(Козлов) Протоиерей Максим

400 вопросов и ответов о вере, церкви и христианской жизни

Раздел первый. Вера в бога и в мир невидимый

Как можно верить в Бога, ни разу не видев ни Его, ни Его чудес?

Об этом было сказано еще Самим Господом Иисусом Христом в конце Евангелия от Иоанна. Когда апостол Фома, который, не поверив другим ученикам, что Христос воскрес, захотел сам удостовериться в этом и вложил персты в раны Спасителя, то он не лишился этого утешения, но при этом услышал такие слова: ты поверил, потому что увидел Меня; блаженны невидевшие и уверовавшие (Ин. 20, 29). Легка та вера, которая зиждется на внешнем удостоверении, на чрезвычайном чуде, переворачивающем душу в силу необычайности увиденного, но и не всегда прочна. Если человек благодаря этому перевороту сначала оживает для веры, а потом не делает дальнейших шагов, то он все равно упадет и вернется в то состояние, в котором пребывал ранее. Кстати, об этом тоже говорится в Евангелии в притче о нищем Лазаре, попавшем после смерти на лоно Авраамово, и богатом человеке, попавшем в ад, который молит Авраама послать Лазаря к его еще не умершим братьям, дабы хотя бы те не оказались там же, где и он. На это Авраам отвечает, что если бы кто и из мертвых воскрес, не поверят (Лк. 16, 31). Действительно, подумают, что это привидение или экстрасенс что-то эдакое чудотворит, а по нынешним временам, скорее, примут за пришельца из космоса. Ведь можно не поверить самому чрезвычайному чуду. А вера, которая обретается благодаря осознанию того, что нет жизни вне Бога, но уже есть некоторый опыт услышанных молитв, есть упование на Спасителя, не оказавшееся тщетным, — такая вера крепка, и она может возрастать из меры в меру. И на нее как на высшую ступень нашей жизни в Церкви тоже указал Господь. Когда Иоанн Креститель был заключен в темницу царем Иродом и уже было понятно, что рано или поздно все кончится казнью, он послал своих учеников ко Христу спросить: Ты ли Тот, Который должен придти, или ожидать нам другого? (Лк. 7, 19). Но Христос ему не ответил прямо, что, мол, да, Я — Тот, ради Которого ты жил и так тяжко умрешь. Он только дал новую основу для его веры, сказав словами древнего пророка: слепые прозревают, хромые ходят, прокаженные очищаются, глухие слышат, мертвые воскресают, нищие благовествуют; и блажен, кто не соблазнится о Мне (Лк. 7, 22–23). То есть Он вновь испытал веру Иоанна перед его смертью, и тот, услышав эти слова, подвигом веры понял, что Иисус из Назарета Тот Самый Христос Спаситель, Которого он ждал. Вот к такой вере зовет нас Господь, а не к поклонению магическим чудесам.

Почему вообще человек верит, что Бог есть?

Я думаю, каждый верующий на этот вопрос даст свой ответ. И тот, кто после некоторого первоначального толчка, переживания, переступания порога приходит от безверия к вере, и тот, кто обретает свою веру уже не как завещание родителей, а как личную веру и укрепляется в ней через внутренний духовный опыт богообщения, который есть у каждого подлинного христианина. Именно поэтому нельзя разувериться, если ты по-настоящему уверовал. Когда говорят, что бывают люди, которые перестают верить, становятся атеистами, — это ложь. Атеистом из верующего стать нельзя, из верующего можно стать только богоборцем. И весь опыт атеизма от античности до нашего двадцатого столетия убеждает нас именно в этом. Ведь атеист должен быть равнодушен и спокоен по отношению к тому, от чего отошел. Но сколько всегда энергии, пафоса, чтобы не сказать злобы, обретается у людей, отказавшихся от своих религиозных убеждений. Это всегда восстание против Бога. Душа-то знает, что дело не в сомнении в бытии Божием, а в нежелании воспринять то, чему Христос учит в Евангелии. И именно отталкивание от этого учения побуждает человека к богоборчеству.

А вот внутренний духовный опыт верующего многообразен. Это и та радость, которую ощущаешь, причастившись после серьезной и искренней исповеди; и то утешение, которое имеешь от заупокойных служб по нашим почившим близким; и тот трепет сердечный, который испытываешь, когда Христос говорит с тобой в Евангелии; наконец то, что каждый из нас знает: будешь молиться, просить и стараться жить в соответствии с заповедями, и Господь сразу выходит навстречу. Это известно каждому верующему человеку.

Как быть, если нет дара воображения и ты не можешь представить себе нематериальный, бестелесный мир?

Обычно если у человека отсутствует образное мышление, образное видение и мало развито эмоциональное и творческое начало, то ему присущ дар трезвого и логического рассуждения. Путь к разумному осознанию закономерности тварного мира, к признанию очевидности того, что его дивная картина невозможна без Творца и Законодателя, для христианина так же естественен, как и восприятие сердцем красоты этого мира и через нее прозревание образа Царствия Небесного. Собственно, каждый из нас сочетает в себе и то и другое, только в разных пропорциях. Если кто-то пришел к Богу почти исключительно даром восприятия прекрасного очами души, то пусть он упражняет свой разум. Этот путь всегда считался законным. Святые отцы называют видимый мир второй книгой Откровения. Надо учиться читать эту книгу.

Почему мир невидимый отгорожен от нас?

Он не отгорожен от нас стеной, нам указан путь, идя которым мы можем прикоснуться к миру горних сил. Это не путь объективного познания, открытого по отношению к окружающей нас реальности видимого мира, хотя и такое познание тоже может оказаться путеводителем к Богу благодаря рассмотрению законов видимого мира и той Божественной премудрости, которая в его устроении заложена. Но мир Ангелов недоступен для рационального понимания и определения, для выведения каких-то его законов. Дорога, возводящая нас к горнему, — это дорога любви и молитвенной жизни, идя по которой мы можем через внутренний опыт, через собственное существование познавать, что такое пребывание со Ангелами.

По отношению к подлинному бытию, что означает существование фантомных образов в нашем воображении, ведь если это возможно в самой природе человеческого мышления, значит, это возможно и в реальности, и значит, такого рода материя где-то есть или когда-то будет? Иными словами, имеет ли наша фантазия материальную природу?

Она не бытийна. Не материальна и не бытийна — это разные вещи. Бесы, как нам говорит Священное Предание, тоже не бытийны. Они не могут стать никакой сущностью, они могут только принять вид, например, ужасающего великана, пугающего чудовища, Ангела Света, зеленого змия, прилетевшего с Альфа-Центавры гуманоида и т. п. Но это все — фантомы, и многие верующие на собственном опыте знают, как разом исполняются слова молитвы: «Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его, и да бежат от лица Его ненавидящие Его. Яко исчезает дым, да исчезнут…» Также и химеры воображения, сознания могут быть терзающими, ужасающими, подавляющими человека и определяющими его дальнейшее существование, но лишь настолько, насколько он готов отдать им свою волю, свой разум, свою душу. При усилии веры они исчезают, как дым.

Чем объясняется то, что мы ничего не знаем о земной жизни Иисуса Христа до времени начала евангельских событий?

Потому что Евангелие — это не биография Христа Спасителя, а донесение миру из Его земного пути того, что необходимо знать человеку для собственного спасения. И то благовестие, которое дано в Новом Завете, по сути — это апостольское свидетельство, что Сын Божий подлинно воплотился, искупил человеческий род Своим страданием и воскрес. И соответственно этому мы знаем что-то о земной жизни Иисуса Христа, доносимое нам Евангелием.

Что такое истина в евангельском значении этого слова?

Когда в Евангелии мы читаем слова Спасителя: Я есмь путь и истина и жизнь (Ин. 14, 6), то понимаем, что Он предостерегает нас от опасности перевести нашу веру либо в некоторое умозрение, либо в пусть очень возвышенную, но философию, доступную только тем, кто богат дарованиями разума. Опыт Церкви говорит нам, что истина познается всецелым человеческим естеством — всем человеком. Душой, разумом, усилием воли, чистотой сердца. К истине человек приобщается. Не узнает о ней только как о некоем внешнем знании, но приобщается к ней всем своим бытием. Истину можно и нужно любить, и тогда она будет действенна в нашей жизни, ибо этой истиной является Сам Бог. И путь к ней открыт для каждого: и для мудрого, и — даже вперед — для младенца в вере, который распахнет ей свое сердце и вдруг станет исполненным самой глубокой мудрости. Мы знаем, что некоторые святые начинали свой путь к вершинам духовной жизни по мирским меркам с весьма средними человеческими дарованиями и ничем не отличались и даже отставали от своих сверстников. Так было с отроком Варфоломеем, впоследствии преподобным Сергием Радонежским, так было с Иоанном Кронштадтским. И вот этим сереньким, с точки зрения мира, людям приобщение к Божественной истине дало такую глубину мудрости и знания, что они стали теми светильниками, которых ныне почитает вся Церковь.

А что значит истина, которая в философии определяется исходя из нее самой как «вещь в себе»?

Думается, что в пределах подлинного религиозного опыта мы не можем вводить это кантовское деление — «вещь в себе» и «вещи для нас», то есть для внешнего мира. Конечно, мы знаем, что сущность Божия непостижима. Об этом не раз сказано в Священном Писании, в частности в первой главе Евангелия от Иоанна. Бога никто никогда не видел. Но изначально христианское вероучение, церковная догматика и самый строй церковной жизни говорят нам о том, что никакого агностицизма, никакого деизма в этом утверждении нет. Есть смиренное признание ограниченности человеческого разума и абсолютной непостижимости для него существа Божия, которое всегда сочеталось с верой в то, что Бог подлинно явил нам Своего воплотившегося Сына, познание Которого и приобщение к Которому возможно для каждого подлинно верующего. С особенной глубиной это учение было раскрыто в XIV столетии святым Григорием Паламой и его современниками, которых называют исихастами, то есть практиками умного делания, умной молитвы, иными словами, молитвы Иисусовой. Святой Григорий Палама писал, что для христианина, как и для каждого человека, конечно, невозможно постичь сущность Бога, но для него возможно прикосновение к Божественным энергиям, к действиям и явлениям Божией благодати. К таким, как фаворский свет, который видели апостолы на горе Преображения; как горевшая и не сгоравшая неопалимая купина на горе Синай; как пребывание в Духе Святом, опыт которого был дан Николаю Мотовилову преподобным Серафимом Саровским… И это прикосновение к Богу антиномично. Приобщаясь к Божественным энергиям, мы не можем сказать, что мы приобщаемся к Богу вполне, и в то же время мы говорим, что действительно входим в единение с Богом. Разум здесь останавливается, но жизнь Церкви говорит о подлинности такого соединения с истиной.

«Бог есть свет, и нет в Нем никакой тьмы» (Ин. 1, 5), — сказано в Евангелии. То есть там, где тьма, там нет Бога? Это то, что в философии называется «небытие» и что Хайдеггер вслед за Дионисием Ареопагитом именовал как «нетостъ священных имен»? Небытие как отсутствие бытия означает отсутствие Бога?

Вера Церкви различает подлинное бытие, или благобытие, которое есть единственно действительно сущее (по-гречески — «онтос он»), и зло. Зови его тьмой, зови его отсутствием Бога или тем местом, вернее, состоянием, где нет ни ведения, ни видения Бога и к которому характеристики подлинного бытия неприложимы. Христианство расценивает только благобытие, только то, что имеет свою укорененность в Боге как подлинно существующее. Тьма есть лишь прореха на свете. Зло — изъян в дивной картине мира. Как самостоятельной сущности его нет. И именно в этом смысле мы говорим о том, что Бог не есть и не может быть творцом никакого зла. Появившееся и актуализировавшееся в творении в результате волевого самоопределения сначала иных из ангелов, а потом и первых людей, зло не онтологично. Так что никакого вида дуализма христианство никогда не принимало и, напротив, отходившие от церковной веры еретические, как бы сейчас сказали, свободомыслящие учения почти всегда с неизбежностью приходили к постулированию гностицизма, к признанию — в той или иной мере — самоценности или онтологической значимости зла.

Бесы, как падшие ангелы, изначально имели ангельскую природу, которая — материальная или бытийная — присуща им, как и Ангелам Света?

Да, есть такой богословский вопрос: полностью ли Ангелы духовны по своей природе или все это относительно по отношению к тому, что только Бог есть подлинный и совершенный Дух в абсолютном смысле этого слова? Дать ответ на такой вопрос в рамках человеческого сознания труднодостижимо, но никаких сомнений не вызывает, что с ниспадением лукавого и, как принято говорить по славянской традиции, аггелов его они утратили то благо, то вечное, что делало их причастными к подлинному бытию и жизни в Боге. Собственно, с ними произошло то, что при окончательном определении судеб мира произойдет с закосневшими во грехе. Разница только в том, что если для человека посмертная участь определяется как итог всей его жизни, то для падших ангелов лишь один акт устремленности ко злу изменил их настолько, что они никогда не смогут вновь повернуться к Свету. В мире невидимом в силу иных временных законов (насколько здесь вообще можно говорить о времени и его протяженности) бытие ангелов и их отпадение от Бога носит совсем иной характер, чем человеческий выбор добра и зла в земном тварном мире. Те ангелы, которые совершили свободное самоопределение во зле, вернуться к благому уже не могут. Что-то определяющее, существенное в их бытии при этом утратилось.

Правда ли, что вера в существование диавола есть свойство некритического мышления, как утверждалось, к примеру, в комментарии к социологическому опросу, напечатанному в «НГ-религии»?

Может быть, и некритического. Однако несомненно, что с самого начала бытия Церкви и уже в Ветхом Завете неотъемлемой частью христианского мировоззрения было осознание зла не просто как умозрительного и абстрактного начала, но как реальной силы, действующей в мире, воплощенной в конкретных личностях мира видимого и невидимого, — силы, к борьбе с которой призваны все христиане, более того, все люди доброй воли, причем цена победы в этой борьбе — спасение души человека и утверждение в этой жизни правды Божией как начала Царствия Небесного. Это может не нравиться социологам от агностицизма и религоведам от кафедры научного атеизма, но, как точно заметил один из богословов нынешнего столетия, в существовании вечной жизни можно сомневаться только до конца жизни земной. От себя добавлю: в существовании диавола, увы, тоже. Иное дело, что в нынешней ситуации постсоветского религиозного одичания множество людей кинулось от одной крайности к другой, ничуть не лучшей: от бытового атеизма — к бытовому же магизму во всем его разнообразии. Очевидно, что лукавый решает здесь две противоположные задачи с единой целью: или чтобы люди в него не верили (а попутно не верили и в Бога) или, уж если их нельзя отвести от веры в Бога, сместить внутренний ориентир духовной жизни на веру в инфернальное.

Считается, что Бог везде и во всем. Значит, и во всех людях, и в самых грешных?

Еще Ефрем Сирин говорил о том, что подлинный подвижник веры простирает свою любовь, которая есть любовь-жалость, на всю тварь, на всю вселенную и объемлет ею не только благих и добрых, но и врагов истины. Такая любовь означает твердое желание спасения для каждого человека, и именно она должна быть мерой нашего уподобления Иисусу Христу. Ведь Бог послал Своего единородного Сына в мир, дабы всякий верующий в Него не погиб, а имел жизнь вечную. Этот Божественный план Пресвятой Троицы — спасение мира — предполагает и наше участие в нем молитвами, делами, сердечным расположением к окружающим людям. Но этот план не подразумевает духовного диктата, насилия. Просто есть те, которые его принимают, и те, кто его сознательно, свободным волеизъявлением отвергают.

Сегодня среди православных верующих, и особенно среди православных интеллигентов, становится популярной идея о всеобщем прощении. Мол, раз Бог милостив, то как Он может допустить, что кто-то будет мучиться в аду? И если мы прощаем своим близким, неужели Бог не простит грешников и обречет их на вечные муки?

Рассуждающие так забывают о самом главном и великом даре, который делает человека образом и подобием Божиим. Это дар внутреннего самоопределения в свободе. И если мы признаем за человеком это определение во временной жизни, то мы не вправе предполагать, что в жизни вечной все изменится механическим переключением и что человек, пришедший к итогу своей жизни с душой, кишащей червями сластолюбия, горящей огнем гнева и неприятия ближнего, замкнувшейся во льду самолюбования и эгоизма, вдруг изменится только потому, что перешагнул порог земной жизни.

Что возобладает в человеке? Те искры правды Божией и любви, которые в нем были, или страсть, злоба, эгоизм, которые стали сутью его личности? Участь окончательно определившихся во зле — вечное отвержение от Бога — избрана ими самими. Об этом свидетельствуют евангельские образы геенны огненной и адских мучений грешников. Об этом же говорит и один из догматов нашей веры, принятый на Пятом Вселенском Соборе, в котором опровергается лжеучение Оригена о всеобщем апокатастасе, то есть всеобщем восстановлении, когда и лукавый, и бесы, и великие грешники в итоге якобы будут прощены и оправданы. Но это означало бы искажение всего замысла Божественного искупления, предполагающего свободный ответ человека на призыв любви Божией. Это означало бы бессмысленность самого боговоплощения, крестных страданий Христа, раз человека можно спасти помимо его самого, неким внедрением в душу и принудительным ее изменением.

Многие святые отцы говорят, что грешники, представ перед Господом и осознав ту меру самоопределения по отношению к Нему, которую они сами установили, как бесы, закоснеют в своем зле и возненавидят все то, от чего отвернулись. И то, что уже на земле стало стержнем и определяющим началом их личности, таковым же не может не остаться и в вечности. Не то чтобы Бог их не мог простить, но они сами отказались уповать на Божие прощение. Мы знаем по собственному житейскому опыту, что человек часто ненавидит не того, кто его обидел, но того, кто им был когда-либо обижен; и не принимает скорее не еще более злобного, сильного и властного, чем он, но того, кто показывает ему, что не злоба и ненависть торжествуют в этом мире. За таким человеком всегда остается свобода — дурная свобода самоопределения во зле.

В западном христианстве существует понятие чистилища, которого нет в восточном христианстве, но в некоторых православных книгах последних лет, посвященных загробной жизни, есть такое понятие как «неразрешенное состояние души» Оно трактуется примерно так же?

В православном церковном предании такого понятия нет. Думаю, что так называемое «неразрешенное состояние души», скорее, чье-то частное мнение, не находящее в общем богословии безусловного приятия.

Православие и Католичество по-разному понимают загробное состояние души человека. Это связано с более широким различием, касающимся учения о спасении. Православная Церковь считает, что душа усопшего, в меру исполнения слов Иисуса Христа в чем застану, в том и сужу, сподобляется принять одно из двух состояний: либо блаженства, либо осуждения, хотя до Страшного суда ни то ни другое состояние не окончательное. При этом суд Божий — это не формальное взвешивание суммы доброделания или греховных поступков человека, а выявление в нем его внутреннего самоопределения, его подлинного итога жизни, с которым он пришел к ее рубежу.

Католическая же традиция учения о спасении исходит из другого. В католическом миропонимании спасение человека возможно благодаря удовлетворению, принесенному правде Божией. Конечно, католики, как и все христиане, верят, что без жертвы Христа такого полного удовлетворения сам человек принести не может. Но они считают, что для спасения человеку необходимо за меру совершенных им грехов принести на суд Божий меру совершенного доброделания. Соответственно, получается три типа возможных жизненных итогов: тем, у кого совокупность их доброделания или страданий, понесенных за Христа, превышает совокупность греховных поступков и навыков, уготовано блаженство; тем, кто не раскаялся в тяжелых, смертных грехах, кто не пробудился к жизни в вере, предназначено место вечного осуждения; а тем, кто и желал бы не нарушать заповеди, но так или иначе постоянно грешил и не особенно радел о том, чтобы совершенное покрыть подвигом раскаяния, определено после смерти попасть в чистилище, где предстоит за грехи очиститься наказанием, которое на земле понести было не дано. Вот такого, можно сказать юридического, подхода к делу спасения человека в православной традиции нет.

В Православии спасение понимается онтологически, сущностно, по внутреннему самоопределению человека на пороге смерти. Кроме того, в нашей Церкви есть понятие мытарств. Если перевести это слово на современный язык, то оно означает «таможенная застава», «таможенный пост». Когда душа разлучается с телом, она проходит такие мытарства, такие заставы, где ей предъявляются самые характерные и самые общие для всех нас греховные страсти. При этом человеку дается увидеть, как он, теперь уже окончательно, определился по отношению к ним. Попрал ли он в своей жизни, к примеру, страсть к стяжанию, не дал ей расцвести колючим кактусом, или она заполонила в нем душу (когда души-то уже и не видно, как у Плюшкина), сделала врагом всех — не приступись к нему никто? Оказался ли он побежден сребролюбием, чревоугодием, гордостью, тщеславием, срамными плотскими похотями? Что в человеке возобладало? И он, то есть душа его, в первый раз видит это так, как есть на самом деле, а не так, как до того представлялось. Предположим, кто-то, кто считался душой общества, к кому все стремились, с кем было легко и кто сам был открыт нуждам и заботам других, вдруг понимает, что за всем этим стояло упивание тем вниманием и почитанием, которое ему оказывалось, тщеславное довольство оттого, что он был в центре жизни стольких людей, ради чего действительно шел на иные траты и даже на некоторое самостеснение. И то, что тогда было подлинным побуждением, теперь обнажится и станет явью. И уже после такого прохождения мытарств душа будет пребывать или в состоянии блаженства или в состоянии осуждения. Последнее не окончательно, ибо мы верим, что молитвами других членов Церкви, органически связанных между собой как некое целое, духовный изъян одного может быть восполнен любовью других, как и вообще благодать Божия «немощное врачует, оскудевающее восполняет» (из молитвы при хиротонии священника). Но, безусловно, это только в том случае, если в оскудении есть хоть какой-то росток, жаждущий восполнения пустоты, а в немощи есть хоть какой-то порыв эту немощь преодолеть. Однако это никоим образом не согласуется с католическим понятием чистилища как определенного рода предварительного испытания или наказания, которое должны перенести души перед своим пребыванием в раю.

Наша молитва за усопших может помочь им избежать вечного осуждения?

Может, вплоть до Страшного суда. И к необходимости такой молитвенной помощи нашим близким нельзя относиться сухо и рационально. Хотя большинство протестантов, к примеру, утверждает, что за умерших молиться просто нелогично, так как они уже предстоят перед Судией, Который и так о них все знает, а потому бессмысленно о них Ему предстательствовать. Быть может, в таком убеждении был бы резон, если бы мы были существами без души и любви. Но закон жизни в Церкви — это закон жертвенной любви одного ради другого. И как Сам Христос шел этим путем, принеся Себя в жертву на Голгофе за тех, кто этой жертвы не был достоин, так и христиане должны идти тем же путем — путем молитвы и предстательства за тех, кто, быть может, по жизни или по ее внешней видимости не заслужил лучшей участи, чем та, на которую был обречен после смерти.

Некоторые западные средневековые богословы настаивали на том, что праведники будут получать удовлетворение от созерцания мук грешников: В эпоху победившего гуманизма вопрос ставится иначе: как будут праведники пребывать в раю, зная, что грешники, отверженные Богом, терзаются в аду?

Ответ на этот вопрос мы можем очень прикровенно и символически понять из самого наименования «ад». Ад (по-гречески «авидос») — это место, где нет ни видения, ни ведения Бога. Это место небытия, только не в материалистическом смысле слова, а в христианско-онтологическом. Оно не будет существовать тогда и там, когда и где Бог будет всяческое во всех (1 Кор. 15, 28). Еще в античной философии, в частности у Платона, было сказано, что только благо обладает подлинной бытийностью, подлинным существованием. Иными словами, бытие есть красота и благо, а зло — это некая прореха в сущем, отсутствие бытия. В аду будет только тьма невидения Бога.

И не нужно думать вслед некоторым западным средневековым богословам, что праведники будут получать удовлетворение от созерцания мук грешников. Для сущих с Богом и в Боге не будет пребывающих в аду. Для торжествующих в раю не будет того ужаса самоопределившихся во зле, в котором каждый из них самозамкнуто и безысходно будет пребывать с диаволом и ангелами его.

Можно ли, пользуясь современным научным языком, сказать, что пребывание в аду есть аннигиляция?

Я бы не употреблял такой термин. Аннигиляция — это физическое небытие. Пребывание во аде — это инобытие, это дурное, злое существование, которого по отношению к подлинному бытию, к благу, — нет.

