обонянием охотничьих собак, которое он считал просто чудесным!..

Очень трогала деда и дружба между его подопечными. Мне лично в Уголке зверей больше всего запомнилась дружба собаки с пеликаном. Когда погибла собачонка, то умер от горя и её приятель пеликан. Ослепла собачка Томи, и пёсик Яшка стал поводырём своего друга.

В волшебном мире Уголка зверей всё служило искусству и науке. Мы с Вами как-то спорили о том, что больше ценил Владимир Леонидович. Я всё-таки и спустя годы после нашего спора остаюсь при своём мнении – искусство он ставил выше, в том числе и в последний период своей жизни. Наука была его союзницей, помощницей. Она упорядочивала его наблюдения, порою советовала, проясняла какие-то наблюдения…

А в искусстве превыше всего дед ценил артистизм, лёгкость, изящество, красоту! Дед не знал нот, но по слуху играл довольно сложные произведения. Никаких нот не знали и знать не могли попугаи. А так точно воспроизводил мелодию, исполняемую дедом великолепный певец – зеленый попугай! Он вел её ритмично, в той же тональности, испытывая при этом присущее подлинному таланту наслаждение! А серый попугай Жако подражал звуку пилы, звону разбиваемого стекла… Такого бы «звуковика-шумовика» на киностудии при перезаписи!

Вообще питомцы деда были очень музыкальны. Однажды из цирка убежал пеликан. Он услышал звуки оркестра, послушал музыку и спокойненько вернулся домой, к своему рабочему месту. Одна из дедушкиных собачек при грустном мотиве глубоко вздыхала и опускала головку, а при бодром, жизнерадостном – поднимала мордочку, и ушки её становились высокими, чуткими.

Среди любимцев деда были и лисы. Лисица обычно пользуется дурной славой, олицетворяя собой хитрость, коварство, лукавство! Вспомните хотя бы народные сказки! А у деда лисицы были послушными, деловитыми, работали в радость, дружили с петухами, не обижали кур. А куры танцевали не хуже балерин! «Обучить» курицу танцевать – не такое уж хитрое дело: варвары, сторонники «механической дрессировки», делали это так: нагревали на огне железный лист и ставили кур на мелко присыпавший этот лист песочек. Поневоле запляшешь! Владимир Леонидович обратил внимание на то, как разгребает ногами курица землю в поисках еды. Порою делает она свои «поисковые шаги» неуклюже, а иногда эффектно, зрелищно. Тогда дед стал зарывать в землю кусочки еды, потом убирал землю, и курочка шаркала ногами, ожидая подкормки, которую уже получала из рук дрессировщика. Вроде бы просто! А какой громадный труд стоит за этим трюком! Говорят, что курица глупа, даже выражение есть такое: «Глупа, как курица!» А у куриц, оказывается, отличная память на людей. Был у нас такой забавный случай. Курочка была уже почтенная, в возрасте, давно не работала, занималась семьей и детишками – жёлтенькими цыплятками в садике возле Уголка зверей. Вдруг метнулась к вышедшему в сад деду, зашаркала ножками, а получив кусочки хлеба и отдав «гонорар балерины» цыпляткам, возвращалась к деду и вновь исполняла свой «хлебный» танец. Ну, о Мимусе я и рассказывать не буду! Вы о нём не раз слышали и читали. Вообще меня всё больше и больше огорчает то, что авторы книг, статей и очерков о цирке действуют по принципу «Где густо, где пусто, где нет ничего»! Одни и те же страницы и примеры без устали повторяются, а другие, не менее яркие и впечатляющие, остаются в тени.

Животные у деда не только дружили между собой, но и учили друг друга в дуровской школе дрессировки по-настоящему, а не понарошку, как в том учебном классе, про который я Вам рассказывал. Морской лев Лео «показывал» менее способному собрату Ваське, что нельзя убегать с тумбы и преграждал ему путь за кулисы. С морскими львами дед творил чудеса! Однажды он поставил отличную атеистическую сценку. Морской лев Паша, облаченный в рясу, становился ластами на аналой и завыванием произносил нечто подобное слову «аллилуйя». В это время «дьякон» Лео с кадилом в зубах ходил вокруг «батюшки» и кадил ладаном. Зрители прямо со смеху падали, наблюдая эту сценку!

… Много было у нас смешного, много поучительного, немало и грустного, от чего до сих пор при воспоминаниях сжимается сердце, но всё это было родным, неповторимым, единственным. С каждым годом я всё чаще и чаще совершаю эти мысленные экскурсии по Уголку зверей, нашему дому, по своему детству и отрочеству. А ведь порою память о тех годах приходит ко мне и в Москве, и мне вовсе не обязательно мчаться на улицу Дурова, чтобы побывать в особняке на старой Божедомке, откуда я родом, откуда я, как говорит русская летопись, «есть пошёл» в цирковое искусство.

Мы в этот вечер долго ещё вспоминали годы минувшие, совместно и раздельно прожитые, дома, гостиницы, города, купе и каюты, вокзалы и аэропорты. Оба мы были на пути-дороги жадные, до новых впечатлений охочие! Однако меня всё больше и больше огорчало состояние здоровья Юрия Владимировича. У него сдавало сердце, развивался диабет, всё чаще мучила одышка. Не мог похвастаться здоровьем и я, но ничего ещё, держался, чуть ни всю Россию исколесил, работая в Совете по драматургии Союза писателей РСФСР. А ведь я на целых десять лет старше Юрия Владимировича. Наше поколение ровесников века покрепче других, более младших поколений, что ли! Давно это замечаю. А может, сыграло роль то, что я вырос на благодатной Украине, детство провёл в Диканьке, где, говорят, такой микроклимат, что впору санаторий строить! В детстве получил немало и солнца, и витаминов – запасся на все войны и все испытания, на всю жизнь! Да еще витамина «Ц» вкусил в малолетстве – так мы в шутку с Юрием Владимировичем нашу любовь к цирку называли. Цирк и есть тот ни с чем не сравнимый витамин бодрости, раскованности, искреннего веселья, детской беззаботности, который в любом возрасте, как говорят врачи, показан и может быть рекомендован в любых дозах!

Ваш выход, Наталья Дурова!

Речь, конечно, шла о цирке как зрелище, а не о цирке как работе. Работа эта тяжёлая, небезопасная, требующая отменного здоровья, закалки, тренированности, силы. Восхищаясь трудолюбием и дисциплинированностью цирковых детей, я тем не менее часто ловил себя на том, что недооцениваю их трудности. Детству зрителей они дарят неиссякаемые радости, а сами-то в полной ли мере наделены радостями детства?..

К этим раздумьям я вернулся вновь в декабре 1946 года в Кисловодске, где в санатории имени Дзержинского познакомился с Юрием Владимировичем Дуровым, его женой Зинаидой Тимофеевной и их двенадцатилетней дочкой Наташей. У девочки уже было профессиональное заболевание дрессировщиков – отравление аммиаком! На арене Наташа, Наталочка, как я её называл всегда, выступала с четырех лет, а с девяти – имела трудовую книжку, в которой значилась следующая запись: «УЧЕНИК ДРЕССИРОВЩИКА».

Аммиак оказал влияние на почки, но болезнь, к счастью, удалось, что называется, перехватить. Взрослый человек и то после таких переживаний серьёзно задумался бы: а стоит ли продолжать осваивать эту опасную и весьма вредную для здоровья профессию, тем более, что свет на ней клином вроде бы и не сошёлся – девочка в свои двенадцать лет серьёзно помышляет о художественной литературе, пишет рассказы о животных! Узнав об этом, я загорелся, тут же всё, что мне Наташа показала, прочитал и искренне порадовался. О своём решении и одновременно как бы редакционном заключении я торжественно объявил юной писательнице и её родителям: «С этими рассказами можно обращаться в Литературный институт на творческий конкурс!» Так оно и вышло спустя пять лет – в 1951 году Наташа стала студенткой Литинститута, в том же году она начала печататься в периодике, а спустя два года увидела свет её первая книга «Гибель старого Ямбо». Ямбо – это слон. Этого слона Наташа лично не знала – история была давняя, дореволюционная, нашедшая своё отражение в какой-то одесской газете. Но Наташа знала много других слонов, история цирка не была для неё книжной абстракцией – живая изустная история циркового искусства жила за кулисами и на арене, а династия Дуровых в цирковых летописях занимала и продолжает занимать одно из самых почётных мест, во всяком случае, без истории династии Дуровых история цирка немыслима!

Тогда, в 1951 году, Наташа одновременно сдала экзамены и в театр-студию МХАТа, и в Ветеринарный институт. Решила себя испытать, попробовать себя в актёрском драматургическом амплуа, и в этом, как вы теперь уже знаете, повторила путь проб и поисков своего отца, который тоже тянулся к театру и эстраде, а в результате всё-таки предпочёл цирк.

«А Ветеринарный институт тут причём?» – спросите вы. Отец настоял, чтобы дочка хотя бы курс-два закончила по этой специальности. Наташа согласилась и заочно проучилась полтора года. Ветеринаром не стала, но о решении своём не жалела: узнала азы этой необходимой для дрессировщика профессии, познакомилась с видными учёными в области ветеринарии. «А как же она совмещала два вуза?» – и этот вопрос неминуемо встаёт перед читателем. Ответ простой: совмещала два заочных вуза – Литературный и Ветеринарный. Трудолюбия и упорства ей не занимать. Сессии были по два раза в год. В этом смысле в школе учиться было труднее – там задания давались на каждый день, и у каждого учителя был свой почерк, свои требования, свой подход. Учителя-то менялись вместе со школами, а училась Наташа, дочь цирковых артистов, почти в 100 школах! Такова цирковая жизнь: месяц-полтора-два в одном городе, и снова в путь! Новая школа. «Знакомьтесь, ребята! Это новенькая. Зовут Наташа Дурова. Из цирковой семьи!..» Только начнет привыкать, осваиваться, с ребятами дружить – и новый класс, и всё сначала. Училась ровно, хорошо, а в старших классах – и ещё лучше, чем в младших и средних. Девятый и десятый классы уже заканчивала в Москве. Так решили родители, на том и настояли. И правильно сделали. Закончила школу Наташа с серебряной медалью. Но не думайте, будто все предметы любила она одинаково. Вовсе нет! Предпочитала науки гуманитарные, ну и биологию с географией, конечно: дрессировщику без них не обойтись! А вот математику настолько не любила, что даже номера с собачками-математиками не вела! Считать не хотелось!

Сам процесс писания, создания литературных произведений с детства давался ей легко. Писала только от руки, к пишущей машинке, без которой я, например, как без рук, так и не привыкла. Писала почти без черновиков, густо, отрабатывая «про себя» каждое слово. Сочиняла с удовольствием, не было у неё вымученности, искусственности, которые так огорчают в рукописях начинающих да и не только начинающих авторов. И что ещё я отметил сразу – так это свободное владение материалом. Цирк она знала и чувствовала уже тогда – в отроческие годы. И, конечно, не мог я не оценить любви Наталочки к животным. Излишними похвалами талант легко можно испортить, особенно в начале творческого пути, но для себя я сделал такой прогноз: в анималистике с годами Наталья Дурова как писательница займёт видное и во многом исключительное место. И я счастлив, что этот прогноз оправдался.

«Да неужели Вы её ни разу ни за что не ругали как наставник, как первый редактор?» – и такой вопрос будет справедливым. Критиковал я Наташу за излишнюю густоту фразы, шутил при этом, что пищевые концентраты очень калорийны, но для еды не столь вкусны, как натуральная пища. Обращал её внимание на то, что она порою упускает превосходные драматургические возможности того или иного рассказа и даже абзаца. «Вот из этого абзаца я (хочешь, верь, хочешь, не верь!) смог бы сделать одноактную пьесу, как минимум! А ты мельком сказала и бросила!..»

Не скажу, что всегда меня Наташа слушалась, однако, потихоньку я её к драматургии стал приобщать. Со временем она заинтересовалась этой работой, сделала несколько сценариев научно-популярных и документальных фильмов, стала автором диафильмов для ребят. Очень редкостный и интересный жанр! Жалею, что лично мне в нём поработать не довелось! Увлеклась Наташа и игровым кинематографом. Я её познакомил со своим старым товарищем Виктором Владиславовичем Эйсымонтом, постановщиком фильмов «Жила-была девочка», «Огни на реке», «Судьба барабанщика»…

Виктор Владиславович тоже любил цирк и давно мечтал о сценарии на цирковую тему. Как-то мы с ним разговорились о цирковой жизни, о её необычности и драматизме, и я ему предложил поставить фильм по повести Натальи Дуровой «Арена». Эйсымонт замыслом загорелся и попросил меня как можно скорее познакомить его с автором «Арены». Знакомство это состоялось, но замыслу осуществиться было не дано – вскоре Виктор Владиславович скончался. Так что «Арена» пока не имеет экранного воплощения, а инсценировку именно этого произведения я как-то себе не очень представляю. То есть сделать-то можно, но эффект будет во многом ослаблен. Арена хорошо смотрится в кино, а на театральной сцене получатся бесконечные закулисные эпизоды. Зрелищный эффект будет заранее утрачен. В одной пьесе на сцену взгромоздили батискаф для изучения жизни обитателей дна океанского. Получилось всё очень бутафорски скучно и даже нелепо. Нет, не этим силен театр! Пусть уж лучше будет на сцене по чеховским заветам – за чайным столом сидят и беседуют герои, а в них рождаются и рушатся миры…

Повесть «Арена» была поворотной в судьбе Натальи Дуровой: первое большое произведение о цирковой жизни для взрослого читателя. Повесть заставила Дурову бросить цирк и заняться на время только литературным творчеством. Повторилась история почти десятилетней давности, только там всё было наоборот. Наташа отлично защитила диплом, и ей, начинающему детскому писателю, было сделано заманчивое и почётное предложение – стать заместителем главного редактора одного из «толстых» всесоюзных журналов! Казалось бы, литературная карьера складывалась как нельзя лучше: книга за книгой выходят её рассказы о животных, появляются переводные книги, на оборотах титулов которых значится «Литературный перевод Натальи Дуровой», а тут ещё и перспектива стать одним из руководителей литературно-художественного журнала!.. И всё же Наташа уходит в Уголок зверей, который в ту пору возглавляла её двоюродная бабушка Анна Владимировна Дурова-Садовская. Быстро пролетели три года, и вот в 1959 году её приглашает на работу Союзгосцирк. Предложение весьма заманчивое и почётное – подготовка программы к 100-летию Дуровской династии. В трудовой книжке появляется новая запись. Первая, как вы помните, была «ученик дрессировщика», потом, в 16 лет, «дрессировщик-стажёр» и наконец – «дрессировщик».

В 1961 году у неё появился морской лев Лель, удивительное создание! Животное умное, талантливое и очень добродушное. Могу похвастаться: я не только гладил рысь Котьку, но и снимался с Лелем. На снимке так и запечатлелось – я за пишущей машинкой, а рядом со мною Лель, мордашкой в клавиатуру тычется. Наташа так и говорит всегда: «В моей жизни появился…». И дальше называет кличку зверя. При этом произносит кличку так, что она звучит, словно имя человеческое! И в этом тоже дуровская традиция, идущая от Владимира Леонидовича. Животные входят в жизнь дрессировщика навсегда.

Десять лет она работала в системе Союзгосцирка, а когда скончалась Анна Владимировна Дурова-Садовская, возглавила Уголок зверей, вернулась в дом, в котором вырос её отец, в котором прожил почти четверть века её прадед – Владимир Леонидович… «Помогают и стены на родине. Отчего же им нам не помочь?..» — вспомнил я строки поэта Владимира Соколова, с которым Наташа училась на одном курсе в Литинституте. Пусть ей помогут эти родные стены в жизни, в творчестве, в её ежедневных заботах!

Этот дом воистину родной. Он встретил её, когда ей всего лишь от роду было несколько дней. А вышло всё так. Юрий Владимирович и Зинаида Тимофеевна, ждавшая рождения ребёнка, отправились вместе в очередные гастрольные поездки, хотя дед был категорически против. Ждать ребёнка надо дома! А появился ребёнок на свет семимесячным около Перми, в вагоне… Внук телеграфировал об этом деду. Рассерженный и взволнованный до крайности дед сделал, казалось бы, невозможное – он раздобыл… самолёт! Простой, конечно, кажется, какой-то маломестный, вроде «кукурузника», и через несколько часов по знаменитым ступеням бывшего дворца принца Ольденбургского на старой прежде Божедомке, а ныне улице Дурова поднимались молодые родители со своей новорожденной дочерью. Дед встретил внука-сына оплеухой (третьей по счёту: первая – за верблюда, вторая – за неаккуратность при работе с волком). После этого «поздравления» Владимир Леонидович опрометью помчался в свою комнату, отрезал от беличьего полушубка рукав, сунул в этот рукав семимесячную правнучку и только тогда немного остыл.

Как начала ходить правнучка, он так и не увидел. Родилась Наташа 13 апреля, а 3 августа прадед скончался, простудившись на съёмках научного фильма.

Беличий рукав, белочкино «гнездо» спасло маленькую правнучку. Росла она здоровой, сильной, смелой, с малолетства обожала животных. В детстве у неё не было кукол — и не потому, что не могли ей купить их, достать, а потому, что животные, особенно звери-малыши, куда лучше любых кукол и плюшевых мишек и зайцев!

Самой маленькой я Наташу не видел. Цирковые дети взрослеют быстро, и передо мною в первый послевоенный год предстала уже довольно взрослая и серьёзная барышня, с которой было интересно общаться на равных. В подлинно творческой среде общение на равных – норма. Так и должно быть. Посему я был очень удивлён, услышав в поезде от одной случайной попутчицы, жительницы одного из малых приволжских городков, рассказ о её детстве, о том, что родители с детьми почти не общались, за стол общий не садились, держали ребят от себя на расстоянии… Типично мещанский подход к воспитанию! В среде художественной интеллигенции всё наоборот! Ребята, избравшие путь отцов и дедов, довольно быстро становятся товарищами не только по жизни, но и по творчеству, соавторами, напарниками, а возможно, и соперниками!

К тому же годы делают своё дело, стирают понемногу возрастные границы. Когда Наташа принесла мне две свои книги и три переводные, я сказал ей, что вижу перед собою сложившегося профессионального писателя. В 1963 году летом, кажется, в июле, по Интервидению шла моя передача, посвящённая династии Дуровых, и Наташа была её ведущей. А спустя десять лет мы поменялись ролями: на утреннике в Центральном Доме литератора 4 марта 1973 года ведущим был я, а сценарий творческой встречи «У нас в гостях писательница, актриса и дрессировщица Наталья Дурова» написала Наташа.

Настал час, когда я поздравил Наташу с замужеством, а потом – и с рождением сына Миши. С мужем Наташи Михаилом Пантелеймоновичем Болдуманом, замечательным драматическим артистом, одним из старейшихмхатовцев, мы подружились и не раз вместе встречали Новый год и другие праздники. Вместе бывали мы и в будние дни, не только с точки зрения календарей, но и по тональности настроения. Наташа всегда навещала меня в больницах, куда меня укладывали настырные и неумолимые врачи, старалась скрасить мои больничные горести.

На одной из ранних книг своих Наташа сделала мне следующую дарственную надпись: «ХРАНИТЕЛЮ ВСЕХ НАШИХ СЕМЕЙНЫХ ТАЙН». Я был тронут таким доверием и как друг семьи, и как летописец династии Дуровых и надеюсь, что его оправдал.

А однажды добрые слова в мой адрес «написал» рукой своей дрессировщицы морской лев Лель. Мы с ним вместе сфотографировались за письменным столом. Слева – я, а справа он, а перед нами та самая моя любимая пишущая машинка «Континенталь», о которой я уже писал в первых главах этого повествования. Лель ластой, словно рукой, указывает на клавиатуру машинки. Изо всех Наташиных животных я, пожалуй, больше всего именно к Лелю и был привязан, и он всегда милостиво разрешал себя погладить. Внизу этой фотографии рукой Наташи сделана такая дарственная надпись: «ДОРОГОМУ КРЁСТНОМУ ПАПЕ В ИСКУССТВЕ, НИКОЛАЮ АФАНАСЬЕВИЧУ СОТНИКОВУ С УВАЖЕНИЕМ ОТ ЛЕЛЯ И ЕГО ХОЗЯЙКИ». И подпись: «Н. ДУРОВА».

… А вот с отцом Наташи, Юрием Владимировичем, мы в последние годы виделись, к сожалению, довольно редко. Я был привязан к Москве, а если и выезжал, то мои маршруты с маршрутами его гастролей не совпадали. Чувствовал себя мой старый друг тоже неважно – и диабет мучил, и сердце всё чаще давало о себе знать… Всё труднее он переносил переезды, бытовую неустроенность. Мне он не раз говорил, что стал предпочитать тишину, диалог с книгой. Появились у него и неведомые мне ранее увлечения – коллекционирование портативных радиоприёмников и магнитофонов…

Много сил и времени Юрий Владимирович отдал обучению профессии дрессировщика своего сына Юрия. С каждым годом он доверял ему всё более и более трудную работу, приучал его к самостоятельности и в творчестве, и в организаторских делах.

С цирком он был связан так же, как и в прежние годы, однако, неожиданно вновь встретился с музой кино.

Как-то работал он на гастролях в Киеве, жил в гостинице «Украина», а соседями по этажу оказалась съёмочная группа фильма «Освобождение». Однажды решили кинематографисты отдохнуть от трудов праведных и пошли развеяться в цирк. А тут на арену на своей замечательной тройке выехал Юрий Владимирович. Режиссёр-постановщик фильма-эпопеи «Освобождение» Юрий Озеров сразу же забыл о том, что пришёл отдохнуть, отрешиться от забот, и чуть ли не на весь цирк воскликнул:

– Черчилль! Эврика!

Дело в том, что он никак не мог найти подходящего исполнителя на роль Черчилля, а Юрий Владимирович в последние годы жизни был очень внешне похож на бывшего английского премьера.

После представления Озеров ринулся за кулисы и стал настойчиво и горячо уговаривать Юрия Владимировича согласиться на пробы, которые провели тут же, в Киеве, на киностудии имени А. П. Довженко. Пробы оказались отменными! Правда, эта последняя киноработа внесла сумятицу в дела Юрия Владимировича: ему пришлось скорректировать свои прежние планы, а на Юрия Юрьевича, совсем ещё юного, легла двойная, если не тройная нагрузка. Съёмки, конечно, нарушили привычный ход жизни и работы. Так и сыграл свою последнюю роль на киноэкране прославленный мастер цирка, сохранивший любовь к искусству кино на всю жизнь.

Я смотрел все серии киноэпопеи «Освобождение». Меня, как участника Великой Отечественной войны, прошедшего путь от стен блокадного Ленинграда до рейхстага, волновала прежде всего историческая достоверность. Когда на экране появился Юрий Владимирович, я, зная, что именно он играет роль Черчилля, видел на экране Черчилля, а не своего старого друга. И в этих словах – уже оценка его киноработы.

Конечно, особенности фильма в целом и почти каждого из эпизодов таковы, что о большой драматургии каждого, даже главного в киноленте образа, говорить не приходится. Это восстановленные средствами кино эпизоды истории. Да и к тексту относиться с особым зрительским почитанием я не могу. Здесь важно другое: вот это было и, вероятно, именно так, а это могло быть, а вот тут – явный перебор или наоборот – не в фокусе оказалось то или иное событие. Во всяком случае, в такого Черчилля, которого нам представил Юрий Владимирович Дуров, веришь.