А лучшая участь, которой сподобятся праведники, для всех одна?

Апостол Павел говорит о том, что и звезда от звезды разнится в славе (1 Кор. 15, 41) и что в доме Отца Моего обителей много (Ин. 14, 2). Поэтому нужно полагать, что в раю уравниловки не будет, а будет такая полнота раскрытия образа и подобия Божия в человеке, которая не подходит ни под какие умовместимые нами разряды и чины. Абсурдно даже представить себе, что в горнем Иерусалиме все как один будут исполнять команды высших ангельских сил: «Смирно!», «Повернись направо!», «Запой “аллилуиа”!», но представить себе, какова будет полнота раскрытия личности каждого человека и каков будет характер общения друг с другом в вечности, отсюда, из нашей земной жизни, вряд ли возможно. Поэтому судить и рядить об этом — едва ли имеет для нас смысл.

Безгрешен один Господь. Даже святые раскаиваются в грехах. А обычные люди, которые, по милости Божией, будут прощены, «в селениях райских» станут пребывать во всем своем несовершенстве? Во что же тогда превратится Царствие Небесное?

Мы не можем в сколько-нибудь обычных терминах рассуждать о реалиях Царствия Небесного и, более того, предполагать возможность развития в нем, то есть возможность некоторой неполноты, ведь всякое развитие означает отсутствие полноты, некий изъян, недостаток. Мы же знаем, что Царствие Небесное будет полное, всецелое и такое же будет, насколько это возможно для человеческого существа, единение его с Богом. В Священном Писании сказано, что Бог есть свет, и нет в Нем никакой тьмы (1 Ин. 1, 5). Не может быть никакого общения между светом и тьмой. Поэтому на том, кто в итоге своего самоопределения сподобился жизни в Боге, не будет никакого пятна и изъяна. А недостатки земные, которые есть даже у самых святых людей, отпадут. Словно шелуха, отвалятся все искажающие личность наросты, приобретенные в земной жизни и видимые окружающим, и останется только то, что определяет стержень личности человека, и раскроется образ и подобие Божие во всей первозданной созданности и задуманности Творцом.

Так что, думается, человеку, которому уготовано вечное блаженство, вряд ли и после смерти предстоит то, что определяло его земную жизнь, — возрастание из меры в меру.

Пребывание спасенных в Царствии Небесном, в отличие от мучений грешников в аду, представляется с трудом. Но можно ли в каких-то словах описать эту вечную, в категориях нашего земного понимания, статичную радость о Господе?

Я думаю, что здесь дальше образов мы пойти не можем. Скорее, надо помнить, что вечность, в которой человек будет пребывать с Богом, — это не просто бесконечно умноженное время, это не просто очень и очень долго, это не тысяча лет и не тысяча миллионов лет. Это иное качественное состояние. И каждый из нас, хотя бы несколько раз в жизни, к нему прикасался. Вспомните то состояние, которое бывает на Пасхальной заутрене, когда обычное течение времени пресекается, или ощущение счастья и полноты бытия, которое испытывают многие из нас, пройдя, хоть и не без падений, Великий пост и соединившись со Спасителем в таинстве исповеди и в таинстве причастия, когда время тоже останавливается и когда мы можем повторить слова апостола Петра, который, увидев преображение Иисуса Христа на горе Фавор, воскликнул: Господи! хорошо нам здесь быть (Мф. 17, 4). Думается, что так же можно сказать и о пребывании душ в Царствии Небесном.

Когда мы говорим про Новый Иерусалим; мы говорим «град». Значит ли это, что вокруг него есть еще какое-то пространство, где тоже «упокоеваются праведники»?

Новый Иерусалим в Откровении от Иоанна — это картина торжествующего мира, в мысленном воображении представляя который мы, опять же, как и в отношении к первым дням творения, должны забыть о нашей координате временно-пространственных характеристик. В Новом Иерусалиме будет не продолжение времени, а вечность. Представить нам это почти невозможно, но хотя бы отчасти, умом нужно понимать, что вечность — это не просто бесконечно удлиннившееся время, это не тысячи, тысячи, тысячи лет, а нечто качественно иное, чем та изменяющаяся по принятым нами координатам жизнь, которую мы теперь ведем. И что вечность — это не то же самое пространство, в котором мы живем, только безгранично расширившееся. Это не тот же самый видимый нами сегодня тварный мир с солнечной системой, галактиками, планетой Земля, Атлантическим и Тихим океанами и тому подобным, — мир, по которому мы будем перемещаться со скоростью света. Это нечто совершенно иное, преображенное — пакибытие. Поэтому не будем стремиться изыскивать географическое местоположение Нового Иерусалима и рисовать в своем воображении экстерьер, который будет его окружать.

Но ведь в Откровении от Иоанна даже приводятся его размеры, говорится о длине, ширине…

В апокалипсисе вообще очень много символических указаний, характер которых для нас со всей очевидностью откроется уже не в этой жизни. Как число зверя, про которое мы знаем, что оно будет 666, но что это значит, станет понятным только тогда, когда это действительно будет необходимо для спасения души, то есть в самые последние времена.

Изгнание из рая Адама и Евы означает, что было, куда изгонять. Следовательно, уже тогда на земле существовала какая-то жизнь помимо райской? И что в таком случае надо понимать под именованием Адамом животного мира еще до грехопадения?

Говоря о истории сотворения мира, данной нам в первых главах Бытия, мы должны отказаться от пространственно-временных схем, привычных для нашего понимания. И, конечно же, от такой наивности, которая была характерной для средневековой топографии, когда место рая предполагалось где-то в междуречье Тигра и Евфрата. Нам бы не нужно всем этим заниматься, так же как и выяснением, откуда, из какого региона земного шара, пошел человеческий род. Эта тайна значительно возвышеннее и удаленнее от биологических, геологических и географических реалий, чем нам это почему-то иной раз представляется. И как следует из слов апостола Павла, изгнание Адама из рая — это прежде всего космический катаклизм, это изменение всей тварной вселенной, потому что грехопадение исказило весь мир, а не только жизнь двух людей. Страдание и смерть стали свойством всего. Поврежденность грехом коснулась многих сторон бытия. И Церковь именно так всегда понимала изгнание Адама и Евы из рая. Так же, как и их одеяние в одежды кожаные (Быт. 3, 21) — это не только прикрытие собственной наготы, но изменение самого человеческого естества, его одебеливание и утяжеление, результат которого — нынешнее состояние человека. Так же, как и способность Адама проникать в суть вещей и нарицать именами, адекватно выражающими их сущности, которая с тех пор в значительной мере покинула человеческий мир.

А души животных бессмертны?

В библии ничего окончательно определенного по этому поводу не сказано, но во многих святоотеческих речениях говорится о том, что души животных не бессмертны и, соответственно, новую преображенную тварную вселенную миллиарды умерших тараканов, комаров или стада динозавров не переполнят. Я думаю, что те, кто и не в силах смириться с окончательным расставанием со своими умершими собаками и кошками, должны, превозмогая всю жалость, отдавать себе отчет в том, что если предполагаем бессмертие души у животных, значит, следует предполагать его не только у наших любимцев, но и у всех тех, иногда вполне отвратительных, тварей, которых мы вряд ли хотели бы видеть в Царствии Небесном.

Какие животные будут в раю?

Указание на то, что в Царствии Небесном животный тварный мир будет разнообразно представлен, не противоречит тому, что у животных нет бессмертной души. И несмотря на ее отсутствие у каждой конкретной живой твари, у каждого котенка, лягушонка или индейки, съеденной на рождественской трапезе, рай будет населен известными нам животными. Мы не знаем, каким образом все это осуществится, понятно только, что нельзя просто механически перенести эту нашу земную жизнь туда, где кошке не нужно будет ловить мышку, чтобы порадовать своего хозяина. Ведь теперешнее состояние мира — это состояние мира после грехопадения, когда нарушена изначальная целостность творения, так что и убийство, и жизнь за счет другого вошли в бытие во вселенной. Апостол Павел говорил, что после грехопадения Адама вся тварь совокупно стенает и мучится доныне (Рим. 8, 22). В Царствии Небесном, как говорил пророк Исаия, волк и ягненок будут пастись вместе, и лев, как вол, будет есть солому, а для змея прах будет пищею: они не будут причинять зла и вреда на всей святой горе Моей, говорит Господь (Ис. 65, 25).

В Евангелии говорится, что люди в раю будут, как Ангелы. Это означает, что с теми, кто спасется, произойдет преображение человеческой природы?

Вы не вполне точно цитируете. Господь не говорит, что люди будут ангельской природы. На вопрос саддукеев о воскресении, в которое они не верили, Он отвечает, что праведники после смерти не будут ни жениться, ни замуж выходить, но будут, как Ангелы на небесах (Мк. 12, 25). Это не означает, что человек отрешится от собственной плоти. Напротив, христианская вера учит, что на Страшном суде в человеке вновь соединятся его телесный состав и его бессмертная душа. И тело человека будет таким, каким оно было до грехопадения Адама, то есть не подверженным страстным навыкам и не связанным никакими животными инстинктами и физиологическим возобладанием. В Царствии Небесном в человеке восстановится иерархическое устроение: душа станет главной, а тело естественным соработником, не бунтующим против нее. Люди соединятся с Богом и друг с другом в Боге и не лишатся собственной личности и возможности пребывать с теми, с кем добро прошли свой земной жизненный путь. При этом между ними не будет того специфического тяготения, которое противопоставит их всей совокупности иных творений, как то часто бывает на земле. Один из святых отцов Церкви говорит, что пристрастная любовь к одному непременно означает оскудение любви к другому. Так бывает на земле, но не так будет там, где Бог будет всяческое во всех (1 Кор. 15, 28).

Почему для христианства неприемлема идея реинкарнации, или перевоплощения?

Учение о перевоплощении, круговороте времен известно давно. В разных формах и вариациях оно существовало и в Египте, и в Китае, и в античном язычестве, и отчасти в античной философии, к примеру у пифагорейцев, но особенно оно было развито в восточном язычестве и индуизме. Отсюда оно было заимствовано буддизмом и целым рядом других восточных религиозных течений, откуда перекочевало в теософские и антропософские концепции XIX и XX веков. И всегда, начиная с учения гностиков второго столетия и вплоть до псевдорелигиозных направлений Елены Блаватской и Елены Рерих, Церковь по отношению к ним имела ясно выраженную позицию, которая заключалась в принципиальной несовместимости идеи реинкарнации и христианского мировоззрения. Если восточные религии, да и античность, смотрели на тело человека как на нечто второстепенное, как на темницу для души, откуда она жаждет освободиться и вырваться, то христианство смотрит на человека как на образ и подобие Божие в его всецелом духовно-телесном единстве. Личность человека не распадается на высшее начало — душу и низшее — тело, которое якобы само по себе не имеет никакой ценности. Для Бога важен всецелый человек. Не только его невидимая душа, но и телесный состав, столь же уникальный и неповторимый, столь же несущий в себе черты образа и подобия Божия, сколь уникальна и неповторима она сама.

И ведь Спаситель воплотился не в умозрительной, не в воображаемой, не в фантазийной, но в реальной человеческой телесной плоти. И эта плоть Христа была настолько тождественна нашей, что уже по Его воскресении апостолы могли ощущать и осязать ее подлинность, а апостол Фома только тогда и уверился, когда увидел раны и язвы на руках, ногах и под ребром Господа. Поэтому для христианина тело не есть некая клетка, в которой заключена душа, не есть некая стадия ниспадения духовного и душевного в физическую реальность, где господствует материальное начало, а есть полноценная часть мира, сотворенного Богом, который всецело «добр зело», но который вновь подлежит преображению и освящению. Исполнение этого мы ждем во втором пришествии Христа, когда все изменится, но при этом не уничтожится, а преобразится, так что не будет не только смерти, греха, зла, но все, сотворенное Богом, останется и пребудет в вечности, в своей изначальной благости. Поэтому признание ценности и важности всего тварного лежит в основе христианского учения.

Мы знаем, что в последний день человек воскреснет не только душой, но и телом. При этом те, кто сподобятся лучшей участи, воскреснут в прославленном, преображенном теле, некоторые черты которого явил Христос Спаситель по Своем воскресении ученикам, когда, к примеру, Он являлся им дверем затворенным, то есть не ощущая физической преграды стен, или когда мог идти с ними по дороге, и они некоторое время не узнавали Его. А само воплощение Христа Спасителя, Его рождение от конкретной Жены — Богородицы Девы Марии, восприятие Им человеческой природы — и не символично, не на время, но так, что Он в прославленном Своем теле пребывает одесную Бога Отца, — является для всех нас непреложным аргументом неприемлемости идеи множественности перевоплощений.

Когда мы говорим про бессмертие души, то всегда имеем в виду ее посмертную жизнь, а что происходит до рождения человека, до его телесного зачатия? Как рождается душа?

Здесь можно обозначить два направления воззрений, неприемлемых Церковным Преданием. Первое, безусловно отвергаемое Церковью, — это учение о перевоплощении, то есть о такого рода существовании души, когда она циклически посылается в материальный мир, соединяясь с некоей материальной оболочкой, имеющей лишь инструментальный, второстепенный характер, никак не связанный с сущностью самой личности человека или какого-то другого духовного существа. И, повторю, это учение несовместимо с христианским понятием о боговоплощении, о таком пришествии Божества в мир, когда Спаситель не фантазийно, не умозрительно, а реально, неслитно и нераздельно воспринял человеческую природу в Свою Божественную ипостась. И эта человеческая природа, человеческая плоть Господа была необходима в том деле домостроительства и спасения, в том единении Бога с падшим человеческим родом, без которого ничто немыслимо в нашей христианской вере.

Второе направление воззрений, которое только по видимости несколько ближе христианству, — это учение, восходящее к Платону, о предсуществовании души, то есть о такого рода ее инобытии, которое лишь на определенном этапе сочетается с посланием души в видимый материальный мир, с соединением ее с человеческим естеством. Иными словами, это учение о том, что существует некий идеальный мир духовных сущностей, из которого при рождении человека берется та или иная и соединяется с той плотью, которую ему дают родители. Церковь же, напротив, учит, что бессмертная душа неотделима от момента зачатия ребенка, и поэтому полнота человеческой личности, образ и подобие, присутствуют в младенце с самого начала. Ведь даже существуют такие церковные праздники, как Зачатие Богородицы Девы Марии святыми праведными Иоакимом и Анной или Зачатие Крестителя Иоанна Предтечи святыми праведными Захарием и Елисаветой. Одно это говорит о принципиальном воззрении Церкви на момент зачатия как на момент появления образа Божия в данной личности в единстве ее душевного и телесного начала.

Но Господь создает свое творение не без родителей, роль которых в рождении тоже очень велика. Каждый из нас это хорошо знает, потому что несет в себе наследственные, генетические признаки своих предков как телесные, так и психические. Конечно, разговор идет не о какой-то абсолютной от них зависимости и детерминированности, а о предрасположенности ко всему тому совокупно доброму, что могло накопиться в поколениях свято живших до тебя людей, или к тяготеющей над родом греховности, которая в свою очередь не обязывает становиться грешником, но лежит на тебе, как некое испытание, которое предстоит преодолеть.

Ангел-Хранителъ дается человеку при рождении или при крещении? И имеет ли некрещеный Ангела-Хранителя, который защищает его от бесов?

Господь желает каждому человеку спастись и преуспеть в познании истины. И в этом смысле каждый — и крещеный и некрещеный — есть возлюбленное чадо Божие, которое, конечно же, не отдано на откуп духам злобы поднебесной и не находится исключительно в их распоряжении. Но Ангел-Хранитель пребывает с человеком преимущественно после восприятия благодати крещения, в котором, как верит Церковь, человек действительно умирает для жизни греховной и плотской и возрождается во Христе для жизни святой и праведной. И в этом смысле причастность, открытость миру духовному, в том числе миру ангельскому, совершенно иная у человека, который входит в ограду Церкви, где правда Божия, истина и свет, чем у человека, этого лишенного или, тем более, сознательно от этого мира себя отвергшего.

Некоторые из отцов Церкви считают, что есть Ангелы, которые несут попечение о тех или иных человеческих сообществах, о тех или иных даже и нехристианских народах. Но личная, индивидуальная связь между человеком и его небесным покровителем возможна лишь после того, как он входит в ограду Церкви.

Ангел-Хранитель дается крещеному человеку на всю жизнь? И помогает ли он тому, кто отошел и от Церкви, и от самой веры?

Да, Ангел-Хранитель не оставляет нас всю жизнь. Конечно, мы можем досаждать ему своим греховным, недобрым поведением, но он не обидчив по человеческим меркам и не может махнуть крыльями и улететь на страну далече, сказав на прощанье: «Погибай дальше, как сам знаешь!» Исполненный света Божиего, то есть Божественной любви, которая прежде всего есть любовь-сострадание и жалость, Ангел-Хранитель не оставляет даже и тяжко согрешающего человека.

А диавол закрепляет за каждым человеком беса, который стремится погубить его душу? Или мы его сами в себя впускаем, когда выбираем путь зла?

Евангелие говорит нам о том, что наша жизнь есть невидимая брань. И мы знаем, что Господь, желающий нам спасения, несомненно, сильнее лукавого, жаждущего нашей погибели. Но надо помнить, что бесы тоже не дремлют. И, как мы знаем из евангельской притчи о бесноватом, имя им легион. Их может быть много оттого, что человек сильно коснеет в смертных грехах. Когда им овладевают и блуд, и чревоугодие, и сребролюбие, и гордость, соединяемая с тщеславием, то бесы, близкие ко всем этим страстям, просто тьмою окружают человека, так что совесть его оказывается настолько прожжена, что человек лишается трезвой оценки и окружающих его людей, и собственного состояния своей души. Но бывает и такое, что бесы роятся вокруг человека, живущего праведно и благочестиво и восшедшего настолько высоко по лествице духовного возрастания, что он становится для них особенно сильным раздражителем. Как сказано в «Слове на начало Четыредесятницы» святителем Львом Великим, «нашим возрастанием они уязвляются» и «наше здоровье для них болезнь». Мы знаем это на примере с людьми явно греховными, у которых добрые качества окружающих вызывают неприязнь и злобу Нечто подобное происходит и с бесами.

Какая защита у подвижника благочестия?

Защита у подвижника святой жизни — это то приобретаемое подвигом веры состояние, которое церковным разумом называется «непадательность в добродетели», то есть устойчивость в тех спасительных навыках и качествах, которые он приобрел. Как мы знаем из жития любого святого, которого начинает испытывать лукавый или видимым образом через бесов, или через чрезвычайные жизненные обстоятельства, эти искушения словно скользят по его жизни, проходят мимо и никак не могут затронуть душу доброго в Господе подвижника.

Среди маргиналов известно такое высказывание: вера — для тех, кто боится попасть в ад, духовность — для тех, кто ад уже видел в своей земной жизни. А с православной точки зрения вера и духовность — это разные вещи?

Мне трудно уразуметь, что буквально означает такое высказывание, но если мысленно реконструировать логику, которая за ним может крыться, то, очевидно, речь идет о неких людях, будто бы взглянувших в глубины ада и прикоснувшихся либо к каким-то эзотерическим знаниям, либо к порокам и страстям. И теперь, познав самую темноту и оттолкнувшись от нее, они могут рассуждать о том, что такое белое и что такое черное. На самом деле это с давних времен хорошо известная логика, которая предполагает, что для того, чтобы отказаться от тех или иных видов греха, их нужно вкусить. Собственно, это логика грехопадения первых людей. Если бы они отвергли соблазн лукавого и не нарушили единственную заповедь, данную им в раю, то отпадение человечества от Бога было бы невозможно. Но раз грех был познан, хотя потом и преодолен, произошла вся та драма изгнания из рая, которая потребовала голгофской жертвы Сына Божиего.

Безусловно, для Православия духовность неотделима от веры. И в этом смысле нынешние изрядно уже надоевшие разговоры о духовности, обретаемой через интеллектуальное познание, эстетическое развитие, туристическое разнообразие жизни, представляются абсолютно ложными. Еще в апостольских посланиях сказано: Это люди, отделяющие себя (от единства веры), душевные, не имеющие духа» (Иуд. 1, 19). А по нынешним временам то, что называется духовностью, и до душевности-то большей частью не дотягивает. Скорее, это род тонкого плотоугождения, которое не обязательно принимает внешне грубые формы скотских страстей, но у человека с развитыми художественными запросами может сочетаться с определенным эстетическим или интеллектуально-усладительным моментом.

Духовность — это слово, происходящее от слова «дух». А «пневма-дух» — это Дух Святой. Реальность же Духа Святого познается только тем человеком, который входит в жизнь Церкви как единого организма, данного нам здесь, на земле, Самим Богом для нашего с Ним общения. Все другое может быть лишь мостками и преддверием настоящей духовной жизни, лишь ее тенями и образами, в какой бы гениальный полет мысли нас наша мирская духовность ни увлекала.

Почему Лазарь после своего воскрешения никогда не смеялся и даже не улыбался?

Лазарь четверодневный, епископ Китийский, проживший на Кипре более двух десятков лет после своего воскрешения Спасителем, действительно, как говорит Церковное Предание, всегда был спокоен и ровен. Ни скорбь, ни уныние, ни отчаяние, ни веселость, пребывающие в этом мире, его больше уже не касались в той мере, в какой они касаются других людей. Понятно, что прежде всего за этим стоит тайна Божия, но мы можем помыслить, что это связано с тем знанием, которое Лазарь приобрел, прикоснувшись к миру невидимого за пределами нашего земного бытия. Узнать, что такое ужас нисшествия души в состояние отделенности от Бога, ибо, как мы знаем, до воскресения Христова и до сошествия Его в ад души всех, даже ветхозаветных пророков и праведников, после смерти пребывали в преисподней, то есть узнать всю бездну мучения и вернуться в этот мир, — разве может после этого показаться в нем даже самое смешное и трогательное или, напротив, самое грустное и безрадостное таким, чтобы избыть то памятование, которое Лазарем, почти единственным человеком на земле, было приобретено.

У Мартина Хайдеггера есть такое понятие — «бытие к смерти». Чем отличается оно от христианского понятия страха смертного, памяти смертной?

Думается, прежде всего конечной интуицией, ибо христианство говорит о памяти смертной без ужаса, без стоического приготовления к неизбежному фатуму, а с конечным, онтологическим, если угодно, космическим оптимизмом, ведь за этим стоит памятование о Боге, о том, что земная жизнь, ее пределы — не конец нашего бытия. Мы должны пройти теми вратами, за которыми подлинная жизнь, подлинное бытие только начинаются.

Страх Божий и память смертная — это одно и то же?

Страхом Божиим, памятью смертной, то есть памятованием о Боге, святые отцы называют такое наше внутреннее состояние, когда мы стремимся жить в идеале и живем, не деля свою жизнь на мирскую и сакральную и помня о том, что мы христиане не только во время утренних и вечерних молитв, во время посещения богослужений или в каких-то особых обстоятельствах, но всегда, во всем и везде. Едем ли мы на работу, чистим ли мы картошку, беседуем ли мы с друзьями, находимся ли мы в обществе дорогих нам людей или наедине со своими думами, мы не должны забывать о том, что мы православные христиане. Нельзя отдохнуть от этого, нельзя уйти в отпуск от собственной христианской совести, нельзя, как Адам, начать прятаться между деревьями (Быт. 3, 8). Как сказал один нехристианский, но очень точно почувствовавший это философ, «Сладкая стрела христианства навсегда дрожит в нашем сердце». Кстати, явственнее всего об этом свидетельствуют те атеисты, которые стали ими не по факту рождения, а уйдя от церковной веры. Известно, что они никогда не испытывают спокойного равнодушия по отношению к своему прежнему вероучительному опыту. Это всегда становится либо внешне выраженным, либо, при сильном характере, сдерживаемым, но, безусловно, существующим внутри неприятием, отталкиванием, желанием загородиться от всего, чем прежде жила душа, вплоть до детских воспоминаний о первом причастии и исповеди. Так что постоянное памятование о Боге — это не только обычное состояние высоких духовных подвижников, но долг каждого из нас, дерзающего называть себя православным христианином.

Существует ли помимо молитвы какая-то иная связь между нами и умершими людьми? И как относиться к: ее внешним проявлениям: мистическим снам, видениям, потусторонним знакам?

С нашей стороны было бы благоразумно ограничиться молитвенным предстоянием за усопших. Поступающий так в любом случае не ошибется и не погрешит. Но и то верно, что история Церкви и жития святых дают нам многочисленные примеры, когда усопшие, неважно, близкие или по родственным связям далекие нам люди, являлись пребывающим в этом мире и оказывали им помощь. Конечно, более всего это касается святых, хотя ведь к ним относятся не только канонизированные подвижники благочестия, а и все по правде Божией прошедшие свой жизненный путь христиане и потому ныне пребывающие в видении и в ведении Бога. Но как, почему, когда иным из этих праведников по благодати Божией дается право, возможность, дар являться ныне живущим и оказывать им очевидную и действенную поддержку, мы не знаем. Это не регламентируемо и не определяемо никакими чинами и чинопоследованиями земной Церкви. Одно мы знаем — что это бывает, но в таких формах, тогда и так, как определяет Господь. Поэтому не нужно стремиться увидеть святого или кого-то из наших усопших явственным образом. Нам достаточно той связи с ними в молитве, которая есть в Церкви, а если же для нас необходимо и полезно нечто большее, то оно будет дано от Бога, и дано тому, кто к этому специально не стремился.

Что такое сон? Это тоже реальность?

По большей части сон — это реальность, связанная с вечерним ужином. И для души полезнее относиться ко сну как к естественному проявлению нашего организма. Есть святоотеческие высказывания о том, что если кто увидит во сне Ангела и не поверит этому, тот не согрешит, даже если это будет подлинным явлением, потому что тем самым засвидетельствует осторожную внимательность к своей духовной жизни, а не превозношение. Хотя изредка бывают сны, которые даются нам как особенные указания от Бога, как какие-то знамения, знаки. Но в этом случае реальность сна, переживаемая нами, ее настоятельность, ее несомненность будет такова, что у нас отпадет всякая гадательность о том, как следует ее понимать. А вот когда снится что-то таинственное, туманное, предполагающее нечто неразрешимое, то лучше всего в такую тайну не вникать, зная, что Бог с нами в загадки не играет, что Он желает нам спастись, а не загадать ребус, который мы бы разгадывали всю последующую жизнь.

А когда мы во сне видим красоту горнюю или дольнюю, как это воспринимать?

Ну что ж, порадуемся, что Господь нас не оставляет. И если за окном мы видим семнадцатиэтажную коробку, то хотя бы это утешение имеем — увидеть во сне что-то радостное.

Раздел второй. Православие и наука

Вера в разум и вера в чудо, логическое и мистическое сознание. Как Церковь относится к такому противостоянию?

Церковная вера отнюдь не неразумна, как ее иной раз хотят представить. И совершенно несводима к известной формуле Тертулиана: «Credo quia absurdum est» (верую, ибо это нелепо, непознаваемо). Действительно, среди церковных догматов есть такие, которые превышают возможности их рационального постижения. Скажем, догмат триединства может лишь иллюстрироваться аналогиями из тварного мира, но все равно несводим ни к одной из них. Или вероопределение Халкидонского собора о том, что «Сын Божий, единосущный Отцу по Божеству и… единосущный нам по человечеству, пребывает в двух естествах неслитно, неизменно, нераздельно», тоже понимается с точки зрения его необходимости для нашего спасения, а умозрительно никак не осмысляется. Но, с другой стороны, многое в церковном учении совсем не таково, чтобы критерии разума, постижения трезвым рассудком были к нему неприложимы. Евангелие, Слово Божие, Священное Предание говорят и душе, и воле, и уму человека. Более того, поиски каких-то мистических озарений, каких-то особых знаков, знамений — это признак как раз не церковной религиозности, а религиозности гностической, сектантской или оккультной. Над входом в Успенский собор Троице-Сергиевой Лавры митрополитом Московским Платоном (Левшиным) начертаны слова: «Ведомому Богу». И мы, в отличие от афинян, на жертвеннике которых было написано: «Неведомому богу», служим и поклоняемся Богу ведомому.

Что значит «ведомый Бог»?

Бог ведомый, хотя и непостижим по Своему существу вошел в жизнь человечества через совершившееся две тысячи лет назад в конкретной исторической ситуации воплощение Его Сына. Как говорится об этом в церковных песнопениях, «неописуемое Слово Божие», не ограниченное никакими рамками времени и пространства, «описалось», то есть восприняло на себя, пределы тварного мира. Кстати, и сам принцип иконопочитания исходит из того, что Бог стал реальным, а не только в воображении видимым человеком. В начале Евангелия от Иоанна Богослова, читаемого на Пасхальной заутрене, сказано: Единородный Сын, сущий в недре Отчем, Он явил (Ин. 1, 18). В Сыне были явлены и все те возможности богопознания, богопостижения, которые с тех пор существуют в Церкви Божией.

Что считается чудом в церковной жизни?

Каждый христианин, сколько-нибудь ответственно живущий в Церкви, имеет опыт услышанных и исполненных молитв, осуществленных упований, такого вхождения в его жизнь Промысла Божия, которое несводимо к цепи причин и следствий, господствующих в падшем тварном мире. Эти чудеса могут быть неприметны. Они вовсе не всегда сопровождаются изменением законов природы или какими-то чрезвычайно эффектными внешними проявлениями в окружающем нас мире. Но это чудо, когда мать молилась об исцелении ребенка, и он выздоровел; когда невеста ждала солдата из армии, и он вернулся. Чудо, когда мы с холодным сердцем шли на Пасхальную заутреню и просили: «Господи, не оставь вне этого пира веры», — и не остались вне его, хотя до того в душе ничего, чем бы мы могли зацепиться за эту дивную радость, не обреталось.

А есть чудеса и другого рода. Каждое таинство церковное — это чудо. Когда на литургии хлеб и вино становятся Телом и Кровью Христа Спасителя, сохраняя только вид хлеба и вина, — это та реальность, с которой сталкивается каждый христианин. Служебник, по которому совершаются богослужения, имеет, говоря современным языком, комментарии или примечания, как быть, если священник споткнется и частицы просфоры просыпятся с дискоса, то есть с блюда, на котором они лежат; как быть, если он отвлечется во время богослужения и забудет, прочитал или не прочитал ту или иную молитву?.. И вот среди этих вполне бытовых указаний есть и такое: как быть, если священник увидит вместо хлеба и вина в чаше — Кровь и Плоть? И пишется об этом не как о каком-то чрезвычайном событии, но как о могущем быть в любом приходе, с любым священником. А после этого вновь разъясняется, как надо поступить, если какое-либо насекомое залетит и упадет в чашу.

Каждый из нас знает, что чудом является и крещенская вода, которая освящается благодатию Божией. И сохраняется она отнюдь не миллиграммами серебра, которым, по твердому убеждению некоторых далеких от церковной жизни людей, задолго и специально настаивают чистую воду (сколько же это нужно иметь серебра, чтобы приготовить воду для всех желающих!), а, набранная из обычного московского водопровода, после освящения на крещенском молебне она стоит потом год, у кого-то и годы. В иных же местах вода на Крещение просто из речки черпается. Так было до 1917 года, так кое-где происходит и сейчас. Мне довелось побывать в Тобольске, где на Крещение освящают воду в реке Тобол и все сходятся к проруби и черпают воду прямо из реки. Какие ж там ионы серебра, притекшие откуда-то, могут сделать эту воду сохранной? Дело не в ионах и не в катионах, а в благодати Божией.

Чудом является и историческое бытие Церкви. Ведь враги Православия всегда знали, что достаточно уничтожить всех епископов, и прекратится ее существование. Без епископов не может быть рукоположения духовенства, а значит и Церкви. Но никогда гонения на христиан — ни во времена языческих императоров, ни в годы советской власти в двадцатом столетии — не приводили к полному уничтожению духовной иерархии. Всегда десница Божия останавливала нападение врагов Церкви, которая, несмотря ни на что, продолжала свой исторический путь. Это ли не очевидное чудо?

А в связи с пасхальными днями нельзя не вспомнить и о благодатном огне, который в Великую субботу сходит на Гроб Господень в Иерусалиме. Православный Патриарх Иерусалимский молится в кувуклии, то есть в пещере, где совершилось чудо воскресения Иисуса Христа, и благодатный огонь, первые минуты не опаляющий, зажигает лампады, свечи — и весь храм Гроба Господня словно вспыхивает этим светом. Каждый, кто бывал в эти дивные часы в этом храме, испытывает живое прикосновение благодатного вхождения Бога в его жизнь.

Про некоторые иконы говорят, что они чудотворные. А остальные какие? И если иконы безвкусно, нехудожественно, с мирской точки зрения, написаны — аляповато, грубо или сладостно-умильно — надо ли принуждать себя не обращать на это внимание и молиться на них?

Чудотворные иконы — это те, через которые явным для многих людей образом были даны видимые знаки и знамения Божией благодати, когда опыт молитвы и милость Господа по этой молитве перед какой-то иконой стали духовным достоянием не только одного какого-то человека, а всей церковной общины, епархии, самой Церкви, иной раз даже Вселенской Церкви. И мы все знаем и чтим такие чудотворные образы, с которых делаются списки. Но это вовсе не значит, что молитва перед самой скромной иконой, даже типографским способом напечатанной, даже бесконечно далекой по своим художественным качествам от «Троицы» Рублева, Владимирской Божией Матери или древневизантийских икон, бессмысленна и бесплодна. Да нет же! Церковь знает, случаи, когда чудеса творятся от фотографии иконы, напечатанной в газете. Одна из таких икон, недавно множеством чудес прославленная, — Божией Матери Акафистная — хранится в Святой Земле на горе Преображения. Огромное количество людей видело, как мироточат фотографические или иными типографскими способами сделанные изображения икон, например Иверская икона Божией Матери, икона царственных мучеников (когда ее привезли на Афон, она начала светиться изнутри). Есть и всякие другие совершенно особенные явления, связанные с иконами, которые могут каноническим строгим меркам и не соответствовать. Более того, мы знаем, что есть иконы явно чудотворные, давно прославленные, как, скажем, «Спорительница хлебов», которую так чтил преподобный старец Амвросий Оптинский, или «Нечаянная Радость» — одна из святынь нашей первопрестольной столицы, находящаяся в храме пророка Илии Обыденного, или икона «Умиления» Божией Матери, перед которой молился преподобный Серафим Саровский, но все они с точки зрения строгих канонов XVI или XVII веков иконы неправильные, живоподобно написанные, то есть так, как нас сегодня иные призывают икон не писать и в храмах и домах своих подобных не иметь. И это еще и еще раз нам напоминает о том, что нет ничего формального в жизни Церкви. И эту реальную жизнь, которая там жительствует, нельзя втиснуть в какие бы то ни было рамки. Так что перед всяким законно освященным образом православный христианин может спокойно молиться.

Что значит освящение иконы?

Освящение — это не придание иконе какой-то благодати, которая ей присуща благодаря лику того, кто на ней изображен, а это свидетельствование Церкви, что икона принята ею как своя, принята по молитве общины, по молитве священника, по молитве двух или трех людей, собравшихся по слову Спасителя во имя Его ради этой, пусть самой простой и самой скромной, иконочки. Она стала частью жизни Церкви, и поэтому может стать такой же дверью благодати, как тысячи икон, данные нам от века.

Почему в Православии нет всеобщего поклонения Плащанице, ведь это не имеющая себе равных святыня, снова явленная миру около ста лет тому назад?

Во-первых, вопрос о Туринской Плащанице пока, до окончательного установления тождественности именно этой реликвии погребальным пеленам Сына Божия, остается несколько дискуссионным. Во-вторых, нельзя сказать, что Православие чуждается этого поклонения: в Москве есть музей Туринской Плащаницы, а ее фотокопия была привезена из Италии в Сретенский монастырь и освящена как икона, так что православные люди могут подходить к ней и молиться. Ну а кроме того, Плащаница Спасителя всегда была частью литургической, богослужебной жизни Православия, она никогда не уходила из нашей Церкви. И никакой неполноты в этом не было, ведь уже долгие столетия в день Великой Субботы все православные люди прикладываются к ней и молятся перед ней. Может быть, отчасти этим объясняется то, что в православном мире явление такой, возможно и подлинной, святыни не вызвало чрезвычайных бурь и паломнических к ней устремлений.

А почему «возможно подлинной»? И вообще, когда возможность признается как подлинность?

Это никак не формализуется, скорее, это опыт Церкви, который словно прорастает в душах людей. Если какой-то человек был подлинным духовным подвижником, то это прежде становится фактом церковной жизни как реального осознания полноты народа Божиего, а уже потом выражается в акте канонизации святого. Так же и в случае с Туринской Плащаницей. Сначала это должно неким таинственным образом прорасти в душах многих людей. Хотя лично для меня не вполне понятно, каким образом было возможно отсутствие почитания такой святыни в первые века христианской истории и отсутствие каких-либо сведений о ее местопребывании. Как получилось так, что о Нерукотворном Образе Спасителя мы знаем столь много, подробно и жестко документировано с точки зрения исторических сведений, а о Плащанице мы почти ничего не знаем до времени ее появления в Западной Европе? На мой взгляд, это одна из неумопостигаемых нами тайн в церковной истории. Поэтому я не выношу никакого суждения, но внутренне мне пока непонятно, какой был духовный смысл в явлении Плащаницы миру тогда, когда Церковь уже сильно перешагнула свое первое тысячелетие, а всеобщее прославление и почитание туринской святыни начало распространяться лишь с конца XIV века.

Наука верит в доказательства, подтвержденные экспериментом. Огонь над Гробом Господним или мироточение — это чудеса, которые нельзя воспроизвести в лабораторных условиях. Какого рода свидетельства о чуде может предложить современному человеку церковная жизнь?

Я думаю, главное свидетельство, которым во все века располагает Церковь, — это свидетельство внутреннего духовного опыта, приобретаемое каждым христианином, живущим церковной жизнью, это та несомненность, та твердость, которые даются не через логические прения и не через рационалистическое самоубеждение. Действительно, как без Бога, без первопричины, без основания может существовать мир? Но убежденность в этом сама по себе не обязательно должна переродить человека. От нее легко прийти к деистическому заключению, мол, мир сотворен, а дальше он катится по своим законам, и я буду жить, как мне хочется. Есть ли первопричине дело до какой-то песчинки, каковой я являюсь? А опыт церковной жизни — это реальный опыт богообщения, который дается прежде всего в молитве, через участие в таинствах, через чтение Слова Божия и через внутреннее единение православных людей союзом любви. Это единение, по словам апостола Павла, нигде, кроме как в Церкви, пережить нельзя. То, что ты в иные, лучшие, минуты можешь ощутить, зная, что един со всеми христианами, жившими до тебя, и с теми, кто теперь молится на Божественной литургии во всех других странах, где есть православные храмы, и то, что ненавистная рознь мира преодолевается, когда мы идем к одной чаше и не мыслим спасения друг без друга, — такого опыта ничто в мире больше дать не может. И каждый, кто к этому прикоснулся, скажет, подобно послам равноапостольного великого князя Владимира, побывавшим в Софии Константинопольской: «Вкусивши сладкого, не можем больше возвращаться к горькому». Поэтому люди, которые либо верующими никогда не были, либо от веры перешли к неверию и сознательно потушили в себе все свидетельства внутреннего духовного опыта, восстают на Бога, даже если и не говорят об этом открыто.

Как согласуются научные концепции о времени земли с богословским учением, ведь если исходить из семи дней творения и дальнейшей человеческой истории, то получается, что шесть-семь тысяч лет тому назад по земле ходили динозавры?

Согласуются самым простым образом со словами из второго послания апостола Петра: у Господа один день, как тысяча лет, и тысяча лет, как один день (2 Пет. 3, 8). Да и в самой традиции святоотеческого понимания Священного Писания никогда не было тенденции к буквалистскому восприятию Библии. Оно возникло уже в девятнадцатом веке и окрепло в двадцатом среди протестантов, которые стали стремиться буквально, вне всякой традиции церковного толкования, понимать каждый стих Библии, доходя в этом часто до абсурда. Поэтому мы, конечно, не связаны подобным летоисчислением истории сотворенного мира, то есть семью с небольшим тысячами лет. Другое дело, что в традиции апологетики или основного богословия, рассматривающих первые главы книги Бытия в соотнесении с известной нам и научно обоснованной картиной материального мира, существует два подхода.

Первый — это увязывание тех или иных физико-геологических или биохимических этапов, наблюдаемых нами в тварном мире, с тем, что мы можем прочитать о шести днях творения. И действительно, тут можно привести некие очевидные параллели, скажем, постепенное усложнение тварного и животного мира, о чем сказано в книге Бытия. То, что все живое начиналось с океана, подтверждается и современной наукой. При этом нужно иметь в виду, что пророк-боговидец Моисей не создавал учебник физики — он описывал творческую картину становления мира так, как она открывалась пред его мысленным взором.

Второй подход в XX веке наиболее вразумительно и популярно, насколько я могу судить, был изложен архиепископом Василием Родзянко. Это констатация того, что после грехопадения человека мир стал иным, и поэтому мы не можем соотносить повествование первых глав книги Бытия с какими бы то ни было периодами видимой нами тварной вселенной. Мы знаем о мире в его уже падшем состоянии, о таком мире, каким он стал, когда вся вселенная, а не только человек, изменились с его грехопадением.

Кем приходится Адаму так называемый первобытный человек, скажем, неандерталец?

Безусловно, не принимая эволюционистской мифологемы о естественном происхождении человека от обезьяны, мы должны помнить, что мера выборочности в ветхозаветном повествовании о первых поколениях людей после Адама достаточно широка для того, чтобы представить, что иные из неупомянутых его потомков могли дойти до изрядных степеней одичания и что путешествие Ноя во время потопа было не только пространственным перемещением по бушующему океану, но еще и некоторым проникновением через времена, связующим начальные эпохи существования человека на земле с тем периодом истории, о котором мы уже можем судить в точных терминах археологии или других наук.

Существуют ли границы вселенной?

Тварный мир, безусловно, конечен в том смысле, что он имеет свое начало во времени. Он начал быть как результат, как плод Предвечного Совета Пресвятой Троицы. Единственной абсолютной бесконечностью обладает только Бог. С известными натяжками мы можем сказать такую фразу: было время, когда времени не было, вернее, не было никаких пространственно-временных характеристик бытия. Так что видимая нами вселенная, несомненно, конечна. Другое дело — соотнести эту сущностную конечность в ее протяжении во времени и в пространстве с тем, как она созерцается с земли, как осознается человеческим родом. И здесь мы можем, согласно с верой Священного Писания, утверждать, что при всех последующих изменениях видимого мира уничтожен он никогда не будет. Поэтому такого рода эсхатологизм, который связан либо с представлениями о цикличности бытия, как это проповедуется в буддизме и в античной религии, либо с верой в то, что рано или поздно эта вселенная прекратит свое существование, как это пытается научно обосновывать атеизм, христианству несвойственен. Апостол Павел говорит о том, что не все мы умрем, но все изменимся (1 Кор. 15, 51), о том, что тварная вселенная перейдет после второго пришествия Христова в иное качественное состояние, но, несомненно, тоже тварное. Мир, как плод делания Божия, сохранится. В этом смысле он будет векторно бесконечен.

Мы одни во вселенной, или в других галактиках могут жить существа, подобные земным?

Это как раз та область знаний, где есть большая свобода для собственных рассуждений, так как она не определена окончательно и не догматизирована в церковном сознании.

По моему частному рассуждению, исходя из имеющихся богословских и научных познаний очень трудно предположить существование другой полноценной духовно-телесной жизни где-либо, кроме как на земле. Вполне убедительны и аргументы покойного академика Шкловского, который исходил из того, что звездные системы очень разновременны по своему образованию и настолько множественны, что разумная жизнь, в случае ее если даже и не регулярного, то случайного появления, должна была бы возникнуть настолько раньше земной и, значит, развиться и распространиться по всей тварной вселенной, что мы никак не могли бы оказаться вне сведений о ней, по крайней мере о каких-то ее частицах. Тем не менее, вместо этого мы имеем разнообразные спекуляции о прилетающих на нашу планету пришельцах, которые открываются только неким избранным ими контактерам.

С богословской точки зрения мне кажется, что само умолчание Священного Писания о возможности существования иных обитаемых миров и иных Божиих творений, подобных или вполне тождественных нам, не случайно. Такое существование очень трудно вывести из истории грехопадения людей и искупления их Сыном Божиим. В этом случае мы должны предполагать какую-то полную тождественность развития другого тварного мира, как бы параллельность его нашему, включая воплощение Христа Спасителя, то есть новое Его воплощение, Его новый искупительный подвиг. Но об этом нам ничего не говорится в Священном Писании, так же как ничего не говорится о каком-то ином грехопадении. И мне думается, у нас нет достаточно внятных богословских оснований принять такую специфическую экзегезу и присоединиться к ее разнообразным экстравагантным толкованиям.

Сам масштаб столь чрезмерной избыточности безжизненной звездной материи разве не кажется совсем уж необъяснимым?

Безусловно, необъяснимым и сегодня непостигаемым. Еще апостол Павел говорил, что сейчас мы видим, как Сквозь тусклое стекло, гадателъно (1 Кор. 13, 12), а когда Бог будет всяческое во всех (1 Кор. 15, 28), тогда нам откроются те закономерности тварного мира, которые отсюда непонятны просто в силу естественной ограниченности человеческого знания.

Как православный человек должен относиться к экологическим организациям типа «Гринпис» и каковы перспективы науки экологии?

На мои взгляд, экология нынче тяготеет к некоторому магизму или к некоторому пантеистически-языческому восприятию действительности. С одной стороны, настолько преувеличивается собственная значимость, что какая-то общественная организация берет на себя функции некоего мировоззренческого центра, а с другой стороны, окружающий нас мир рассматривается как некая самодостаточная сущность, которая разумна, упорядочена и которую только дурное человеческое воздействие приводит к коллапсу. Отсюда и фактически руссоистский иллюзионизм, свойственный практически всем экологам, декларирующий то, что ограничение человеческой деятельности, приведение ее в некую гармонию с окружающим нас миром является решением всех наших проблем. А агрессивность экологов иной раз вызывает сомнение в искренности их побуждений, потому что для христианина, занимающегося тем или иным делом, мирность духа — главный критерий плодов этого делания. Повторю, очевидная и уже в разных странах так или иначе проявлявшаяся агрессивность новых экологов заставляет несколько настороженно относиться к их движению.

Что такое клонирование с православной точки зрения?

Если говорить о чисто медицинском аспекте клонирования, то это биологическая возможность на основании имеющейся генетической информации вырастить некое существо, которое стало бы внешней копией некоего другого человека, живущего или некогда жившего на земле. Если же говорить о духовном аспекте, то некоторые Поместные Православные Церкви уже высказались о несовместимости этих новейших генных технологий с христианской этикой. Я могу к этому добавить лишь то, что, на мой взгляд, в современном клонировании так ясно проглядывает ухмылка лукавого, ведь все козни врага рода человеческого сводятся к кощунственному пародированию того, что создано Богом.

Священное Предание свидетельствует, а здравый разум подсказывает, что диавол не может придумать ничего своего, он не творец по самой своей сути, он может только исказить, извратить или спародировать. И клонирование в прямом смысле слова — это диавольская попытка скопировать творение и создать человека, не имеющего в себе образа и подобия Божиего. Очевидно, что человечеству нельзя идти этим путем, ведь даже идущие им признают, что последствия такого научного открытия могут быть самыми непредсказуемыми, и что это будет за существо, что оно будет носить в своей душе, какие искажения первоначального замысла приобретет, никому не ведомо.

А что касается внутреннего копирования человека, то есть у клона может быть духовная жизнь?

Я думаю, что если Спаситель попустит существование таких человеческих особей, которые будут взращены подобным образом, то мы должны исходить из того, что благость Божия не оставит и их и они не будут вполне чужды возможности спасения и приобщения к Царствию Небесному. Но, повторяю, какие изначально заложены в них предрасположенности к той или иной страсти, какие искажения могут быть внесены человеческой рукой и какие благодаря этому могут наступить глобальные для человечества последствия, никто предсказать не может. И это то, где наука должна в трепете остановиться перед Творцом.

Как Церковь относится к вскрытию трупов, без чего нынешняя медицина немыслима?