Любил в послевоенные годы Юрий Владимирович и свои авторские лекции-концерты. Говорят, они очень с большим успехом проходили. Мне, к сожалению, побывать на этих встречах Дурова со зрителями не удалось.

И всё же до конца жизни он остался верен манежу. Цирк его не просто манил, а требовал к себе своего подданного. Ведь и первое слово, которое Наташа прочитала по светящимся неоновым разноцветным буквам, было: «Ц ИРК»!

Я был счастлив поздравить Юрия Владимировича с шестидесятилетием и присвоением ему звания Народный артист СССР…

…А вскоре до меня дошла трагическая весть – 22 февраля 1971 года в Брюсселе на зимнем стадионе во время циркового представления Юрию Владимировичу внезапно стало плохо. Он, верный главной артистической заповеди «никогда ни при каких обстоятельствах не терять перед зрителями лица», с неимоверным трудом добрался до кулис и упал.

Его дважды возвращали к жизни. Когда он впервые очнулся, то успел на французском языке с улыбкой рассказать своим спасителям-реаниматорам несколько французских анекдотов. Бельгийские врачи были потрясены – такой пациент им ещё не встречался! В госпитале только и слышалось: «О, мьсье Дуров, мьсье Дуров!..» Потрясло их как врачей и то, что они увидели на теле дрессировщика, – десятки всевозможных шрамов, ран, царапин, ссадин, следов операций. Это всё – «автографы» разных животных за разные годы!.. Иметь такой набор памятных знаков от своих животных и продолжать их любить, помнить, вспоминать о них с грустью! Даже рысь Котьку, которая нанесла несколько ран Наташе, Юрий Владимирович оставил в аттракционе, разве что в звериной «должности» понизил: теперь она не выступала с сольными номерами, а принимала участие в параде животных на арене в финале представления.

… В третий раз вернуть к жизни Юрия Владимировича не удалось. Последнее, что он успел, это сделать устное завещание с просьбой похоронить его рядом со своей первой женой Зинаидой Тимофеевной.

Как знать, может быть, в последние мгновения перед ним предстала Москва, улица имени деда, родной дом, Уголок зверей, он услышал звон трамвая, делающего остановку возле особняка, почувствовал прохладу парадной лестницы, украшенной дедовскими скульптурами доисторических животных, увидел себя двадцатичетырёхлетним с новорожденной дочкой на руках поднимающимся, чтобы предстать пред грозными очами деда своего и отца одновременно… Помню, как-то в Хабаровске Юрий Владимирович, скучая о Москве, при мне тихо и безответно произнес: «Уголок зверей, родной для сердца уголок…». И добавил, улыбнувшись: «Вот какая игра слов получается…».

Понеслись горестные вести в Москву и в Бухарест, где тогда гастролировала Наташа. После похорон она в тот же день была вынуждена вернуться к румынским зрителям – арена не ждёт!

Воля Юрия Владимировича Дурова была выполнена. Сперва с ним прощался цирк, потом – Москва, по улицам которой проходил автобус на Новодевичье кладбище, где стоит теперь ещё один памятник…

Есть такой обычай у членов династии Дуровых—ушедшему из жизни ставит памятник тот, кто непосредственно продолжает его дело. От государственных субсидий по линии Министерства культуры Наталья Юрьевна отказалась и поставила памятник отцу сама по тому проекту, который ей предложил скульптор Пётр Шапиро.

Теперь они вместе, герои моего повествования, – дед и внук… Скульптор Иван Шадр изваял фигуру почтенного человека в шутовском костюме с лицом мудреца и с обезьянкой в руках. Воистину смелое, небывалое скульптурное решение! А чуть поодаль приковывают взор две плиты чёрного мрамора, поставленные перпендикулярно друг к другу. На вертикально установленной плите контрастно смотрится белый барельеф – профиль Юрия Владимировича Дурова в его традиционном цирковом костюме с непременным жабо, а на горизонтально положенной плите надпись:

НАРОДНЫЙ АРТИСТ СССР

Юрий Владимирович Дуров

1910–1971

папе

от

Н. Дуровой

… Владимира Леонидовича и Анатолия Леонидовича Дурова называют гениальными клоунами. И это сочетание настолько необычно, настолько непривычно, что даже останавливает взгляд. Однако это определение столь верно, сколь и неожиданно. Но не только в историю циркового искусства ДУРОВЫ вписаны золотыми строками. Без них невозможно себе представить и историю культуры и науки конца минувшего века и века двадцатого, и историю народа – ведь они были народными артистами не только по званию, но и по сердечной сути.

История династии продолжается в творчестве Натальи Юрьевны Дуровой, Юрия Юрьевича Дурова, Терезы Васильевны Дуровой, Терезы Ганибаловны Дуровой… Из поколения – в поколение!

1946–1978

Н. Н. Сотников

В блокадный город ехал… цирк!

Как-то разговорились мы с Натальей Юрьевной Дуровой о днях ленинградской блокады, и вдруг она произнесла: «А ведь я была в блокадном Ленинграде!..» Настала очередь удивляться мне: хотя я специально изучаю историю династии Дуровых, продолжая работу, начатую моим отцом Николаем Афанасьевичем Сотниковым, но о таком факте слышу впервые.

Оказывается, зимой 1943 года в московской гостинице «Москва» была срочно сформирована литературно-концертная бригада в составе: прозаик и публицист Борис Горбатов; поэт, прозаик, публицист и драматург Константин Симонов; главный редактор газеты «Красная звезда» Давид Ортенберг. А цирковых артистов представляли Юрий Владимирович Дуров, маленькая Наташа, его девятилетняя дочка, и сестра ныне широко известного дрессировщика Мстислава Запашного Нона, подруга и ровесница Наташи.

… Детские израненные воспоминания! Ладога. Дорога Жизни. Дорога смерти… Дребезжащий грузовичок. В кузове – Юрий Владимирович Дуров, Наташа, Нона и муж легендарной фронтовой певицы Клавдии Шульженко (и сам музыкант) Коралли.

И в том же кузове на раскалённом от непрестанном бомбежек ладожском льду – дребезжащее пианино, на котором Коралли что-то наигрывает на ходу под крыльями фашистских стервятников. А девочек, Нону и Наташу, он во время налётов прячет под… клавиатуру пианино: места там для двух девчушек хватает, но эта забота столь же трогательна, сколь и наивна, вполне достойна подлинно талантливого человека, которые всегда в душе остаётся ребёнком.

И не с пустыми рукам ехали в город-герой дрессировщики – животных везли! Куда? В блокадный Ленинград, где даже кошки и собаки диковинкой стали! Подумать только! Медведя-трёхлетку и лисичку, с которой выступала Наташа.

…Воинские части, блокадные заводы, какие-то госпитали… Всё перемешалось в памяти, всё закружилось перед глазами. И вдруг чей-то фотоаппарат запечатлел одно из мгновений.

Всматриваюсь в этот фотоснимок родом из блокады. Почти мирная сценка: добрый дядя, нарядно одетый, побритый и весёлый, обнимает двух девочек. Ну, чем не детский утренник на новогодней ёлке!

А это ведь и есть БЛОКАДНЫЙ ЛЕНИНГРАД 1943 года!

Будет Наташа с отцом и в Берлине, почти у самых Бранденбургских ворот выступать. А потом прилетят лётчики и унесут их в другую, самую для нас главную столицу мира, – в Москву, на главную площадь – Красную, встречать День Победы!

Тысячи восторженных людей. Маленькая площадка, на которой с трудом умещается цирковая повозка. На облучке – Наташа Дурова, а отец её Юрий Владимирович читает своим великолепным актёрским голосом стихотворный монолог о Победе, о России, о народе-победителе.

Дуровы опять с народом, как провозгласил Лермонтов, «во дни торжеств и бед народных». Точно так же Владимир Леонидович Дуров, дед Юрия Владимировича и прадед Наташи, приветствовал в феврале 1917 года крах царизма. А теперь его внук и правнучка приветствуют крах фашизма, отпев его в Берлине и возвеличив победителей в Москве.

Легендарный полководец Маршал Советского Союза Г. К. Жуков не раз утверждал, что детям нечего делать на фронте, но, увидев выступление Наташи Дуровой в Берлине, изменил своё мнение: «Дети на фронте – это вестники Победы!» Великолепный, по-жуковски отточенный афоризм! И тогда режиссёр-постановщик штурма Берлина вручил Наталье Дуровой, рядовой, необученной одиннадцатилетней московской школьнице, именной гвардейский значок.

Мог ли он предположить тогда, в мае 1945 года, что станет эта девочка всемирно известной актрисой, писательницей и общественной деятельницей и… кавалером полководческого ордена Жукова!

«Слово – полководец человеческой силы!» — как тут не вспомнить блистательный афоризм Владимира Маяковского!

И сугубо воинская, флотская, матросская награда встала вровень с этим орденом – медаль Ушакова. С шестого на седьмое мая 1945 года Юрий Владимирович с дочкой выступали на боевых кораблях, стоявших на рейде в Кенигсберге, тогда не Калининграде. Русские циркачи приветствовали русских матросов и офицеров флота у самого оплота прусского духа, на новых землях Государства Российского.

И ещё тремя дорогими для сердца наградами огненных лет подвигов, страданий и славы гордится Наталья Юрьевна Дурова: это медали «За доблестный труд в Великой Отечественной войне», «За победу над Германией» и «За победу над Японией». Напомню, что в сорок пятом Наташе Дуровой было всего лишь 11 лет!

«Нам дороги эти забывать нельзя», – поётся в знаменитой песне Льва Ошанина. И юная школьница Наташа Дурова прошла этими дорогами и внесла свой детский, но артистический вклад в нашу общую Победу.

…Минуют годы, и в таком нарочито прозаическом учреждении, как собес, инспекторша будет задавать десятки вопросов Наталье Юрьевне, не поверив в то, что у неё такой огромный трудовой стаж: ведь с восьми лет в трудовой книжке её отца гордо значились слова: «УЧЕНИЦА ДРЕССИРОВЩИКА». Так что не просто дочкой известного матера арены въезжала в блокадный Ленинград по Дороге Жизни Наталья Дурова, а полноправной актрисой.

Спустя многие годы после начала работы над дуровской темой я узнал, что девизом герба Дуровых были слова «СЛУЖЕНИЕ ОТЧИЗНЕ». Дворянский герб как таковой ушёл в историю, а девиз остался, продолжая окрылять судьбы представителей этой славной династии!

Ю. В. Дуров

«Гуманность в духе дуровских традиций»

(фрагмент радиовыступления для детей по Всесоюзному радио)[199]

…Вот небольшой рассказ о биографии моих дедов,[200] о методах дуровской дрессировки. Что я могу сказать о себе (если вас это интересует)? Я начал свою деятельность у своего дедушки Владимира Леонидовича Дурова с семилетнего возраста. Я тоже рано остался без родителей,[201] прошёл тоже школу, довольно-таки в то время суровую. Но в 1936 году я уже самостоятельно работал аттракцион. В 1939 годуя был награжден орденом Трудового Красного Знамени и званием Заслуженного артиста республики.[202]

Вас, конечно, интересует вопрос, есть ли продолжение династии Дуровых, дуровских традиций. Думаю, что я вас порадую, если скажу, что, конечно, есть.[203] А многие дуровские традиции восходят к моему деду Владимиру Леонидовичу Дурову. О нём немало написано, но всё же каждый раз повествование о его остротах, шутках, репризах вызывает в любой аудитории живейший интерес.

Представьте себе: вечер, арена, начало представления. Владимир Леонидович Дуров выпускает десять собак в манеж, и у всех на хвостах сделаны большие бутафорские замки. А сам молчит! Ну, публика изумленная начинает, конечно, спрашивать, в чём дело, почему у собак на хвостах замки. Объясните! Дуров жестом, мимикой показывает, что ему, дескать, об этом говорить не разрешено. Но когда публика, особенно рабочий народ с галёрки, начинают настаивать, дед объясняет народу, в чём дело. Он отвечает так: «Простите, но губернатор ПРОхвост запретил говорить!» Я думаю, что игра слов вам, конечно, понятна.

Дед выходил в манеж, брал у кого-нибудь из публики царский серебряный рубль и начинал его валять в руке. Когда его спрашивали: «Дуров, что вы делаете?», он отвечал: «Так, ничего особенного! Просто так дурака валяю!» А всем было известно, что на серебряном царском рубле было изображение царя-батюшки Николая Второго.

Вот такие острые политические шутки! Они, естественно, вызывали любовь трудового народа и ненависть царского правительства. Они помогали подтачивать давно прогнивший царский престол.

Война 1914 года застала его на гастролях в цирке «Буфф» в Берлине, в Германии, в самом центре, и он, конечно, как русский патриот, как русский артист, не мог не откликнуться на это событие и откликнулся на него по-своему, по-дуровски. Он вывел в манеж (конечно, сначала её научив), свинью, которая подкапывается под кайзеровский шлем. (Был такой шлем с пикой, который носил Вильгельм всегда.) И когда Дурова спрашивали, что она делает, он отвечал: «Швайн виль хельм», то есть, в переводе на русский: «Свинья хочет шлем», а в сочетании слов получается «СВИНЬЯ – ВИЛЬГЕЛЬМ». Таким образом он оскорбил особу императора, за что был арестован, предан суду, и только заступничество такого большого революционера и замечательного адвоката, каким являлся Карл Либкнехт, который выступал на этом процессе в его защиту, сделал приговор довольно мягким, то есть его приговорили интернировать на родину, ну, что ему, собственно говоря, и нужно было.

Вот это, так сказать, первая политическая заслуга Дуровых, но есть ещё самая главная.

В то время наши русские клоуны, русские артисты, разговаривая в манеже, подражали иностранцам, думая, что это гораздо комичнее. Выходя в манеж, они коверкали русскую речь, говорили на полуломанном-полуиностранном языке, причём, образ самого́ клоуна был довольно-таки неприятен, потому что они всегда (а это в кинокартинах о старом цирке видеть можно) являли собой образы с размалёванным лицом – наполовину чёрным, наполовину красным, с широким ртом, сделанными гримом глазами, в ужаснейших костюмах с такими гиперболическими ботинками, в пальто, и с широченными брюками, и весь репертуар их был на потеху того жирного буржуа, который пресыщено хотел животного смеха. Они обливали друг друга водой, разбивали тухлые яйца, то есть делали всё то, что унижало достоинство человека.

И вот мои деды были первыми, кто отбросили эту старую дурацкую цирковую традицию. Они вышли в манеж совершенно без грима, с человеческим лицом, в костюмах придворных шутов, но именовали себя так: да, мы шуты, но мы шуты не царей и не королей, а шуты Его Величества Народа, то есть они на первую ступень ставили народ, а себя называли придворными этого большого короля-народа.

И вот таким образом уже этот пятачок наш родной – манеж – перестал быть местом такого низкого пошиба, развлекательной ареной. Он как бы получил свою гражданственность, и уже с этого манежа можно было читать (конечно, рискуя!), можно было бросать в публику острую публицистическую пропаганду. Цензура была очень строгая, но они с ней не считались![204]

Таким образом манежи стали трибунами, и вслед за ними пошли их последователи: возникли такие имена, как Виталий Лазаренко,[205] Бим-Бом,[206] Братья Таити[207] и другие.

Появилась целая плеяда ПОЛИТИЧЕСКИХ клоунов, которая помогала революционному движению России и революционализации нашего искусства. Это – вторая заслуга моих дедов.

Ну, а третья, которую я считаю тоже очень важной, по-моему, может быть наиглавнейшей в наше время. Надо сказать, что Анатолий Леонидович Дуров не дожил до радостного дня победы Великой социалистической Октябрьской революции и умер в 1916 году в Мариуполе от тифа. Мой дедушка, Владимир Леонидович Дуров, умер в 1934 году на 72-м году своей жизни. Он радостно встретил приход Октябрьской социалистической революции, победу того дела, которому он посвятил всю свою жизнь. Я помню, в это время в манеже он читал так:

Полвека я ношу шута названье.

Полвека я весь истиной горю

и, не боясь ни мук, ни наказанья,

я людям всем о братстве говорю.

Полвека! Да легко ль сказать – полвека!

Уж нет былой, отжившей старины,

и я, я, шут, для блага человека

отдал всю жизнь до этой седины.

отдал всю жизнь до этой седины.

Хоть нёс я в голод с вами все мученья,

но не согнулся я от злых невзгод.

Язык шута насыщен обличеньем

для тех, кто жал и угнетал народ.

И много лет, служа душой народу,

я ждал и ждал, когда же наконец

увижу я желанную свободу

и оживёт народ-полумертвец!

И ожил он! Мозолистые руки

низвергли гнёт былого навсегда.

Рабочий люд под скипетром науки

творит свой мир – мир братства и труда!

Быть может, кто-нибудь вопрос предложит:

«Чего ж молчишь теперь ты, шут-старик?

Иль новый быт тебя уж больше не тревожит

и кем-нибудь привязан твой язык?»

И я, ваш шут народный,

отвечу так спросившему в ответ:

«Народ живёт лишь десять лет свободно!

Рабом же был он триста долгих лет!»

Теперь же знания свои и чувства

я отдаю, чтоб просветить народ,

и новый мир бессмертного искусства

в содружестве с наукой процветёт![208]

Вот так он выступал в свои последние годы в манеже. Надо сказать, что в самые последние годы он больше всего занимался научной деятельностью. В то время, о котором я вам рассказывал, Дуровы ещё не были дрессировщиками в полном смысле этого слова, ибо они работали с такими мелкими животными, как куры, гуси, свиньи, собаки, которые все служили им только обрамлением к той политической сатире, которую они преподносили публике в манеже. По-настоящему стал дрессировать только мой дед.[209]

Советская власть, оценив прежние заслуги Дурова, присвоила моему дедушке первому из цирковых артистов звание заслуженного артиста республики, назвало одну из московских улиц, бывшую старую Божедомку, улицей Дурова, подарило ему на этой улице дом[210], бывший особняк принца Ольденбургского, и главное – дала возможность поехать за границу, где Дуров приобрел такие ценные экземпляры экзотической фауны, как обезьяны-шимпанзе, морские львы, слоны и так далее.

Да, так вот последние годы своей жизни Дуров посвятил преимущественно научной деятельности и меньше выступал в цирке. В доме на Божедомке он создает так называемую практическую лабораторию по зоопсихологии. Зоопсихология — это молодая наука о жизни и психике животных. С ним работают такие большие светила науки, как академики Бехтерев, Павлов, профессор Кожевников и другие. И вот там, в этой, как любил говорить дедушка, фабрике рефлексов, создается первый в мире гуманный метод дрессировки животных, основанный на научном принципе.

Надо сказать, что раньше существовал только один метод дрессировки – так называемый механический, когда дрессировщик путём болевого воздействия на животного, путём кнута и страха заставлял его делать то или иное движение, то или иное задание.[211]

Настоящего, сознательного артиста таким методом воспитать невозможно, ибо, если вы чего-то добьётесь от этого животного, то когда вы выйдете с ним работать в манеж, на публику, животное выйдет с поджатым от страха хвостом, с прижатыми от страха ушами, с глазами, от страха направленными на кнут или палку дрессировщика. И психология у зверя будет такова: поскорее сделать то, чему научили болью, и поскорее вбежать в клетку, где его оставят в покое.

Оценивая нашу работу или работу других советских дрессировщиков, вы заметите, что животные работают непринужденно, весело и даже другой раз импровизируют в манеже, как мой любимец морской лев Пашка. Чем же это достигнуто?

Это достигнуто названным методом дрессировки. В чём же он заключается? Он зиждется на трёх научных принципах.

Первое — это воздействие на психику животного, чтобы дать понять животному, что ты от него хочешь, и распознать каждое животное, его индивидуальность, его природные качества.

Второе — установление у этого животного по Павлову определенного условного рефлекса.

И третье — закрепление этого рефлекса-вкуса по схеме.

Я сам сейчас наговорил столько научных терминов, что вам, конечно, сразу всё не понять. Поэтому я постараюсь на простом примере рассказать, как это делается.

У меня имеется американский енот, пушистый такой зверёк, который изображает из себя прачку. Весь номер заключается в том, что я выпускаю из домика прачечной Тишку на столик. Он выходит оттуда, поднимает плакатик. Прачечная Тишки открыта. Потом перелистывает деревянную такую книгу, как бы в поисках заказов. После этого я ставлю перед ним лоханочку с водой. Зверёк бросает туда тряпку, начинает её старательно стирать.

Казалось бы, странно – как можно такого маленького зверька заставить делать совершенно сознательные движения! А дело в том, что дрессировщик, прежде чем взять какой-нибудь объект, какое-то животное для дрессировки, должен досконально его изучить. Он должен знать его природные качества, его повадки, его привычки, его поведение на воле, а также поведение в неволе, изучить его индивидуальность, личность, потому что животные, как и люди, – все разные, каждый имеет свою особо выраженную индивидуальность: один – злой, другой – добрый, один – ласковый, другой – неласковый, один – флегма, другой – очень энергичный и так далее.

И вот надо распознать животное, надо примениться к его индивидуальности, ибо врождённые рефлексы очень трудно переламывать.

И вот, изучая о еноте литературные материалы, я прочитал у Брема (Вы Брема, наверное, знаете, Тамара Андреевна[212] – этот человек посвятил свою жизнь изучению жизни животных на воле и издал много книг по этому вопросу), что американский енот (его родина – Южная Америка) именуется ещё «медведь-полоскун». Откуда это название? Оказывается, природа его создала так, что на воле, найдя какую-нибудь пищу, он прежде чем её съесть, обязательно должен найти воду, пополоскать в ней пищу, и лишь потом он может её скушать. Таким уж его создала природа! Я подумал, как можно применить эти природные качества. Значит, можно из него сделать прачку, если он может полоскать пищу! Но как это сделать?

Я взял енота, правда, полуголодного, потому что мы всегда репетируем на голодный желудок. Я вам объясню, почему. Поймите, если животное попало в неволю, то оно полностью зависит от человека. Оно лишено самого главного – добычи себе пищи. Если человек принесет ему пищу, оно будет жить, а если человек о нём забыл, оно умрет. Когда человек приносит ему пищу, это уже является общением животного с человеком. Животное ждёт человека, потому что ОН приносит ему пищу! И в этом проявляется его доверие к человеку, идёт так называемый период акклиматизации, что очень помогает дрессировке!

Итак, я выпустил на столик енота, взял и поставил перед ним лоханочку с водой, взял грязную тряпочку, завернул в нее кусок мяса и бросил в воду. Енот чувствует запах, видит, что я что-то завернул, начал стирать эту тряпку, потом развернул её, увидел мясо и съел его. Проделав это несколько раз, енот понял, что там есть пища. Казалось бы, номер готов, но мне, как артисту-дрессировщику, не нравится, что он что-то такое разворачивает, находит… Мне нужно откристаллизовать номер, выработать рефлекс, в данном случае на стирку.

Тогда я решил обмануть енота. Я взял и бросил тряпку без мяса. Енот начал стирать одну лишь тряпку, а мясо получил у меня из рук. Проделав это несколько раз, енот усвоил, что если он будет стирать тряпку, то станет получать мясо, как мы с вами получаем зарплату за собственную работу.