К телу усопшего Церковь относится с почитанием, которое понятным образом отсутствует в атеистическом секуляризованном обществе. Ведь если считать, что с концом земного бытия все заканчивается, то вряд ли возможно относиться к останкам, как к святыне, их просто необходимо приличным способом ликвидировать. Вместе с тем богословская наука учит, что воскресение мертвых в день Страшного суда никак не связано узами пространства, времени или последствиями вскрытия и что каждый человек восстанет в своей плоти, какие бы телесные изъяны его останкам не были причинены, — не важно, скальпелем хирурга или атомной бомбой.

Поэтому Церковь лишь призывает, с одной стороны, при исследовании останков не выходить за предел необходимого, не глумиться над ними, не выставлять на позорище, делая из них предмет развлечения, экспонат кунсткамеры, если, скажем, они обладают какими-то особенными свойствами. С другой стороны, необходимо хранить послушание воле усопшего человека и его близких. Если сам человек еще при жизни ради науки, ради здоровья других людей или просто по своим убеждениям дает согласие на то, чтобы его телесный состав был после смерти исследуем, тогда вскрытие трупа правомерно; если же человек не готов такое вместить или его близкие не согласны, то оно просто должно быть запрещено.

Сегодня главный вопрос науки — вопрос этический. Благодаря достижениям науки и техники человек окружен мощной некросферой. Меняется статус неживого — личный автомобиль, личный компьютер, мобильный телефон. Человек испытывает родственные чувства к автоматам, машинам, им созданным, не меньше, чем к живым существам, он одаривает их собственной индивидуальностью, своим образом Как православный человек должен к этому относиться, ведь в мире меняется само положение одухотворенности?

Мне не кажется, что этот вопрос, вернее, та современная историческая ситуация, которая его обусловила, по сути нова и принципиально отлична от того, что было раньше. Со времен построения первого города, что описывается еще в самом начале книги Бытия, человек был окружен такого рода искусственными созданиями своих рук, которые выделяли его и отсекали от мира естественной жизни, и в этом смысле со временем меняется лишь набор этих инструментов. Уже античная литература отразила такое общественное умонастроение, когда горожане жаловались на то, что теряли близость к природе.

Конечно, урбанизация, начавшаяся в 20 — 30-х годах нынешнего столетия, привела к такому росту и такому объему техногенной продукции, которая уже сама по себе настолько отрицательно влияет на человека, что просто закрывает от него гот видимый мир Божий, прекрасный даже в своем падшем состоянии и все еще для души целительный, хотя подобное закрытие могло произойти и столетие назад, когда не было еще ни телевизоров, ни компьютеров. Я думаю, мы не должны демонизировать окружающую нас реальность.

Помогает ли священнику светское образование?

Как преподавателю Духовной академии, конечно же, помогает. Где бы я еще научился древним языкам, навыкам перевода, методологии научных занятий: работе с учебниками, источниками — все это давал филологический факультет. Думаю, и сейчас он дает это на вполне достойном уровне. Если же говорить о священнослужении (а я был рукоположен в 1992 году), то в наш домовый университетский храм приходят люди, по большей части образованные и интеллигентные, которым, конечно, поначалу бывает проще, когда они знают, что священник — тоже из университета и может беседовать с ними на одном языке. Правда, нужно оговориться: чем дольше человек живет в Церкви, тем лучше он понимает, что светская образованность не является непременным условием, тем более синонимом духовной жизни. Не следует забывать и предупреждение апостола Павла, что знание надмевает, а любовь назидает (1 Кор. 8, 1).

Раздел третий. Православие и современное сознание

Идеология впрямую зависит от мировоззрения?

Мировоззрение как понятие шире, оно охватывает целостный взгляд человека на его отношения с Богом, на все феномены окружающего мира, на самого себя. И в этом смысле наша Церковь призывает своих прихожан быть до конца последовательными в православном мировоззрении, то есть на все смотреть глазами веры. Идеология же в духовной жизни человека — это как его партийность в социальной. Это некое осознанное сужение системы собственных взглядов до некоторой узкой доктрины, которая уже не целостно охватывает мир, однако мыслится как единственно возможная применительно к сегодняшней ситуации. Все это, конечно же, совершенно не обязательно для православного человека, а иной раз и нежелательно.

Христиане, имеющие единое мировоззрение, при этом могут придерживаться разных идеологических представлений. На литургии рядом могут стоять и православный демократ, и православный монархист. Лично для меня последнее более естественно, но это не значит, что нас разъединяет пропасть, ведь мировоззрение у нас единое. Символ веры один. Или, например, православный человек по идеологии может быть нестяжателем, как Нил Сорский, а может быть сторонником увеличения церковного имения, как Иосиф Волоцкий. Однако, формируя в себе тот или иной идеологический подход к чему бы то ни было, мы всякий раз должны проверять, может ли он быть оправдан Священным Писанием и Церковным Преданием. Если же нет, он должен быть христианином отвергнут.

Еще совсем недавно полагалось поклоняться аксиомам научного атеизма, и все без исключения обязаны были проходить этот предмет. Сегодня с ним покончено. Надолго ли?

Действительно, была такая своеобразная дисциплина. Ее теперь все ругают, а мне вот иногда даже жалко, что она исчезла, — так намертво она от атеизма человека отвращала. В какой-то степени я ей даже благодарен. Часы, проведенные на лекциях научного атеизма, помогли мне определиться в выборе жизненного пути. После их прослушивания у меня уже не возникало сомнений, что мое будущее призвание — в стенах Духовной академии. Поэтому, может быть, и сегодня для отрезвления студентов не мешало бы время от времени лекцию-другую по атеизму проводить.

Жизнь динамична, она постоянно обновляется. Видимо поэтому Церковь многими воспринимается как нечто консервативное?

Мне кажется, что как раз в нынешней бесконечно неустойчивой, зыбкой и нестабильной жизни консервативность, традиционность и незыблемость Церкви не только не отталкивает, но, напротив, привлекает людей. Действительно, это только либо по молодости лет, либо по крайней суетности своей душевной и интеллектуальной жизни можно все время как мотылек перелетать от одного человека к другому, от одного мировоззрения ко второму, от одной моды к пятой, десятой… Душа в какой-то период жизни непременно захочет и будет искать устойчивых ценностей, нечто неизменное, не связанное с духом времени и преходящими человеческими представлениями. И в этом смысле верующий человек имеет и всегда будет иметь то утешение, что Церковь в главном неподвластна тем самым ветрам, от которых колеблется и метется мир.

Молодыми такая неподвластностъ расценивается скорее как что-то старомодное, давно устаревшее.

Не нужно смущаться словами. Стоит только заменить слово «устаревшее» словом «вечное», и тогда все станет ясным, ведь вечность не устаревает, она вообще не старая и не молодая, точнее, она всегда новая, так же, как и Завет у нас вечно Новый. Новый Завет, принесенный Христом. Ветхий Завет тоже не устарел, он только дополнен в ту меру, выше которой человечество уже вместить не может.

Почему Церковь так упорно держится за раз и навсегда застывшие правила, догматы, каноны? Не есть ли это свидетельство нежелания жить в современном мире?

Почему кости крепятся к скелету? Потому что если не будет скелета, останется одна филейная часть, которая, конечно, может быть употреблена с пользой, но вряд ли будет способствовать длительной жизнедеятельности самого организма. А если серьезно, то догматы и прочие церковные установления имеют богооткровенное значение, о котором по опыту знает каждый ответственный христианин. Это внутренний критерий, фундамент стабильности и неизменности, который позволяет Церкви оставаться столпом и утверждением истины независимо от меняющихся человеческих мнений, идеологий, политических, государственных и общественных систем. Это то, во что верили всегда и повсюду все православные христиане. Это то, что дает нам ощущение единства с теми, кто жил до нас и пребывает ныне в небесном отечестве, и с теми, кто будет жить после нас. Это то, что дает нам, как членам Тела Христова, Церковь, для которой догмы являются как бы ребрами, а на них держимся мы, клеточки этого Тела.

Негативисты обычно ссылаются на целый ряд источниковедческих исследований, в которых приводятся некоторые противоречия, якобы существующие между откровениями Ветхого и Нового Завета. Например, не совпадают такие понятия, как закон и благодать, или сначала говорится «око за око» (Лев. 24, 20), а затем — «ударившему тебя по щеке подставь и другую» (Лк. 6, 29)… Чем это объясняется?

Я думаю, что вопрошающих так нужно прежде всего отослать к самим текстам — к Ветхому и Новому Завету, в частности к посланию апостола Павла к Римлянам, где диалектика взаимоотношений закона и благодати раскрыта во всей полноте. Кроме того, можно посоветовать прочитать хотя бы «Слово о Законе и Благодати» митрополита Илариона, этот первый памятник на заре нашей славянской церковной письменности. Казалось бы, в конце XX века странно искушаться тем, чем не соблазнялись люди, только-только принявшие христианство в начале XI века. Тем более странно не обратить внимания на слова Самого Спасителя, говорившего, что Он пришел не нарушить закон, но его исполнить. Исполнить значит открыть всю меру закона, возвести его на такую ступень, когда то, что было растворено среди множества других предписаний, открывается теперь как главное и окончательное, как заповедь любви к Богу и к ближнему, которая уже была в Ветхом Завете. Спаситель цитирует ее в беседе с книжником, приводя слова Священного Писания, то есть буквально Он не говорит чего-то нового, о чем не сказано было бы в Ветхом Завете. Новым в евангельском благовести было раскрытие главного в законе, ставшего возможным для восприятия человеческим родом именно в то время, которое было определено на Предвечном Совете Пресвятой Троицы для воплощения Сына Божия. Не раньше и не позже.

После второй мировой войны многие перестали верить в Бога, так как не могли объяснить себе, почему Он допустил такое. Почему Бог допускает смерть детей, чудовищные войны, природные катаклизмы?

Начнем с того, что на этот вопрос ни в каком другом мировоззрении, кроме христианского, по сути дела, ответа нет. Любой нехристианский ответ сводится либо к констатации, что раз такое есть, то по-другому и быть не может; либо к безнадежному упованию, что вместе с прогрессом наступят времена, когда не будет ни войн, ни болезней и человечество откроет тайны неведомой ныне продолжительности жизни и развития способностей; либо — и это, пожалуй, высшее, к чему поднялась нехристианская мысль у стоиков, — что раз человеку даны всего две возможности, как у привязанной к телеге собаки: или бежать за ней, или, если не желаешь бежать, тащиться вслед, обдирая бока по камням, — то все объясняется только фатумом, влекущим нас в неизвестное. Ответ, который на этот вопрос дает евангельское благовесте, сводится к одному очень решительному утверждению: да, в мире есть вошедшие в него с грехом болезни, катаклизмы, войны, непонятная и невместимая человеческим разумом жестокость и несправедливость, но в этот ужасающий мир ради его спасения пришел не Ангел, не пророк, не учитель нравственности, а ставший частью этого мира Бог. Это и есть сердцевина нашей веры: Бог стал частью этого мира, совершенно тождественной нам, чтобы его изнутри переродить. И поэтому мы знаем, что нет слезы младенца, которая не была бы отерта в Царствии Небесном. Нет горя, которое не было бы избыто и побеждено, когда человек в конце своего пути встретит Христа. Нет ничего несправедливого, неоправдавшегося, нереализованного, что не было бы восполнено там, где Бог будет всяческое во всех (1 Кор. 15, 28). И это единственный истинный ответ, ведь Спаситель пришел в наш мир для того, чтобы, разделив с нами весь этот ужас и всю эту скорбь, преобразить его изнутри, а не для того, чтобы переключить кнопки и перенастроить программу, и все стало бы правильным, как Windows' 98.

Сознание современного человека насквозь пропитано скептицизмом. В наше время во всем принято сомневаться. Можно ли как-то ограничить эти сомнения?

Ничем их не ограничишь, потому что желающий сомневаться будет сомневаться. Так что пределов тут никаких не положишь. И Церковь никак не должна вступать в этот процесс состязательности с современным, но отнюдь не новым скепсисом или с очередными назавтра устаревающими открытиями естествознания, космологии, квантовой физики. Церковь должна свидетельствовать вечное. И душа человеческая, которая «по природе своей христианка», будет на это вечное отзываться. Если, конечно, она не порабощена страстями до крайней степени замутненности. Не глубокие научные познания, а нераскаянный грех делает человека неверующим или позитивистом.

Сейчас время скорее не агностицизма, а релятивизма, то есть ускользания от общих онтологических вопросов бытия, время воинственного преклонения перед практикой. Может ли человек внутри себя противостоять такому напору, идущему со всех сторон?

Я думаю, что вне Церкви этому напору противостоять нельзя, потому что духовный строй бытия всего человеческого рода в разные эпохи по-разному стремятся исказить духи невидимого мира, руководимые князем мира сего. Когда через разгул страстей, как, к примеру, в Римской империи первых веков, когда через атеизм, когда через релятивистское равнодушие или индифферентность. Имей свое мнение, но не настаивай на нем. Считай, что обладаешь лишь частичкой истины, и пусть расцветают все цветы. И, главное, не посмей сказать, что целокупная истина доступна твоему пониманию и что другой заблуждается. Христианин же — это человек монистической системы взглядов, которая помогает на все феномены окружающего мира смотреть с единой точки и в едином ракурсе, что помогает уяснить иерархию бытия и изначальный, богоданный порядок всего сущего. Я ешь путь и истина и жизнь (Ин. 14, 6), — говорит Спаситель. То есть истина — это не некие умозрения, пригоршнями разбросанные по разным мировоззрениям, это Христос. Не свод правил, не Типикон даже и не каноны тех или иных соборов, а Сам Христос. И пребывающий в Боге пребывает в истине, он знает, где она. Не пребывающий в Боге будет искать ее направо и налево и никогда не найдет.

С чем связано то, что сегодняшние релятивисты или плюралисты, несмотря на явное логическое допущение, исповедуют только одну непреложную для них истину — что все истины относительны?

Это заблуждение современного ума, опасное и нечестное. Ведь распространенный ныне плюрализм допускает сколь угодно относительных истин, кроме той, что не все истины относительны.

Почему до сих пор многие уравнивают гуманистические идеи и христианские как само собой разумеющееся?

Это непростой вопрос, но если предельно тезисно его сформулировать, то гуманизм, сформировавшийся в эпоху Возрождения, хотя и декларировался как обращение к античному наследию, возник на базе христианской цивилизации, христианского сознания. Однако гуманизм утверждает человека как конечную ценность и меру всех вещей. Отсюда известный возрожденческий титанизм всех тех гениальных и неудержимых как в своих дарованиях, так и в своих пороках людей, о которых в той или иной мере знает каждый из нас. Интересно, что когда в Западной Европе утвердился гуманизм, определивший последующее просвещенческое или либеральное буржуазное сознание, в православной Византии формировалось церковное учение о достоинстве человека. И развивалось оно усилиями исихастов, носителей умной молитвы — Григорием Паламой, Григорием Синаитом, Николаем Кавасилой и другими подвижниками благочестия этой эпохи. Именно в это время было написано множество поучений и трактатов, в которых излагалась христианская православная антропология, видящая подлинное достоинство человека не в его самостоятельной ценности как центра мира, но в раскрытии в нем образа и подобия Божия, в его уподоблении Творцу на пути духовного возрастания.

Православное богословие и религиозная философия, скажем, последних двух столетий — это одно и то же?

Нет, это разные вещи. Даже если сразу отсечь и классическую философию — Канта, Гегеля, Шеллинга, и так называемую русскую религиозную философию и иметь в виду только тех философов, которые осознавали себя православными христианами, то и в этом случае можно будет сказать, что в религиозной философии, в отличие от богословия, есть большая степень не то чтобы свободы, а вольности в постановке вопросов, которые она затрагивает и пытается осмыслить.

Если угодно, религиозная философия — это расширенное апологетическое богословие, это попытка как бы и, то есть, немножко понарошку осмыслить мир без учета тех догматических истин, которые даны в Откровении. Иными словами, из закономерностей тварного мира души человеческой и окружающей нас вселенной вывести те законы, которые были даны Творцом. Богословие же исходит из иного — из априорного аксиоматического признания этих законов, изложенных и в Священном Писании, и в церковных догматах, и делает из них выводы применительно к тварной, общественной и личной жизни каждого человека. Так что по сути дела богословие и религиозная философия идут с разных концов.

Многих нынешних интеллектуалов отталкивает от религиозной философии то, что она не пользуется современным философским дискурсом, отчего возникает даже некоторое старомодное морализаторство. Здесь возможны какие-то изменения?

Начать с того, что я вовсе не знаю, что такое современная религиозная философия. По-моему, последним религиозным философом, скончавшимся не так давно, был Алексей Федорович Лосев. И я могу только пожелать современным философам пользоваться таким дискурсом, каким он пользовался. Если же обратиться к традиции русского экзистенциализма и взять того же Бердяева, то он тоже, кажется, был вполне адекватен контексту современной ему философской мысли. Но я не знаю, кого сейчас можно было бы назвать религиозным философом. По-моему, таких просто нет.

А с чем это связано?

Я думаю, с тем, что те последние религиозные философы, которые почти дожили до нас, были детьми или даже внуками той эпохи (нельзя сказать, что расцвета) жизни русской Церкви, которая пришлась на предреволюционный кризис — кризис в философском смысле этого слова — и на время послереволюционных испытаний. Эти философы выражали то, что русская Церковь, русская мысль, русская душа дали миру в это страшное, трагическое время. Ведь, как известно, именно кризисные эпохи порождают великие произведения искусства, словесности, философии и т. д. А теперь мы, видимо, просто должны ждать, пока новое время и его новые делатели не смогут сказать нечто адекватное тому, что мы сейчас переживаем. Но надо признать, что такое оскудение осмысления сущего касается не только религиозной философии. Сейчас нет области знаний, где было бы внятно осмыслено настоящее время. Конечно же, светская наука на разные голоса говорит о современной жизни, но где эти ученые, которые способны объяснить, что происходит в России сегодня и что должно произойти через 15–20 лет? Поэтому, может быть, некоторое апофатическое умолчание промыслительно для истории религиозной мысли, и в этом смысле хорошо, что она не входит в пустое многоглаголание, в общем-то, ничего не решающее. А может быть, просто времена сейчас такие. Более внятного ответа я, наверное, не смогу дать.

Современная философия оперирует понятием имморализма как чуть ли не узаконенного в общественном сознании норматива. Как православное богословие к этому относится?

Однозначно отрицательно. Еще в первом столетии от Церкви была отсечена ересь николаитов, которые, исходя из посылки апостола Павла о том, что коли христиане находятся не под законом, а под благодатью (Рим. 6, 15), то закон для них не действует, делали имморальный вывод: значит, на христиан не распространяются никакие понятия добра и зла, и раз верующий человек все равно окажется в Царствии Небесном, он не должен придерживаться никаких устойчивых этических норм, тем более считать их абсолютными и данными Богом в качестве необходимых для спасения.

Подобного рода феномены возникали неоднократно в гностических, а позднее в эзотерических сектантских сообществах. Известный пример из эпохи возникновения Протестантизма — Иоанн Лейденский, предтеча баптизма, который создал свое несколько лет просуществовавшее царство, где ввел многоженство, разрешал всевозможные грехи, считая, что уверовавший человек уже спасен и не должен иметь никаких этических запретов.

Чем объясняется то, что очень часто интеллигентный человек, в своей личной жизни придерживающийся традиционных взглядов, считает себя просто обязанным отстаивать права сексуальных меньшинств так же, как и права национальных меньшинств, которые в его сознании уравнены?

Да, и это лишний раз свидетельствует о том, как далеко нынешний мир — а наша интеллигенция в основном повторяет то, что на Западе было сказано уже лет десять-пятнадцать назад, — ушел от самых основ христианской цивилизации. Он по сути дела ей уже не принадлежит. Самые априорные и неотменяемые положения христианской морали и нравственности сегодня подвергаются сомнению. Сегодня естественно сказать, что не укради — устарело, что не прелюбодействуй — устарело бесконечно и вообще неизвестно, когда имело смысл, что не убий — правомерно только по отношению к сексуальным меньшинствам, а к большинствам его как раз и не обязательно применять. Но апостол Павел говорил о том, что мужеложники (под ними имеются в виду всякие извращенцы)… Царства Божия не наследуют (1 Кор. 6, 9) и что с ними у нас не должно быть никакого общения. Это норма, которая есть в Священном Писании и которая для христианина абсолютна. Однако это не значит, что такому человеку невозможно покаяться и спастись. Возможно, но тем и страшна нынешняя ситуация, что его со всех сторон убеждают, что ему не в чем каяться, что он нормально живет, что он такой же, только своеобразный член человеческого общества. А на самом деле он погибающий грешник. И Церковь больше любит этого человека, чем те, которые кадят ему фимиам, потому что желает его спасения и поэтому называет грех — грехом, блуд — блудом, белое — белым, а черное — черным. Те же, кто извращают основные понятия, и себя и соблазняемых подводят к вечной погибели.

Может ли служить оправданием генетическая предопределенность человека, мол, один от природы «голубой», другой — садомазохист, третий — клептоман, правда, к последним счет обычно более строгий?

Безусловно, у каждого человека есть некая предрасположенность к тому или иному греху. Строгий по натуре может стать скорее жестоким и грубым, чем малодушным и мягкотелым. Мягкий скорее лжецом, лицемером и даже воришкой, чем диктатором. Чувствительный легче, чем кто-то другой, может впасть в те или иные блудодеяния.

Но это не более чем возможности, которые при определенном развитии черт характера можно реализовать в самых высоких областях мистической озаренности, духовных дарований, а не обратить, как сейчас очень часто происходит, в разврат и мерзость.

Как Православная Церковь относится к феминизму?

Как к очередной дури западного сознания, а сейчас уже отчасти и нашего. Ведь коренная посылка здесь изначально ложная, из нее не только феминизм исходит. Это один из идолов и кумиров XX века — права человека, которые провозглашаются среди потоков крови, среди дикой вакханалии беснующейся черни, среди миллионов голодающих, среди вопиющего неравенства, по-прежнему существующего в мире. Тем не менее этот постулат прав человека возводится на пьедестал, считается нормой, идеалом, к чему все должны тянуться, а он, в свою очередь, требует настоящих жертвоприношений. Феминизм — одно из проявлений этой идеологии прав человека, которая, конечно же, чужда Православию, потому что Церковь видит достоинство человека не в том, что он является мерой всех вещей, неким самодостаточным центром или бугорком, кочкой во вселенной, а в той сообразности человека образу Божию, которую каждый имеет в своей душе.

Что означает праздник 8 марта?

Для православного человека это странный праздник. Во-первых, это почти всегда Великий пост, когда мы располагаем душу свою не к торжеству, а к покаянию. Во-вторых, странный по сути. Что прославляется этим праздником? Женщина как часть определенного биологического вида? А ведь в Новом Завете сказано, что во Христе Иисусе нет ни Еллина, ни Иудея (Кол. З, 11), нет мужеского пола, ни женского (Гал. 3, 28), то есть нет ни национальных разделений, ни разделений между мужчиной и женщиной. Все во Христе единая тварь. И поэтому православные люди далеки от такого странного выделения женщины из этого единства, далеки от того ежегодного ритуального подношения в виде мимозы или свежесрезанных тюльпанов. Хотя женщина-христианка, подвижница, святая угодница Божия не обойдена вниманием церковным. Есть особый день в году, когда прославляется преимущественно женская святость. Это второе воскресение по Пасхе, с которого начинается неделя жен-мироносиц, ходивших за Христом в дни Его земной жизни, бывших рядом, когда Его распинали, и помазавших Его тело при погребении. В этот праздник Прославляются все святые подвижницы, которые и в последующие века услышали в своем сердце зов Спасителя и жизнь свою прежде всего посвятили Ему.

Ущемляет ли Православная Церковь права женщины, так как она должна быть в храме с покрытой головой, не может входить в алтарь, стать священником?