На этом маленьком примере я показал все три научных принципа: первое – воздействие на психику животного, установления условного рефлекса по Павлову (в данном случае – старательное движение) и закрепление этого рефлекса-вкуса по схеме так, чтобы животное знало, за что оно работало.

Таким образом мы сознательно подходим к действиям животного, а самое главное, что этот метод – гуманный. Мы сейчас проповедуем гуманность не только к животному, но и к человеку, к природе в целом. У нас в последнее время (в прессе вы, вероятно, читали) было несколько случаев зверского отношения и к природе, и к животным…[213]

И вот задача Дуровых – бороться, пропагандировать любовь ко всему живому, ибо это вырабатывает и характер самого́ человека, чтобы он рос гармонически. Для этой цели я тоже веду эту пропагандистскую работу. У меня в номере есть такой монолог. Художественно он обставлен так: на арене – собака-математик. Клоун, который мне помогает, оскорбляет эту собаку, и я, заступаясь за неё, читаю такой монолог:

Собака славная, хочу тебе сейчас

я принести большое извиненье.

Смотрю на блеск твоих собачьих честных глаз

и думаю – всегда ли ты у нас

хорошее встречаешь отношенье?

Собак мы любим, верно, но по привычке

попросту хамим.

Мы говорим: «Собаке – смерть собачья!»

и «Не твоё собачье дело!» – говорим.

Мы заявляем склочнику порою,

хоть вовсе он не пудель, не барбос, —

не суй, мол, всюду свой собачий нос,

«Ты – сукин сын!» и прочее такое…

«Собачий нос» – ведь это выраженье

мы заявляем гневно и всерьёз!

«Собачий нос!» – А сколько преступлений

помог раскрыть иной собачий нос!

Когда же слово «в е р н о с т ь» говорим мы,

мне случай вспоминается один.

Жила собака в городе под Римом,

хозяин ездил на работу в Рим.

Она его безмерно обожала,

храня на сердце верности печать.

Она его на поезд провожала

и прибегала к поезду встречать.

Шли дни…

Вот как-то сел хозяин в поезд

и укатил.

Тогда была война.

Собака суетилась, беспокоясь,

но ничего не ведала она!

И снова, снова к поезду бежала

и каждый день ждала его, ждала!..

Пятнадцать лет хозяина встречала!

Пятнадцать лет!..

Но встретить не смогла.

И жители такую беспримерность

сумели по заслугам оценить:

собаке памятник поставили они

и надпись крупно вывели: «ЗА ВЕРНОСТЬ!»

Когда я вижу, как ребята

порой, собаки, мучат вас,

мне кажется, что всем ребятам надо

услышать этот маленький рассказ.

Сказать ребятам следует умело

про то, что в нашем видели краю,

как наша Лайка в космосе сгорела,

науке отдавая жизнь свою,

как шли под танк, держа в зубах гранаты,

собаки, чтоб фашистов истребить.

Так можно ль после этого, ребята,

не уважать собак и не любить?!

Гуманность в духе дуровских традиций!

Её мой дед отстаивал весь век.

И я старался у него учиться,

но всё ж считаю нужным извиниться —

я добрым должен быть!

Ведь я же – человек!

Поцеловать мне дай-ка разрешенье,

мой верный друг, мой маленький собрат,

и всенародно попросить прощенье,

как говорил ещё Сергей Есенин,

за всё, в чём был и не был виноват![214]

Вот такими монологами мы стараемся привить и взрослым, и детям любовь ко всем животным, ко всему живому.

1970

«Радиовыступление моего папы мне очень дорого»

(Из письма Н. Ю. Дуровой Н. Н. Сотникову)

… Прежде всего прошу извинить меня за столь поздний ответ. Дело в том, что мне передали его совсем недавно… (то есть, моё письмо. – Н. С.)

Благодарю Вас за присланную расшифровку радиовыступления моего папы. Это выступление мне очень дорого и знакомо. Воспоминания о моём деде[215] – тоже. С Вашими комментариями я ознакомилась. Там всё правильно. Что же касается монолога о собаке, то его написал Юрий Благов.[216]

Рада, что есть ещё люди, которые чтут память о моём отце и постарались спасти плёнку с его выступлением. Хотелось бы её иметь в нашем музее.

… Благодарю Вас за память и внимание к нашей династии, за заботу о нас.

Желаю Вам добра.

Ваша Н. Дурова.

«Жду вашу с отцом книгу!»

(Из письма И. Ю. Дуровой И. И. Сотникову)

Добрый день, дорогой Николай Николаевич!

Недавно вернулась из Карловых Вар, немножко отдохнула и подлечилась. Это было мне крайне необходимо, учитывая, что я уже много лет совсем не отдыхала, а только приобретала всё новые болячки, травмы и очень много работала и в театре,[217] и на радио, и для телевидения.

В моё отсутствие пришли Ваши письма. Спасибо Вам за все хлопоты и заботы о книге «Из поколения в поколение» с моим предисловием.

…Отвечаю на Ваши вопросы. Вы спрашиваете, какие зверята были у меня в детстве. Это были самые разные животные: собачка Майка, сурок Сурочка, пони Звёздочка, слон Няня, доберман-пинчер Нора. В годы войны – гепард Кай, премьера[218] у которого состоялась в Челябинске и в Иркутске.

С животными я всегда играла и играю до сих пор.

Сначала я выступала в аттракционах отца, а самостоятельно вышла на арену с рысью, и это описано в повести «Котька». Работали со мной куницы Макс и Мориц, лисица Дымка, две дворняжки, грачи, морж, морские львы, слон.

Впервые в истории дрессуры появились мои работы с носухой, кинкажу, цаплей, разными пингвинами, морскими слонами.[219] Мечтой В. Л. Дурова было показать миру дрессированных моржей. И я воплотила в жизнь эту мечту деда, многие годы даря зрителям работу с моржами.

Шведская академия искусств ведёт регистрацию таких впервые проведённых работ в дрессуре. Японский президент «Общества любителей птиц» Мцуро Сан считал, что дрессировать такую птицу, как цапля, невозможно. Однако своей работой с цаплей Цапочкой я доказала ему обратное. И эта работа теперь тоже зарегистрирована как первая в истории дрессуры.

Дела цирковые у меня всегда тесно связаны с литературными. В своих повестях и рассказах я в основном отражаю то, что случалось в жизни, в работе с моими животными, с цирком, со мной.

По существу, у меня не было животных, с которыми я не хотела бы работать, но ограничения были, так как такие животные, как мыши и крысы, вызывают у меня аллергию. Мечтаю поработать с ломинтином (тюленем).

Относительно камышовых и песчаных котов могу сказать, что они, вообще-то, поддаются дрессировке, но степень опасности работы с ними выше даже, чем в работе с крупными хищниками. Лапы таких котов устроены особо: они своими когтями впиваются в жертву так, что вытащить их невозможно, потому что когти переплетаются намертво!

Николай Николаевич! Ещё раз благодарю за всё. Желаю добра. Поздравляю Вас с 1 мая и Великим Днём Победы! Здоровья Вам!

Жду Вашу с отцом книгу![220]

Ваша Наталья Дурова.

Н. Н. Сотников

Легендарной была с детских лет

Краткое послесловие к судьбе, которое нельзя не написать

Впервые я увидел Наталью Юрьевну в 1963 году в кабинете отца, в ту пору ответственного секретаря Совета по драматургии Союза писателей России. Она пришла к нему как к своему литературному наставнику, можно сказать, крёстному отцу в литературе, за каким-то советом. Было ей тогда 29 лет, но выглядела она совсем юной: очень подвижная, спортивная, волевая. Всё это очень полезные качества для литератора, но для дрессировщицы – обязательные!

Затем она приезжала в Ленинград на гастроли: наш цирк на Фонтанке был её родным домом, она, как и её родной прадед Владимир Леонидович Дуров и двоюродный прадед Анатолий Леонидович Дуровы, именно в цирке Чинизелли делали премьеры своих программ. Эту традицию переняла Наталья Юрьевна, и можно сказать без преувеличения, наш цирк она любила больше других.

Третья встреча была тоже очень короткой, но особенно драматичной – скончалась руководительница московского Уголка зверей Анна Владимировна Дурова-Садовская, и эстафету руководства Уголком зверей пришлось принять быстро и решительно. Скажем прямо – на литературной продуктивности это не могло не сказаться: административно-хозяйственные дела росли, как снежный ком. Рос и Уголок, который уголком-то назвать можно было лишь по традиции – это ныне огромная территория вдоль улицы Владимира Дурова.

Наконец, были ещё три поездки в наш город, две гастрольные, одна, очень короткая, – на 60-летие главного режиссёра нашего цирка А. А. Сонина. Два раза мы видались в Москве: Дурова приняла деятельное участие в похоронах моего отца и приютила нашу съёмочную группу документального фильма «Сорок первый наш год призывной…», который создавался на Лентелефильме в 1983 году к 40-летию прорыва блокады Ленинграда. Кинематографистам так понравилась «Страна чудес дедушки Дурова» (так ныне именуется Уголок зверей), что они единогласно выразили желание принять участие в создании фильма о династии Дуровых. К величайшему сожалению, этот замысел остался неосуществлённым, а сам Лентелефильм перестал существовать.

Теперь я понимаю, что не только доброе отношение ко мне определило такое особенное внимание и участие к нашему будущему фильму (три эпизода снимались в Москве, остальные – в Ленинграде и в Ленинградской области), но и та детская гастрольная поездка в блокадный Ленинград – Наталья Юрьевна тоже себя считала хоть немного, но блокадницей!

Будет явной неправдой, если я скажу, что наши с ней отношения и товарищеские, и деловые (я был у неё в Ленинграде как бы пресс-секретарь), и редакторские (она мне доверила редактировать свою книгу воспоминаний о юности и молодости), и дела по литературному наследию моего отца драматурга и очеркиста Н. А. Сотникова (Дурова была членом Комиссии по его литературному наследию при Правлении Московской писательской организации) являлись абсолютно безоблачными: мы и спорили, и порой обижались друг на друга, и не сходились во многих позициях, особенно в последнее время, но это, в конечном счёте, не влияло на наши взаимные оценки друг друга. Я всегда считал и считаю её умнейшей женщиной в России (с ней, на мой взгляд, из числа тех, кого я знал лично, могла соперничать только кинорежиссёр, жена и другА. П. Довженко Ю. И. Солнцева), всегда высоко оценивал её лучшие книги о животных, очень сердечно принял последние мемуары, посвятил ей несколько своих стихотворений. В одном из них я удивлялся, что жизненные и литературные пути-дороги привели меня, хотя я младше её на 12 лет, ко многим друзьям её юности: мне дороги московский поэт, её однокурсник, Владимир Соколов, украинская поэтесса Айна Костенко, её однокурсница. Пересекались мои пути с её приятелями Робертом Рождественским, белорусским поэтом Рыгором Бородулиным, среди общих знакомых у нас были поэт Михаил Дудин и прозаик Глеб Горышин. Я уже не говорю о десятках менее известных литераторов, артистов и цирковых деятелей!

Наталья Юрьевна внимательно следила за моими литературными делами, искренно интересовалась ими, радовалась тому, как продвигается подготовка к печати незаконченной рукописи моего отца «Из поколения в поколение (Живые страницы истории Дуровых)». В 1984 году подарила мне однотомник своей прозы «Избранное» с такой надписью: «Семье Николая Сотникова-младше-го, столь же талантливого, как и его благородный отец, с любовью! Н. Дурова». В 1998 году она благословила в литературу и мою дочку Марианну Сотникову, надписав на её первой, в авторском издании, книжке стихотворений и песен для ребят и взрослых «Разноцветные снега»: «Друг мой Марианна! Ты достойно продолжаешь династию талантливых писателей Сотниковых, преданных своей Родине – России! С нежностью Н. Дурова». Наталья Юрьевна очень обрадовалась, узнав, что Марианна, как выпускница факультета журналистики нашего университета, защитила дипломную работу на тему «Публицистика в творчестве Владимира Дурова». Ещё больше её вдохновило известие о том, что в издательстве «ЛИК» вышла наша с дочкой составительская книга «Братья Дуровы на литературной арене», правда, не обошлось и без претензий – почему в однотомнике тексты и Анатолия Дурова! Не очень-то, мягко говоря, дружили основоположники династии, эхо их напряжённых отношений отозвалось и в правнуках.

Подхожу к «цирковой» полке на одном из своих стеллажей. Снимаю с этой полки первое, сравнительно небольшое по объёму избранное тогда ещё начинающей писательницы – «Ваш номер!» Кроме автобиографической одноимённой повести в сборник вошли отличный ранний рассказ Дуровой «Гибель старого Ямбо» и впервые – фотоиллюстрации из семейного архива, что в изданиях художественной литературы большая редкость. На титульном листе автограф: «Нашему другу, хранителю семейных тайн и реликвий, Николаю Афанасьевичу от уже давно взрослой Наталки! Помните мою Котьку, те хорошие годы и автора! Наташа. Н. Дурова».

Котька – это рысь, разумеется, дрессированная, но далеко не ручная. Дурова пришла в восторг, увидев, что отец Котьку не боится и даже погладил её по голове и почесал за ушками!

…О Дуровой написано очень много, но это почти всё за исключением обстоятельной статьи критика, знатока детской литературы, бывшего заместителя главного редактора журнала «Детская литература» Игоря Мотяшова, в основном информационные материалы о гастролях, о новых представлениях, о юбилеях… Больше всего интервью, которые давать Дурова любила, но буквально заставляла журналиста следовать за ней по пятам, предлагая не только ответы, но и вопросы. Сам видел, как она «наседала» на представителя западногерманской газеты «Ди вельт» (словарный запас немецких слов у неё был значительный, но произношение, как я понимаю, не совсем органичное для немцев). Это интервью проходило у меня на глазах в Москве, в прадедовских интерьерах Уголка зверей. А в Ленинграде мне довелось организовать для неё целую пресс-конференцию! ВСЕ приглашённые живо откликнулись, приехали на представление, а затем прошли в малый зал Дворца культуры имени Горького. Беседа (ПОСЛЕ ТЯЖЁЛОГО СПЕКТАКЛЯ!) шла три часа!

Нагрузки, которые задавала себе Дурова, были по моим меркам сказочные: здоровенные молодые мужчины не выдержали бы того, что с актёрской улыбкой переносила пожилая, очень больная и вся израненная своими четвероногими питомцами (тойже Котькой!) Дурова!

Речь у неё была отменная – чистая, ясная, голос отлично поставленный ещё отцом Юрием Владимировичем в её раннем детстве. Широкая начитанность множилась у неё на импровизационный дар. Среди выступавших на арене цирка на Фонтанке (третье отделение, только для своих, юбилей А. А. Сонина) Дурова выступила лучше всех! Что все и отметили. Были поздравления забавные – например, легендарный киноШурик Демьяненко на ослике выезжал, но безмолвствовал, – но таких глубоких и отточенных слов не произнёс никто!

Наталья Юрьевна мужественно и непоколебимо перенесла все тяготы и беды, которые выпали на долю Уголка зверей в 80-90-е годы, и сумела не только его сберечь, но и расширить до масштабов культурно-просветительного комплекса «Страна чудес дедушки Дурова».

В её судьбе как родные жили десятки людских судеб. Помню, с какой сердечностью она рассказывала мне о том, как на гастролях в Ереване серьёзно заболела её ассистентка, а в ту пору в Ереванском цирке со своей программой гастролировал Леонид Енгибаров. Заглядывал в цирк и гостивший в столице Армении Евгений Евтушенко, которого Дурова знала ещё со студенческих лет по Литературному институту. Так вот, они оба, отбросив все свои дела, принялись выполнять хлопотные и вовсе не престижные обязанности ассистента дрессировщика!

К слову сказать, Дурова была одной из первых, кто отметил литературный талант циркача Леонида Енгибарова. И вообще, величайшее счастье нашего русского цирка в том, что на его арены выходили в разные десятилетия мастера одновременно и в литературе! По изученным мною источникам, только немец Карл Гагенбек, партнёр и консультант прадеда Натальи Юрьевны Владимира Леонидовича Дурова, имел явные литературные способности, да и то он писал довольно суховато, разве что за исключением страниц, отразивших детские и отроческие впечатления.

…Нет сомнения, что о Наталье Дуровой будут написаны книги, созданы фильмы. Личностью она была легендарной. С этим согласятся даже её недруги. А в том, что она легендарна, нас убеждает хотя бы её блокадная гастроль 1943 года.

Два письма из Воронежа

[Фашисты разорили дуровский музей]

(Из письма Н. Н. Сотникову заведующей домом-музеем А. А. Дурова в Воронеже И. П. Бойковой)

Уважаемый Николай Николаевич!

Дом-музей А. Л. Дурова в Воронеже является отделом Воронежского областного краеведческого музей, который, к сожалению, не располагает интересующей Вас росписью произведений В. Л. Дурова, А. Л. Дурова и А. А. Дурова в периодической воронежской печати. Литературного отдела в нашем музее тоже нет. Сведениями о периодических изданиях Анатолия Анатольевича Дурова мог бы располагать музей его имени в Таганроге. Что касается произведений, характеризующих Анатолий Леонидовича как литератора, то в фондах нашего музея хранится принадлежащая его перу книга, изданная в Воронеже в 1914 году. Её переиздание (частичное) было предпринято издательством «Искусство» в 1980-е гг.

Дом-музей А. Л. Дурова в Воронеже в годы войны сильно пострадал. Погиб архив А. Л. Дурова, его личные вещи. Всё, что находится в современной экспозиции, пришлось по крупицам собирать по всей стране. Много в этом деле помогал внукА. Л. Дурова – В. Г. Дуров и его внучка Т. В. Дурова.

Будем Вам очень признательны, если Вы вышлите изданный Вами томик В. Л. Дурова «Мои звери»[221] для нашей библиотеки.

С уважением Бойкова Ирина Петровна. Зав. домом-музеем А. Л. Дурова.

Воронеж, улица Дурова, 2, дом-музей А. Л. Дурова

Уважаемый Николай Николаевич!

Получила Ваше письмо с вырезками из газет. Огромное спасибо. Было бы интересно узнать, какими источниками Вы пользовались, говоря о том, что А. Л. Дуров был посетителем ресторана «Старая Вена», в каких годах это было?

Посылаю Вам публикации в воронежской прессе о жизни нашего музея.

Сообщите мне, пожалуйста, о Ваших научных изысканиях, о взаимоотношениях А. Л. Дурова и литературы. Если нет экземпляров публикаций, хотя бы библиографию. Я включила Ваше имя в научную картотеку исследователей творчества А. Л. Дурова.

Заведующая отделом «Дом-музей А. Л. Дурова»

И. П. Бойкова

18 августа 2006 года

Николай Ударов[222]

Когда число «13» – счастливое число!

Посвящается светлой памяти Народной артистки СССР Наталье Юрьевне Дуровой, которая вдохновила меня на создание этого цикла песен и стихотворений о цирке.

По сути дела, это самостоятельная маленькая книга, которая должна войти в состав большого сборника «Поэзии родные сёстры» о роли поэзии в судьбах других видов искусства.

Когда манеж – твоя судьба

И вновь не вырваться из круга!..

Тринадцать метров роковых![223]

Когда сюда проникнет скука,

её сметёт веселья вихрь!

А в цирке всё, как дважды два,

когда манеж – твоя судьба!

Грохочет музыка оркестра

и словно в ясный день светло.

И дебютанты, и маэстро,

творите ваше ремесло!

А в цирке всё, как дважды два,

когда манеж – твоя судьба!

У вас вовек не будет будней

и остановок на пути.

Какое это счастье – людям

огонь таланта принести!

А в цирке всё, как дважды два,

когда манеж – твоя судьба!

Когда число «13» – счастливое число!

Ругают все напропалую

число «тринадцать» там и тут.

Не женятся, не голосуют —

число другое изберут.

Не защищают диссертаций

и не проводят юбилей.

Число проклятое «тринадцать»!

Ты нас повсюду пожалей!

В любых отелях исключают

под этой цифрой номера́,

решать судьбу предпочитают

не в этот час, не в этот раз!

Число повсюду роковое

идёт везде и тут, и там.

На нём проклятье вековое.

О нём никто не скажет нам.

Кто говорит, что предрассудок,

кто пробурчит: «В нём что-то есть!»

В искусстве цирка безрассудном

в числе «тринадцать» скрыта месть

всем предрассудкам и сомненьям,

в нём гордый вызов: «Прочь, беда!»

Пройдитесь вы по всем аренам,

проверить можно без труда —

всегда тринадцать,

лишь тринадцать.

И не найти метраж другой.

Ты должен в цирке повстречаться

с неповторимою судьбой!

Песня о Форганге

В цирке слово есть такое —

«форганг».

Это слово – и магнит, и маг.

Жёсткий занавес, ворота в волшебство,

для артистов цирка – божество!

Форганг, форганг!

Ты – эмблема арены и флаг,

ты – для каждого номера старт.

Нам с тобой и чёрт не брат!

Льётся свет цветных прожекторов

в этом самом ярком из миров,

и оркестр права свои берёт,

и черёд форганга настаёт!..

Песня о бродячих циркачах[224]

Пройдут леса и горы,

и реки, и ручьи

бродячие актёры,

простые циркачи.

Надежды и отчаянье,

нежданная беда —

всё будто бы сначала

и словно навсегда!

Ночёвки на полянах,

манеж – на площадях.

Их суховеи ранят,

и грозы не щадят.

И всё же их фургоны

по свету колесят,

и все для них знакомы,

и все у них в гостях.

У них малы доходы,

не греет их наряд.

Зато у них свобода

дороги выбирать.

У них всегда движенье

по лучшей из планет.

У них лишь день рожденья,

а дня забвенья нет!

На арену первый шаг

Цирковая песня

Кто хоть раз барьер перешагнул

и с манежа цирку присягнул,[225]

купол увидав над головой

прямо над собой,

тот ещё не знал, что вдруг

навсегда за ним сомкнётся круг!

Арена, арена!

В судьбе такая перемена!

Ты стал теперь совсем другим —

от счастья

молодым!

Кто хоть раз перешагнул барьер,

тот ещё, конечно, не премьер,

тот ещё, конечно, ученик,

но уже навек влюблённый в цирк.

Даже первым номером своим

ты уже чуть-чуть незаменим!

Арена, арена!

В судьбе такая перемена!

Ты стал теперь совсем другим —

от счастья

молодым!

Кто барьер перешагнёт хоть раз,

тот, хотя не мастер первый класс,

но уже совсем не новичок:

твёрдо знает, в цирке что почём!

Ты, манеж и зрители – одно,

а другое в цирке не дано!

Песня о творческих династиях

Из поколенья в поколенье[226]

идёт искусства пополненье.

Кто говорит, что это гены

и родословья благодать.

Кто говорит – родные стены

готовят смену неизменно,

а смена эта на арене

умеет с малых лет блистать!

А всё куда гораздо проще!

Пусть говорят, что говорят!

Есть вечный труд и днём, и ночью,

неутомимый, неумолчный,

и вдохновитель, и помощник.

Вот – главный творческий заряд!

А вдохновенье, вдохновенье

само, как солнце, не взойдёт.

Из поколенья в поколенье,

из поколенья в поколенье,

из поколенья в поколенье

нам сердце жжёт, не бережёт

священный

творчества

огонь!

Во славу сатиры и сатириков

Я – шут, друзья,

тяжёлых наших дней.

В. Л. Дуров (1907 год)

Я – шут!

Я тут как тут!

Я клоун, озорник и плут,

для власти – нестерпимый зуд.

Меня бранят,

меня корят,

меня со свету сжить хотят,

но я не ведаю преград

и этому безмерно рад.

Порой хотят

не замечать меня,

но нет ещё

противоядия

от яда ярости моей.

Остроты сделались острей

и, несомненно, горячей,

и вот уже в стране моей

огни священной революции

в такое пламя соберутся,

что обуздать его нет сил.

Верховный суд Всея Руси

есть наша меткая сатира.

Вот это сила, так уж сила!..

На улице Дурова есть особняк

На улице Владимира Дурова в Москве находится знаменитый Уголок зверей, единственный в мире. Этот особняк В. Л. Дуров сам не строил, он его купил, но преобразил полностью не столько переделками, сколько своими деяниями.

По вечерам на Божедомке[227]

не гаснет свет в особняке.

Всегда уютно в этом доме.

Сюда приду я налегке.

Оставлю за его порогом

невероятно тяжкий груз.

Пусть тайны мне свои откроет

сей храм наук и дружных муз.

На всей планете в целом свете

такого места не найдёшь.

Здесь взрослые – такие дети!..

Был я сюда когда-то вхож.

Перечитай всё, что написано,

и фильмы все пересмотри,

но всё равно понять немыслимо,

как тот огонь всегда горит.

И не скульптурой, не картиной

не объяснить наверняка,

какой владел волшебной силой

сам патриарх особняка.

Тех самых дуровых блокадная гастроль

Девиз герба рода Дуровых – «СЛУЖЕНИЕ ОТЧИЗНЕ». Блокадной зимой 1943 года в составе литературно-концертной бригады Ю. В. Дуров вместе с дочкой Наташей, юной дрессировщицей, и Нонной Запашной, её ровесницей, прорвались в блокадный Ленинград, где дали ряд выступлений перед ленинградцами и бойцами Ленинградского фронта.

Трясётся старая полуторка

вновь по ухабам ледяным,

приедет в Ленинград под утро

и наши судьбы породнит.

Не хлеб и не медикаменты

она везёт в блокадный мрак —

артистов цирка и медведя,

и дрессированных собак.

Среди в страданья искушённых

немолодых уже мужчин

две восьмилетние девчонки

и старый музыкант один.

Под крышку прячет пианино

он спутниц маленьких своих,

когда над самою машиной

фашистских самолётов вихрь.

Когда налёт, он им играет,

и пианино дребезжит.

Дорога Жизни продолжает

и наполняет смыслом жизнь.

Талант наивен, как ребёнок.

Талант большой – всегда дитя.

Над безоружною колонной

всю ночь стервятники летят.

Хотя так редко попаданья

сулят кресты на грудь врагам,

стои́т под Ладогой сиянье.

Всегда огни сияют нам.

Машин погибших светят фары

десятки лет с таких глубин,

чтоб мы, блокады прорывая,

не разучились жизнь любить.

К нам свет идёт и судьбам нашим

даёт невиданный разбег,

навек вселяя в нас бесстрашье

на век людской и новый век.

А новый век не за горами:

ещё какой-то поворот —

и вот предстанут перед нами

и новый век, и новый год,

тысячелетие откроют.

А там такой векам простор,

что нашей русской птице-тройке

лететь вперёд во весь опор!..

Но даже там, в предельных далях,

которых нет ещё как нет,

сияньем праведным одаривая,

блеснёт зарёй блокадный свет,

и современник лет грядущих,

почти не ведая преград,

вберёт в распахнутую душу

твой мир, блокадный Ленинград,

в который по Дороге Жизни

шла дрессировщиков гастроль.

Всегда «СЛУЖЕНИЕ ОТЧИЗНЕ»

для них – и отзыв, и пароль!

Песня о школьном маскараде[228]

Я вижу себя в карнавальном костюме, в жабо.

Я – клоун, я – Дуров, слонов и собак дрессировщик.

Всерьёз я горжусь маскарадной своею судьбой.

Другие костюмы хотя и нарядней, но проще!

А что у меня? Из бумаги весёлый наряд.

И чу́дные звери мои – все игрушки.

Костюмы других и девчат, и ребят,

наверное, всё-таки лучше!

Кто – рыцарь, кто – лётчик, а кто – богатырь

среди бесконечных волшебных царевен.

А я дрессировщиков боготворил

и в выборе этом доныне уверен.

Инспектор манежа!

Я Вас попрошу:

Вы Дуровым сразу меня объяви́те!

Когда-нибудь песню об этом сложу…

Мой номер объявлен.

Иду!

Извините…

Песня об утреннем цирке

Не так уж много радостей у детства,

особенно в лихие времена,

но только детство так светло надеется,

но только детству радость суждена.

Она – во всех невидимых приметах,

в совсем-совсем обыденных вещах.

Все в детстве – живописцы и поэты

и все, конечно, ходят в циркачах.

Себя мы на арене представляем,

аплодисменты ловим и цветы.

Мы о печалях в цирке забываем:

лишь в цирке детство с радостью на «ты».

Никто не остановит, не одёрнет —

не то, что в повседневной суете!

И публика – на все четыре стороны,

и все забыли о своей судьбе.

Гремят оркестры и летят под купол

весёлые лучи прожекторов.

Цветной туман тебя опять окутал,

и ты опять смешался с детворой.

Приди ко мне по щучьему веленью,

такая невозвратная пора!..

И вновь на цирковое представленье

идёт на встречу с детством детвора!

Песня о путеводных гастролях цирковых

Гастрольная мелькает карусель…

И лишь метраж манежа постоянен.

По всей Земле за тридевять земель

от цирка и до цирка расстоянья.

Но ты на любом полустанке

припомни, как свой отчий дом,

цирк на Фонтанке,

цирк на Фонтанке,

цирк на бульваре Цветном!

Программу никогда не повторить,

и каждый номер заново творится.

Искусство до конца не покорить.

Должны мы все искусству покориться!

Так пусть на пути неустанном

сияют двойным маяком

цирк на Фонтанке,

цирк на Фонтанке,

цирк на бульваре Цветном!

«Ваш выход!» – и летишь, как в первый раз,

туда, где свет, и музыка, и лица.

Мгновенья эти очаруют нас.

Мы на манеж выходим вновь родиться!

Смеркается в пути или светает,

звезда двойная на пути твоём —

цирк на Фонтанке,

цирк на Фонтанке,

цирк на бульваре Цветном!

Песня о цирке Чинизелли

Для цветов осенних мало акварели.

В жёлто-красных листьях весь газон.

Наконец-то в цирке Чинизелли

открывается

сезон.

Всё смешалось на арене и в партере —

все сословья, все наречья, все века…

Два часа как будто в сказке пролетели

под напевы циркового сквозняка.

На арене скачут кони, пляшут кони,

а под куполом горят прожектора.

Девятнадцатый недавний век закончился,

на дворе пришла двадцатому пора.

Тишину оркестр внезапно поколеблет,

и гимнастка белой птицей промелькнёт…

И совсем уже другое поколенье

в этом зале

все места

займёт.

Пронесутся революции и войны,

и программа поменяется не раз.

И теперь уже у нас

над головою

свет премьеры разгорелся и угас.

Лишь арена остаётся неизменной,

неизменно мастерство и удальство,

неизменны цирковые эти сцены

и ковёрных неизменно баловство!

Снегопады прилетят украсить землю.

А весной земля умоется грозой.

Целый век в старинном цирке Чинизелли

не кон-ча-ет-ся

сезон.

Н. Н. Сотников

Как я тоже был дрессировщиком

Рассказики

Вообще-то, конечно, каждый хороший специалист к орудиям своего труда чужих, в том числе и членов семьи, не допускает: нажмут что-нибудь не то, включат как-то не так – и пиши-пропало! Этот принцип ещё строже, если речь идёт о дрессированных животных. На то они и животные: у них есть своя память, зрительная, слуховая, чаще всего отлично развито обоняние, и они по запаху чуют – хозяин или нет к ним пожаловал. Дрессированное животное, отобранное по принципу старшего Дурова, Владимира Леонидовича «Умнику – пирог, лентяя – за порог» (его брат, Анатолий Леонидович, обыгрывал поведение животного на арене и посему мог обходиться простейшими с ним тренировками), УНИКАЛЬНО. Малейшая травма, в том числе и психологическая, может поставить под угрозу номер и даже всю цирковую программу, а не только отделение, аттракцион. Убытки материальные и моральные в таких случаях оказываются огромными и очень часто невосполнимыми.

Посему разрешение дрессировщика поиграть с его пернатыми и четвероногими подопечными – признак особого расположения к желающему себя попробовать в роли Дуровых, знак величайшего доверия.

О своём детском опыте игры в мячик с маленькой обезьянкой-девочкой и о злющей реакции мамы этой девочки я уже рассказывал. Разрешение мною было, напоминаю, получено от самого'Юрия Владимировича Дурова.

Остальные мои «опыты» связаны уже с Натальей Юрьевной Дуровой. Она приехала на гастроли в Ленинград, ей было предоставлен зал около Речного вокзала, и я зачастил к ней на репетиции и спектакли. Однажды куда-то подевалась ассистентка, и Наталья Юрьевна мне доверила вынести на сцену Дома культуры в клетке-домике енотика-«прачку». Домик и енотик неожиданно оказались тяжеловатенькими, но я всё-таки дотащил их до кулисы. И тут енотик проявил недовольство, высунул лапки из прутьев и стал меня цапать. Я не хотел, чтобы меня цапали и травмировали, рявкнул на енотика и тряханул его домик. Енотик забился в угол и примолк. Но когда пошёл номер, он всё делал, как надо, от начала до конца, и Наталья Юрьевна удивлённо воскликнула: «Чего это он сегодня такой смирный? Даже не капризничает!» Оказывается, енотские капризы порою приходилось обыгрывать словесно.

Следующее испытание – подготовка к трюкам огромного зайца-самца. Кормить, конечно, перед выходом на сцену нельзя, но я половинку сочной и очень аппетитной морковки ему дал. Зай схромкал очень быстро и потянулся за добавкой. Не получив добавки, он стал задираться. Между прочим, не считайте, что зайцы это такие маленькие забавные тюфячки, как в мультфильмах: взрослый заяц-самец способен обхитрить волка, упав и притворившись дохлым, и острейшими когтями задних лап порвать любителю зайчатинки брюхо. В таких случаях волк, завывая, медленно уползал от своей добычи, готовясь отправиться в волчий ад, а зай вспрыгивал и уносился прочь. Бывают, конечно, особи уставшие, измождённые голодом, но ТОТ заяц к этой категории не относился. Я, разумеется, не волк, худо-бедно клетка нас разделяла, но зай воистину обозлился, оскалил зубы (они очень твёрдые и острые!) и, как говорят, «стал возникать». Как на грех, Дурова в этот момент была в другом помещении, а номер близился. Я схватил клетку (тяжёлая!), водрузил её на маленькую низкую тележку и принялся катить в сторону кулисы (сцена была сравнительно глубокой и широкой). И тут мой зай опять учинил бунт – стал метаться, цапаться за прутья. Я рассердился, схватил швабру (она стояла неподалеку), просунул палку и немножко наказал зайчишку. Заяц оторопел, ибо такого отношения давно не встречал, и попритих. Атут и музыка грянула. Ваш выход, заяц-барабанщик!

Третьим, точнее, третьей была мишка Маша, девочка, игравшая в спектаклях роль олимпийского медвежонка. На ней так и оставался поясок с олимпийской символикой – пятью кольцами. Так она и выступала в ревю «Имы – спортсмены!»

Машенька была хотя по возрасту и маленькой, но довольно сильной и строптивой. Отличалась она и своим рекордом: умела ходить по лесенке, довольно широкой, на ПЕРЕДНИХ ЛАПАХ! Правда, при этом она всё время недовольно рычала. Дурова мне разрешила ухватить Машу рукой за лапу и держать её так до выхода на сцену. Другую лапу держала ассистентка, которую Маша знала. Но всё равно рычание было злючным и возрастало. При этом я забыл сказать, что у Маши был намордник: зубы, несмотря на детский возраст, у медведицы были такие, что пути-дороги к хирургу могли распахнуться в любую минуту. Когда Маша устала стоять, ей дали немного походить на четырех лапах, но на сильном поводке. А я сбегал в буфет, купил несколько кусочков хлеба. Баночка с мёдом у меня была в кармане пальто: купил для себя, но решил поделиться с Машей. Открыл баночку, чуть-чуть окропил хлебные куски, растёр их, чтобы мёд распространился равномерно, и после перерыва смело шагнул к своей новой знакоми-це и дал ей бутерброды сперва понюхать. Машенька аж присела и приоткрыла ротик. Через дырку в наморднике я сунул ей сперва один ломтик, затем второй. Мишка пришла в восторг. Когда мы снова встали в один ряд, она уже не оттягивала мне руку своей лапой, а держала её довольно свободно.

Четвёртым был волк Данилка. Скажу вам честно – собак, особенно больших, боюсь: не хочется делать уколы, как делала их моя младшая тётя, которую летом куснула в спину соседская на даче собака. А тут – волк! Большущий! Без намордника!.. Но мне Дурова сообщила, что Данилка вырос среди людей, что его, совсем кроху, нашли на барже (как он туда залез?..) в московском Речном порту, что он и в лесах-то не бывал. «Ты знаешь, – таинственно произнесла Дурова, – он с первых дней всё с людьми да с людьми, маленький был, так всё время на ручках, как котик! Ты его не бойся. Можешь даже погладить!» Что я и сделал. Данилка очень дружелюбно на меня посмотрел и вякнул.

Каков же был его номер? Он играл роль… Волка из мини-спектакля «Красная шапочка». Красной шапочкой была его личная няня Лариса Мельникова. Шли они, как и положено в сказке, к бабушке, несли ей в корзиночке гостинчики, а корзиночку в зубах тащил… Данилка! Красная шапочка и её серый друг делали на полянке привал, звучала музыка из детского спектакля «Где-то, где-то по опушке, где-то, где-то по полянке Красная шапочка идёт…», а Данилка художественно и довольно музыкально подвывал мелодии.

Зал, особенно детская его половина, от восторга визжали! Ребята, конечно, сказочку читали, но такой живой сказки представить себе не могли.

Когда номер кончился, пошёл занавес (перед антрактом этот номер был последним), Дурова мне сказала: «А теперь позови за собой Данилку. Он за тобой пойдёт прямо за кулисы. Там у него в миске мясо…» Я позвал и, действительно, Данилка встрепенулся, пошёл вслед за мной, мордой потёрся о мои ноги и поспешил к миске.

Последние два мои цирковые приключения были уже в Москве, в Театре зверей. Дурову кто-то вызвал в кабинет, а следующий номер был репетиционным. А в центре номера – огромный перуанский попугай Ара. Он был очень голоден и его надо было, как сказала Дурова, «чуть-чуть прикормить». Мне были даны две тарелки: одна с печеньем, а вторая – с клубникой! О! Такое искушение для меня!.. Ара был за ногу привязан к ножке стола, но в пределах метра-полутора мог передвигаться довольно свободно. Не мешает сказать, что у себя на родине такой громадный попугай ударом клюва сбивает на землю довольно толстую ветку. Мне не очень хотелось, чтобы моя рука была так же сбита. И я стал с Арочкой разговаривать. Интонацию чувствуют почти все существа, понимают, добрые слова или злые. Мои были добрые, но я по возможности незаметно чередуя печенье и клубничку, подкармливал и себя. Ара это «усёк» и стал трясти головой, издавая какие-то воинственные звуки, примерно такие: «Ах-ха-ха-а!». Я не стал испытывать судьбу и всё, что оставалось в тарелках, отдал своему пернатому приятелю.

Но всё же самое удивительное существо, с которым я подружился, была маленькая (для слонов, конечно!) слониха-девочка Даша. Она с Дуровой репетировала на большой сцене нового зрительного зала, а в этот момент в зал пожаловала наша киносъёмочная группа. Дело в том, что в самом конце 1983 года на студии «Лентелефильм» завершались съёмки нашего документального фильма о поэтах Ленинградского фронта, о прорыве блокады Ленинграда «Сорок первый наш год призывной…». Оставалось только интервью с Александром Межировым, москвичом. Приехать-то мы приехали, а с гостиницей вышла заминка, и мы остались с тяжёлой аппаратурой, голодные и продрогшие без крыши над головой. Пока я договаривался с Правлением Союза писателей СССР, пока нас оформляли в общежитие Литинститута, надо было где-то пробыть часа два, и Дурова нас любезно пригласила к себе.

Самая молоденькая из нас, администратор, увидев Дашу, бросилась к ней, как дошкольница с криком: «Ах, какая хорошая слоночка!». Этот порыв Дурова осадила решительно и резко: «Назад, девушка! Даша очень не любит женщин. А мужчины могут подойти и даже погладить Дашу по хоботу…». Однако было поздно: Даша резко наклонила голову, пошла на администраторшу, и так ей поддала, что та улетела за кулисы. Спасло её от травмы то, что она приземлилась на крепко свёрнутый второй занавес.

«Ну, вот! Что я вам говорила! Женщины! От Даши три шага назад!» Потом Дурова подхватила меня и тихо сказала: «Даша возбуждена и огорчена. Надо её как-то утешить. На вот это большое зелёное яблоко и сунь ей в хобот. Она тебя не тронет и будет очень рада… ». Я так и сделал и ещё нежно погладил Дашеньку по хоботу… Дашенька затрубила, подняв высоко хобот, а затем этим хоботом очень бережно обняла меня, обхватив пояс и плечи. Мы с Дашей немного «поговорили», но надо было продолжать репетицию. Съёмочную группу мы увели из зала и все вместе пошли осматривать конюшни, а Даша вдруг соскочила со сцены, довольно высокой, догнала меня у дверей, ещё раз обняла и затрубила, но её властно на сцену позвала Дурова.

Ля, погрустив, подумал: «А если это – любовь?..»

Марианна Сотникова

Разноцветные снега

(Стихи и песни о цирке и цирковых животных)

Как я с Дашей подружилась

Помню я слониху Дашу

из Театра

зверей.

Мне вначале было страшно

приближаться к ней.

Эта девочка-слониха

очень велика,

ходит грозно так и тихо,

на подъём легка!

На хвосте краснеет бантик.

Зритель очень рад!

Даша лучше всех собачек

веселит ребят.

Всё мотает головою,

хоботом трясёт

и про нас, мой друг, с тобою

понимает всё.

Я отправлюсь за кулисы,

к Даше подойду

близко-близко, близко-близко…

Прямо на беду!

Даша мне протянет хобот,

тёплый и смешной.

…Так друзей порой находят

родственных душой!

С тех пор слоны ушли из снов.

С тех пор я не боюсь слонов!

Учёные козочки

Мы – козочки учёные.

Рога у нас кручёные.

У нас звенят бубенчики.

Весёлые мы девочки!

Мы – козы не домашние,

мы – дикие, мы – страшные,

когда мы все на воле —

в горах или на поле.

А на арене цирка

ведём себя мы тихо.

Всех на свете красивей!

Я – обезьянка.

Я – иностранка.

Сижу я в клетке зоопарка.

Ни на кого я не похожа.

Я всем ребятам строю рожи.

Дразню людей.

Дразню зверей.

Я всех на свете красивей!

Город волшебный добрых чудес

Весёлая песенка о «Стране чудес дедушки Дурова»

Посвящается замечательной

артистке, писательнице и

дрессировщице Н. Ю. Дуровой

Город волшебный

добрых чудес!

Там – птичий щебет,

простор до небес!

Явится сказка,

как в сказке сама.

Гляди без опаски

и запоминай!

Там во всю слоны трубят

для ребят!

Там хорошенькие мишки

носят юбки и штанишки.

Удивляясь, бегемотик

открывает ротик!

В городе этом

веселье царит.

Он разноцветно

огнями горит.

Флюгер на крыше —

слоник смешной,

будто бы вышел

на встречу со мной!

Там боксируют боксёры,

там лошадки все – танцоры,

добрые бульдожки

тренируют ножки,

новенькие слаксы

примеряют таксы!

Город чудесный,

огнями гори!

Новое детство

добром озари!

Мы не забудем

волшебные сны.

Звери и люди

вовеки дружны!

Конь Орлик

Рассказ

Это тоже наша семейная история. Моему дедушке было тогда девятнадцать лет. И год был девятнадцатый. Воевал дедушка в бригаде Котовского пехотинцем, а ему очень хотелось стать кавалеристом. Немного управлять лошадью он научился ещё в детстве, когда летом в полтавском цирке подрабатывал ассистентом у фокусника. Ну, например, мог на ходу на коня вскочить, на малой скорости в седле чуть-чуть постоять. А в бою не это надо – там совсем другие законы и упражнения! Например, молодых всадников один ветеран учил так прижиматься ногами к коню, чтобы и раненый боец не упал, чтобы конь его смог к своим домчать.

Появился у дедушки один конь, но вскоре шальной пулей ранили его, а другого коня никак не получить, разве что в новом бою. А тут тяжело заболел старый боец. Они с дедушкой как-то очень сдружились, нашли общий язык. Оба литературу любили, о книгахречь вели. Отправляли бойца в госпиталь, он своего любимого коня Орлика дедушке и завещал.

Очень дедушка к Орлику привязался! Такой разумный конь, добрый, ласковый и в то же время смелый, горячий. Конь говорить не умеет, о себе рассказать не может, но один боец-цыган осмотрел Орлика внимательно, понаблюдал за ним и говорит дедушке: «Твой конь либо цирковым был, либо на ипподроме работал! Умелые руки и очень добрые его р о стили!»

Попробовали они с цыганом вдвоём Орлика испытать, и действительно оказалось, что Орлик многое умеет: и музыку чувствует и знает, и шаг у него какой-то танцевальный, и как-то всё по кругу пройтись норовит!

Но время не мирное, не в цирке они, а на войне. Приказ в путь собираться. Дедушка на Орлика – ив ближнюю разведку, не один: их несколько бойцов было. Что надо, узнали, а на обратном пути их обстреляли. Один снаряд близко от Орлика разорвался – и дедушка упал на землю, потерял сознание. Мой папа, который мне со слов дедушки эту истории рассказывал, забыл уже, осколок это или контузия, но одно ясно: конь цел и невредим, а всадник не может его оседлать. Чуть пришёл в себя, стал пытаться – ничего не получается! Вдруг Орлик сам на колени встал, поближе к хозяину своему новому подвинулся, и дедушка смог на него взобраться.

Орлик тотчас же вскочил и помчался к нашему лагерю. Так он дедушку спас! Им бы и дальше вместе быть неразлучными, но дедушке было дано другое боевое задание, на которое пришлось отправляться пешком. Потом он Орлика уже не нашёл – обстановка тогда на фронте быстро менялась. Начались у дедушки новые боевые дороги.

Сколько лет прошло с тех пор, но и в старости дедушка всегда с любовью Орлика вспоминал, папе моему про него с особым удовольствием часто рассказывал и предлагал пофантазировать, как сложилась судьба Орлика до войны и после. И неизменно и дедушка и папа представляли себе, что он родился в цирке, был артистом, на войне остался целым и невредимым и вновь попал на арену. Счастливое начало и счастливый конец придумали они оба в этой истории. И мне тоже очень хочется в это поверить.