Слова апостола Павла, что во Христе нет разделения на мужчину и женщину — нет мужеского пола, ни женского: ибо все вы одно во Христе Иисусе (Гал. 3, 28), дают ключ к истинному пониманию положения человека в Церкви. Да, с точки зрения вечности нет разделения, но нет и унификации. Как нет ее и ни в чем другом. Церковь не призывает унифицировать языки, отказываться от национального и культурного своеобразия, не ставит перед каждым как цель жизни изменение своего социального, сословного или общественно-политического статуса, а указывает на то, что в любых жизненных обстоятельствах человеку открыт путь ко спасению. Отсутствие унификации предполагает, что и мужчины и женщины, образуя единый человеческий род, предназначены в своем земном поприще к различным родам служения Богу. Открытое женщине недоступно мужчине. И наоборот. Мужчина не может рожать. И это не ущемление его прав, а естественное положение вещей, связанное с его природой. Мужчина, как правило, не ведет домашнее хозяйство; в любом случае — это не коренное свойство мужского характера. Мужчина редко оказывается хорошим воспитателем в детском саду что, конечно же, не означает дискриминацию со стороны министерства социального обеспечения. А женщина не может быть священником, точнее, священницей, хотя даже слова такого в русском языке нет. И так есть и будет всегда. И в этом нет нарушения прав человека и Хельсинской декларации, к которой с некоторым уважением относится и Православная Церковь, не принимая ее, конечно, полностью.

Особое понимание священства отличает Православие от других христианских конфессий. В Протестантизме священник, пастор, епископ — это профессор, говорящий с церковной кафедры и занимающийся церковно-административной работой. И в таком случае действительно встает вопрос: почему же, имея административные способности или дар слова, женщина не может этим заниматься? Но Православие понимает священство иначе. Каждое таинство совершается Христом Спасителем, и священник является лишь Его представителем, свидетелем того, что совершает Господь. За священством стоит та тайна, которая превышает человеческий разум: второе лицо Пресвятой Троицы, Слово Божие, воплотилось и восприняло человеческую природу не как дочь Божия, а как Сын Божий. Почему? Мы не знаем. Но ведь мы же оставляем за Богом свободу действовать так, как Он считает лучшим для нашего спасения. И в этом нет уничижения женщины. В этом есть тайна домостроительства нашего спасения.

Священство каждого иерея исходит не из его личных свойств и достоинств, но из священства Христа, которое уделяется ему для служения, для пользы Церкви. Поэтому священником может быть только тот, кто подобен Господу по своей мужской природе.

Перед женщиной же тоже открыты многочисленные возможности церковного служения. Это и участие в богослужебном пении и чтении, и иконописание как одно из высших проявлений духовной жизни христианина, и даже составление литургических песнопений. Скажем, песнопевческие труды византийской монахини Кассии вошли в сокровищницу Церкви. Так что мнимое или видимое отодвигание женщин на второй план в церковной жизни — это, по сути дела, предубеждение, которое складывается из ее неверного понимания. В Православной Церкви женщины не только поют на клиросе, пишут иконы, делают своими руками богослужебные облачения, но могут быть и на самых ответственных постах в церковно-административном служении — экономическом, юридическом и других. Наконец, женщине открыт (кстати, в отличие от других религий — ислама, буддизма) путь ангельский, то есть путь всецелого посвящения себя Богу. Ощущающие в своем сердце призыв к безраздельному следованию за Христом могут принять монашеский постриг и совершить иноческий подвиг, соделавшись Христовыми невестами, — так в тропаре именуются мученицы.

Поэтому нельзя сказать, что в Православии явный приоритет отводится мужчине, а женщине второстепенное место. Бессмысленность этого упрека раскрывается в той бесконечной любви к Пресвятой Богородице и в том Ее почитании, которые существуют в Православной Церкви и которые указывают подлинный путь ко спасению. Одну из женщин, живших на этой земле, Церковь именует высшим из всех творений, созданных Отцом нашим Небесным, «Честнейшей Херувим и Славнейшей без сравнения Серафим», то есть ставит выше всех чиноначалий ангельских сил, свойства которых превышают человеческие свойства неизмеримо. Так о каком же первенстве между мужчиной и женщиной в Православной Церкви может идти речь?

Почему упразднен чин диаконисе?

Диаконисса — к примеру, ею была святая мученица Татиана — это особого рода церковная служительница, помогавшая священнику при совершении крещения женщин, а также осуществлявшая и иные церковно-общественные обязанности. Можно сказать, что сейчас институт диаконисе, с одной стороны, перерос в женское монашество, с другой, церковно-практической, — утратил характер особых обетов или посвящений. Скажем, некая раба Божия поет на клиросе, или убирается в храме, или стоит за свечным ящиком, но при этом не приносит обета безбрачия или обязательной жизни при церкви.

Чем с православной точки зрения циник отличается от юродивого?

Цинизм вещь не новая. Еще в античности были известны философы киники или циники, из которых бытовому сознанию более всего памятен Диоген Синопский, точнее, его беседа с Александром Македонским. Но даже в том античном, значительно более приличном, чем нынешний, цинизме было нечто, никак не совместимое с христианским мировоззрением. Циник, в отличие от юродивого, мыслит себя ничем не связанным с окружающим его обществом и принятыми в нем условностями. Ему до остальных людей, в собственном смысле слова, дела нет. Юродивый же, который иной раз ведет себя так, как, кажется, и циник мог бы себя вести — вызывающе, эпатирующе, делает это не ради самого себя, если другие мешают его самораскрытию, а ради их душевной пользы. Так что при чисто внешнем совпадении поведения жизненные цели циника и православного юродивого принципиально иные.

Кто ближе христианскому мироощущению — романтики или прагматики?

Ни те, ни другие. Христианское мировосприятие реалистично. Это и не фантазийный уход от реальности, и не такого рода приземление, из-за которого человек голову не может к небу поднять.

Что такое гедонизм?

Опять же, это вещь не новая. На самом деле все это лукавым придумано достаточно давно, и если бы мы хорошенько учились в классической школе, традиции которой не случайно были отсечены советской властью, то мы бы знали, что уже в греко-римском мире существовало такое философское направление, которое ставило получение удовольствия конечной целью бытия. Впрочем, удовольствия тогда понимались не так низменно, как теперь. Не как наркотический кайф, желание вкусно поесть, красиво одеться и иметь некоторое количество утешающих девиц, но как душевное наслаждение в этическом смысле этого слова. Однако уже тогда выяснилось, что удовольствие, декларируемое как цель жизни, наслаждение как критерий бытия являются ускользающим обманом. Они постоянно требуют все большей меры разнообразия, иных видоизменений. Это, оказывается, тот путь, на который легко можно вступить в надежде на нем успокоиться, но в котором никогда нет конца, что грубый нынешний гедонизм показывает очень быстро. И человек, начавший с невинного покуривания травки, через пару лет, а то и раньше на койке психоневрологического диспансера узнает, какими ужасами наркотической ломки оборачивается жизненный выбор такого рода удовольствия. Это и есть действительный итог гедонизма. Хорошо, если им не оканчивается земная жизнь. Значит, есть еще время избавиться от такого выбора для жизни вечной.

Чем обожение человека отличается от понятия сверхчеловека?

Тем же, чем христианство отличается от гуманизма. Если цель христианской жизни — это раскрытие в человеке образа и подобия, не автономное от Бога торжество личности, а выявление в ней Божеской правды, то цель гуманизма, или возрожденческого титанизма (собственно, гуманизм — его плод), — это самораскрытие человека как автономной, ни от Бога, ни от других людей не зависящей личности. И такое противопоставление, с одной стороны, образа и подобия человека, а с другой — его автономности со всей силой проявилось в конце средневековья, когда Запад пошел по второму пути, в результате чего история западноевропейской цивилизации знала периоды развития культуры Возрождения, Просвещения, буржуазного либерализма и в конце концов того аморализма, который мы имеем сегодня. Православный же Восток пошел путем исихазма, то есть тихого, но окончательного предания человеком самого себя в руки Божии, стремления к молитве Иисусовой, к обретению подлинного достоинства в жизни во Христе. Книга одного из тогдашних исихастов Николая Кавасилы так и называлась: «Семь слов о жизни во Христе». И не случайно это название в начале XX века было повторено святым праведным отцом Иоанном Кронштадтским.

Если человеку дана свобода выбора, что означает понятие судьбы, рока?

Христианство не знает понятия судьбы, фатума, безусловной предопределенности, когда бы конечная участь человека не зависела от его воли, нравственных достоинств, от его желания соработничать Богу в деле спасения. Только отдельная ветвь Протестантизма, кальвинизм и примкнувшая к нему разновидность англиканства дошли до учения о безусловной, фатальной предопределенности одних — ко спасению, а других — к погибели.

Говоря словами преподобного Иоанна Дамаскина, Православная Церковь всегда исходила из идеи, что Бог все предвидит, но не все предопределяет и что существует только одно предопределение — всех ко спасению. Апостол Павел говорит: Бог определил нас не на гнев, но к получению спасения через

Господа нашего Иисуса Христа (1 Фес. 5, 9). Но это такого рода предопределение, которое не исключает, а предполагает свободный ответ человека на постоянный Божий Промысел о том, чтобы человеку спасения не лишиться. В любом случае никакого принуждения человека ни к спасению, ни к погибели быть не может.

Что такое пророчество?

Пророчество означает, что святые, находящиеся на вершине духовной жизни и причастные к потусторонним срезам бытия, к свету вечной жизни, уже здесь, в этой жизни, имеют некий опыт видения того, что может совершиться. Но, впрочем, все пророчества, кроме пророчеств Священного Писания, носят условный характер. Сбудется только то, о чем нам говорит Божественное Откровение, скажем, Откровение Иоанна Богослова о конце видимого нынешнего мира. Пророчества святых старцев, святых подвижников говорят нам о том, что либо весь человеческий род, либо народ той или иной страны, либо тот или иной человек отзовутся на призыв Божией благодати. К примеру, преподобный Серафим Саровский, Нектарий Оптинский и ряд старцев последних времен предсказывали, что в России перед самым концом, то есть перед пришествием антихриста, может быть духовный расцвет. (Не помню, говорил ли преподобный Серафим о том, что это будет время, когда на престол взойдет православный царь, но последние оптинские старцы это определенно предсказывали.) Однако если мы воспримем такое пророчество как некую данность, благодаря которой можно в пассивности ожидать, что все это спустится нам с неба, то не будет в России никакого расцвета.

Но этот условный характер христианских пророчеств заметно отличается от предсказаний, гаданий и иных попыток проникнуть в область таинственного, которые мы сегодня сплошь и рядом видим в окружающем нас быту. И здесь действенны слова преподобного Иоанна Лествичника о том, что Бог попускает сбываться гаданиям в отношении тех, кто открывает им свое сердце, кто им доверяет. Не верь — и это не будет иметь над тобой никакой власти, говорит он. То есть мы должны учитывать, что лукавый, враг рода человеческого, — тончайший психолог или, если угодно, аналитик. И в этом смысле, коли даже человеческая мысль не вполне беспомощна и относительно трезвые расчеты того, что может произойти через пять или десять лет, часто сбываются, то тем более вероятностное прогнозирование открыто такому мощному аналитическому центру, по сравнению с которым ни КГБ, ни ЦРУ не могут казаться сколько-нибудь серьезными организациями. Но, впрочем, опять же, все это может быть верным только до тех пор, пока мы будем считать себя связанными этими футурологическими предсказаниями. Христиане же всегда должны помнить о свободе чад Божиих и о том, что никакие, даже самые, казалось бы, довлеющие, самые принудительные внешние обстоятельства не являются окончательно значимыми.

Какая разница между магией и мистикой в язычестве и в Православии?

Магия устанавливает некий детерминизм между миром видимым и миром невидимым. Так что некоторые действия, совершаемые в видимом мире, но обращенные к невидимому, должны непременно вызывать действия ответные, оттуда исходящие. Скажем, некто проткнет изображение своего врага иголкой, участвовавшей перед этим в каких-то магических обрядах, и изображенному человеку непременно должно быть плохо. Или некто перед охотой пляшет вокруг костра вместе с шаманом и протыкает медвежью шкуру, и тогда идол-кумир посодействует в успешной охоте на медведя подлинного. Или некто украдкой отрежет волосы возлюбленного и отнесет к ворожее, чтобы смочить их заговоренным любовным напитком, и сердце избранника — хочет не хочет — расположится к заказавшему это магическое действие. Ни благоговения, ни любви, ни доверия к небу у магии нет. Есть лишь «бюро» добрых, а часто и недобрых трансцендентных услуг, которые магами, шаманами, экстрасенсами оказываются по просьбе нуждающихся. Ничего подобного в Церкви нет. В Церкви принципиально невозможно ничего заказать — заказать успех, благополучие в жизни, беспроблемное путешествие. Можно лишь уповать на то, что Бог, насколько мы не отвернемся от Него, насколько Ему доверимся, будет руководить нашей жизнью. Впрочем, не так, как часто мы того хотим, но как лучше для нашего спасения. Слова молитвы Господней да будет воля Твоя, то есть воля не наша, а воля Божия, — эти слова определяют весь смысл и строй христианской жизни.

Можно ли верующего человека сглазить?

В требнике XVII века митрополита Киевского Петра Могилы на вопрос, подвержен ли человек действию колдовских, бесовских сил через сглаз, порчу, дан ответ: «Нет, если он безгрешен». То есть если этим силам не за что в человеке зацепиться, то, конечно же, не подвержен. Христианин имеет защиту. Благодаря покаянию, исповеди, причастию, молитве, упованию не на свою силу, а на силу Божию, очищающую и омывающую грешную душу, он имеет возможность всем этим крючкам лукавого не дать зацепить ее. Человек же, живущий вне Церкви и отказавшийся от ее защиты, но при этом апеллирующий к области трансцендентального, прорывается туда с грузом нераскаянных грехов и часто очень низких страстей, которые делают его абсолютно открытым приходящему извне и снизу. Но он не понимает, как сильно он открыт, потому что две тысячи лет христианства ограждали его от непосредственного общения с миром невидимых. Такому человеку стоит перечитать античную литературу, предположим, Вергилия, или Апулея, или тех же греческих историков, чтобы понять, как ужасны и как близки к нам все эти силы, о которых сейчас даются объявления в газетах, ежедневно и буднично рассказывается на телевидении. И то, что человечество в значительной мере вернулось на круги своя, растеряв при этом духовный опыт христианской истории, может привести к уже необратимым последствиям, в том числе и для конкретного человека.

Но бывают испытания особенные, попущенные Промыслом Божиим. Такие, как врожденные пороки, церебральные параличи, болезни Дауна, в которых человек же не виноват, он с ними родился или приобрел их в раннем возрасте. И туг надо помнить, что пути Господни неисповедимы. Есть нечто, что нам отсюда не видно. Зачем и почему? Мы не знаем.

Почему Господь попустил такое многолетнее и страшное испытание бесовскими силами Николаю Мотовилову, который оставил нам главное свидетельство о преподобном Серафиме Саровском — беседу с ним?

В случае с Мотовиловым, мне кажется, как раз Промысел Божий очевиден. Господь, знавший меру крепости его души, попустил ему такое испытание, которое он мог вместить и выдержать, чтобы благодаря тому терпению и той скорби, какие перенес, стать не внешним свидетелем жития великого светильника земли Русской преподобного Серафима, а таким, кто мог бы в духе истины поведать об этом людям.

Как Православная Церковь относится к предсказаниям Нострадамуса?

Очень трезво. Текст Нострадамуса — это памятник эпохи, нуждающийся в литературоведческом и историческом комментировании, но прежде всего в адекватном переводе, который пока отсутствует, в текстологическом исследовании. Я бы всячески приветствовал корректное издание «Центурий» Нострадамуса в подлиннике и с подстрочным русским переводом, именно с подстрочным. Ведь любой толковый перевод априори заключает в себе точку зрения переводчика, его понимание того или иного контекста.

Можно ли предсказания Нострадамуса считать христианской мистикой?

Христианская мистика — это Откровение Иоанна Богослова, это Дионисий Ареопагит, это преподобный Симеон Новый Богослов, это преподобный Серафим Саровский. А Нострадамус, Сведенборг, блаженная Анжела, Тереза Авильская, Елена Блаватская, Даниил Андреев — это, конечно же, все очень разнородная компания, но к христианской духовности она имеет очень опосредованное отношение.

Это не значит, что тем самым надо характеризовать этих людей как духовно ограниченных и малоталантливых. Напротив, отказываясь причислить их к христианским мистикам, я никоим образом не подвергаю сомнению их высочайшую одаренность, а если иметь в виду критерии светской жизни, то почти гениальность. Но, обладая обостренным внутренним чувством, они более, чем другие, были подвержены соблазну ухода в мглистые сумраки и полумраки мистических парений, и так как опасность эта существенна, то итог ее нельзя не констатировать.

Чем объясняется настоящая мания человечества к паранормальному и инопланетному, которую мы сегодня наблюдаем?

Это определенного рода мифология, созданная в минувшие десятилетия научно-фантастической литературой, ну а сейчас, в связи с общим упадком печатного слова, активно пропагандируемая в основном визуальными средствами массовой информации. Применительно к этой мифологии можно процитировать Клайва Льюиса, который в «Письмах баламута» писал про «один из блестящих проектов подземного ведомства». Потому что та идеология или то мировоззрение, которые внедряются в сознание современного человека посредством такого рода увлечения, сводятся к двум основным постулатам. С одной стороны, по сути дела, отрицается вера в Бога или, по крайней мере, такая вера, какой она существует в христианской даже, а не только в православной традиции. С другой стороны, так же усиленно утверждается вера в некоего материального, но не человеческого происхождения мессию, который может прийти и решить все проблемы цивилизации, — неважно, в положительном или отрицательном, вплоть до всемирного катаклизма, смысле. Такого рода атеистический мессианизм подготавливает в душах множества людей возможность принятия ими прихода антихриста.

Русские религиозные философы начала века писали, что великая победа лукавого в том, что люди перестали верить в него, перестали бояться быть уловленными в его сети и ловушки, считая все это бабушкиными россказнями. Почему сейчас, напротив, наличие инфернальных сил в мире ревизионируется сверх меры?

Здесь я снова позволю себе вспомнить того же Льюиса, который весьма справедливо считал, что в борьбе врага человеческого с христианством может быть два прямо противоположных направления: постулирование того, что лукавого нет, и, наоборот, слишком большая вера в его всесильность, преувеличение его роли в жизни общества и каждого конкретного человека. Если нельзя убедить человека в том, что он, то есть сам диавол, не существует, значит, надо придать преувеличенное значение вере в инфернальное, паранормальное, отодвигая благодаря этому преувеличению веру в Бога куда-то на второй или десятый план нашей жизни. Цель же и в том, и в другом случае едина — увести человека от живой и действенной веры в Бога.

Вообще сверхвнимание к инфернальному очень небезопасно. Не случайно христианская традиция построена прежде всего на положительных примерах, на идеале святости жизни, на изображении того, что является нормой, а не антинормой. Кстати, очень характерно, что те люди, которые, казалось бы, из благочестивых побуждений увлекаются темами эзотерики, скажем, масонства, как правило, очень близко подходят к некоторому умственному повреждению, у них наступает такая аберрация внутреннего зрения, когда история человеческого рода видится не как история, где Христос борется с антихристом, а как история борьбы масонов и антимасонов. То же самое приложимо и к нынешнему виртуальному миру.

Что такое с православной точки зрения НЛО и как должно относиться к столь многочисленным свидетельствам очевидцев?

Сама по себе множественность свидетельств еще не является подтверждением подлинности того или иного феномена, его онтологической значимости. Но мы можем сказать, что многие произведения античности, в том числе весьма серьезных авторов, которым нет основания не доверять, переполнены свидетельствами о чудесном, чрезвычайном, экстраординарном. Достаточно открыть Геродота, Гесиода, этих скептических и очень трезвых мыслителей и историков, и тем не менее, как много таинственного и чудесного во всех их произведениях!

Родоначальник гностицизма Симон Волхв летал над Римом при апостолах Петре и Павле так, что эти его полеты не во сне, а наяву видела большая часть римского населения, о чем говорится не только в христианских, но и в языческих памятниках античности.

История знает много примеров разного рода фантомов, иллюзий и чудотворений. Так что мы можем проследить определенные тенденции, меняющиеся со временем. Действительно, лукавый всегда приноравливается к тому уровню развития цивилизации, культуры, если угодно, мифотворчества, религиозных или парарелигиозных представлений, которые господствуют в данный момент в данном обществе. Наука уфология представляется сегодня суперуспешной разработкой аналитического бюро подземного мира, иначе сказать, преисподней. Здесь отрицание веры в Бога, потому что НЛО не предполагает признания живого, действенного участия личного Бога в жизни видимого мира, сочетается с верой в абсолютно чудесное, абсолютно иррациональное и никак не контролируемое человеком вмешательство в его жизнь разнообразных пришельцев, гуманоидов, инопланетян и т. д. То есть в данной разработке, может быть впервые в истории, обе эти задачи оказались совмещены. Ну как за этим не увидеть когтистую лапу лукавого?

Какую роль в формировании современного мышления сыграла научно-фантастическая литература?

Весьма отрицательную, на что в свое время очень справедливо указывал иеромонах Серафим Роуз. Он писал, что именно научно-фантастическая литература способствовала формированию определенного рода мифологического сознания современного общества, которое оказалось готовым воспринять новую мифологию.

Создание всемирных компьютерных сетей — не есть ли это еще один камень, приближающий нас к окончанию строительства новой Вавилонской башни?

Здесь есть, о чем задуматься. Ведь, действительно, человечество уже имеет такого рода инструмент, который позволяет сделать всемирное управление для величайшего манипулятора и обманщика всех времен наиболее удободостижимым посредством некой единоразовой акции. Я не думаю, что тот же Билл Гейтс сознательно готовит почву для пришествия антихриста, скорее, сам дух времени, само развитие событий ведет нас к тому, о чем говорит Евангелие, — что в конце концов история мира завершится добровольным поклонением злу большинства людей. И в этом смысле всеобщая компьютерная связь — возможный способ реализации такого поклонения. Впрочем, еще Владимиром Соловьевым была дана некая модель того, как может состояться пришествие антихриста применительно к реалиям конца прошлого века. Для нас же теперь, казалось бы, очевидно, как оно может состояться уже не в начале XX, а в начале XXI столетия. Хотя такую возможность видели и в том же XVIII веке, в эпоху Петра Алексеевича. Так что Internet отнюдь не непременное условие того, что завтра надо ждать воцарения антихриста.

Отца Артемия Владимирова как-то спросили: «Компьютер от беса?» Он ответил, что компьютер, конечно, не от беса, а от прогресса, но путем прогресса мы идем в объятья беса.

Как Церковь относится к виртуальной реальности и ее возможностям воздействия на психику человека? К примеру, в Японии была создана в виртуальном компьютерном пространстве эстрадная певица, загадочный имидж которой разрабатывали лучшие шоумены, изощренно мотивируя, почему она не появляется на публике. В результате у компьютерной дивы появилась масса поклонников, диски с записями ее электронносмоделированного голоса раскупались фанатами по всей стране. И раскрылся этот обман только через несколько лет…

Можно сказать, что это род «прелести» XX века. Если в прежнее время лукавый на ловушки духовного обмана улавливал подвижников, которые нарушали законы внутренней жизни, и предлагал им иллюзорную, невзаправдашнюю реальность духовного мира, соблазняя их этим и отводя от пути спасения, то теперь виртуальная реальность открыта для всех. Раньше такие подмены были возможны только для человека, предельно истончившего свой духовный мир. Не случайно все эти «прелестные» обманы происходили в основном с людьми тонкой духовной организации, мистической одаренности. Теперь же близость духов злобы поднебесной достигла такой степени, что вхождение в мир, которого нет, жизнь по законам, которые на самом деле не действуют, любовь к существам, которые не существуют, поклонение идолам, которые являются просто сочетанием неких компьютерных программ, не требуют уже никакого хитроумного прикрытия, все и для всех откровенно обнажено. С одной стороны, это является иллюстрацией того, как может торжествовать зло, а с другой — того, что зла, как сказано в святоотеческих писаниях, онтологически не существует, оно лишь прореха на картине добра. То есть виртуальной реальности как реальности бытийной, сущностной нет. Есть некая агрессивная актуальность зла, господствующая в душах людей. И это господство небытия, в наше время принимающее тотальные размеры, само по себе должно предостерегать христианина от такого пути.

Повальное увлечение детей тамагочи (электронными зверьками), массовые похороны которых уже проводились в некоторых странах на специально созданных для этого кладбищах, тоже не безобидно?

Конечно не безобидно! Очевидно ведь, что за всем этим стоит ухмылка лукавого. Какие же это наивные игрушки, когда ребенку предлагается бережное попечение не о живом существе, а о жидком кристалле? Когда человек реальный мир, данный ему Богом, своих близких, о которых должно ему заботиться, заменяет некоей фантазией, некоей воображаемой реальностью? При этом он прекрасно знает, что ее нет, что достаточно только отвернуться от нее, как она перестанет существовать. Но человеку предлагается жить ею вместо того, чтобы жить реальной жизнью. Это душепагубные игры. А массовый характер увлечения ими говорит о том, что мы имеем дело с прямым предвестием времен, близких ко времени торжества отца лжи.