… Если бы тогда конь Орлик не спас совсем юного ещё дедушку, то не было бы на свете ни моего отца, ни меня, ни этой книги, которую вы держите в своих руках.

Н. Ю. Дурова

«Дрессируй свои слова!»

(Из письма Н. Ю. Дуровой Марианне Сотниковой)

«Дорогой друг Марианна! Обе твои книжки – и поэтическую “Разноцветные снега", и прозаическую “И звери в памяти живут[229] прочла с удовольствием. Рада, что ты продолжаешь семейные традиции, вступая в литературу. Желаю тебе на этом трудном поприще больших удач. Знаю, что ты очень любишь животных. Дрессировщицей тебе, конечно, не стать, а вот слова в своих сочинениях дрессируй умело и постоянно!»

Наталья Дурова —

Марианне Сотниковой

Н. Н. Сотников

Из поколения – в поколенье!

Послесловие к сборнику и избранным страницам истории русского цирка

«ТВОРИТЕ ВАШЕ РЕМЕСЛО!»

По роду своей редакторской работы мне не раз приходилось заниматься составлением различных сборников: то я подстраховывал заболевшего или неожиданно уехавшего по делам составителя, то помогал составителю-новичку, то просто совмещал составительскую и редакторскую работу, не помышляя о славе составительской. Самыми радостными и волнующими были для меня составления сборников А. П. Довженко «Думы над картой Родины» и моего учителя и старшего друга поэта Леонида Хаустова «Оставляю вам стихи». И вот я впервые принялся за этот незаметный кропотливый, далеко не всегда и во всём благодарный труд. Позвала и призвала меня к делу давно полюбившаяся тема – «Художественная литература и цирк», в какой-то степени и «Художественная литература ДЛЯ цирка», но всё же больше О цирке. Литература, прежде всего проза, а среди прозаических жанров прежде всего короткая повесть и рассказ выступали как бы летописцами истории цирка, соперничая во многом и небезуспешно с профессиональными историками этого очень своеобразного и редкостного вида искусства.

Мне вовсе не хочется превращать эту статью в литературоведческое исследование. Думаю, что интересующая нас тема, в принципе, смогла бы стать темой не только кандидатской, но и даже докторской диссертации. Мне же хочется просто с вами побеседовать, а поскольку мы всё время говорим о цирке, то и наша книга чем-то напоминает манеж. Значит, составитель должен быть для вас своеобразным инспектором манежа, цирковым конферансье, шпрехшталмейстером, как говорили в старину. Поэтому и станет моё послесловие несколько фрагментарным. Но есть и ещё одна причина. Мне будет так легче вести с вами разговор: материала очень много, некоторые рассказы, этюды и даже стихотворения заслуживают такого специального разговора, что послесловию грозит стать новой книгой. А короткий «выход» на нашу условную арену будет меня как автора постоянно дисциплинировать, да и вам мне вовсе не хочется наскучить…

Прежде всего, уважаемые зрители, то есть читатели, прошу учесть, что я не заканчивал ни циркового училища, ни театроведческого факультета ГИТИСа, где есть специализация в области истории и теории циркового искусства. Не работал я ни в цирке, ни в цирковом журнале или газете, не приходилось мне заниматься редакторской деятельностью и в издательстве «Искусство», где некоторые редакторы специализируются на цирковой тематике. Да и как зритель цирковых представлений я не очень-то прилежен. В цирке бываю, к сожалению, редко, особенно в последние годы. Как же я пришёл к работе над этим сборником, почему так увлёкся литературой о цирке?

Привил мне любовь к цирку с малолетства мой отец – драматург, киносценарист, прозаик, очеркист и критик Сотников Николай Афанасьевич. Его повествование о династии Дуровых вы, надеюсь, прочитали. Есть там несколько слов и обо мне. Надо вам сказать, что отец он был строгий, баловал меня редко, работы от меня требовал большой и постоянной, всё время мне ставил в пример выдающихся деятелей литературы и искусства, сознательно сопоставляя их деяния в том или ином возрасте с моим возрастом. А когда я пытался защищаться аргументом «Да они же гениальные люди!», отец твёрдо и настойчиво подчёркивал: «Таким тебе не стать, разумеется, но равняться ты на них обязан, на них, а не на мальчишек из класса или из твоего ленинградского двора на Большом проспекте Петроградской стороны!» Честно говоря, равняться на великих я увиливал, и с удовольствием гонялся с мячиком по двору и поджигал самодельные ракеты на площадке пятого этажа, чтобы узреть их парение и падение на глазах почтеннейшей публики! Озорство меня в ту пору привлекало больше всего, и вовсе не хотелось высиживать часы в читальных залах библиотек.

Спустя многие годы, когда я переутомился на журналистской работе и довольно серьёзно заболел, один медик-учёный, даже автор учебника для медвузов, вдруг спросил меня: «А вы, молодой человек, в детстве и в отрочестве очень усидчивым школьником были?» Я ответил ему всё как есть – не усердствовал особенно, всё время то на велосипеде, то в футбол. Доцент посмотрел на меня внимательно и совершенно неожиданно сделал такое заключение: «Вы этим спасли себя сейчас, у вас прежние годы – потенциальный резерв здоровья!»

Рос я не богатырём, особенно в младших классах. Часто простужался, пропускал уроки. И вот однажды приехал перед весенними каникулами отец (он уже окончательно к тому времени в Москву переселился) и радостно стал мне рассказывать о своей работе над «дуровской книгой». Он свой труд тогда именно так называл. А потом и говорит: «Юрий Владимирович меня и тебя приглашает на своё представление! Сегодня вечером у него первый спектакль!» Тут моя бабушка, мама мамы, которую я никогда не видел – ведь она умерла на второй день после моего рождения, стала отговаривать отца от его намерения: мол, температура была высокой, горло красное и т. д. «Что ж, давай мерить температуру! Давай договоримся так: если до тридцати семи и трёх – поедем, ну, а выше, тогда останешься дома. Я-то обязательно должен ехать!.. А жаль, Юрий Владимирович обещал тебе своих зверюшек показать!» Ну, тут я чуть из своей кроватки не выпрыгнул! Что же делать? Горло и впрямь болит, температура явно есть, но у меня есть кусочек ватки, возьму-ка я и оберну серебряный шарик градусника! Сказано – сделано! Температура оказалась что-то около тридцати шести и девяти – в норме!

… Юрий Владимирович усадил нас в директорскую ложу, посидел с нами несколько минут, просил после представления обязательно к нему за кулисы зайти. И представление началось!..

В цирке я бывал и прежде – с бабушкой, с приёмной мамой, с тётей, но, во-первых, я тогда был маловат и очень многого не понял, во-вторых, у них на всё происходящее взгляд был не цирковой, а сугубо женский: не дует ли, нету ли сквозняка, не хочу ли я пить, не устал ли и т. д. Всё это, конечно, очень мило и трогательно, особенно с высоты нынешних моих лет, но к цирку никакого отношения не имеет – так же они вели себя со мной и в театре, и в кино, и в зоопарке, и в музеях.

А папа сразу стал моим гидом, лектором и наставником по всем вопросам истории, теории и практики. Он в ту пору уже очень свободно владел цирковым материалом. Как я теперь понимаю, он, познакомившись с Юрием Владимировичем Дуровым и его семьёй в год моего рождения – 1946 год, за прошедшее время очень многое узнал, прочитал, услышал, увидел, припомнил… Так он впоследствии станет и меня обучать как литератора методам вхождения, вступления в тему. Рассказывал отец неизменно увлекательно, эмоционально, от происходящего на арене не отвлекал, напротив – его рассказы приближали ко мне мир цирка с каждой минутой.

В антракте он предложил мне остаться в ложе, сходил в буфет, купил мне лимонада, апельсин, конфет и продолжил свой рассказ. После окончания представления мы выждали минут десять-пятнадцать и уверенно направились за кулисы, куда нас допустили беспрепятственно – отца уже знали. Юрий Владимирович сразу же повёл нас на конюшню. Там в бассейне плескались морские львы. Папа им страшно обрадовался, называл их по именам, и они стали высовывать из воды свои мордашки. Как сейчас помню, что они нас страшно с головы до ног обрызгали. Мне-то с температурой, которая явно была к тридцати восьми и которую я ощущал всё сильнее, несмотря на радостное возбуждение, этого только не доставало! Ну, у меня мокрым оказалось лишь пальтецо, а папу обрызгали с головы до ног! Потом мы отправились к слону, и Юрий Владимирович разрешил мне покормить его морковкой и погладить по хоботу. Затем направились к обезьянкам в дуровскую уборную. Там было тепло, душновато, и именно там я по-настоящему почувствовал, что у меня жар. Однако тут же переключился на славное семейство – обезьянку-маму с малюсенькой дочкой. Её я взял на руки и стал гладить и даже немного поиграл с ней в мячик, а мамаша, рассвирипев, высунула лапу из клетки (я слишком близко к ней стоял!) и выдрала у меня из пальто хлястик! Спасибо, что всё так обошлось: хлястик – это не больно!

Юрий Владимирович впервые, видно, за день присел, стал переодеваться. Нас как мужчин он не стеснялся, и я с изумлением увидел на его спине, на животе и на груди следы от десятков ран. «Это всё – автографы моих питомцев!» – грустно улыбаясь, произнёс Юрий Владимирович. Они с отцом обсуждали новую программу, что-то уточняли деловое из планов о будущих своих встречах, и отец, взглянув на часы, стал спешно собираться. Такси мы не поймали и довольно долго ехали на «двенадцатом трамвае», а потом ещё пересаживались на троллейбус. Времени было больше чем достаточно для того, чтобы ему ответить на десятки моих «цирковых» вопросов.

Дома нам, конечно, попало – и здорово! Бабушка уже не доверила мне постановку градусника, поставила его сама и ужаснулась – было что-то вроде тридцати восьми с «хвостиком»! Папу она очень ругала, наши восторженные рассказы слушать не захотела. Началось лечение, а папа заспешил в гостиницу: останавливаться ему в двенадцатиметровой комнате в коммунальной квартире, где мы жили вчетвером (а по сути – впятером — приёмная мама приезжала к нам каждый день и была у нас с утра до вечера) он не мог. Да это было бы просто нереально!

Вскоре папа уехал в Москву, я написал ему письмо, в котором просил передать привет дуровским зверюшкам, уже отбывшим с берегов Невы. Это письмо у меня сохранилось! Отец бережно хранил все мои письма за все годы нашей переписки! В 1978 году после его смерти, забирая домой в Ленинград весь его литературный архив, я нашёл не только рукопись «дуровской повести», не только многочисленные черновики и заготовки к ней, но и это своё письмо. Возможно, он хотел его где-то процитировать как пример детской непосредственности и восторга от встречи с миром цирка.

А тремя годами раньше, работая литконсультантом Правления Ленинградской писательской организации, я оказался в Москве в командировке и остановился, конечно же, у отца. Ему очень хотелось сделать мне какой-то сюрприз, и он предложил мне побывать в новом цирке на проспекте Вернадского. Честно говоря, я так устал за мои московские дни и настроение было так себе (далеко не всё и не так успел сделать, как бы хотел!), но не мог отказаться от приглашения. И вот мы опять вместе в цирке, теперь уже зимой, уже в Москве. Цирк новый, совершенный, по-своему уникальный. Всю дорогу в метро папа мне живописует технические и творческие возможности нового циркового здания, он с восторгом продолжает свой рассказ и на пути в цирк, и в самом цирке.

Представление было так себе. Технические возможности оказались выше возможностей творческих. Уже сейчас, работая над нашим сборником, я перечитал книгу Юрия Никулина «Почти серьёзно…» и обратил внимание на его критику нового, второго, московского цирка. Взглянул на эту проблему уже новыми глазами. Что ж, это вообще большая общеэстетическая проблема: диалектика творческих и технических начал в искусстве.

Но отец был доволен и этим. Он всегда считал и как литератор, и как литературный педагог и критик, что и неудачи надо знать, и на средние спектакли и фильмы ходить, чтобы делать выводы, чтобы учиться на ошибках, чтобы лучше ощущать средний уровень на тот или иной период развития жанра, автора, творческого коллектива.

Мне очень хотелось вернуться к разговору о приостановленной работе отца над рукописью о дуровской династии, но я не хотел его огорчать. Огорчил его в тот вечер не я, а один давний его литературный противник, с которым они встретились лоб в лоб в конце представления. Тот литературный чиновник в окружении свиты пропутешествовал к своей чёрной «Волге», а мы двинулись к станции метро, пропуская огромную толпу: давки и очередей отец терпеть не мог и старательно выжидал их максимального сокращения.

Вернувшись домой, мы долго беседовали о цирке, о его новейших задачах, перспективах, возможностях. Разговор невольно перешёл и на «дуровскую рукопись». Я стал отца уговаривать вернуться к приостановленной работе: ведь теперь нет прежней постоянной служебной нагрузки в аппарате Правления Союза писателей РСФСР, нет всех этих поездок, совещаний, коллегий и т. д. Нет и того потока драматургического самотёка, который всегда его захлёстывал. «Ну, нет, тут ты не прав! Есть! Они, молодые драматурги, теперь на мой домашний адрес всё шлют, и я им отвечаю по-прежнему!» Я не мог скрыть своего изумления: «Бесплатно? До сих пор? В таком количестве?» Отец рассердился и решительно отрубил: «Не могу же я людей бросить, если мне они творчески доверяют!»

Тогда я стал уговаривать отца найти тот или иной сюжетный и композиционный «ход» для продолжения работы. «Знаешь, – говорю, – давай сделай так, как будто это и история о том, как создавалась эта книга, как писатель пришёл к цирковой теме!..»

Так постепенно шаг за шагом он стал восстанавливать прежний замысел, обогащать его новым материалом, а материал он знал превосходно! Впоследствии, приступив как ответственный секретарь комиссии по его литературному наследию к заветной папке с «дуровской рукописью», я ужаснулся тем, что так мало знаю о цирке! И мне пришлось по ходу дела навёрстывать упущенное. Мои знакомые библиотекари удивлялись, когда я, оставляя в стороне свои излюбленные разделы «Поэзия», «Кино», «Литературоведение», устремлялся к новому для себя разделу «Цирк», как правило, очень маленькому, случайному по подбору книг и почти не систематизированному. И, конечно же, устные консультации – прежде всего, с Натальей Юрьевной Дуровой. Немало интересного мне поведал на гастролях в город на Неве и Юрий Юрьевич Дуров. Недаром для меня так важен подзаголовок к отцовской повести – «ЖИВЫЕ страницы», не академические, не казённые, а именно писательские.

А от работы над отцовской повестью (здесь и сличение вариантов, и перепроверка материала, и перенос черновых записей в магистральный текст чистовика, и т. д.) я и пришёл к выводу о том, что замысел разрастается до книги, до сборника, маленькой антологии лучших произведений о цирке и цирковых артистах.

Вы, конечно, заметили, что произведения о Дуровых и самих Дуровых – основа книги «Цирк зажигает огни», её костяк, её главная опора. И это не только дань искренней симпатии моей кчленам этой славной и по-своему уникальной династии – это и объективный вывод изо всего мною прочтённого и изученного. Да, в цирке династийность встречается часто, да, она каждый раз проявляется по-своему, очень неожиданно и причудливо, но дуровское древо – самое раскидистое и самое могучее. И что самое для меня главное – далеко выходит ветвями своими за собственно цирковую сферу, смело вторгаясь в область других искусств, наук и деяний на общественной ниве.

Какие-то писательские имена были для меня в самом начале моей собирательской, составительской работы безусловными. Так, я не представлял себе сборника без чеховской «Каштанки», «Гуттаперчивого мальчика» Д. В. Григоровича, рассказов А. И. Куприна «Белый пудель», «Слон», «В цирке», а вот о других его цирковых рассказах и очерках и тем более о сравнительно ранней пьесе «Клоун» я не знал. Ну, что ж, это вполне объяснимо – специально жизнь и творчество Куприна я не изучал и вообще как исследователь специализировался в области кино и поэзии, отчасти критики и публицистики, а мера известности и популярности у разных рассказов Куприна о цирке тоже разная. Только свод полных собраний сочинений наших классиков помог мне отыскать нужное и порою очень неожиданное.

Разумеется, я не стал «открывать велосипед» и поначалу воспользовался библиографическим указателем в конце энциклопедического словаря «Цирк». Этот список меня и вдохновил, и разочаровал одновременно. Почему? Да всё дело в том, что библиографы зачастую увлекались какими-то чисто внешними признаками, по которым они относились произведение прозы или поэзии к «цирковым». Есть в названии слово «клоун», значит – «эврика!» – давай этот рассказ в список, а рассказ-то о клоуне-игрушке! Или же цирк – просто место действия, не более того, или же фон, или же символ, особенно в творчестве А. Грина. Вот именно поэтому его рассказы в нашем сборнике не представлены вовсе. Я уже не говорю о проблеме объёма – толстая повесть или тем более роман на предмет включения в состав сборника даже не рассматривались. Очень осторожничал я и с пьесами, брал только маленькие сценки, хотя вроде бы «представление в четырех действиях» «Тот, кто получает пощёчины» Л. Андреева – о цирке, но реального цирка в нём очень немного – его очертания размыты, и герои достаточно условны, даже клоун Тот и укротительница львов Зинаида. Меня больше всего вот что увлекло. Оказывается, уже в 1916 году акционерное общество «А. Дранков» выпустило на экраны фильм по пьесе Л. Андреева. В роли Тота снимался замечательный артист, довоенный приятель моего отца Илларион Певцов, а в роли укротительницы Зинаиды… мать Юрия Владимировича Дурова Наталья Владимировна!

Вообще, куда ни обратишь свой взор, изучая тему «Цирк и литература», обязательно встретишь имена Дуровых. Уже почти завершив составление этого сборника, я просто так, для души, как говорится, читал книгу Юрия Никулина «Почти серьёзно…» и вот на что не мог не обратить внимание: первым цирковым артистом, который ему, ещё мальчишке запомнился, был В. Л. Дуров; В. Г. Дурову он сдавал переходной экзамен в цирковой студии в Москве; на одном из снимков, украшающих книгу, уже известный клоун Юрий Никулин запечатлен с Ю. В. Дуровым на арене – видно, они в одной программе выступали, и было это выступление в жизни Юрия Владимировича в числе последних… А в однотомнике Н. Ю. Дуровой «Избранное» есть фотография книги Никулина с такой дарственной надписью: «ДОРОГОЙ НАТАШЕ ДУРОВОЙ С ЛЮБОВЬЮ И ДРУЖБОЙ ОДНОВРЕМЕННО! Клоун-писатель Юрий Никулин. 22/ХП-80».

Вообще, мне бы очень хотелось обратить внимание читателей нашего сборника на то, что почти все авторы его при жизни встречались, были знакомы друг с другом лично, с творчеством друг друга (в различной степени и объёме, конечно), порою дружили друг с другом, творчески друг другу помогали, вдохновляли друг друга на создание и новых номеров, и новых книг. И мне очень радостно, что теперь они снова вместе, на страницах, а можно сказать и так – на манеже нашего сборника, где проходит парад-алле лучших произведений о цирке!

Конечно, далеко не всё смогло в эту книгу войти, кое-что осталось про запас. Этот выпуск посвящён цирку русскому, среди героев повестей и рассказов тоже русские артисты цирка, или циркисты, как их называли ещё в начале нынешнего века. Посему некоторые произведения, посвящённые цирку зарубежному, но созданные русскими авторами в этот том не включены. Конечно, мне очень хотелось как можно дальше углубиться в историю цирка и одновременно в историю литературы, но раньше по времени, чем 1883 год, год написания Григоровичем «Гуттаперчивого мальчика», ничего достойного найти пока что не удалось.[230]

Да и вообще, много или мало написано о цирке? Далеко не простой вопрос! Предварительный библиографический список выглядел весьма внушительно, но в итоге он свёлся к нескольким наименованиям. Видимо, цирковую тему с наскока не взять, взгляд на арену и взгляд с арены – далеко не одно и то же. Писать о цирке интересно, не то что, скажем, о производственном процессе да ещё в какой-нибудь явно не поэтической отрасли промышленности. То ли дело – фарфор или художественное стекло! А в цирке всё кажется необычным, романтичным, манящим… до определённых пределов, разумеется. Писатель вовсе не горит желанием войти в клетку ко львам или взлететь на трапеции под купол цирка. Почему больше всего и в конечном счёте лучше всех писал о цирке Куприн? Я думаю потому, что он, человек спортивный, сам силы завидной, привыкший рисковать и любящий риск, легче сходился с циркистами-современниками.

Были среди писавших о цирке и очень внимательные, доброжелательные зрители, их отзывы приближаются по своей глубине и проницательности к произведениям цирковой критики… Когда я на своих лекциях по курсу «Основы теории и практики современной советской многонациональной литературно-художественной критики» вёл речь о цирковой критике, то неизменно встречался с вопросами: «А разве есть такая?» Есть, но это очень редкостный и специфичный вид художественной критики. Как мне кажется, судя по очеркам Юрия Олеши «Зрелища» и «В цирке», он мог бы стать мастером этого жанра. Этот же прогноз относится и к Максиму Горькому, и к А. В. Луначарскому, и к ленинградскому прозаику А. А. Бартэну, который был в довоенную пору и цирковым режиссёром, и одним из основателей циркового музея. А вот С. Г. Скиталец подошёл к цирковым артистам прежде всего как беллетрист; его рассказ о силаче, оказавшемся не у дел в жизни и работе, написан сочно, колоритно, но всё же это взгляд из фойе и зрительного зала.

Эрудиция и литературное совершенство, глубина анализа и страстная влюблённость в художественное творчество свойственны А. В. Луначарскому как критику литературному, театральному, критику изобразительного искусства. Его статьи, рецензии и обзоры, посвящённые литературе, составили объёмный восьмитомник, его произведения о театре и драматургии и об его изобразительном искусстве – ещё два двухтомника. Цирковая же его критика известна куда меньше. Это очень короткие произведения, но в них проявился яркий и разносторонний талант этого замечательного деятеля искусств, именно ДЕЯТЕЛЯ, а не только ценителя и любителя.

Особое место в нашем сборнике занимают стихи. Поэтов, специализирующихся на цирковой тематике, вообще нет в природе. Есть среди них просто добрые и чуткие зрители, есть приверженцы какого-то одного циркового жанра, есть авторы дружеских посланий мастерам цирка, есть и те, кто участвовал в формировании циркового репертуара. Это В. Маяковский, Д. Бедный, С. Михалков, В. Лебедев-Кумач, С. Маршак, А. Жаров, то есть чаще всего – поэты. И это не удивляет, ибо главным образом они сочиняли стихотворные монологи, сценарные наброски пантомим, сценок, которые самостоятельного литературного значения не имели.

В нашем сборнике представлен Юрий Благов, подлинно цирковой драматург и поэт, активно участвовавший в формировании циркового репертуара. А стихи и рассказы, а также повествования Юрия Благова – это уже литература, существующая от текущего репертуара независимо. Его книгу «Аншлаг» составили при этом произведения только о цирке! Авот цирковая книга Александра Бартэна «Под брезентовым небом» в большей степени мемуарная, состоящая из очерков и творческих портретов цирковых деятелей довоенных и послевоенных лет.

В нашем сборнике впервые представлен ряд стихотворений о цирке. Имена всех авторов известные, книги их шли широко по стране. Необходимая оговорка: специально цирковой тематикой они не занимались, более того, их стихи о цирке не столько ОТОБРАНЫ, сколько НАЙДЕНЫ, так как обращение к цирковой теме у них единично. Среди этих стихотворений есть миниатюры, а вот сюжетные стихи – редкость. Меня лично особенно тронули стихи Юлии Друниной о старой дрессированной цирковой лошади и воскрешенное памятью своего детства стихотворение Вероники Тушновой о скромном провинциальном цирке, который был по соседству с отчим домом.

Все авторы принадлежат к русской поэзии, за исключением Лины Костенко, выдающейся украинской поэтессы, автора единственного в своём роде романа в стихах «Маруся Чурай», которые я имел счастье прочесть по-украински. Костенко училась вместе с Натальей Юрьевной Дуровой в Литературном институте на одном курсе, где и зародилась их дружба. Насколько я знаю, все остальные авторы в цирке и с цирком не работали, пожалуй, за исключением Леонида Хаустова, который в детские годы в Кирове (тогда ещё Вятке) дружил с артистами цирка, гастролёрами и, по свидетельству его двоюродной сестры Людмилы Шатровой, делал заметные успехи в акробатике. И всё же своё стихотворение посвятил он не акробатам, с которыми был лично знаком, а замечательному фокуснику КИО и его сыновьям, наследникам отцовского искусства. Поэт-фронтовик, узнав о кончине любимого циркового артиста, Эмиля КИО, горюет, что «в жизни быстротечной и волшебники не вечны», и радуется тому, что не прервалась цирковая династия, что опять сияют огнями на фронтоне Ленинградского цирка буквы «К И О». Это приехал новый КИО, Игорь! Николай Доризо оказывается за кулисами цирка и видит за ними «волшебство житейских бубен» и «будни волшебства»…

В буднях не потерять волшебства жизни и творчества – вот общая у поэзии и цирка цель!

А теперь вновь вернёмся к киноискусству. Во-первых, оно тоже прославило цирк, во-вторых, его творения увидели и те, кто никогда не видел цирка, даже передвижного, – в самых отдалённых уголках нашей Родины, в-третьих, потому, что и киноискусство немыслимо без литературы. Впрочем, проблемы авторства в кино остры как нигде.

Возьмём для примера сценарий «Под куполом цирка» замечательных сатириков Ильфа и Петрова. Они при участии Валентина Катаева создали произведение оригинальное и для своего времени безусловно новаторское, хотя и сыроватое в литературном отношении. Впрочем, в те довоенные годы от сценария ещё не требовалось тщательности литературной отделки. Для такого фильма да ещё комедии нужен был каскад выдумок и трюков! Фильм, поставленный по этому сценарию, вы все видели и не раз. Называется он «Цирк». В титрах режиссёром постановщиком и единственным сценаристом значится Г. Александров. Оказывается, возник авторский конфликт: режиссёр внёс в сценарий так много не согласованных с авторами поправок, что авторы отказались от своего авторства.

Почитайте на досуге этот сценарий. Он опубликован в четырёхтомнике Ильфа и Петрова. Посравнивайте с фильмом, подумайте. Очень многое покажется вам знакомым или почти знакомым.

В целом же расцвет цирковой темы приходится на послевоенные годы. Всем памятны комедии «Укротительница тигров», «Полосатый рейс», киноревю «Соло для слона с оркестром», экранизации «Белого пуделя», «Гуттаперчивого мальчика», «Слона». Второй из названных мною фильмов был поставлен в 1957 году. Я его смотрел в детстве и недавно – в дни школьных каникул по телевизору. Особого впечатления на меня он не произвёл, но я заинтересовался другим «Гуттаперчивым мальчиком», фильмом-предшественником. На экранах его, конечно, не встретишь, а нашёл я упоминания о нём в книге киноведа Ромила Соболева «Люди и фильмы русского дореволюционного кино». Оказывается, режиссёр Владимир Касьянов ещё в 1915 году поставил фильм (разумеется, немой!) по уже тогда популярной повести Григоровича. Изучая иллюстрации к книге Ромила Соболева, я вдруг увидел бравых акробатов и гимнастов – в чёрных трико, вид гордый с заметной долей позёрства! Это вся семья цирковых артистов Красильниковых, принявшая участие в съёмках, а роль Пети исполнил воспитанник Красильниковых подлинный «гуттаперчивый мальчик» А. Иванин, как утверждает киновед, анализируя один из первых русских детских художественных фильмов дореволюционной поры.

В 1975 году блеснул на экранах фильм «Воздухоплаватель» о том, как борец Иван Заикин решил дерзнуть стать «летуном», как именовались тогда пилоты. Чисто цирковых эпизодов в фильме было немного, но облик славного циркового артиста и некоторое ощущение цирковой атмосферы оставили в памяти у зрителей добрый след.

Наверняка были и другие игровые фильмы, но, как ни силюсь, не могу их припомнить, а в фильмографических справочниках обнаружил лишь упоминание об экранизации чеховской «Каштанки» в 1927 году Ольгой Преображенской. Ну и конечно, – замечательный «Мистер Икс» с Георгом Отсом в главной роли! Недавно эта искромётная оперетта вновь ожила на голубых экранах телевизоров, и многие люди старшего и среднего поколений с удовольствием совершили путешествие в мир героев Имре Кальмана ив 1958 год, когда впервые вышел на экраны полюбившийся нам фильм.

Почему расцвет цирковой темы в нашем кино пришёлся именно на середину пятидесятыхгодов? Ответ находится не сразу, тем более, что в дальнейшем игровое кино как бы отступает, а на передний план выходят мультипликация и документальные ленты – своеобразные творческие портреты мастеров цирка 60-80-х годов.

Нет сомнения, что добрую улыбку вызовет воспоминание о мультфильме «Каникулы Бонифация», о цирковом львёнке, который, однажды увидев ребятишек на улицах и узнав, что есть такие школьные каникулы, тоже решил отдохнуть и упросил директора цирка отпустить его погостить… ну, конечно же, в Африку, к бабушке львице. Но каникул не получилось – маленькие негритятки буквально заставили его продолжать для них цирковые представления, а добрый львёнок не мог им отказать. Так он и проработал все свои каникулы, давая в день по несколько спектаклей. А когда настала пора прощаться, бабушка львица довязала внучонку для северной непогоды тёплый свитер… Всё это было так мило, так непосредственно, что до сих пор крылатыми остаются слова о вечном и безотказном труженике, работающем и в отдых: «Ну, брат, у тебя опять каникулы Бонифация!»…

К рассказам А. И. Куприна кинематографисты обращались дважды: есть и мультфильмы, и игровые киноленты. Но правильнее будет сказать, что созданы они по мотивам рассказов Куприна: расхождения, в том числе и сюжетные, довольно резкие и заметные.

И опять же – и вроде немало создано кинолент о цирке, и в то же время цирковая жизнь для киноискусства – почти целина. Если обратиться к истории, то к роли летописца цирка лучше всего подходит фильм «Борец и клоун». Изо всех Дуровых в кино «повезло» пока только Анатолию Леонидовичу. А какие великолепные возможности таят обращения к биографиям Владимира Леонидовича, Юрия Владимировича, Анатолия Анатольевича, который не пожелал работать на белогвардейцев в Крыму и попал в вынужденную эмиграцию, а потом, вернувшись на Родину, работал ярко и плодотворно вплоть до того рокового выстрела в лесу под Ижевском!.. А литературные произведения Натальи Юрьевны – прежде всего повесть «Ваш номер!» и рассказ «Гибель старого Ямбо»! А документальная повесть моего отца «Из поколения в поколение», в которой заложен материал и для научно-популярного, и для документального, и даже для игрового кинофильмов!..

А пока, завершая разговор о цирке на киноэкране, не могу не вернуться к поставленному выше вопросу о взлёте цирковой темы в середине пятидесятых годов. Несомненно одно: цирк дарит раскованность, зрелищность, смелость. Именно этих качеств большинству кинолент конца сороковых – начала пятидесятых как раз-то не хватало! Устал зритель и от прямолинейно решаемой производственной темы, а тут вроде и производство есть, и даже профсоюзное собрание, но уж больно всё необычно, по цирковому: даже президиум сидит на арене, а члены профсоюза – на зрительских местах. Это я припоминаю для вас сцену собрания, на котором разоблачается алчность и грубость Кузьмы, то есть Казимира Алмазова, дрессировщика тигров в блистательном исполнении Сергея Филиппова. Когда я писал творческий портрет Сергея Николаевича «В зеркале ста ролей», то не раз спрашивал этого снайпера комедийного эпизода, чем та или иная лента запомнилась, чем полюбилась. О фильме «Укротительница тигров» «Казимир Алмазов» вспоминал неизменно с удовольствием: «С тех самых съёмочных дней я лучше узнал и по-настоящему полюбил цирковое искусство. Мне оно так близко – ведь я тоже эксцентрик, был мимом, в юности готовился стать артистом балета. А с тигром Пуршем мы просто-напросто крепко подружились. Это был мой самый верный и прямодушный партнёр…».

Но не только в таком шутливом тоне вели мы разговор о цирковой теме в литературе и киноискусстве. Когда речь зашла о ленфильмовской киноленте «Мистер Икс», Сергей Николаевич, постоянно удерживающий нашу беседу в рамках комедийных жанров, вдруг как-то неожиданно загрустил и промолвил: «Да, в “Мистере Икс” немало отличных комедийных решений и лирическая тема хорошо решена, но мне лично ближе всего ария самого Мистера Икса, соответственно, Георга Отса, о судьбе артиста… Ну, можно, конечно, сказать только о конкретном времени, стране, что, мол, так может быть только в капстране, а у нас, мол, никогда… Но если вдуматься, то эта ария – о каждом цирковом артисте, о каждом артисте вообще, о каждом деятеле литературы и искусства, если он именно деятель, а не делатель!»

Вообще, надо сказать, о Филиппове существует неверное мнение как о балагуре, сатирике, мрачном шутнике и остряке. Он был и лиричным, и очень ранимым, и весьма начитанным человеком. Это я могу подтвердить, ибо не раз бывал в гостях в доме у него и его супруги – известной детской писательницы и артистки в прошлом Антонины Георгиевны Голубевой.

«Нет, нет, прежде чем продолжить спор, я прошу вспомнить текст этой превосходной арии. Ая этот текст знаю наизусть!» – и Сергей Николаевич воспроизвёл тут же внутренний монолог Мистера Икса.

Когда мы слушаем Отса, его неповторимый баритон, когда слушаем музыку Кальмана, то текст, к сожалению, отходит на второй план даже для вдумчивого зрителя… Вдумаемся в этот текст. Только ли о цирке он? Нет! Творческий человек вне зависимости от особенностей своей биографии всегда остро чувствует своё одиночество, и чем значительнее талант, тем острее такая горесть. Вот писатель откладывает в сторону перо, живописец бросает кисть, кинематографист покидает павильон, театральный актёр – сцену, цирковой – арену… Очень трудно войти в творческое состояние, ещё труднее из него выйти! Леонид Енгибаров, например, очень любил просто посидеть в гримёрной, один, чтобы побыть с самим собой наедине.

Да, не только о своей биографии пел самому себе Мистер Икс. Он о каждом из нас пел, а нам, может быть, смелости не хватает так прямо о себе сказать…

Ну, конечно, есть близкие люди, есть друзья, а у дрессировщиков – и их любимые звери. Им порою можно такое доверить, что и человеку-то самому дорогому не скажешь. Александр Бартэн в очерке «Ещё о львах, на этот раз – морских» поведал нам об одном из последних выступлений Владимира Леонидовича Дурова в Ленинградском цирке. Не могу не процитировать полностью эту взволновавшую меня до глубины души сцену: «Как-то придя в цирк рано утром, я застал Владимира Леонидовича на манеже вместе с Пашей. Они стояли в обнимку. Дуров прижимал к себе литое тело льва, а тот обеими ластами льнул к своему покровителю. И глаз с него не сводил, – очень выразительных, очень преданных.

– Так-то! Так-то, дружочек мой ненаглядный! – проговорил наконец Дуров. – Жаль, прочесть не можешь, что про меня в газетах пишут. Пишут, стар становлюсь. Верно, что стар… Жить-то без меня как будешь?

Паша с той же пристальностью вглядывался в Дурова – так, будто понимал его слова. Затем не то вздохнув, не то всхлипнув, ещё выше задрал голову и жёстким усом щекотнул морщинистую щёку своего учителя.

– Жить-то как будешь без меня? – вторично, с волнением в голосе спросил Дуров.

На этот раз Паша заскулил, дрожь пробежала по чёрному телу.

– Ладно уж, ладно! – растрогался Дуров. – Я ведь только так, предположительно. Мне самому ещё пожить охота. Не все дела ещё закончил, не все эксперименты поставил. Так что раньше времени не к чему нам в минор впадать!

Выпустив льва из своих объятий, отошёл в сторону. Достал из кармана пузырёк с сердечными каплями. Пригубил.

– Уж не взыщи со старика, что зря тебя растревожил. Мы с тобой, дружочек, ещё поживём, поработаем!.. А теперь давай репетировать. Вот тебе колпачок – лови. А теперь кидай. Снова теперь лови!..»

Если из этого отрывка изъять слова о том, что Пашка – это морской лев, то вполне можно подумать: да это прославленный мастер со своим партнёром или ассистентом по-дружески беседует!

И ещё мне вспоминаются слова Сергея Есенина: «Каждый стих мой душу зверя лечит». И ещё почему-то – монолог-диалог чеховского героя с… лошадью: «Жалко ведь, правда?..» А помните, как клоун в «Каштанке» с каждым животным своим разговаривал? А другой клоун в драматической сценке Анатолия Леонидовича Дурова?.. И животные их понимали не хуже, а может, и лучше людей.

Жанры цирковые, жанры литературные. Нет просто циркового искусства, нет просто литературы как вида художественного творчества. Не существуют они вне жанра, помимо жанров. Другое дело, что жанры взаимосвязаны, находятся в сложных отношениях друг с другом и все между собой.

И в литературе, и в цирке есть жанры более популярные и менее популярные, более доступные массовому восприятию, и более трудные. Не сомневаюсь, что короткий забавный рассказ в литературе и комичная клоунская сценка в цирке встретят больше поклонников, чем тонкое эссе, психологически красочный творческий портрет или исполненный мудрой печали цирковой этюд Леонида Енгибарова. Печали вместе с доброй шуткой и даже озорством. Клоун с розой в руке, лирический боксёр (Енгибаров действительно занимался боксом и даже имел определённые достижения в своей весовой категории – наилегчайшем весе), автор лирических этюдов, в которых белое стихотворение переходит в верлибр, верлибр превращается в прозаический этюд, этюд обретает черты очерка, очерк начинает граничить с рассказом, а удельный вес содержания порою столь велик, что на двух страничках текста просматриваются контуры повести.

И в творчестве он многопланов и разнообразен, и в биографии своей. Не стану соперничать с автором монографии «Леонид Енгибаров» искусствоведом Рудольфом Славским. Книга эта вышла в свет в 1989 году в издательстве «Искусство». Желающий сможет её достать и прочитать. В приложении к книге помещены лирические этюды, далеко не все. Литературный архив клоуна-мима хранится в Москве, в Центральном государственном архиве литературы и искусства. Две прозаические (и в то же время глубоко поэтичные книги) Енгибаров, поименованного Енгибаряном, увидели свет в Ереване. Названия их удивительны для лирической прозы – «Первыйраунд» и «Последнийраунд». Отдельные миниатюры, статьи и очерки Енгибарова печатались в журналах «Волга», «Урал», «Дон», «Сибирские огни», «Москва», «Огонёк» и, конечно же, в журнале «Советская эстрада и цирк». А самая первая его публикация была зарубежной, во время гастролей, в чешском журнале «Млада свет».

Не жалею, что не поленился и достал все те номера журналов, которые перечислены в статье «ЕНГИБАРОВ» цирковой энциклопедии. Меня постигло, увы, разочарование, и мой тезис о том, что как литератор Енгибаров прочно и уверенно стоял в литературных рядах, сам собою улетучился. Это оказались весьма случайные, торопливо набросанные тексты. Среди них даже цирковой рассказ о жонглёре «Тарелки» (молодой жонглёр членам семьи своей невесты устраивает спектакль, в ходе которого коллекционный сервиз оказывается в осколках на полу) представлял из себя в лучшем случае черновик. И тогда у меня родился более строгий и реалистический тезис: сам Енгибаров был собою недоволен как литературным автором, а тут ещё не ладились и чисто режиссёрские дела, о чём мне как-то обмолвилась Н. Ю. Дурова. О делах личных я почти никогда не пишу, но, судя по всему, они тоже душу артиста не согревали. И, наконец, многолетнее переутомление. В итоге мы потеряли талантливейшего человека.

И всё-таки, к нашему сожалению, в литературный процесс русский и всесоюзный Енгибаров войти не успел. Его публикации воспринимались скорее всего как литературное хобби замечательного молодого артиста, клоуна-мима уже с мировой славой: ещё бы, сам Марсель Марсо назвал его младшим братом! Книги вышли в Армении малым тиражом, и найти их в России можно лишь в крупнейших библиотеках.

Может быть, больше Енгибарову повезло со второй его любимой музой, музой кино? Как актёр он сыграл эпизодические роли в фильмах «Тени забытых предков», «Печки-лавочка» и других, менее известных. Названные фильмы заняли видное место в истории кино, но никак не вспоминается вклад в них молодого актёра. Как киносценарист Енгибаров написал сценарии трёх короткометражных комедий: «Мечты, мечты…», «Два – Леонид – два», «Прощай, но я вернусь». Славский пишет, что по последним двум сценариями фильмы были поставлены, но кем, когда и где, не уточняет. Вероятно, они прошли большой экран стороной. А вот кинопортрет самого Енгибарова – «Леонид Енгибаров – знакомьтесь» – припомнился сразу. Я его видал на телеэкране, давно, правда, но стоило Славскому в его книге описать кое-какие сцены, как лента памяти начала мгновенно раскручиваться. Да, это творчество Енгибарова, но Енгибарова-^пр-кового артиста.

И в литературе, и в кино он мог бы сделать несравнимо больше. Славский рассказывает о том, что молодой клоун мечтал о режиссёрском факультете ВГИКа. Как цирковой и эстрадный режиссёр он уже новичком не считался. И всё же, я думаю, Енгибарову не следовало браться за тяжелейшую ношу замысла «авторского цирка», где он должен был делать всё и за всех. Литературная работа вполне могла бы выйти у него на первый план и занять в итоге главное место в жизни. Всё равно настала бы пора, когда бы он просто физически не смог бы делать на арене или на эстраде свою знаменитую «горизонталку» с опорой на одной руке! Непосильная нагрузка, неустроенность в долгих и утомительных гастрольных разъездах надорвали его силы.

Во всяком случае, последним словом Енгибарова, обращённым к матери, было слово, восклицание, мольба: «Рукописи!..» Спасите их, сберегите, сохраните! В них была моя жизнь, моё ожидаемое счастье!.. Так, вероятно, он обращался к тем, кто оставался жить.

Далеко не полностью реализовал себя как литератор и народный клоун-прыгун Виталий Лазаренко. Очень маленькая книжка стихов «Пятна грима», которую вы можете найти в нашем сборнике, – свидетельство зрелого таланта. Очень жаль, что к поэтической работе Лазаренко обращался редко, от случая к случаю. Данные у него к литературному труду были несомненно. А жизненная история та же, что у Енгибарова: невероятно большое перенапряжение и ранняя кончина.

В расцвете творческих сил уходят из жизни Анатолий Дуров-старший, сын его Анатолий Дуров-младший, сын Владимира Леонидовича Дурова Владимир Владимирович…

А мне всё чаще вспоминается почти забытый давно шедший на телеэкране фильм азербайджанских кинематографистов «Юбилей Данте». Нет, нет, не о гениальном флорентийце речь – о рядовых тружениках театральной сцены. Скорее всего, это – русская труппа в Баку. Не стану говорить обо всех перипетиях этой оригинальной киноленты, в которой горечь и юмор слиты почти нераздельно, но не могу не вспомнить образ одного из героев. Этот артист давно уже в летах, его третирует молодой главный режиссёр, а он находит опору своей судьбы в своей давней юности. Тогда не было у бродячих артистов строгого разделения на жанры и даже виды искусства. Вероятно, он владел и чисто цирковыми номерами. Вот он, чуть отстав, шагает вслед за друзьями, на какое-то мгновение останавливается, всматривается в нас и улыбается грустной и мудрой улыбкой, которая к лицу старику более, чем юноше. И в это время за кадром звучит песня. На бедуя её не записал сразу, а сейчас почти забыл. Помню лишь последние слова: «Вы, неизвестные актёры, своё творите ремесло!» Так будем же творить своё ремесло и на арене цирка, и на литературных аренах!

Н. Н. Сотников

Николай Ударов

Главное событие детства

Не утренник, что был в театре кукольном,

не тот, что в первый раз киносеанс,

а вихрь мастерства под самым куполом!

Вот память незабвенная для нас.

Когда же нам открылось это таинство?

Скopeй всего, – в дошкольные года,

когда ещё так радуют неясности.

Разгадывать их станем мы всегда,

Скорее, память, с нами повстречайся,

счастливые мгновенья воскреси!

Искусство цирка— это подвиг счастья.

Ты это счастье сможешь навестить.

…Ещё одно священное мгновение

вернуться сможет, не повременив.

Вечернее начнётся представление,

и старый цирк

свои зажжёт

огни!

Примечания

1

Повесть публикуется в сокращённой авторской редакции. Здесь и далее за исключением особо оговорённых случаев примечания составителя.

2

Фа́лды – задние полы кафтана. (Примеч. автора).

3

Тузы́ – тумаки. (Примеч. автора).

4

et cetera (лат.) – и так далее. (Здесь и далее за исключением особо оговорённых случаев примечания составителя.)

5

Каждому своё! (лат.)

6

То есть, во грехах (Примеч. автора).

7

«Братья Земганно» – повесть о циркачах французского писателя Эдмона Гонкура (1879 год).

8

Имеется в виду книга-альбом А. Л. Дурова «В жизни и на арене». Воронеж, 1914.

9

Поэтические строки Максима Горького, ставшие афоризмом и девизом.

10

Супинаторы – мышцы; служащие для поворота руки наружу

11

Пронаторы – мышцы; служащие для поворота руки внутрь.

12

Тырса – смесь песка и деревянных опилок, которой посыпается арена цирка (Примеч. автора).

13

Добрый день, мой дорогой г-н Арбузов! (франц.) (Примеч. автора).

14

Репетицию (Примеч. автора).

15

Без сомнения (Примеч. автора).

16

Молодец (Примеч. автора).

17

Затем (Примеч. автора).

18

triceps – трёхглавая мышца плеча (Примеч. автора)

19

tour de bras – полный поворот руки наружу (Примеч. автора).

20

Это скотина; спекулянт (Примеч. автора).

21

Портной (Примеч. автора).

22

В сердце (Примеч. автора).

23

Темперамент (Примеч. автора).

24

Хлыстом (Примеч. автора).

25

Фигурная верховая езда с препятствиями (Примеч. автора).

26

Большой скандал (Примеч. автора).

27

Пропади он пропадом! (Примеч. автора).

28

Работа. Лошадь. Клоун.

29

Борьба.

30

Ну как, г-н Арбузов? (Примеч. автора).

31

Всё в порядке! (Примеч. автора).