Какое влияние на сознание и мироощущение современного человека оказывают всяческого рода рейтинги и то, что человечество просто захлестнула волна математического счастья?

Что значит математическое счастье?

То, что сегодня, как никогда ранее, вся жизнь человека связана с цифрами: кто больше? кто дальше? насколько больше? насколько дальше? И главное — на каком месте? На десятом или одиннадцатом? Когда уже почти не важно, что за всем этим стоит, а вот какое место в телевизионном рейтинге займет купленный тобою диск или просмотренный фильм, это возбуждает и ум, и сердце. Скорее всего, мы уже имеем здесь дело с новым мировоззрением.

Ну что ж тут можно сказать? Само по себе понятие меры и зачета всегда оценивалось в духовной традиции отрицательно. Христианин должен избегать этой мерозачетной шкалы как критерия своего отношения к действительности, а утверждение его в массовом сознании — это еще одна черта антихристианской направленности нынешнего секулярного гуманизма и господствующей сегодня светской идеологии.

В этом году мы отметили две тысячи лет со дня Рождества Христова, а некоторые историки считают, что Он родился за несколько лет до новой эры. Что это означает?

Это означает некий спор о хронологии, предложенной в VI столетии одним из церковных историков, именуемым Дионисием Малым, когда, собственно, и формировался христианский календарь, который пришел на смену римскому летосчислению по правящим императорам. Была ли тогда допущена определенного рода хронологическая ошибка или, как считает большое число серьезных историков (включая классика нашей русской церковной истории Василия Васильевича Болотова), никакой ошибки не было и косвенные данные лишь подтверждают верность расчетов Дионисия Малого, в конечном итоге для нас абсолютно не важно. Так же неважно и в каком точно году произошло крещение Руси — в 988-м, как это литургически вспоминает Церковь, или в 987-м, как считает энное количество светских и даже церковных историков. Мы ведь не календарепоклонники, а верующие в Живого Истинного Бога, и для нас тысячелетний юбилей — это не повод повесить красивые открытки на стены своих домов или совершить паломничество в Святую Землю, за которое должна последовать индульгенция, что призвана была сделать значительная часть нынешнего христианского мира нынешним ее главой папой Римским.

Для нас же двухтысячелетие Рождества Христова — это прежде всего основание еще раз серьезно и ответственно осмыслить нашу собственную веру: какие мы христиане, что для нас означает воплощение Сына Божия и как мы в своей жизни причастны к тому, что вошло в бытие мира в ту Вифлеемскую ночь. Это необходимость чуть серьезнее и ответственнее отнестись к своему мировоззрению, к своей жизни и вере. В этом смысле юбилей важен. Но, впрочем, и 2001-й, и 2002-й годы будут не менее важны, и Рождество 2001 года, и Пасха 2002 года не утеряют для христианина ни йоты своего значения.

Переход из одного тысячелетия в другое имеет какой-то сакральный смысл?

Церковь всегда во все времена всех рубежных дат прежних веков через своих иерархов и подвижников веры предупреждала христиан об опасности суетного мельтешения и ожидания того, что круглая дата окажется рубежом в земной истории. Думается, и сегодня мы не должны прилагать к этому своих сердец и слишком суетиться по поводу подведения итогов столетия, тысячелетия, итогов прогресса в собственной стране, в Европе и т. д. Печальным примером такого подверстывания под круглую дату явилось недавно заключенное и предельно двусмысленное, предельно лукавое соглашение между католиками и лютеранами, в котором очевидным образом выполнялся откровенно социально-политический заказ — декларировать к началу третьего тысячелетия преодоленность вероучительных разногласий между Католицизмом и лютеранством. Это соглашение было составлено и сформулировано так, что знающие поймут, что все осталось как есть, а незнающие, каковых сейчас, наверное, девять из десяти, посчитают, что в отношении католиков и лютеран все перевернулось. Этот документ призван продемонстрировать как бы единое христианство как бы единой Европы третьего тысячелетия. Вот подобного рода и внешних, и даже внутренних заказов надо нам избегать, особенно в преддверии действительно великого праздника.

Могут ли православные праздновать 31 декабря по новому стилю?

Для православного человека 31 декабря — один из дней рождественского поста. А в 2000 году он приходился еще и на пятницу. По церковному уставу, как кажется сейчас, для нас промыслительно исполненному особенного смысла, в этот день нельзя употреблять ни рыбы, ни алкогольных напитков. Так что православный христианин должен был встречать этот светский праздник с некоей, я бы даже сказал, изрядной, особенно для молодого человека, мерой отстраненности от суеты, мишуры, шума, помпы и гама. Что, кстати, и полезно, так как нам хорошо было бы помнить: миллениум не наш праздник. Возгревать же некие особенные чувства по поводу этой рубежной даты для православного человека неестественно и странно. Все-таки это не больше чем точка на годичном круге, и придавать ей некий мистический ореол, некую сугубую значимость просто потому, что нулей больше, чем это обычно бывает, не нужно было бы. Но если этот день оказался поводом для доброго семейного общения и мы смогли удержать себя в некоторых пределах, ну что ж отказываться от этого? А вот ехать в Прагу, в Абу-Даби или на какой-то специфический меридиан, где третье тысячелетие начиналось раньше, чем в других местах, и при большем стечении народа, все же решительно не стоило.

Стоит ли православному человеку принимать участие в светских чествованиях великих людей, скажем, таких, какие были в дни празднования 200-летия со дня рождения Пушкина?

Почему же нет? Просто христианину надо помнить, что во всяком подобном действии важнее всего молитва. С одной стороны, она поможет избавиться от ненужного языческого триумфализма в памяти даже о самом великом нашем прошлом. Мы должны любить и чтить своих выдающихся соотечественников, но всякий раз помнить о той дистанции, которая есть между тварью и Творцом, и о том, что высшее, что доступно человеку, — это быть соучастником в деле возвещения правды Божией в этом мире. С другой стороны, молитва поможет избавиться от духа осуждения и самопревозношения по отношению к юбиляру, как такое сегодня нередко случается. Казалось бы, странно об этом говорить, но ведь мы же знаем, что в наше время есть столь дерзновенные люди, которые способны поднять руку даже на светлую память Александра Сергеевича Пушкина, чье имя еще недавно было непререкаемым литературным авторитетом для всех русских людей. Думается, по нашей общей молитве никакое кощунственное слово по отношению к нему стало бы невозможным.

Раздел четвертый. Православие и культура

Среди современных художников бытует мнение, что творчество греховно по самой своей природе. Так ли это?

Думается, у нас нет никаких оснований делать заключения об изначальной поврежденности творчества грехом. Такая уверенность возникает, потому что мы видим преимущественно произведения искусства, которые грехом изрядно загажены или искажены. Сегодня, действительно, мало что осталось непричастным к работе врага рода человеческого. Но тем не менее мы знаем, что нет ничего дурного по своей природе. Есть вещи, дурные лишь по своему употреблению. Хотя, конечно же, почти перед каждым творческим человеком предстает особый соблазн — осознать себя неким самостоятельным творцом, как бы вне и помимо того единственного Творца,

которым является Создатель мира. Осознать и тем самым противопоставить себя Богу или миру, Богом созданному. И, безусловно, такая опасность для любого художника существует. Но есть множество произведений искусства (и не только специально церковного), в которых этот соблазн преодолен. Если обратиться к той же русской гражданской словесности предыдущих веков, то существует немало примеров — от Ломоносова до Шмелева — на основании которых естественно заключить, что может быть и смиренное творчество, дающее дивные плоды искусства.

Имеет ли художник в своих творческих поисках так называемое право на ошибки, тем более если его заблуждения множатся миллионными тиражами?

Даже народная мудрость говорит о том, что лучше семь раз отмерить и один раз отрезать. Конечно, не ошибается лишь Господь, но ежели мы говорим о праве на ошибки, то нужно помнить и об ответственности за то, что мы делаем. Сегодня любые отбросы и описки со стола падают в массовое сознание, и, понятное дело, это совсем не та мера ответственности, которая должна быть у художника-христианина. Ну кто же взыщет с человека, искренне ищущего и даже в чем-то заблуждающегося, если при этом он осторожен по отношению к тому возможному вреду, который может принести, и сам себя сто раз перепроверяет? Классический пример ответственности художника — Александр Иванов.

При этом не надо забывать, что те же Арий, Север Антиохийский, Лютер были куда как искренни в своих убеждениях, но это же не побуждает нас принять их правоту или самоценность поиска как такового! Напротив, ошибки гениев, скорее, побуждают нас вспомнить евангельскую притчу о том, что чем больше человеку дано талантов, тем больше с него и взыщется. И в этом смысле ответственность художника-творца очень велика.

Правомерно ли утверждать, что к художнику особый счет?

Действительно особый. Как к любому талантливому человеку. Тот, кто получил от Бога один талант, за один и будет отвечать, а получивший десять будет отвечать за то, как он все десять и реализовал. Это касается не только людей творческих, но вообще одаренных — счастьем, удачей, богатством, талантами душевными.

Некоторые режиссеры противопоставляют элитарное кино массовому и ответственность перед Богом ответственности перед зрителем. Такое разделение возможно или любой художник отвечает перед Богом?

Безусловно, отвечает каждый, хотя бы уже потому, что польза или соблазн от его творчества простираются дальше, чем он сам. Художник отвечает за тот эффект, который его произведение окажет на зрителя или читателя. И в случае плачевного результата никакой художник не имеет права сказать, что, мол, имел в виду совсем другое и просто оказался непонятым. Но за эту самую авторскую непонятость, иными словами, соблазн, посеянный им в душах других, ему так или иначе придется дать ответ перед Богом. Мы за каждое праздное слово дадим ответ, тем более за слово, адресованное массе людей.

Должен ли художник непременно обладать честолюбием?

Что такое честолюбие? Это любовь к воздаваемой чести, почести. Сама расшифровка понятия делает понятным и ответ, приемлемо или неприемлемо оно для православного человека. Быть может, здесь важнее другой вопрос: как отличать честолюбие от присущей художнику смиренной неудовлетворенности достигнутыми плодами? Бог дает нам многое, а мы реализуем это отчасти или не реализуем вовсе, как притчевый раб, который закопал свой талант, данный ему господином, в землю, посчитав, что так благонадежней будет его сохранить. Художник-христианин не должен, не имеет права пренебрегать от Бога данными ему дарованиями. Но подлинное творчество раскрывается в человеке тогда, когда он осознает по-евангельски свою духовную нищету, когда он видит, что без Бога не может делать ничего. В повествовании о преподобном Иоанне Дамаскине выразилась парадигма христианского творчества. Ради послушания своему духовнику, в чем он, конечно же, осознавал послушание Самому Богу, Иоанн Дамаскин готов был полностью предать ему свою волю и отказаться от тех творческих возможностей, которые в себе ощущал. И когда в нем эта решимость созрела до конца, Сама Божия Матерь явилась ему и благословила на продолжение творческого подвига. Только тогда, но не прежде. А если бы он духовнику возразил: «Нет, я от Бога певец и не могу затворить свои уста», может быть, и тогда написал бы много неплохих гимнов, но никогда бы не стал тем святым отцом, песнопения которого Православная Церковь положила в основу своего богослужения.

В Церкви много говорится о послушании, об отсечении своей воли, о следовании церковным уставам. А для разума человека, для его творчества остается ли место?

Как говорит Сам Христос Спаситель, мы должны поклоняться Отцу в духе и истине (Ин. 4, 23). В духе, то есть с той свободой и ответственностью, к которым мы призваны как православные христиане. В истине, то есть в духе послушания абсолютным ценностям, абсолютным законам, которые действуют в жизни каждого из нас. И в верности этим двум главным жизненным ориентирам не только остается, но, более того, расширяется место для подлинного творчества. Но оно проявляется не в самодовольном утверждении того, что я хочу открыть миру, что я желаю возвестить и чем облагодетельствовать человечество в XX веке, какую еще скверну собираюсь на всех вылить. Нет, творчество тогда будет смиренным, радостным и глубоким, тогда будет полным соработничеством Богу, участием во внутреннем преображении мира, когда оно будет в духе и истине. Это мы слышим в гимнографии и органной музыке, видим в церковной иконе и полотнах художников, читаем в лучших произведениях светской и духовной словесности… Собственно, творчество — это радостный или, напротив, трагический ответ на происходящее в мире. Примеров тому было много в эпоху христианской цивилизации. А когда мир стал от нее отступать, искусство стало все больше приходить к «черным квадратам».

Существует стойкое убеждение, особенно среди интеллигентных людей, что Православие ограничивает свободу творчества, свободу самовыражения. Чем это объясняется?

Свободу скверного самовыражения Православие действительно ограничивает. Но такого рода ограничение исходит отнюдь не из схоластической установки, что любое творчество вторично по отношению к церковной жизни, а философия — служанка богословия. Напротив, это ограничение обусловлено неизмеримо более высоким пониманием ответственности и значимости творчества, нежели бытует в светской культуре. Ведь творчество — это соработничество с Творцом. Поэтому христианский художник в своем произведении всегда выражает некую онтологическую задачу, которая стоит перед ним, то есть стремится помочь нам стать выше, чище, приобщеннее небу, чем мы были до того. Однако не нужно это понимать примитивно-педагогически, в том смысле, что сюжеты должны быть непременно моралистичны, напевы — только доннконовской эпохи, а герои одеты ни в коем случае не по моде: девицы в юбках до пола, молодые люди и вовсе упакованы в кафтаны. Вовсе нет. Иной раз произведение внешне по теме не религиозное может поднимать душу человека куда больше, чем очередная поделка, воспроизводящая тот или иной эпизод Священной истории. На мой взгляд, «Вечерний звон» Левитана гораздо сильнее говорит о том, что такое умная или Иисусова молитва, что такое монашеское делание и вообще православная жизнь, чем множество литографированных брошюр, вполне благочестивых по содержанию и изданных в то же самое время. Или, скажем, трагедии греческих классиков поистине свидетельствуют о глубине человеческой души, в отличие от каких-нибудь лубочных пьес для дам и детей, где добро торжествует, а зло наказано. Конечно, здесь есть предел. И предел этот заключается в том, что для художника-христианина не человек есть мера всех вещей. И не собственное «я» есть то, чем мы непременно должны поделиться с читателями, зрителями, слушателями. И, наконец, самое главное — нельзя выворачивать собственную душевную грязь на окружающих. Есть старое правило, что грязное можно сделать чистым только в чистой воде. Грязной водой не отмоешь то, что грязно. И описаниями порока никогда не излечишь того, кто уже пребывает порочным. Искусство конца XX века напрочь забыло это правило, и только Церковь напоминает о нем. Хотя многими эти весьма сдержанные и скромные напоминания воспринимаются чуть ли не как попытка духовной цензуры.

Достоевский сказал: «Красота спасет мир». Как к этим словам должен относиться христианин, если он верит в то, что земная история кончится приходом антихриста и Страшным судом? И может ли красота спасти самого художника, ведь несмотря на то, что искусство предлагает ему некий духовный путь развития, верующий человек знает, что спасение невозможно без покаяния, без ощущения себя рабом Божиим, а это, как правило, идет вразрез с общепринятым понятием творческой свободы?

Видимо, слова Достоевского справедливы только если в понятие «красота» вкладывать тот же смысл, что и в «Добротолюбии». Ведь добротолюбие, или по-гречески «филокалия», — это любовь к доброте, или красоте. По-славянски «доброта» означает не то, что мы сегодня понимаем под словом «доброта». Вообще, Библия не знает такой добродетели, как доброта, это не библейское слово. Оно возникло в эпоху Просвещения как некая замена библейских добродетелей. А доброта — это онтологическая красота подвижника, которая достигается путем очищения в нем образа и подобия Божия от всех тех искажающих, портящих, мешающих наслоений, вносимых в человека грехом. Стремление к такой красоте есть действительно то, что спасает душу и преображает мир, так как святой, по словам Бердяева, является единственным подлинным революционером. Он действительно вносит в мир свет Божественной красоты, которая этот мир спасает.

Приложимы ли образы классической литературы, созданные русскими писателями прошлого столетия, к современной жизни воцерковленного человека?

Они не всегда были приложимы и к церковной жизни того века, не говоря уже о нынешнем. Это большой отдельный разговор, почему так получилось, что очень мало достойных бытописателей, не говоря уже о бытие-писателях, отразили жизнь Церкви. Здесь, пожалуй, можно вспомнить лишь Ивана Шмелева, Мельникова-Печерского и писателей чисто духовных произведений, которые не входят в сокровищницу российской словесности. Ни Лесков, ни Писемский и тем более Чехов не были верными и последовательными отражателями церковной жизни во всей ее полноте, они на нее все-таки смотрели со стороны. Чехов и вовсе называл себя то неверующим, то неправославным. А Лесков в последние годы был скорее толстовцем, но именно его многие считают чуть ли не единственным бытописателем церковной жизни XIX века. Хотя понятно, что она не сводилась к анекдотическим, иногда веселым, иногда трагическим ситуациям, которые описывает Лесков. К примеру, жизнь «белого духовенства» не была так регламентирована и зажата в такие тиски, как это можно понять по прочтении «Соборян». Она была неизмеримо богата и многопланова, потому что не будь этого, не было бы Оптиной пустыни, святителя Филарета Московского, святого праведного Иоанна Кронштадтского, протоиереев Амфитеатрова, Янышева, выдающихся представителей зарубежного духовенства; не было бы всего того расцвета церковной журналистики, который произошел в 60-е годы прошлого столетия, когда возник целый ряд журналов, удивительных по глубине и широте охвата, но совершенно забытых ныне, таких, как «Православный собеседник», «Православное мировоззрение», «Духовная беседа».

Как относиться к тому, что в искусстве — в литературе, живописи, кинематографе — используются ветхо- и новозаветные тексты? И можно ли изображать Иисуса Христа, Божию Матерь, Архангелов в светских художественных произведениях?

Во-первых, здесь необходимо различать роды и жанры искусства. Живопись, как искусство, сродственное иконописанию, безусловно, допускает в идеальных случаях использование религиозных сюжетов. И мы знаем неиконные изображения библейских образов, достигающие больших духовных высот и почти мистических озарений, которые дороги многим людям, по крайней мере на определенном этапе их развития. В русской живописи классический пример — Александр Иванов и его картина «Явление Христа народу». В западноевропейской — целый ряд авторов эпохи Предвозрождения и Возрождения: Боттичелли, Джотто, Эль Греко… А картины Сурбарана так ложатся на сердце при чтении Евангелия в Страстную седмицу…

Что касается кино и театра, где предполагается некое слияние актера с образом, то лично я не могу представить, как можно играть Христа, Божию Матерь, апостола Павла… Это было возможно в средневековом театре, в комедии дель арте, когда дистанция между актером и маской того персонажа, которого он должен был явить, была непреложна и очевидна для всех: и для автора, писавшего этот текст, и для исполнителя, и для зрителей. Но сегодня я не знаю, как можно играть в духе и стиле средневековых мистерий, то есть с соблюдением изначальной меры условности.

Что касается литературы и вообще словесности, то, с одной стороны, существует жанр мистерий, или церковной драмы, известный еще с византийских времен, когда изображаются события Рождества Христова, Входа Господня в Иерусалим, страстных дней… С другой стороны, существует определенный род богослужебных последований, которые построены на расширении текста евангельского повествования, говорящего о том или ином церковном празднике. К примеру, канон, который в Благовещение читается на утрени, состоит из диалога Архангела Гавриила и благословенной Девы Марии: «Ангел возопи…» — «Богородица рече…» В самом Евангелии говорится об этом совсем кратко. Но слова канона, расширяющие этот диалог, никоим образом не претендуют на то, что они были подслушаны неким неведомым свидетелем той благословенной беседы две тысячи лет назад в городе Назарете. Тем не менее такое гимнографическое творчество было усвоено и принято Церковью как свое. Значит, в принципе предельно деликатное расширение его возможно и в разных сферах светской словесности. Среди удачных примеров я мог бы, пожалуй, назвать известную драму Константина Романова «Царь Иудейский», где отсутствуют евангельские персонажи и все действие построено на рассказах очевидцев того, что происходило в Иерусалиме на Страстной седмице две тысячи лет тому назад.

Что в этой связи можно сказать о «Мастере и Маргарите» Булгакова?

Здесь совсем другой подход. Автор сознательно привносит в известные всем евангельские события свою мировоззренческую оценку, которая заведомо отличается от традиционного прочтения Священного Писания, в результате чего возникает, может быть, не очень приметный или не очень вопиющий для светского человека диссонанс, который человеком церковным воспринимается как эпатаж и кощунство.

Почему считается, что для верующего человека просмотр фильма Мартина Скорсезе «Последнее искушение Христа» опасен?

Нельзя недооценивать силу художественного, и в особенности зрительного образа. Увидев нечто, связанное с грехом, пороком и при этом отнесенное к святыне, мы потом так просто не изгоним это впечатление из души. Зритель, который увидел кинематографический образ Спасителя — прости Господи! — в эротической сцене, потом десятилетиями не сможет избавиться от этого образа во время обращения ко Христу в молитве. Человек, который «узнает» из сюжета этого фильма, что Мария Магдалина стала женой Иисуса Христа, сумеет ли думать о ней как о святой равноапостольной? Такого рода засорения нашего сознания и подсознания допускать ни в коем случае не следует — вокруг нас и так слишком много грязи.

Разве можно судить о фильме, не посмотрев его?

Сторонники данного показа попрекают нас известным советским высказыванием: «Я не читал, но скажу». Однако в данном случае подобный аргумент совершенно неуместен. Точно так же можно утверждать, что критиковать извращенцев имеет право только тот, кто сам предавался извращениям, писать о вреде наркотиков — только тот, кто сам был наркоманом, осуждать самоубийство — только тот, кто покончил с собой. Неужели защитники фильма пожелают своему ребенку сначала приобрести такой опыт, а потом уже разоблачать данный порок? Совершенно необязательно человеку купаться во всей этой мерзости, чтобы потом заявлять, что это действительно мерзость. Достаточно знать сюжет романа греческого писателя Казандзакиса для того, чтобы иметь суждение о том, смотреть этот фильм или нет.

Правомерен ли один из главных аргументов НТВ: кому не нравится — пусть не смотрит?

Аргумент этот нельзя признать вполне корректным. О той же наркомании нельзя сказать: «Кому не нравится, не употребляйте». К тому же какой бы «частной» ни являлась данная телекомпания, она существует не в безвоздушном пространстве, а в стране с определенными историко-культурными и духовными традициями. В стране, где большинство населения внутренне ориентировано на духовную традицию русского Православия и, по всем социологическим опросам, где Церковь из всех общественных институтов нынешней России признана наиболее заслуживающей доверия. И когда Церкви, и вместе с ней представителям других христианских конфессий, а также крупнейшей в России нехристианской религии — исламу, выступившим против показа фильма Скорсезе, в этом отказывают, то здесь очевидно желание данной телекомпании противопоставить себя огромной части общества ради выполнения задач, о природе которых мы можем только догадываться…

В последнее время начали говорить о необходимости цензуры на телевидении, в прессе, даже в кинематографе. Как она могла бы осуществляться с православной точки зрения?

Это трагическая дилемма. То, что цензура нужна, очевидно. Она нужна всегда и во все времена. Но очевидно также, что осуществлять ее некому. Любая попытка создания института цензуры кажется совершенно бесперспективной, потому что в обществе нет тех критериев, на основании которых даже этическая цензура, самая для всех понятная, могла бы осуществляться. Если нет единых нравственных ценностей и представления народных избранников об этическом кодексе человека не простираются дальше закона Говорухина, то о какой цензуре можно говорить? Такая цензура будет ограничиваться измерением сантиметров обнаженного тела, появляющегося на экране, или ослаблением натуральной специфики узнаваемых возгласов и воздыханий, воспроизводимых в радиопостановках. Понятно, Что такого рода цензура ничуть не лучше той, что лично мне как-то пришлось видеть в одном из монастырей, когда специальный страж при вратах должен был определять длину юбки входящих женщин, а тем, у кого она была короче принятой там нормы, выдавать особенную длинную холщовую юбку, в которой желающая могла войти в монастырь. Трудно пожелать кому бы то ни было оказаться в роли подобного стража по ведомству культуры.

Конечно, хотелось бы, чтобы цензура — применительно к церковной и духовной области культуры — существовала, но не в плане запрета на выпуск той или иной литературы, тех или иных фильмов (да никто и не даст Русской Церкви такого права). Здесь должен быть более реальный подход. Я имею в виду создание определенного рода общественного института, когда квалифицированные сотрудники Патриархии, представители духовенства, выпускники духовных академий, Свято-Тихоновского института, уважаемые и квалифицированные в конкретной области миряне оценивали бы те произведения, церковные или околоцерковные, которые присылались бы издателями, желающими иметь на выпускаемые ими книги, аудио- или видеокассеты церковное благословение. Именно желающими, никого нельзя к этому принудить. И в таком случае тот, кто купил бы книгу, рекомендованную церковной цензурой, был бы уверен, что в ней нет ничего такого, что решительно диссонирует с церковными воззрениями. И наверное, это реально. Зачатки подобной структуры есть при издательском совете Московской Патриархии. Но, безусловно, по штату и характеру деятельности все это пока еще очень и очень ограничено.

Могла бы церковная цензура посоветовать православному человеку смотреть триллеры, фильмы ужасов?

По-моему, и без церковной оценки того или иного произведения всем понятно, что фильмы ужасов не душеполезны. Каждый смотревший их знает, что это либо пустое времяпрепровождение, когда мы вполглаза смотрим телевизор, сидя за ужином, либо откровенно душевредное занятие, поскольку мы прилепляемся к фильму, который достаточно сильно в художественном отношении сделан, и все ощущения ужаса, сердечного трепета переживаем вместе с героями. Но ведь по сути это обман, иллюзия, которая захватывает нас больше, чем сама действительность, в которой и должен жить христианин. Помимо того, что, впуская в себя такого рода видения и образы, мы расширяем свою душу в направлении именно к ним, и лукавый может этим воспользоваться через податливость нашей психики, через открытость ее ужасному. Не дай Бог пережить нечто подобное на уровне собственных фантазийных представлений!

Не так давно Умберто Эко, стоявший у истоков постмодернизма, публично заявил, что постмодернизм мертв. Пока неясно, может ли вообще что-то прийти на смену тому, что программно провозгласило исчерпанность онтологии и вместо классической метафизики присутствия, не знающей пустот и разрывов, — отсутствие, вместо устойчивой целостности — деконструкцию, вместо установки на оригинальность художественного произведения — коллаж, компиляцию, цитирование, стирание грани между высоким искусством и кичем. Быть может, Умберто Эко поторопился, ведь постмодернизм, как явление крайне симптоматичное для нашего времени, определяет сегодня не только направление искусства, но и само общественное мировоззрение. Хотя что означает это явление с христианских позиций, до сих пор определенно и вразумительно не сказано.

Вряд ли я сумею сказать здесь что-то окончательно проясненное. Для того чтобы рассуждать о постмодернизме, нужно серьезно отслеживать развитие современного искусства, быть в курсе всего нового и последнего. Я в этом «пост-» не специалист, но не думаю, что постмодернизм мертв. И, воспользовавшись случаем, хочу несколько слов сказать об одном постмодернистском перформансе, который имел место в Центральном выставочном зале московского Манежа в то время, когда в нашей церкви, расположенной окнами напротив, служилась всенощная под Введение Богородицы во храм. Как то обычно происходит, в декабрьские дни в Манеже открылась очередная выставка российских художников. Некогда это были отчетные советские выставки, где мы либо с грустью, либо кривя губы созерцали в соцреалистических полотнах художников, чуть более свободных, чем другие, какие-то затаившиеся по углам незаметные переходы к полуформализму или полуабстракционизму. И все мы очень желали освобождения искусства от уз соцреализма, сковывающих полет творческого воображения. Узы пали. Нет больше ни соц-, ни просто реализма, остался лишь полет творческого сознания. Вместо союза художников — разнообразные частные галереи, направления, множество свободных, независимых художников, маргиналов.

Некоторые из них получили возможность показать себя на этой выставке. Среди них и некая группа «Вперед». Еще недавно так назывались в основном колхозы и леспромхозы. Другое название этой группы свободных художников, ищущих самовыражения и не скованных никакими узами, тоже почему-то звучит очень по-советски: «Юный безбожник». Возглавляет ее Авдий Тер-Аганян, человек средних лет, который всех интересующихся посвящает в секреты своего творческого процесса: он покупает софринские иконы и либо что-то дорисовывает на них, либо в каких-то отдельных местах приклеивает поверх вырезанные из порнографических журналов части тела. Но разговор не об этом несчастном человеке. Как водится на таких мероприятиях, среди всех прочих развлечений, которые были предложены знакомящейся с произведениями искусства публике, были устроены самые различные перформансы, в том числе и этой группой «юных безбожников». За определенную таксу, которая разнилась, можно было или плюнуть на предложенные иконы (обычные бумажные и пластмассовые, купленные в церковном магазине), или разорвать их, или наступить ногой. И наконец для людей, богатых кошельком, было предложено — как венец перформанса — за довольно изрядную сумму разрубить топором две деревянные иконы.

За тридцать сребренников?

Нет, нынешнее христопродавство дороже стоит. В этом смысле оно идет в ногу с дефолтом, кризисом и ростом человеческих потребностей. Чего было достаточно для Иуды, уже недостаточно для продолжателей его дела в конце XX века.

Я уж не знаю, кто-то просто из публики или заранее организованные массы «юных безбожников» отозвались на эту провокацию и действительно рвали иконы, а иные плевали на них. Нашелся и человек, который разрубил икону топором. И все это было, несомненно, в поиске самовыражения, полете творческого вдохновения, при полном отказе от целостного мировоззрения, от всяческих сдерживающих внутренние потребности человека норм, при декларации релятивизма любых ценностей… Можно до бесконечности продолжать этот перечень лозунгов современного постмодернистского сознания. Но в этом трагическом действе со всей ясностью высветилась его — именно по природе, а не по внешне декларируемым лозунгам — антихристианская сущность. То есть такого рода мировоззрение, такого рода отношение к ценностям жизни, к другим людям, к себе является антихристианским по своей внутренней сути, и все спекуляции о совпадении христианского символизма, самого понятия христианской свободы выбора, трактуемого по меньшей мере странно, с теми или иными положениями постмодернизма — это не более чем интеллектуальная уловка, нечестность которой, я думаю, осознают даже те, кто в иных ситуациях склонен об этом порассуждать.

Раньше актеров хоронили за церковной оградой Сейчас об этом даже мало кто знает. Значит, со временем меняются какие-то христианские представления о спасении?

Я, кстати, тоже не знаю, когда именно в России хоронили актеров за церковной оградой. В синодальную эпоху этого точно не было. Чтобы в XIX веке хоронили Щепкина не по-христиански? Ну что вы!

Разговор идет о средних веках.

Тогда мы прежде всего должны понять, о ком, собственно, идет речь. О тех, кого мы сегодня называем актерами, или о тех, кто разыгрывал театральные представления, наверное, не только во времена средневековья, но и поздней античности? Ведь позднеантичный театр — это уже не Эсхил, не Софокл и не Еврипид; некоторое представление о нем нам дают мимиамбы Герода, создавшего сатирический жанр развлекательного содержания с низменными диалектами, вульгарными ругательствами и презрительной интонацией. Или речь идет о скоморохах, разыгрывавших свои скоморошьи действа на Руси, пока при Алексее Михайловиче не возник первый придворный театр, переставший быть только увеселительным заведением? Средневековые театральные представления и у нас, и на Западе были не просто развлечением, а настоящим вызовом христианскому миру, гораздо большим, чем тот, который сегодня бросают обществу стриптизерши или танцовщицы кордебалета в ночном клубе. Тот, кто сегодня занимается подобным, считает это вполне нормальной профессией, тогда как те же скоморохи поставляли себя вне определенных норм жизни, декларируемых обществом. Так что меняется не отношение Церкви к театру и не церковные каноны, а меняются факты жизни. Понятно, что русский классический театр XVII–XIX столетий и в лучших своих проявлениях театр нынешний — это нечто иное в сравнении с тем, что было в поздней античности и средние века. Впрочем, конечно же, в значительной своей части театр конца XX века едва ли не перещеголял то, что было когда-то. И кто знает, может быть, нас вновь постигнут такие времена, когда станут воздерживаться от захоронения на христианских кладбищах тех, кого тогда будут называть актерами.

Сейчас в нашей Церкви ведется много разговоров о том, какие богослужебные песнопения более духовны, например, знаменный распев или обиход, Бортнянский или Рахманинов? Есть ли в этом какой-то сущностный смысл или все это чисто вкусовые вещи, которыми верующий человек не должен искушаться?

Я думаю, что это некое свойство русской души — чрезмерно прилепляться к определенного рода стилю и обряду. И мы всячески должны этого избегать. Мы должны любить и помнить церковные предания и традиции и то, что в них по сути значимо, вероучительно и неотменимо никакими стилями и наслоениями времен. И мы, безусловно, должны отличать от этого то, что относится к внешнему способу церковной жизни или совершению богослужений. И конечно, неразумно настаивать на том, что, скажем, только знаменный распев (непонятно, правда, в греческой или русской редакции) есть отголосок того ангельского пения, которое должно в доступных формах являться в церковном пении. Из такого утверждения следует, что два с половиной века Православная Церковь совершает богослужения так, что это противоречит самой его сути, то есть в определенном смысле врата ада Церковь одолели, так как лишили ее возможности вести богослужение в тех формах, в каких оно было изначально задумано. Ну можно ли подобное утверждать?

В своей книге «Пение, игра и молитва в русской богослужебнопевческой системе» известный современный композитор Владимир Мартынов, который сам прошел путь от церковных композиций до композиций светских, отрицает все музыкальное творчество после XV–XVI веков, когда кончился расцвет знаменного пения (даже монастырский распев последующих столетий ему представляется упадочным), принципиальную невозможность возрождения которого в наше время он утверждает. В результате вывод такой: сегодня церковнопевческого языка для богослужения быть не может. Вот до какого абсурда можно доходить, сакрализуя то, что не подлежит сакрализации. При трезвом рассуждении мы можем выделить здесь главный критерий: церковное пение существует для того, чтобы доносить до верующих, делать понятнее содержание богослужения, чтобы помогать нам молиться словами церковных песнопений, тропарей, кондаков. И эту помощь нужно понимать достаточно широко. Не в том только смысле, что церковное пение не дает нам заснуть. Трудно представить себе всенощную, которая бы целиком прочитывалась вслух, даже речитативом. Многие ли из нас настолько духовно сильны, чтобы молиться за таким богослужением? Однако дело даже не в том, чтобы нас слегка взбодрить, когда имеет место соответствующее повышение тона, а в том, чтобы нам, часто духовно неопытным и слабым, помочь не отвлечься, но прийти в соответствующее расположение души, духа, разума. Чтобы в Великий пост умилительный и, ежели угодно, минорный напев помог нам не рассеяться, а задуматься о собственных грехах. И чтобы в двунадесятые праздники возвышенность, красота и даже многорасцвеченность богослужебного пения помогали нам приобщиться к радостям Рождества, Богоявления, Пасхи.

Подлежит отсечению лишь то, что явно внешнее по отношению к церковной культуре. Конечно, и в композиторском творчестве были перекосы, особенно они очевидны в XVIII веке, когда заезжие итальянские авторы часто писали музыку на прописанный им латинскими буквами славянский текст, не понимая и даже часто не желая его понимать. Но это скорее исключение, чем правило. И мы никак не можем этого сказать применительно к лучшим церковнопевческим произведениям классиков XVIII–XIX столетий Бортнянского и Березовского или к лучшим произведениям Веделя, Кастальского, Чеснокова, Архангельского. Не случайно из тысячи произведений Бортнянского в богослужебный обиход вошло около пятидесяти, но они восприняты и разумом, и опытом церковным. Из множества произведений Веделя лишь десять-пятнадцать уже неотъемлемы от богослужения. Надо сказать, что из произведений классиков светской музыки совсем незначительная часть осталась в церковном обиходе. Из Рахманинова мы поем только четыре-пять песнопений, не больше; из Чайковского, может быть, вообще два-три. Зато более неприметные в светской музыке композиторы — Турчанинов, Кастальский и особенно представители московской школы Гречанинов, Кампанейский — своими авторскими гармонизациями во многом заложили ту традицию богослужебных песнопений, на которую мы сегодня и ориентируемся.

Раздел пятый. Церковь и общественно-политическая реальность

Какой политико-экономический строй больше всего подошел бы православному человеку?

Я думаю, невозможно говорить о политико-экономическом строе, единственно адекватном Православию, потому что в идеале Церковь — это такое устроение общества, которое превыше государственных запретов, предписаний или каких-то общественно-хозяйственных систем (в первоапостольской общине было такое устроение жизни, которое выводило христиан за рамки тогдашнего достаточно продуманного общественного строя Римской империи). Скорее можно говорить, какой строй более всего не подходит для нас с православной точки зрения. А не подходит больше всего тот строй, который в земных условиях стремится воспроизвести реалии Царства Небесного, потому что тем самым пародия на него оказывается поистине страшной и кощунственной. Общественно-политические и экономические системы, которые сознательно или бессознательно исходят из того, что мир лежит во зле (1 Ин. 5, 19), а человек находится в падшем состоянии (и только некоторая часть всего человеческого рода ведет борьбу за свое духовное возрождение), создают определенный уровень существования, в котором мы знаем, как относиться к реалиям этого мира: в нем мы — гости, а отечество наше — небо. Гораздо опаснее, когда кто-то начинает говорить, мол, давайте здесь, на земле, создадим братство, забыв о том, что не все желают быть братьями; или сделаем, как в первоапостольской общине, единую материальную общность, хотя отнюдь не все хотят делиться своим имуществом добровольно. Такого рода иллюзии в своем предельном ужасе были обнажены еще Достоевским в Легенде о великом инквизиторе.

Можно ли сказать, что для любого человека, будь он верующим или нет, капитализм менее губителен, чем коммунизм?

Да. Хотя бы потому, что капитализм не предполагает такого рода подмены идеала, когда человек начинает служить некоей коммунистической идее вместо того, чтобы служить Христу. Конечно, при капитализме легко впасть в поклонение мамоне, а, как сказано в Евангелии, служить двум господам одновременно невозможно. Но коммунизм, безусловно, опаснее, потому что он предлагает человеку не только телесные или душевные искушения, а и как бы некую замену Бога.

Как относиться к попыткам некоторых политических кругов скрестить Православие и коммунизм под предлогом, что они пропагандируют одни и те же ценности?

Либо как к недомыслию, проистекающему от «образованщины» (по определению Солженицына), либо как к вполне лукавому смешению понятий теми, кто понимает, что понятия эти несовместимы. Никакого христианского социализма и православного сталинизма не существует. Коммунистическая идея и православная вера абсолютно разнонаправленны, а совпадение тех или иных внешних тезисов не делает их ближе, так же как совпадение некоторых внешних моментов аскезы йога и христианского подвижника не означает родственности их вероучений.

Чем можно объяснить, что некоторые священники благословляют деятельность тех или иных коммунистических организаций, что не раз показывалось по телевидению?

Я думаю, что на 90 % это объясняется спецификой показа по телевидению, то есть неадекватным изображением того, что существует в реальности. Лично я не знаю таких священников, которые впрямую поддерживали бы коммунистическую идею как таковую. Здесь речь может идти скорее о том, что некоторые из клириков на уровне своих частных воззрений склонны считать нынешних представителей различных коммунистических или околокоммунистических движений меньшим злом по сравнению с теми, кто непосредственно стоит во главе государства, или с теми политическими силами, на которые нынешние власти (писалось в президентство Б. Н. Ельцина. — Ред.) опираются. А это уже скорее вопрос об общественно-политических позициях отдельных лиц, за которыми остается свобода гражданского волеизъявления. Но я не знаю ни одного священника, поддерживающего фашистскую — в собственном смысле этого слова — идеологию, которая все же отличается от патриотической идеологии тех или иных общественных организаций, даже от приближающейся к национализму в его сегодняшнем понимании. Все-таки, как правило, эта идеология — определенного рода игра понятиями, которые сейчас употребляются в довольно очевидных целях нынешними СМИ. Так что, на мой взгляд, феномен церковного одобрения некоторых коммунистических и фашиствующих партий в основном создан средствами массовой информации, а не реально существует в действительности.

Что касается партии Русского Национального Единства, то ее деятельность уже с точки зрения своей мировоззренческой основы является, несомненно, еретической, ибо подвергает ревизии и самый текст Священного Писания, и исторический путь Церкви, и — в плане конфессиональных симпатий — тяготеет скорее либо к старообрядчеству, либо к Русской Зарубежной Церкви, и в этом смысле для нас всячески неприемлема.

Почему теоретики и практики русского национал-шовинизма и даже фашизма свободно используют символы Русской Православной Церкви и почему это ею не пресекается?

Отнюдь не все сторонники так называемого «патриотически» настроенного сектора используют символы Православия. Наша политическая жизнь большей частью ориентирована на коммунистов, которые ежели и заигрывают с Православием, то слегка и совсем уж для видимости. А практика их законодательной деятельности в Думе отчетливо показывает, что ничего хорошего Церкви от них ждать как не приходилось прежде, так не приходится и теперь. Политические же группы маргинального характера скорее тяготеют к языческим традициям. Всякого рода клубы национальных единоборств используют в основном некую странную кашу из псевдоарийских представлений, соединенных с каким-то русским мифологическим христианством, якобы существующим отдельно от Вселенского Православия. Что касается РНЕ, то члены его, во множестве приходящие в Православие, приходят, если можно так сказать, с задней калитки, стремясь во всем следовать национальной традиции, как правило, неверно понятой: мол, прежде всего мы русские, а потом уж православные. И конечно, не всем из них сразу удается постичь, что именно в силу того, что мы православные, мы и объемлем всю полноту нашего историко-культурного наследия. Это процесс, безусловно, болезненный, но вполне естественный, и неверно было бы таких людей, у которых гипертрофированы национальные или даже националистические чувства, отлучать от Церкви. Их, так же как и любых других грешников, приносящих в церковную ограду замутненность своего сознания и своей жизни, Церковь не может и не должна отталкивать.

Чем отличается национализм от патриотизма?

Национализм ставит тот или иной народ в силу его этнической исключительности — духовно, или физически, или общественно-законодательно — выше всех других народов, населяющих данное государство или даже всю землю. Патриотизм же подразумевает любовь и уважение к национальной культуре во всей ее полноте, которая христианином достигается, благодаря осознанию того, что данная культура — это прежде всего часть великого христианского церковного наследия. И в этом смысле культура русского народа означает, безусловно, не то же самое, что, к примеру, культура полинезийцев, которая тоже свидетельствует о многообразии мира Божиего, но которая к Христову благовестию имеет пока довольно косвенное отношение. Однако любовь к своей национальной культуре, традициям, истории не должна противопоставляться всему доброму и светлому, что существует и в жизни других народов и культур.

Как Православная Церковь относится к революции?

Всякая революционность чужда церковности онтологически. Православие и Церковь, если употребить образ Иоанна Дамаскина, стоят на скале Предания, то есть на том, что мы неразрывно связаны со всеми поколениями, жившими до нас, и ничто не может быть отброшено на свалку истории. И единственный путь развития это — как дерево растет, добавляя все новые ветви, но никогда не отсекаясь от собственных корней. А любая революция принципиально настаивает на разрыве с корнями, на отрицании предыдущего социального строя, культуры, типа духовности, религиозности. Церковь на отрицании не стоит. Поэтому революцию не приемлет.

Стремится ли Православная Церковь к возрождению монархии в России?

Я не думаю, что это следует понимать в плане прикладной политики. Те монархические общества, которые теперь существуют, в лучшем случае, могут вызвать улыбку или некое ностальгическое воздыхание о прошлом. Но монархия как идеал государства, некогда существовавший в великой Византии и Святой Руси, конечно, всегда будет пред мысленным взором православного человека. Когда нормой является соработничество Церкви и государства, их совместная забота о духовном благополучии людей, то даже при частных нарушениях со стороны священства или царской власти общий принцип остается действующим.

Сейчас много говорят об отношении Православия к самодержавию, но означает ли это, что верующему человеку в политической жизни надо бороться за установление монархии?

Мы должны разделить наше принципиальное отношение к этому вопросу и политическую реальность. На принципиальном уровне очень важно, чтобы возможно большее число православных христиан осознало тот факт, который всегда был в церковном сознании именно фактом, а не теорией и не поводом для дискуссий, — что Церковь смотрит на монархическую государственность как на Богом установленную, как на преимущественно в земной истории соответствующую плану Божественного домостроительства. В конце концов, Господь называется Царем Царствующих, а не президентом президентствующих. И это не просто дань реалиям первого столетия от Рождества Христова — античный мир знал весьма развитые формы демократического устройства. Так что не какой-то культурной или исторической традицией определено такого рода библейское, а впоследствии и церковное мировоззрение. Из всего сонма православных святых во всех православных странах мы не знаем ни одного христианского церковного мыслителя, ни одного подвижника благочестия, который был бы апологетом представительской государственности или демократом. Чего нет того нет. Наверное, это о чем-то должно говорить. С другой стороны, надежда на то, что в ближайшие годы в России возможно возрождение самодержавной православной государственности, есть не просто иллюзия, но и опаснейшее заблуждение, потому что сегодня попытки такого возрождения могут привести только к профанированию этой идеи, самой значительной и высокой в плане государственного строения, которое может быть осуществлено на земле. И здесь необходимо трезвенное отстранение от тех группок — именно группок — людей, часто враждующих и конфликтующих между собой, которые ратуют за немедленное восстановление самодержавия в России. И тем более очень внимательно следует относиться к тому, если вдруг идеи конституционной монархической государственности или даже исторической российской государственности начнут исходить из уст нынешних власть предержащих. Меньше всего здесь можно предположить, что они будут руководствоваться идеей православной монархии.

Как следует оценивать то, что крайние монархисты даже об Иване Грозном говорят с придыханием, считая его неприкасаемым и чуть ли не сегодня-завтра новоявленным святым?

Подобного рода воззрения были изложены в одной из книг покойного митрополита Иоанна Санкт-Петербургского и Ладожского. Я думаю, что они связаны не столько с личностью Ивана Грозного, сколько с гипертрофированным восприятием идеи монархии, восприятием, близким католицизму, когда непогрешимость верховного епископа в какой-то мере переносится налицо монарха и вынесение оценки, тем более суда его деятельности ставится за пределы и земной истории, и даже совести христианина. Видимо, к такой крайности, как и к любой крайности, нужно подходить соответственно.

Как должен православный человек относиться к захоронению «екатеринбургских останков», которое происходило 17 июля 1999 года в Петропавловской крепости?