32

Быстро! (Примеч. автора).

33

Внимание! (Примеч. автора).

34

Вперёд! (Примеч. автора).

35

Имеется в виду военная гимназия.

36

А. И. Куприн ведёт речь о матери отца братьев Дуровых Прасковье Семёновне, жившей во Вдовьем доме

37

В рассказах В. Л. Дурова тоже об Одессе и тоже о вице-адмирале (иногда он определяется как генерал-лейтенант, что равно вице-адмиралу) Зелёном в зелёный цвет окрашивается свинья. Один факт другому не противоречит.

38

Явная недооценка литературно одарённого и активного литератора.

39

С этим утверждением А. И. Куприна согласиться невозможно: во-первых, В. Л. Дуров покупал у Гагенбека редких животных и редко; во-вторых, всех простых мелких животных, прежде всего домашних, он обучал с самого раннего возраста; в-третьих, тот же слонёнок Бэби, например, у Гагенбека вообще ничего не умел и всему научился уже в Уголке зверей у В. Л. Дурова.

40

У В. Л. Дурова енот играл роль прачки. Этот же номер вошёл в репертуар Ю. В. Дурова и Театра зверей под руководством Н. Ю. Дуровой.

41

Речь идет о книге-альбоме А.Л. Дурова «В жизни и на арене».

42

Это именно артистическая лекция, а не статья.

43

Это; конечно; преувеличение: в России и в других странах были десятки ярких клоунов; правда; не таких разносторонних; как братья Дуровы.

44

О «светлой шутке» и речи нет: А.Л. Дуров в ресторане заступился за честь русского офицера.

45

Публикуется сокращённый вариант.

46

Сергей Тимофеевич Коненков (1874–1971) – выдающийся скульптор; народный художник СССР; Действительный член Академии художеств СССР; лауреат Ленинской премии.

47

Имеется также расширенный текст этого выступления; в котором А. В. Луначарский большое внимание уделяет сопоставлению разных видов искусства. Составитель предпочёл сокращённый вариант; в котором речь идёт только о цирках.

48

То есть, до начала Первой мировой войны.

49

Имеется в виду книга В. Дурова «Дрессировка животных». М.: 1924.

50

Последний частный цирк в СССР закрылся в 1936 году.

51

С этим утверждением А. В. Луначарского согласиться нельзя, ибо истории искусств и литературы имеют немало примеров осознания выдающимися творцами своего величия. Это прежде всего Гёте, а у нас в России – Пушкин, Некрасов, Маяковский, Есенин, Довженко…

52

Здесь так же нужна оговорка: брат В. Л. Дурова А. Л. Дуров вышел на сатирическую стезю почти одновременно с Владимиром Леонидовичем.

53

Удивительно, но весьма характерно следующее: А. В. Луначарский, сам литератор широкого диапазона, не упоминает даже о вкладе Владимира Леонидовича Дурова в прозу, публицистику, поэтическую сатиру, искусство кинокомедии! А ведь В. Л. Дуров проживёт ещё семь лет, продолжая трудиться на почти всех своих прежних поприщах, но самое главное было уже позади. К тому же А. В. Луначарский даже не упомянул такие сферы деятельности В. Л. Дурова, как педагогика (в том числе и цирковая), музееведение, теснейшим образом с педагогикой связанное, работу в жанре графической сатиры, инженерно-конструкторские опыты (проектирование громадного полевого рояля, а, по сути дела, органа на открытом воздухе, двух паровозов для своих зверюшек и птичек, двух железных дорог со всей оснасткой, действующего маленького парохода и т. д.), опытов в кинорежиссуре, в том числе – в научно-экспериментальном кино. Нельзя забывать и о его значительной и разносторонней общественной деятельности, прежде всего об участии В. Л. Дурова в демонстрациях и шествиях, начиная с Февральской революции, о его безвозмездных выступлениях перед красноармейцами и детьми. Эти традиции в полной мере продолжил его внук Ю. В. Дуров. Совершенно уникален опыт В. Л. Дурова в годы Первой мировой войны с дрессировкой морских животных, способных подрывать вражеские корабли. Разносторонность гения!

54

Речь идет о 50-летии цирковой деятельности (1877–1927).

55

«О сильных мира того» – так назвал свою блистательную публицистическую книгу В. Л. Дуров. Вышла она в 1925 году, но повествует о временах дореволюционных.

56

Имеется в виду Лев Толстой.

57

Перш (франц.) – шест, жердь; цирковой снаряд деревянный или металлический. Длина колеблется примерно от 2 до 10 метров. Имеет немало разновидностей. Техника работы с першем продолжает совершенствоваться.

58

Гоплит – тяжеловооружённый древнегреческий воин, весь обвешанный металлическим оружием.

59

Кураж ныне в плане бытовом – ломание, кривляние, приставание к людям на улице, в транспорте, в коммунальной квартире и т. д., но применительно к искусству, преимущественно артистическому, это неотъемлемая составная профессионализма. Это – смелость, храбрость, отвага, бодрое, уверенное настроение на арене, на сцене, на съёмочной площадке. Без этого куража нет контакта со зрителями и слушателями. Но и перечисленные признаки даны в минимальном списке – их гораздо больше, и они куда тоньше этих понятий. Первый профессиональный учитель циркового искусства братьев Дуровых Анжелло Бриаторо требовал от своих учеников подростков каждый раз уточнения и дополнения. Так что не одними лишь своим примером и кнутом добивался успеха у своих учеников их цирковой учитель, но и психологическим тренингом.

60

В ту пору в нашей стране была нормированная; карточная система.

61

В пьесе А. Л. Дурова «Конец клоуна» собаку тоже зовут Лильго.

62

Историку цирка и цирковому критику В. Я. Андрееву А. Бартэн посвятил очерк «Три афиши и один портрет».

63

Евгений Михайлович Кузнецов (1900–1958) – цирковед, театровед, цирковой драматург, автор монографии «Цирк» (1931), журналист, первый редактор журнала «Советский цирк». Выпускник Царскосельского лицея (1917 год), он был одним из самых образованных и деятельных создателей советского цирка и цирковедения.

64

Евгений Павлович Гершуни (1899–1970) – цирковой режиссёр и критик, в годы Великой Отечественной войны начальник фронтового цирка.

65

Об этой встрече А. Бартэн поведал в очерке «Юбилейное».

66

Турнюр – подушечка, которую модницы в 80-е годы XIX века подкладывали сзади под платье для придания пышности фигуре.

67

Владимир Евсеевич Герцог (1880–1948) – гимнаст, велосипедист, акробат, впоследствии – инспектор манежа Ленинградского цирка. Ему А. Бартэн посвятил очерк «Блистательный шпрех».

68

Андреев В. Я. Об открытии Музея Цирка и Эстрады 8 августа 1928 года и о первых днях его функционирования ⁄ Дневник. – С. 23 (Музей циркового искусства Санкт-Петербургского цирка. Архив В. Я. Андреева).

69

Багдасарова К. М.; дрессировщица, заслуженная артистка России. Поздравление Музея с 85-летием в Фейсбук.

70

Ныне уже можно считать доказанным, что сатирические куплеты В. Л. Дурова [ «Как это нам сказать по-русски»] и [ «С точки зрения свиньи»] А. Л. Дурова принадлежат другим сатирикам, но вошли в репертуары соответственно Владимира Леонидовича и Анатолия Леонидовича.

71

Как писал знаменитый краевед и историк М. И. Пыляев в своих популярных и увлекательных очерках, «аллегорические маскарады-шествия» возникли на Руси в эпоху Петра Первого. Нет сомнения в том, что братья Дуровы знали об этой русской карнавальной традиции и умело её использовали в своём творчестве. Больше внимания таким представлениям уделял Владимир Леонидович Дуров.

72

Очень важный комментарий. Хотя Дуровы не относились к числу представителей богатой аристократии; но в дошкольном детстве они росли как маленькие барчуки; и казённый дух военной гимназии; где по будням мальчики находились круглосуточно; действовал на них удручающе.

73

Раус – балкон в балагане.

74

Будочник – низшая полицейская должность.

75

Не рассказ, а повесть.

76

А.П. Чехов и В.Л. Дуров лично познакомились на палубе парахода: заочно они друг друга знали, и были осведомлены о творческих новинках.

77

Читайте повесть А.П. Чехова «Каштанка» выше.

78

Покадровая запись после просмотра уникального фильма, копия которого была найдена А. В. Дуровой-Садовской, Н. А. Сотникова. Первая сокращённая публикация – в журнале «Советский цирк» в седьмом номере за 1960 год. Текст сопровождали десять кинокадров. Правда, они мелковаты и не все в достаточной степени контрастны, но всё же и они дают представление об этой кинокартине. Титры той копии, которую нашла А. В. Дурова-Садовская, были на немецком языке. Так что фильм совершил своеобразные дуровские гастроли по Европе.

79

По публикуемому ниже сценарию в постановке В. Л. Дурова был снят фильм А. А. Ханжонковым (1877–1945), известным организатором кинопроизводства, владельцем киностудии, оператором и киносценаристом, впоследствии – после Октябрьскойреволюции – консультантом Госкино, заведующим производством студии «Пролеткино».

80

Очерк был опубликован в так называемом «Синем журнале» в 1912 году С тех пор не переиздавался.

81

Имеется в виду ходовое выражение «Свинья грязи найдёт».

82

«Гражданин» – журнал-газета крайне реакционного направления; издавалась в Петербурге с 1872 года по 1914 год. Редактором был князь В. П. Мещерский; близкий к высшим правительственным кругам.

83

Перевод с немецкого – «Эта свинья маленькая, эта большая, а эта очень большая!» Игра слов: получается, что градоначальник Гроссер – большая свинья. Вот били братья Дурова – не в бровь, а в глаз!

84

Этот очерк был опубликован в 1914 году (№ 35) в петербургском журнале «Природа и люди».

Затем не переиздавался.

85

Лай – это, конечно; очень условное определение звуков; издаваемых морскими львами. Недаром их звуки сравнивают с рычанием львов.

86

Рекомендуем читателям нашего сборника «Цирк зажигает огни» сравнить этот очерк о морских львах с главами из книги В. Л. Дурова «Мои звери»: в первом случае разговор идёт с аудиторией природоведческого взрослого журнала, а во втором – перед нами беседа с ребятами, посему она и попроще, и позабавнее, и главки короткие, словно устные рассказы перед детской аудиторией. А беседовать с ребятами о животных В. Л. Дуров был большой мастер.

87

Речь идёт о территории, прилегающей к купленному В. Л. Дуровым в 1912 году особняку на окраине Москвы. Правда, далеко не все планы по созданию знаменитого Уголка зверей великому дрессировщику удалось претворить в жизнь.

88

Очерк опубликован в 1914 году (№ 13) в журнале «Природа и люди». В дальнейшем не переиздавался.

89

В военную гимназию, откуда был исключён.

90

Дальше В. Л. Дуров коротко и бегло сообщает факты своей биографии.

91

Саломонский, Альберт (1839–1913) – цирковой предприниматель, наездник, акробат, дрессировщик лошадей. Построил каменные цирки в Одессе и Риге.

92

Набранные курсивом эти четыре строки почему-то пропустил цензор в Одессе, но вычеркнул цензор в Харькове, хотя порою куда более острые строки и строфы у цензуры не встречали возражения.

93

В Харькове В. Л. Дуров ездил по улицам в маленькой повозке, в которую была запряжена свинья.

Не ахти какое правонарушение! Бывали у него выпады против «общества» и похлеще!

94

Подразумевается случай с вице-адмиралом Зелёным.

95

Имеются в виду дрессированные звери.

96

Типичный пример ранней стихотворной рекламной афишки-летучки. Выглядит она следующим образом: в правом верхнем углу изображён В. Л. Дуров верхом на своём игрушечном, но действующем паровозе. Рядом – крупными буквами: «ЦИРК НИКИТИНА». Далее – шрифтом помельче – адрес и телефоны (2-77-72) и даже номера трамваев, которыми лучше всего добираться до цирка: №№ 5, Б, 1, 6, 13, 25. «Садовая Триумфальная, собственное здание».

Отпечатана летучка на бумаге голубовато-фиолетового цвета. Ну, вот, вы и перенеслись прямо в начало XX века!

97

Это, несомненно, рекламное преувеличение. Однако европейскую известность он, бесспорно, имел, в том числе и благодаря прессе и своему уникальному игровому фильму «И мы как люди».

Лучше всего В. Л. Дурова знали немецкие зрители. Полной сводки зарубежных гастролей В. Л. Дурова пока ещё не имеется. Это дело будущих историков цирка.

98

Намёк на цирковой номер «Слон-парикмахер».

99

Вероятно, каким-то образом на манеже были обыграны часы.

100

В. Л. Дуров имел в виду, так сказать, «дарованные» Манифестом Николая II от 17 октября 1905 года свободу совести, свободу слова, свободу собраний, свободу союзов и объединений и неприкосновенность личности. Всё это носило показной и лживый характер. Более-менее реалистичной оказалась свобода совести в значении некоторых послаблений другим, нехристианским, религиям. Что же касается остальных «свобод», то они были сметены волнами террора.

101

Государственный Совет, основанный в 1810 году Александром I, был законосовещательным органом при императоре. Николай II трансформировал его в апреле 1906 года в верхнюю палату парламента, поскольку нижней палатой стала Государственная Дума. Численный состав Государственного Совета достигал 200 человек. Возглавлял этот орган один из великих князей.

Около половины членов Государственного Совета назначались императором. Посему смелость высказываний В.Л. Дурова была необычайной!

102

О масштабах репрессий против прогрессивных журналистов можно судить хотя бы по такому факту: «Только с 13 декабря 1905 года по 25 января 1906 года в различных городах России было закрыто 78 периодических изданий и арестовано 58 редакторов» («Стихотворная сатира первой русской революции: 1906–1907». Л., 1969).

103

Вилли – император Германии Вильгельм II.

104

Франц – император Австро-Венгрии Франц Иосиф I (1830–1916). С 1848 года – император Австрии и король Венгрии, с 1867 года – император двуединой австро-венгерской монархии.

Прославился в мировой истории невероятно долгим пребыванием на троне. Своеобразный рекорд он мог поделить разве что с английской королевой Викторией.

105

Под Ма х мудом В. Л. Дуров явно имеет в виду Мехмеда V, старого и безвольного султана, который царствовал с 1909 по 1919 годы, втянул Турцию в Первую мировую войну. Именно при нём в 1915 году совершилось одно из самых страшных преступлений в мировой истории – армянская резня, сопровождавшаяся изуверскими преступлениями против мирного армянского населения. Мехмед V в 1918 году уступил трон своему сыну Мехмеду VI, который наслаждался султанской властью всего лишь четыре года: революционная волна под водительством генерала Мустафы Кемаля (в будущем Ататюрка – отца тюрков) превратила Турцию в республику, а последнего турецкого султана англичане на крейсере вывезли в спешном порядке как драгоценную реликвию в туманный свой Альбион, где и закончились его бесславные дни.

106

Ванька-Встанька – карлик, ассистент, служитель и артист – участник некоторых цирковых реприз В. Л. Дурова.

107

Пожарник – ухажёр то ли кухарки, то ли горничной – довольно частый персонаж юмористов конца XIX – начала XX века в русской журналистике.

108

Боа-констриктор – разновидность удавов, достигающих четырёх метров в длину.

109

Палкин – владелец престижного ресторана в Петербурге. В настоящее время возрождён в помещении бывшего кинотеатра «Октябрь», разумеется, – без того Палкина.

110

Людвиг Берне́ (1786–1837) – немецкий публицист и критик.

111

Эта авторская ремарка – лишнее доказательство того, что в ходе лекции А. Л. Дуров использовал какие-то весёлые номера.

112

Сплин (англ.) – стойкое подавленное настроение, уныние, граничащее с отчаяньем.

113

«Вампука, или Невеста африканская» — одноактная, «образцовая во всех отношениях опера». Это была остроумная и злая пародия на оперные штампы. Впервые поставлена в 1909 году в Петербурге в театре «Кривое зеркало». Спектакль имел огромный успех и представлялся на гастролях в Москву и другие города. Скорее всего, А. Л. Дуров мог познакомиться с этой оперной пародией в Петербурге.

114

А вот с этим утверждением А.Л. Дурова согласиться никак нельзя! Оперные (и не только оперные!) штампы, глупости и несуразности продолжали и, увы, продолжают своё шествие по сценам театров, по экранам кинотеатров и по эстрадам концертных залов. Верхом глупости можно считать сцену в опере «Мать» (по роману Максима Горького), когда рабочие хором поют Павлу Власову новость: «Мать твою, мать твою, мать твою! (Пауза) Аре-сто-вали!» Если бы все творческие коллективы сразу и бесповоротно после рецензий, обзоров и пародий исправлялись, то повсюду наступил бы пресный и совершенно фантастический художественный рай.

115

Инженю (франц.) – исполнительница ролей простодушных наивных девушек.

116

Томмазо Сальвинии (1829–1915) – выдающийся итальянский драматический артист.

117

Фортель (польск.) – ловкая проделка.

118

Текст лекции во избежание повторов публикуется с небольшими сокращениями.

119

Дмитрий Минаев. (Примеч. автора).

120

Слова принадлежат М. Ю. Лермонтову.

121

Слова принадлежат И. А. Крылову.

122

См. на стр. 301 историю с журавлями.

123

Орнитолог – зоолог; изучающий птиц.

124

Судя по всему это была не просто лекция, а лекция-представление: отдельные цирковые номера иллюстрировали беседу со зрителями и слушателями.

125

Азеф Е. Ф. (1869–1918) – с 1901 г. руководитель Боевой организации эсеров. Одновременно – агент Департамента полиции. За семь лет выдал многих членов своей партии, однако, и сам продолжал принимать участие в боевых операциях эсеров. Символ провокаторства, предательства и беспринципности.

126

Гилевич А. А. – известный в Петербурге в 1900-е гг. хладнокровный убийца, совершавший преступления с особой жестокостью.

127

Собака Треф – сыскная собака Петербургского полицейского управления, обладавшая совершенно уникальными «полицейскими талантами». Выследила немало лиц, на которых ей «указывала» полиция. Когда у Временного правительства потерялись все надежды поймать и арестовать В. И. Ленина, скрывавшегося в Разливе, было публично объявлено в Петрограде, что принято решение обратиться за помощью к «самой собаке Треф», однако, и собаке Треф не повезло.

128

Впоследствии – Кировоград.

129

Интереснейший пример сочетания цирковой и литературной деятельностей А. Л. Дурова. Эту листовку-летучку я нашёл в комплекте журнала «Развлечение» за 1894 год. Она отпечатана на светло-жёлтой бумаге в половину формата журнала. Обозначено следующее: «Допущено цензурою». Над стихотворным текстом летучки слева напечатан рисунок: А. Л. Дуров со своими животными мчит на удалой русской тройке в Москву! Напомни читателям нашего сборника, что Москва – это родной город братьев Дуровых. При всех превратностях судьбы они любили Москву, а В. Л. Дуров там обосновался навсегда.

130

Щукин, директор частного театра, решил устроить гастроли А. Л. Дурова на своей сцене.

Напомню, что цирковые представления давались в то время не только на цирковых аренах, но в театрах и в других помещениях, например, в конных манежах. мне присылает из Москвы!

131

В городе на Неве братья Дуровы, как правило, подвергали свои новые номера и целые представления своеобразному экзамену, считая петербургскую публику самой строгой и придирчивой.

132

В. Малофеев – художественный руководитель Народного дома в Петербурге. На сцене этого театра ставились инсценировки былин и сказок, пантомимы на исторические темы, занимательные переделки приключенческих романов, а также концертные номера. В. Малофеев охотно включал в свои программы и номера соло-клоуна Анатолия Дурова. А. Дуров выступал также в цирке на Фонтанке и в Михайловском манеже. Эта рекламная афишка, написанная стихами, – одна из первых в творчестве А. Дурова.

133

Отпечатана листовка-летучка на синей бумаге. Цензурное разрешение от 14 августа 1894 года.

Типография А. А. Родионова в Казани. Вот с такими стихотворным рекламными «лтучками» и колесил по Руси А. Л. Дуров.

134

То есть, в Москве.

135

Лильго́ – любимая дрессированная собака А. Л. Дурова, героиня его трагедии «Конец клоуна».

136

Журнал «Развлечение» (цветные рисованные обложки, выход – два раза в месяц, место издания – Москва) литературным уровнем не блистал. Прочитав довольно большой комплект номеров, яубедился, что это воистину «мелочи жизни», причём жизни срединных слоёв населения: ни аристократов, ни простонародья нет и в помине. Редко встречается мелкое и не болезненное политическое покусывание. Журнал чисто литературный: отрывки из романов, микропьесы, рассказики, «короткой строкой», стихи, чаще всего подписанные явными псевдонимами или же анонимные. Стихи А. Л. Дурова, который пришёл в поэтическую сатиру уже будучи известным дрессировщиком и клоуном, резко выделяются богатством интонаций, почти всегда высокой стихотворной техникой. Они во многом предвосхищают стихотворную сатиру первой русской революции. Что же касается «клоунов от литературы», то А. Л. Дуров предвосхитил нынешнее положение в русской литературе.

И ещё одно замечание, сугубо литературно-профессиональное. На те редкие публикации, которые имел А. Л. Дуров, прожить было нельзя. В материальном отношении это был попутный заработок.

137

С этого стихотворения А. Л. Дуров начинает регулярно как поэт-сатирик печататься в журнале «Развлечение».

138

То есть, не знал провалов.

139

Управа – (от слова УПРАВЛЯТЬ), управы были в царской России Врачебная, Земская и другие, но страх на всех наводила полицейская Управа Благочиния. В какой управе служил «герой» сатирического фельетона, не сказано…

140

Тото́шни к (разговорно-пренебрежительно) – от слова ТОТАЛИЗАТОР, азартная игра на лошадиных скачках, в ходе которой случались и весьма крупные выигрыши.

141

Наиболее престижные квартиры, особенно в Петербурге и в Москве, были в бельетажах, на вторых-третьих, максимум, этажах.

142

На Пасху в изобилии потреблялись спиртные напитки и в неумеренной массе еда. Недаром сатирики и юмористы всячески обыгрывали последующие за такой трапезой вызовы врачей.

143

То есть, средства для отрезвления.

144

Эдем – место, где якобы обитали до изгнания Адам и Ева; синоним рая.

145

Поверенный (здесь) – адвокат.

146

Имеется в виду отчаянная и озорная песенка.

147

Обратите внимание: А. Л. Дуров себя уже в 1894 году именует ПОЭТОМ, а не только артистом цирка, дрессировщиком, клоуном.

148

Имеются в виду полицейские участки. ВСЕХ – это явное преувеличение, но в некоторых за свою сатиру – это уж точно.

149

Вероятнее всего, владелец популярного в Москве той поры ресторана.

150

Речь идёт об ученице городского училища, ибо женские дворянские учебные заведения именовались институами.

151

Учебник арифметики авторов Ма л и н и н а и Бу р е н и н а был, как говорят ныне педагоги, стабильным, выдержал немало изданий и даже вошёл в поговорку – «Точно, как по Малинину-Буренину!»

152

Речь идёт о преступлениях интендантских воров в период Русско-японской войны. В годы Первой мировой войны их «таланты» ещё больше расцвели пышным цветом.

153

Несомненный намёк на царский Двор.

154

Грязно́й Иван Емельянович – подлинный градоначальник небольшого, судя по всему, приволжского городка. Остался в истории лишь благодаря А. Л. Дурову. Эти куплеты как бы поёт хор свиней!

155

В газете «Воронежский телеграф» А. Л. Дурова взволновало до глубины души сообщение о том, что в доме, находившемся сравнительно недалеко от его дома-музея на Мало-Садовой улице, повесился слесарь Хатунцев, рабочий завода, которым владел некий Веретенников. А. Л. Дуров побывал в лачуге бедняка, который не смог прокормить шестерых детей, оказал помощь семье покойного и отозвался на это горестное событие с арены местного цирка. Недаром он говорил, что «цирковой манеж – вот моя баррикада!»

156

А. А. Дуров охотно выступал перед красноармейцами, но отказался наотрез выступать перед белыми и предпринял зарубежные гастрольные поездки, продолжавшиеся почти пять лет. В 1925 году он вернулся в СССР, приступил к цирковой деятельности, затем вновь выехал за границу, на этот раз – пополняя состав животных для последующей дрессуры.

157

Отец А. А. Дурова А. Л. Дуров скончался в начале 1916 года.

158

По последним данным, А. А. Дуров был на гастролях в следующих странах: Югославия (Сербия), Турция, Чехословакия, Испания, Италия, Австрия, Германия, Франция, Польша, США (в одном из штатов), Латвия, Венгрия, Болгария. В отличие от своего отца А. Л. Дурова в странах Азии (Япония, Китай, Корея) он не был. Перечисленный список полным не является, но всё равно весьма впечатляет, особенно имея в виду молодой возраст артиста.

159

Газетные утки – символ лживости и продажности буржуазной прессы.

160

Имеется в виду Версальский мирный договор, унизивший Германию и потребовавший от неё целого ряда тягостных уступок и денежных компенсаций.

161

Именно в Голландии свили гнёзда многие изменники рабочего дела.

162

Не подданство, а гражданство, ибо СССР монархией не являлся.

163

А. А. Дуров волновался не зря: и его отец Л. Л. Дуров, и даже он выступали против соответственно родного брата и родного дяди не только в частных беседах, но даже с арены цирков, чего себе В. Л. Дуров никогда не позволял.

164

Совбур (сокр.) – советский буржуй. Словечко родилось в годы НЭПа.

165

Разумеется, речь идёт не о макете аэроплана, а о цирковом снаряде для воздушных гимнастов.

166

Монтаж сделан по тексту одноимённой книги, вышедшей в свет в издательстве «Искусство» в 1977 году.

167

Такую книгу А. В. Дурова-Садовская успела создать и издать за год до своей смерти – в 1977 году в издательстве «Искусство» вышел составленный и прокомментированный ею сборник воспоминаний В. Л. Дурова, документов и иных материалов «По вечерам на старой Божедомке».

168

Пров Михайлович Садовский, впоследствии – муж А. В. Дуровой-Садовской.

169

Учиться у А. Л. Дурова В. Г. Дуров мог, разумеется, только опосредованно – через книгу А. Л. Дурова, через его опыт, переданный А. А. Дурову. А. Л. Дуров скончался в 1916 году, а В. Г. Дуров родился в 1909 году.

170

Зайцы колотят лапками по предметам не просто так, для удовольствия: на воле они так выколачивают из трухлявых пней насекомых и их личинки и с удовольствием этим «блюдом» лакомятся.

171

Кинофильм «Цирк» вышел на экраны в 1936 году.

172

Премьера – первое выступление перед зрителями (Примеч. автора).

173

Лонжа – здесь: предохранительный трос. (Здесь и далее примечания автора.)

174

Реквизит – здесь: специальные приспособления для работы животных.

175

Имеется в виду Анна Игнатьевна Дурова.

176

Речь идёт, скорее всего, об одном из короткометражных научных фильмов.

177

По рассказу Ю. В. Дурова, он тогда крепкий подзатыльник получил от деда.

178

Здесь — Главное управление цирков.

179

Автор стихотворения Наталья Кончаловская.

180

Евгений Сазонов – придуманный юмористический персонаж отдела сатиры и юмора «Литературной газеты». Был весьма популярен несколько лет.

181

Хачатур Абовян (1805–1848) – прозаик, драматург, поэт, основоположник новой армянской литературы и нового армянского языка, педагог, этнограф, подлинный энциклопедист и неутомимый деятель. Не стоит удивляться появлению в лирической миниатюре Енгибарова этого имени: в последние годы он, коренной москвич, воспитанный в традициях русской культуры, стал изучать армянский язык и армянскую литературу Как мне рассказывала Н. Ю. Дурова, он довольно бойко беседовал с армянами униформистами за кулисами Ереванского цирка.

182

Имеется в виду Союз писателей.

183

От слова танго.

184

Клишник (от фамилии английского циркового артиста XIX века Э. Клишника) – вид акробатики, требующий особой гибкости тела.

185

Примерно такой номер (только одноразовый) был у В. Л. Дурова и А. Л. Дурова.

186

Имена клоунов от слов «серп» и «молот». В 30-е годы на арене цирка насаждалась производственная тематика, что порою приобретало самые несуразные формы.

187

Акробатам и гимнастам за двадцатилетний трудовой стаж назначается пенсия (Примеч. автора).

188

А вот в Уголке зверей у В. Л. Дурова все звери уходили на почётный отдых.

189

Прочтение Н. Ю. Дуровой рукописи Н. А. Сотникова «Из поколения в поколение» носило не только ознакомительный характер (в полном объёме Дурова этот текст прежде не видела), но и представляло из себя выборочное научное редактирование, особенно, когда дело касалось семейных реликвий, датировок, уточнения ситуаций, а порою и мест действия. Естественно, свободнее себя Н. Ю. Дурова чувствовала, читая главы, посвящённые Великой Отечественной войне и послевоенному периоду, ибо довоенный период она могла знать только по рассказам бабушки, тёти, отца и старейших сотрудников Уголка зверей.

190

Датировка уточнена: прежде в тексте назывался год предыдущий.

191

Полных данных нет, но, скорее всего, братья Дуровы были первыми потомственными дворянами на арене.

192

«Table-Talk» – застольные беседы (англ.).

193

Познакомиться с содержанием сценария фильма смотри выше.

194

Может быть, и эти навыки помогли Войцех сыграть роль Марютки в немой экранизации рассказа Бориса Лавренёва «Сорок первый».

195

Подробнее об этой трагедии см. выше.

196

Исключение из правила – Н. Ю. Дурова в конце жизни.

197

Именно тогда у Юрия Владимировича родился вступительный монолог «О деде и о себе», что очень знаменательно для начала большой самостоятельной цирковой биографии. К сожалению, этот текст Юрий Владимирович спустя годы не припоминал, а найти рукопись пока не удалось.

198

План «помощи» США послевоенной Западной Европе, выразившийся в экономическом, политическом и военном её закабалении, получил своё название по фамилии дипломата, военного и государственного деятеля США Джорджа Кэтлетта Маршалла (1880–1959), в 1947–1949 годы – госсекретаря США.

199

Этот текст представляет из себя расшифровку магнитофонной записи после тщательной реставрации и перезаписи, произведённых звукооператором «Лентелефильма» Еленой Николаевной Порфирьевой. Пользуясь случаем, выражаем ей сердечную благодарность за её большой и кропотливый труд, благодаря которому буквально из небытия удалось воскресить текст этой давней радиопередачи. В процессе реставрации не всю плёнку можно было расшифровать и перенести на новую, чистовую. Поэтому кое-где слова восстановлены по смыслу. В тексте устранены также некоторые повторы, явные оговорки, ибо это безусловно не чистовая запись для выхода в эфир, а черновая, подготовительная.

200

Владимир Леонидович Дуров – родной дед Ю. В. Дурова, а Анатолий Леонидович – дед двоюродный.

201

В. Л. Дуров и А. Л. Дуров рано потеряли отца и мать, на попечение их взял их крестный отец Н. 3. Захаров.

202

В 1971 году Ю. В. Дурову было присвоено звание Народный артист СССР.

203

К началу 70-х годов на аренах выступали дочь Ю. В. Дурова Н. Ю. Дурова, его сын Ю. Ю. Дуров, а также внучка А. Л. Дурова Т. В. Дурова.

204

Предварительная цензура письменного текста в цирке не требовалась, посему цирковая арена была, пожалуй, единственной бесцензурной зрелищной площадкой в царской России. Но уже сказанное или показанное местные власти могли тут же запретить, и запрещали со всеми негативными последствиями для циркачей.

205

Виталий Ефремович Лазаренко (1890–1939) – выдающийся клоун-сатирик, киноактёр, акробат-прыгун, на арене с восьмилетнего возраста.

206

Бим-Бом – клоунский дуэт, в которым неизменным был И. Радунский (Бим), а Бома в разные периоды исполняли Ф. Кортези, М. Станевский, Н. Вильтзак и наконец Н. Камский. Ю. В. Дуров, скорее всего, имеет в виду М. Станевского, так как И. Кортези утонул в 1897 году.

207

Братья Таити (Феррони) – Константин Константинович (1888–1974) и Леон Константинович (1892–1973) – музыкальные клоуны-сатирики, в дуэте – с 1900 года.

208

Текст стихотворного монолога В. Л. Дурова в исполнении Ю. В. Дурова отличается от текстов, цитировавшихся в книгах и периодике. Вероятно, Ю. В. Дуров читал текст экспромтом, по памяти.

209

Это утверждение представляется слишком категоричным, особенно применительно к В. Л. Дурову, который дрессировкой как таковой и в молодые годы интересовался больше, чем его брат.

210

Вернее сказать, дом был возвращён – ведь до реквизиции здания под склад кож в годы войны он принадлежал с 1908 года В. Л. Дурову на правах собственности. 9 сентября 1919 года Уголок был передан в ведение научного отдела Наркомпроса, а В. Л. Дуров был назначен его заведующим.

211

Безболевой метод дрессировки применялся и прежде, хотя и редко и не столь последовательно и целенаправленно, например, Карлом Гагенбеком, о чём он сам рассказывал в своей книге «О зверях и людях».

212

По всей вероятности, это имя и отчество радиожурналистки, которая готовила радиопередачу о Ю. В. Дурове для детской редакции.

213

Ю. В. Дуров имеет в виду ряд статей и проблемных очерков, вызвавших большой общественный резонанс. Таких очерков и статей было немало в прессе конца 60-х годов. Был и документальный фильм Сергея Образцова «Кому он нужен, этот Васька?»

214

Автор стихотворного монолога – Юрий Благов.

215

Своего прадеда В. Л. Дурова Н. Ю. Дурова чаще всего в интервью и авторских выступлениях именовала ДЕДОМ, а не ПРАДЕДОМ.

216

Известный цирковой писатель Юрий Благов, в прозе и в стихах повествовавший о цирке и его людях, написал специально для Ю. В. Дурова стихотворный монолог во славу собаке, верной помощнице человека с незапамятных времён.

217

Имеется в виду Театр зверей.

218

Типично дуровская творческая позиция: даже несомненные личные творческие достижения приписывать тому или иному любимому животному.

219

Классически известная фотография «В. Л. Дуров и Карл Гагенбек кормят морского слона». В. Л. Дуров мечтал его приобрести и заняться его дрессировкой. К сожалению, эта мечта не осуществилась. А вот правнучке В. Л. Дурова повезло – она научила своих морских слонов быть цирковыми артистами!

220

Эта фраза, конечно, – не признание моего соавторства с отцом, о чём и речь быть не может, а дань моим редакционно-издательским трудам и заботам как ответственного секретаря Комиссии по литературному наследию отца. Н. Ю. Дурова являлась членом этой Комиссии.

221

Речь идёт о красочном переиздании знаменитой книги В. Л. Дурова «Мои звери» в Петербурге издательством «Олма-пресс-групп» с иллюстрациями художника Владимира Черноглазова.

222

Николай Ударов – поэтический псевдоним Н.Н. Сотникова.

223

Манеж, или арена, всегда имеет диаметр 13 метров

224

Эта песня особенно понравилась Н. Ю. Дуровой, которая стала вспоминать спектакли и фильмы, повествующие о цирковых судьбах. Среди любимых своих фильмов она назвала две кинокартины Ф. Феллини: «Дорога» и «Клоуны». Некоторые мои песни Н. Ю. Дурова включала в репертуар своего Театра Зверей и читала некоторые стихи из цикла «Когда число «т р и н а д ц а т ь» – счастливое число!..» в своих выступлениях перед читателями.

225

Имеется в виду широкий шаг из зрительного зала на арену. Обратный шаг – это уже признак высочайшего мастерства, когда циркач включает зрительный зал в свою программу. В остальных случаях барьер – словно невидимая круглая стена вокруг арены.

226

Так неожиданно в стихотворении оказалась строка из названия повествования Н. А. Сотникова.

227

Божедомка – прежнее название улицы Владимира Дурова.

228

Это самое первое стихотворение цикла: я начал его писать в 1959 году и первый вариант показывал Юрию Владимировичу Дурову. В зрелом творческом возрасте я этот текст переработал.

229

Речь идёт о самодельных изданиях на ризографе.

230

Однако если вести отсчёт не с года написания; а со времени действия, то получится, что сборник охватывает полтора века.

Content

Цирк зажигает огни. Повести, рассказы, очерки, памфлеты, этюды, стихи, песни, лекции, выступления, письма
Автор проекта, составитель, автор послесловия и комментариев Н. Н. Сотников

Содружество двух муз

Мастера литературы о цирке и цирковом искусстве

Д. В. Григорович

Гуттаперчивый мальчик Повесть

А. П. Чехов

Ярмарка Рассказ

Каштанка Повесть

Глава первая Дурное поведение

Глава вторая Таинственный незнакомец

Глава третья Новое, очень приятное знакомство

Глава четвертая Чудеса в решете

Глава пятая Талант! Талант!

Глава шестая Беспокойная ночь

Глава седьмая Неудачный дебют

Максим Горький

Царство скуки (Фрагмент памфлета об Америке)

В театре и цирке (Фрагмент этюда)

Послесловие к книге

А. И. Куприн

Белый пудель Повесть

В цирке Рассказ

Слон Рассказ

Об Анатолии Дурове Очерк

Анатолий II

С. Г. Скиталец

Несчастье Рассказ

Об А. Л. Дурове Очерк

С любовью к цирку и заботой о нём

А. В. Луначарский

Задачи обновлённого цирка (Из доклада в Доме цирка)

Академия физической красоты и остроумия

Коненков для цирка

В новых условиях

О цирках (Из доклада)…

Настоящий Дуров

Юбилей Владимира Дурова

Письмо В. Л. Дурову

Леонид Ленч

Сеанс гипнотизёра Рассказ

Юрий Олеша

Зрелища Заметки о цирковом искусстве

В цирке Заметки о цирковом искусстве

Борис Житков

Удав Цирковая повесть

Н. Н. Сотников

Экранная жизнь героев повести «Удав»

Виталий Бианки

Макс

Со скуки

Макс озорничает

Случай с художником

Слон и мыши

Макс развлекается

Спор с директором цирка

Александр Бартэн

Русский клоун Очерк

В июньскую метель Очерк

Так начинался музей Очерк

Марина Кузнецова

Музей под куполом цирка Недавний репортаж

Екатерина Шаина

Дом, где живёт история цирка Слово о цирковом музее

Братья Дуровы на литературной арене Когда артисты цирка берутся за перо…

В. Л. Дуров

«Как сейчас вижу старую Москву…»* (Фрагменты автобиографии)

И мы как люди («Как хороши, как свежи были розы…») Сценарий сатирической мелодрамы

Свиньи

Мои морские львы Зоопсихологический очерк

Душа животных Зоопсихологический очерк

Стихотворной строкой клоун говорит

Карьера знаменитого В. А. Дурова

Эстафета (Гастроль «несравненного» Владимира Дурова)

«Об амнистии вопрос…»

«Перед вами только шут…»

«Друг! На жизнь вокруг взгляни…»

Колпаки

«Был дом, где под окном…»

«Прошу привет мой искренний принять!..»

Для чего даны нам руки?

Сатирик смотрит в даль веков Новогодняя анкета 1914 года

Когда на кафедре клоун и дрессировщик

Н.Н. Сотников

Слово вновь – конферансье!

Анатолий Леонидович Дуров

Лекция о смехе и жрецах смеха

I. Смех

II. Искусство смеха

Лекция о психологии животных

Несколько слов о животных Зоопсихологический этюд

Журки Заметки дрессировщика

Стихи выходят на манеж

Анатолий Дуров

Телеграмма

ШУТ Монолог

Письмо в редакцию журнала «Развлечение»

К моей публике

Из неспетых песен

Признаки весны

Современная колыбельная

Современный поэт

Пасхальный отголосок

Сон

Обыкновенная история

В порядке вещей (На мотив песенки «Почтальон»)

Привет москве

На выставке скота

Интенданты наших дней

Два дома

Клоуну-прыгуну Виталию Лазаренко (Дружеская надпись на своём фотопортрете)

Каламбуры Анатолия Дурова

Афоризмы Анатолия Дурова в его доме-музее в Воронеже

Н. Н. Сотников

Кто ярче, кто творчески сильнее? (К вопросу о первенстве среди братьев Дуровых)

В. В. Дуров

Так было, а так будет!

Галёрка и кресла

А. А. Дуров (или, Как его называли ещё при жизни, А. Дуров-Второй)

Мой монолог

Добрый вечер! Выходной монолог дрессировщика

Аллегорическое шествие

Моя собака – литератор и философ

Краткая справка отдела А. А. Дурова Таганрогского литературно-краеведческого музея

Виталий Лазаренко

Пятна грима Книжка стихов

Вы и Я

Шут

Финал

Из стихотворений 30-х годов

Рекламный акростих

Моё богатство

Мои итоги

Ответное слово юбиляра

А. В. Дурова-Садовская

По вечерам на старой Божедомке (фрагменты воспоминаний)

В. Г. Дуров

Мои артисты (Главы и фрагменты из книги)

Я становлюсь артистом

Мои морские львы

Слониха Маша

Икка

Математик Нера, Кукла и Полкан

Мои пернатые артисты

Н. Ю. Дурова

Мои четвероногие артисты Рассказы

Чавка

Матрёна и Люлька

И заяц способен на подвиг

Комендант

Котька Быль

«Ваш номер!» Повесть

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Леонид Енгибаров Поэтическая проза

Когда мим заговорит…

Первый раунд Миниатюры

Автобиография

Твоё лицо

Листья

Тень

Признание

Жёлтая роза

Зонтик

Пожар

Яблоня

Девчонке, которая умеет летать

Сердце (В Ереване)

Сила искусства

Соседи

Не обижайте человека

Фонтаны

Микрофон

Моя знакомая

Крик

Аплодисменты

Поговорили

Однажды в Одессе

Зависть

Страна Фантазия

Окно

Сказочник

Квартира

Миллионер

Вальс

После концерта

Диалог

Жонглёр

Тореадор

Нет и да

Интервью

В бою ничьих не бывает

Последний раунд Новеллы

Коротко о себе

Диплом

Ей было тоскливо…

Падение

Как стать клоуном?

Бой

Победа

Девятнадцатилетней

Двадцать золотых метров

После гонки

На стадионе

Несколько слов о Ереване

Горы

Долина

Обыкновенное – необыкновенно

Тональность

Лестница

Художнику

Кабачок старость

Звёздный дождь

Карманный вор

Парень, который придумал колесо

Под старыми липами

Фонари

Жёлтые звёзды

Со мною ты…

Здравствуй, дерево!

Пистолет

Туфельки

Однажды

Подснежник

Звёзды

Дорога

Ты, я и грусть

В начале

Неподвижные звёзды

Лучик

Той, которая впервые узнала, что такое дождь

«Я снова один…»

Самая длинная ночь

Утром

Кошка

Первая строчка

Мой литературный дебют

Нарисованный

Новое течение

День поэзии

Праздники

Дом

Робинзон

Знак плюс

Шар на ладони Предисловие к сборнику «Любимый цирк» (Рассказы зарубежных писателей)

Юрий Благов Из наследия циркового писателя

Смешные и грустные цирковые истории в рассказах

Желающий быть съеденным

Местная тема

Близнячки

Цирковой драматург (На правах исповеди)

Смешные и грустные цирковые истории в стихах

Историческая справка

Эволюция клоунады

Худсовет

Ещё о постоянстве

Бесстрашница

Случай в собесе

Из писем в редакцию

Клоун Элегия

О цирке – строкой стихотворной

Михаил Светлов Арена

Семён Кирсанов Фокусник

Юлия Друнина Звезда манежа

Леонид Хаустов Баллада о КИО

Николай Доризо Кулисы

Юрий Воронов Клоун

Лина Костенко Цирк

Людмила Фадеева Русский текст арии мистера Икса из фильма-оперетты «Мистер Икс»

Вероника Тушнова Чудеса

Фокусник

Владимир Высоцкий Памяти Леонида Енгибарова

Н. А. Сотников Из поколения в поколение Живые страницы истории династии Дуровых

Н. Н. Сотников История дома Дуровых (О династии Дуровых и об этом уникальном повествовании)

Н. Ю. Дурова «Если удастся выпустить “Литература и цирк…”»

Н. А. Сотников Не очень краткое предисловие о том, как родилась эта книга

Дедушкин внук

Беспокойное отрочество

Окольные дороги на манеж

Здравствуй, цирк, отныне и навеки!

«Прибыл на гастроли знаменитый Дуров!»

Большой аттракцион

Цирк уходит на фронт

… а жизнь продолжается!

Маршрутами судьбы

Элегия и ода славных дней

Ваш выход, Наталья Дурова!

Н. Н. Сотников В блокадный город ехал… цирк!

Ю. В. Дуров «Гуманность в духе дуровских традиций» (фрагмент радиовыступления для детей по Всесоюзному радио)

«Радиовыступление моего папы мне очень дорого» (Из письма Н. Ю. Дуровой Н. Н. Сотникову)

«Жду вашу с отцом книгу!» (Из письма И. Ю. Дуровой И. И. Сотникову)

Н. Н. Сотников Легендарной была с детских лет Краткое послесловие к судьбе, которое нельзя не написать

Два письма из Воронежа

Николай Ударов Когда число «13» – счастливое число!

Когда манеж – твоя судьба

Когда число «13» – счастливое число!

Песня о Форганге

Песня о бродячих циркачах

На арену первый шаг Цирковая песня

Песня о творческих династиях

Во славу сатиры и сатириков

На улице Дурова есть особняк

Тех самых дуровых блокадная гастроль

Песня о школьном маскараде

Песня об утреннем цирке

Песня о путеводных гастролях цирковых

Песня о цирке Чинизелли

Н. Н. Сотников Как я тоже был дрессировщиком Рассказики

Марианна Сотникова Разноцветные снега (Стихи и песни о цирке и цирковых животных)

Как я с Дашей подружилась

Учёные козочки

Всех на свете красивей!

Город волшебный добрых чудес Весёлая песенка о «Стране чудес дедушки Дурова»

Конь Орлик Рассказ

Н. Ю. Дурова «Дрессируй свои слова!» (Из письма Н. Ю. Дуровой Марианне Сотниковой)

Н. Н. Сотников Из поколения – в поколенье! Послесловие к сборнику и избранным страницам истории русского цирка

Николай Ударов Главное событие детства

Примечания