Удивительная сложилась картина в те ответственные и важные для нас дни юбилея убийства Императора Николая II и членов его семьи. Хотя другого мы и ждать не могли. Понятно, что первый долг нашей Церкви и всех православных христиан — это долг прославления новомучеников, и особенно тех, которых мир не понимает и не принимает. Ведь на самом деле даже о тех святых, которые общепризнаны, люди почти ничего не читают и не знают. Знали бы о митрополите святителе Серафиме Чичагове, о его патриотической деятельности, о его борьбе с либеральными веяниями того времени, о его, как бы нынче написали, «мракобесии», связанном с глубокой верой в заступничество и чудеса преподобного Серафима Саровского, — не приняли бы и его, так же как не принимают сейчас канонизацию Николая II. Знали бы, чему действительно учил святой праведный Иоанн Кронштадтский и что в его проповедях и свидетельстве о жизни во Христе вовсе не было той розовой экуменической водицы, той сладостности, с которыми зачастую сегодня связывается его образ, — не приняли бы точно так же, как не принимала его «прогрессивная общественность» в конце прошлого — начале нынешнего столетия. Об этом просто мало кто знает, а о царе знают все. И поэтому в последние годы, когда заходил разговор о возможной, чаемой и предстоящей канонизации убиенного Императора и членов его семьи, сторонники одних политических взглядов говорили: «Хотят канонизировать Николая Кровавого, находившегося под влиянием Распутина!», сторонники других — «Принявшего от Александра III великую и мощную Россию и доведшего ее до поражения в японской войне, в первой мировой войне и наконец до революции!» И вдруг, словно по мановению какой-то волшебной палочки, все эти разговоры смолкли, а возникли другие: гражданская ответственность, необходимость покаяния, наша общая вина за совершившееся 80 лет назад в Екатеринбурге чудовищное злодеяние… К чему вдруг такая перемена, такая спешка? Не к тому ли, чтобы сейчас, хоть и помпезно, но явно поспешивши, похоронить, о подлинном значении слова «покаяние» и не вспомнив? А ведь покаяние — это внутреннее изменение, реальное пред лицом духовной святости, пред лицом святых угодников, в которых проявилось и воссияло слово Божие. И если бы общественный деятель, или ученый муж — ныне прогрессивный либерал, или осмелевший сегодня журналист осознали бы свою вину как боль и стыд, лежащие на сердце, то сказали бы: «Да, я лично был причастен к этой страшной трагедии тем, что многие десятилетия состоял в партии, которая санкционировала и все годы советской власти одобряла это убийство»; «Да, мой грех в том, что я достиг ученой степени за диссертацию об экономике мирового социализма и прогрессивном рабочем движении в странах Западной Европы»; «Да, я воспевал великие стройки социализма, БАМ, Афганистан и был радостным провозвестником правды для программы “Время”»… И если бы был сделан этот шаг, действительно свидетельствующий о покаянии, то можно было бы ожидать и следующего, когда естественно признать: «Я буду до конца сокрушаться о том ужасе стыда и лжи, которые вошли в нашу жизнь, но впредь возглавлять что бы то ни было, поучать и даже просто, информировать не имею права». Однако никто же этого не сделал. Ни один человек из всей величественной толпы высокопоставленных людей, собравшихся в соборе Петра и Павла, никак не изменил ни своего образа жизни, ни рода общественной деятельности. Так о каком же покаянии все время говорилось в эти дни?

Не менее серьезно и то, что возрождение России, о котором тоже очень много говорилось, не может произойти без покаяния не Только всех этих государственных мужей, но и миллионов простых русских, украинских, белорусских, татарских, эвенкийских, якутских и прочих граждан нашего пока еще бескрайнего Отечества. Однако те, кто воспринимает покаяние не по духу, а по форме, непременно скажут: «Ведь все уже совершилось. Мы похоронили царя, мы перевернули последнюю трагическую страницу нашей истории, мы замкнули круг времен, и теперь давайте, не задумываясь о прошлом, идти опять же в светлое, просто в ином направлении, будущее. И нечего больше каяться». И это еще один исторически опасный итог совершившегося погребения. Будем благодарны за великое мужество, проявленное священноначалием нашей Церкви, которая до недавнего времени обвинялась — о чем сейчас, опять же, забыли — в стремлении быть государственной, обвинялась в том, что она голоса своего не может возвысить против власть предержащих. А когда она с явственностью для всех возвысила голос, все так удивились и оскорбились, что имена наших иерархов стали повсеместно хулимыми. Будем надеяться, что Господь явит нам, если мы сколько-нибудь будем того достойны, реальную правду об останках наших новомучеников: царя Николая Александровича, его убиенной супруги Александры Федоровны и их безвинно пострадавших детей.

Лично Вы верите, что захоронены останки Николая II, его жены и его детей?

Об этом очень трудно говорить. И безусловно, мое слово тут ровно ничего не значит, но лично мне кажется, что не могут мощи святых угодников быть явлены Церкви через такую череду человеческих полуправд, сомнительных личностей, детективных писателей, следователей прокуратуры, использующих косвенные показания убийц, которые в 60-е годы непонятно что и кому говорили, и так далее, и так далее. Но, конечно, я могу и ошибаться. Бывает и такое, что когда умножился грех, стала преизобиловать благодать (Рим. 5, 20).

А каково отношение Церкви к подлинности останков царской семьи?

В синодальном постановлении было четко сказано: не дело Церкви выносить решения о выводах ученых комиссий. Во-первых, наука сегодня говорит одно, а через десять лет может говорить совсем другое. Во-вторых, о чем бы ни свидетельствовали сейчас исследования, по отношению к ним люди оказались разделенными. Насколько одни принимают доказательства правительственной комиссии, настолько другие убеждены в том, что больший вес имеют аргументы следователя Соколова или других ученых, например, такого авторитетного, особенно для церковных людей, исследователя, как Сергей Беляев, который присутствовал при идентификации всех мощей, открытых в последние годы, начиная с преподобного Серафима Саровского. При существующей ныне полярности и неоднозначности мнений по поводу захоронения «екатеринбургских останков», решение Священного Синода мне кажется и трезвым, и корректным. С одной стороны, почтить с уважением найденные останки тех, кто пострадал от богоборческой власти, а с другой — не рассчитывая на какое-то новое судебное расследование или научное исследование, надеяться на проявление Божиего Промысла. Ведь никогда мощи святых не определялись путем ядерного анализа или генетической идентификации. Их всегда являл Господь, как то было совсем недавно с мощами преподобного Серафима Саровского, когда, казалось бы, уже не оставалось никакой надежды на их обретение. Это дивный пример исполнения пророчества, совершившегося на наших глазах чуда.

Где и как были обретены мощи преподобного Серафима Саровского?

Они были открыты совершенно удивительным образом — по письму одной женщины, у которой близкий родственник был многолетним сотрудником Казанского собора, где долгие годы советской власти находился Музей религии и атеизма. Он был не то сторожем, не то смотрителем и однажды случайно на чердаке собора нашел мощи, засыпанные гравием. Много лет это было его тайной, и только в 1991 году его родственница решилась сообщить о ней сначала митрополиту Петербургскому, а потом и Святейшему Патриарху. В несколько дней была составлена комиссия по идентификации мощей и было выяснено, что это мощи преподобного Серафима, изъятые безбожниками из храма в 20-е годы.

В начале 90-х состоялся один из первых в наше время десятитысячных крестных ходов, когда святые мощи были торжественно доставлены из Санкт-Петербурга в Москву, в Елоховский собор, и после проследовали через всю Россию в Дивеево, как и предсказывал сам Серафим Саровский. Преподобный говорил, что будет почивать в Дивеево, хотя все годы советской власти казалось, что никакой надежды на это нет.

Но как определили, что это именно его мощи?

При вскрытии мощей под гравием было раскопано и надписание с именем угодника Божиего, и опись, где что находится. Мощи были завернуты в облачение, и все совпало, так что сомнений ни у кого не возникло. Потом косточки сравнивали с портретом преподобного, ведь рост его, типические черты лица — все известно. В этом участвовал и Сергей Беляев, который, как антрополог, по форме костей, черепа воссоздал облик умершего. И все сошлось абсолютно, даже особые костные мозоли на коленях от многодневного стояния на камне (я думаю, об этом подвиге предстояния перед Господом и перед Божией Матерью знают почти все верующие из жития святого угодника).

Мы часто слышим выражение «обретение мощей». А что такое мощи?

Мощи — это останки святого, которые могут с физической точки зрения обладать самыми разными характеристиками. Это могут быть кости подвижника благочестия, которые пролежали в земле или под спудом и тысячу, и полторы тысячи лет. Это может быть частично сохранившийся телесный состав, как то бывает у иных святых, просто как бы усопших. В очень редких случаях плоть сохраняется настолько хорошо, что мощи могут иметь вид человека, недавно почившего. Иногда от останков святых угодников исходит некий благодатный состав — миро, физическая консистенция которого тоже может быть различна. Оно может напоминать маслянистую благовонную жидкость, какая бывает при миро-течении на иконах, а может быть ближе к водному естеству, как это происходит с мощами святителя Николая в Бари, от которых благоухающее миро исходит на протяжении уже долгих столетий. Но в любом случае останки святых угодников Божиих познаются по той благодатной помощи, которую получают люди, с верой к ним прибегающие. И это главное, почему их чтит Церковь. Поэтому когда в 20-30-е годы началось повальное безбожное вскрытие мощей, чтобы показать всему миру, что в могилах лежат всего лишь человеческие кости, это была абсолютно недобросовестная пропаганда, так как Церковь всегда знала, что мощи святых — это по большей части костные останки, и никогда этим не смущалась. Та же логика прочитывалась и в хорошо всем известных словах Юрия Гагарина: «Я полетел за пределы воздушного пространства и не видел там Бога».

Что значит «нетленные мощи»?

Те, в которых сохраняется состав плоти. Это прежде всего залог того грядущего преображения твари после второго пришествия Христа, залог того, что будет, что может быть с человеком, когда Бог будет всяческое во всех (1 Кор. 15, 28). Ведь воскрешение мертвых означает не только воскрешение духа, но и тела, а также их соединение. И праведник, который сподобится лучшей участи, будет иметь такое человеческое естество, какое было до грехопадения, то есть вне его последствий, вошедших в нашу плоть и означающих болезни, страдания, истощения… Каковы будут свойства этой преображенной плоти, мы можем лишь прикровенно узнать из Евангелия, в котором говорится о том, как была явлена человеческая природа Спасителя после Его воскресения, когда Он мог во плоти явиться Своим ученикам в доме, где двери были заперты из опасения от Иудеев (Ин. 20, 19); или мог идти по дороге в Эммаус вместе с Лукой и Клеопой и какое-то время быть ими неузнаваемым, оставаясь при этом по виду человеком, идущим рядом с ними; или мог так поразить взглядом Марию Магдалину, что она не узнавала Его до тех пор, пока Он не обратился к ней: Мария! (Ин. 20, 16). Вот эти преображенные свойства человеческого — именно человеческого — естества приоткрыты нам Спасителем в Его явлениях после воскресения.

В какой момент Церковь принимает решение о канонизации того или иного святого?

Канонизация — это закрепление актом высшей церковной власти реального опыта молитвенной связи между членами Церкви (и не только ныне живущими) и подвижником благочестия, — опыта услышанных молитв, конкретной помощи и духовной связи, которую сотни, а иной раз сотни тысяч людей ощущают между собой и угодником Божиим. Когда для Церкви эта связь становится несомненной, тогда и происходит канонизация новоявленного святого — подлинного раба Божия и нашего помощника, о чем многие уже знают по собственной жизни. Так было и с преподобным Серафимом чудотворцем, и с оптинскими старцами. Теперь то же самое произошло и с царственными новомучениками.

Надо сказать, что и при канонизации самого Серафима Саровского было много несогласных. Сегодня кажется странным, что даже у некоторых архиереев, членов Священного Синода, ее целесообразность вызывала сомнение. К сожалению, всегда находятся противники, которые в силу каких-то причин восстают против прославления того или иного святого.

Бывает и такое, что о том или ином подвижнике благочестия, например, о том же старце Захарии или о блаженной Матроне, мы очень мало что знаем, но почитание, которое начинает идти от самих верующих, чудотворение, помощь благодатная несомненны. Хотя иногда — в значительной мере из-за этого — вопрос о канонизации, при очевидной для всех святости этих Божиих угодников, вызывает разного рода толки.

Что касается канонизации царственных мучеников, то, думается, неизбежность ее, равно как и желательность, были несомненны. Даже противники, в основном руководствовавшиеся не церковными, а государственно-политическими критериями, говорили о канонизации как о чем-то само собой разумеющемся. Они ей не были рады, они ей противостояли, но практически все понимали, что это насущный факт церковной жизни. И нам оставалось спокойно ждать, молиться и служить панихиды по убиенным, но не прославленным еще новомученикам до того дня, пока мы смогли после соответствующего решения Поместного Собора служить им молебны.

Быть может, у многих даже церковных людей возражения против канонизации царственных мучеников связаны с тем, что всем слишком памятна трагическая история времен царствования Николая II, закончившаяся Октябрьской революцией?

Синодальная комиссия по канонизации рассмотрела все самые болезненные вопросы, связанные с январскими событиями 1905 года, с отношениями царской семьи и Распутина и т. д., и т. д., и дала на них не лакировочно-укрывательский, а трезвый ответ, исходящий из церковных критериев. Обобщая его, можно сказать так: подвижник благочестия, как и любой христианин, который находится в пучине общественного служения, не может оцениваться по тем же критериям, что и монах-пустынник. Когда мы говорим о святости человека, бывшего белым священником, боярином или царем, нам нужно понять, сумел ли он в тех конкретных условиях, в которые был поставлен Промыслом Божиим, пройти свой путь достойно, по-христиански. И в этом смысле такие святые, как императоры Константин равноапостольный, Юстиниан Великий или князья Владимир, Александр Невский, Дмитрий Донской, являют собой особый тип святости, свидетельствующий о том, как вопреки кипению страстей, политически жестким реалиям жизни, всячески призывающим идти на компромиссы, можно в главном, в верности сердца, остаться до конца преданным Христу. Весь последний этап жизни Николая II есть явное свидетельство такого рода. (Хотя мы знаем множество примеров, когда в послереволюционные годы люди как будто правильных воззрений вели себя мелко и недостойно.) И кроме того, ведь нельзя же было так по-христиански твердо и мужественно прожить последние несколько месяцев перед смертью, если бы вся предыдущая жизнь Государя этому противоречила!

Многих смущает канонизация тех святых, о которых историческая наука говорит как о людях жестоких. Например, об Александре Невском известно, что он и убивал, и карал. Как это согласуется с понятием святости, жизни во Христе?

Святость — это не награждение посмертно орденом Дружбы народов за хорошо прожитую жизнь. А православный святой — это не Ганди с его учением о непротивлении злу насилием. Вообще, типы святости многообразны, их нельзя сводить к одному благочестивому монашескому деланию. Пути к святости, то есть к раскрытию в человеке образа и подобия Божиего, даны самым разным людям — и священникам, и мирянам, остаются ли они благочестивыми семьянинами, принимают ли подвиг юродства, призывает ли их Господь к общественному служению, как тех или иных полководцев, князей, императоров.

Критерий святости — это не примерное поведение, за которое ставят оценку, как в школе, пять или пять с минусом, а следование правде Божией, которое стало определяющим для человека, и ее исполнение — итогом всей его жизни. Даже если на этом пути человек ошибался, согрешал (только один Господь не причастен греху) или тем более был участником великих исторических событий.

Жизнь, окружающая христианина, часто бывает жестокой, и стояние за правду подразумевает противление злу. И в этом смысле воин, сражающийся за Веру, Царя и Отечество (была такая дивная формула в нашем государстве) и убивающий на поле брани, является воином Христовым. Солдат же, тешащийся собственной жестокостью, тяжко согрешает и подлежит епитимье. Но тот, кто защищает Отечество или просто по долгу службы исполняет возложенный на него приказ, от которого не имеет права отказаться, потому что иначе вместо него другой пойдет этот приказ исполнять, не подлежит осуждению.

Несколько лет назад было опубликовано соболезнование, выраженное Церковью по поводу смерти Сталина. Можно ли считать это ярким примером конформизма Русской Православной Церкви в годы советской власти?

Соболезнование о смерти Сталина было опубликовано не сейчас, а в год его смерти. Тогда же служились панихиды по нему во всех православных храмах. Но учитывание общественно-политических реалий своего времени всегда было неотъемлемой частью церковной жизни. Нравится нам это или нет, однако советская власть до последнего десятилетия в нашей стране являлась единственной. Пока у Церкви была возможность рассуждать, прочна эта власть или нет, она противилась ее установлению. Мы знаем, что и святой Патриарх Тихон, и множество архиереев, простого духовенства, мирян, как могли, противодействовали воцарению беззакония и безбожия.

Но когда советская власть утвердилась как государственная форма правления, а не как банда разбойников, тогда тот же Патриарх Тихон, исходя из того, что любая власть попущена Богом, по нашим ли грехам или по какому-то неведомому нам Промыслу, стал искать пути ежели не доброго, то, по крайней мере, реалистического с ней сосуществования. Иначе и быть не могло. Что же касается чрезмерных компромиссов или как бы даже раболепства перед правящей властью, которые видятся в нашей церковной жизни 40-70-х годов, то надо прямо сказать, что если бы не было всех этих, иных из нас смущающих по форме, реверансов в сторону власть предержащих, то легальное существование Церкви в те годы было бы просто невозможно. И тогда православные лишились бы возможности крестить детей, отпевать своих близких, хотя бы изредка исповедаться, причаститься, помянуть тех, о ком хотели бы помолиться. И все это было бы значительно страшнее, чем та видимая нечистота одежд, которая приобреталась из-за всех этих телеграмм соболезнования, поздравительных приветствий и официальных докладов.

До сих пор распространяются слухи о непосредственном сотрудничестве некоторых священнослужителей с КГБ. Как сегодня Церковь относится к тому, что списки имен крещаемых должны были в обязательном порядке передаваться органам?

Списки передавались не в КГБ, а в структуры Совета по делам религии. Можно, конечно, говорить, что это одно и то же, но ведь был создан специальный государственный орган. В хрущевские годы (кстати, не раньше) государство начало требовать, чтобы все крестины, все требы регистрировались. Что можно было сделать? Видимо, только то, что и происходило в реальной церковной жизни. Те, кто не боялись нести крест исповедания, пострадать, если потребуется, за Христа (а таких, надо сказать, было немало), по-прежнему продолжали крестить детей, отпевать близких. Кроме того, огромное количество священников множество крестин совершали тайно: либо в храме, но без регистрации, либо дома.

Я хорошо помню московскую церковную жизнь начала 80-х годов, когда регистрация каждых вторых крестин, особенно если это был не младенец, а взрослый человек, так или иначе не производилась. И я не знаю, что еще другое в те годы можно было бы сделать.

Что же касается досмотра за верующими, то, действительно, почти при каждом храме был назначен от органов некий уполномоченный, который особенно и не старался подделаться под православного. Однако верно и другое — и, видимо, в этом суть вопроса — что помимо внешнего контроля предполагался и более страшный контроль. Я имею в виду добровольное или недобровольное — путем принуждения, угроз — сотрудничество с КГБ некоторых церковных людей, которое могло выражаться в предоставлении той или иной информации о так называемых неблагонадежных с точки зрения властей верующих.

Сотрудничество с КГБ означало еще и необходимость доводить до сведения органов то, что верующие говорят на исповеди?

Я не думаю, что кто-то на исповеди каялся в злодейском заговоре против советской власти, или в написании антисоветских романов, или в хранении и распространении диссидентской литературы. КГБ интересовало само присутствие тех или иных людей в храме. И в основном собиралась информация, связанная с зарубежной деятельностью Церкви. Но поскольку работа, направленная на разложение церковной жизни, на ее ликвидацию, нашим атеистическим государством в тех или иных — мягких или жестких — формах всегда проводилась, то попытка подобрать по возможности компромиссные, неяркие, как тогда говорилось, «нефанатичные» кадры духовенства за долгие годы советской власти давала свои плоды. А те священники, которые не шли ни на какие компромиссы, либо высылались служить куда-то подальше от центра, либо подвергались жестким административным мерам взыскания. Впрочем, читая документы Совета по делам религии, ныне открытые, видно, что и в 60-е, и в 70-е, и в 80-е годы оперуполномоченные постоянно жаловались на архиереев, которые вопреки установленным сверху приказам ездили по приходам, старались служить там, где народа поменьше или где храм был под угрозой закрытия; на священников, которые подавали одни сведения о требах, а на деле совершали их неизмеримо больше, занимались катехизаторством, организовывали молодежные приходские хоры и т. д. Церковная жизнь прорывалась вопреки всем государственно-административным преградам, хотя, безусловно, за годы советской власти Церкви пришлось принести большие жертвы ради того, чтобы она не была уничтожена. И не надо скрывать, что были священнослужители, которые в своих компромиссах с правящей властью зашли слишком далеко. Они, а не Церковь должны в этом каяться.

Зарубежная Православная Церковь считает, что Русской Православной Церковью должно быть принесено всеобщее покаяние. Это реально?

На мой взгляд, это абсурдно по сути. Покаяние — таинство индивидуальное. И именно таинство, а не открытое публичное действо, совершаемое на авансцене истории. Каяться можно перед Богом, но не перед Зарубежной Церковью и кем бы то ни было еще. Я думаю, что каждый, ежели он действительно христианин и осознает свой грех, порожденный тем или иным чрезмерным компромиссом, принес или принесет покаяние в таинстве исповеди. И не нам судить священников и архиереев, понесших свой крест служения во все эти страшные годы безбожной власти.

Что такое церковная политика?

Это определение священноначалием или лицами, к тому призванными, такого исторического пути для отдельной Поместной или всей Вселенской Церкви, который в ее отношениях с власть предержащими и с обществом в целом на тех или иных этапах церковной истории был бы наиболее верен для свидетельства евангельской истины, непреткновенность благовестил которой и есть единственная конечная цель всякой церковной политики.

Сейчас все чаще можно увидеть Святейшего Патриарха на встречах с разными политическими деятелями, представителями различных партийных движений. Почему Церковь так впрямую участвует в общественно-политической жизни?

Святейший Патриарх встречается прежде всего с государственными деятелями, и это естественная позиция предстоятеля Церкви, неизбежная в любой реальной исторической ситуации. Каждый раз Церкви приходится выстраивать взаимоотношения с той властью, которая есть в реальности, а не с той, которую хотелось бы видеть в идеале. И от уровня взаимопонимания зависят не какие-то права и привилегии епископата, а то, как будет существовать Церковь в рамках нынешней общественно-политической системы, к примеру, каким будет налоговый кодекс для религиозных организаций и для общественных и коммерческих; как будет сформулирован закон о свободе вероисповедания и будет ли он отличать Православную Церковь и другие традиционные конфессии от маргинальных сектантских объединений, состоящих из нескольких человек, и так далее, и так далее.

Изменяет ли себе Церковь, вторгаясь в сферу текущей политики, например, когда во время событий девяносто третьего года Патриарх пытался урегулировать конфликт между Ельциным и Верховным Советом?

Безусловно, не только не изменяет, но и продолжает традицию, изначально присущую Православию в сфере церковно-государственных, церковно-общественных отношений. Начиная со времени императора Константина Великого и до нашей эпохи, отстранение Православной Церкви от дел государства и общества никогда не было не только нормой, но никогда не признавалось допустимым. В 1927 году в предельно сложной ситуации это было сформулировано приснопамятным, тогда еще митрополитом, Сергием, сказавшим о народе, в то время уже не исключительно православном, что его радости — это наши радости, а его беды — наши беды. Совершенно аналогичная ситуация была и в 1993 году. Страна действительно стояла на грани гражданского конфликта, который мог привести к самым непредсказуемым последствиям. И Церковь не могла остаться в стороне от попыток его решения. Такое отстранение даже помыслить недопустимо перед памятью преподобного Сергия, святителя Алексия, священномученика митрополита Филиппа, патриарха Гермогена и сонма других иерархов и мирян, активно вмешивавшихся в государственную политику своего времени.

Может ли православный человек стать политиком и создавать партии?

Спросим себя: разве Столыпин или генерал Ермолов были неправославными людьми? Список имен можно продолжить, и ответ кажется очевидным. Однако он не так очевиден в отношении вопроса об участии в партийной борьбе и тем более в создании партий. Мне думается, что понятие партии, то есть такого рода политической силы, которая отстаивает интересы части общества, просто по определению неприложимо к Православию как таковому. Православный человек не должен создавать никакую партию, в том числе и православную. Недавно, проезжая по Арбату, я видел вывеску, свидетельствующую о существовании партии православных христиан, и, честно говоря, очень подивился. Думаю, что большинство верующих в нашей стране не знают о наличии некоей православной партии со штаб-квартирой в центре Москвы и вряд ли она кого-то из них представляет. Ведь, по существу, партией православных христиан может быть только сама Церковь, но уже вне всякого непосредственного политического контекста. Другое дело — личное вхождение каждого верующего в те или иные общественные или общественно-политические структуры, предлагающие такое решение государственных проблем, которое не заставляет идти на компромисс с собственной совестью, не противоречит вере и христианским принципам. Более того, людям соответствующего общественного темперамента было бы странно уклоняться от участия в той или иной партийной борьбе, особенно в такие критические времена, как наши, и уходить в полную аполитичность. Иначе мы отдадим всю сферу политики на откуп силам ну если не прямо антихристианским, то, по крайней мере, не понимающим реального места Православия в совокупности всей нашей жизни.

Может ли священник советовать своим прихожанам, за кого им голосовать на выборах?

Церковь не может и не должна выносить суждение о том, кого из политических лидеров следует поддерживать или программе какой партии сочувствовать. Но каждому священнику необходимо постоянно напоминать своим прихожанам, что ни в каком случае нельзя всей этой политической борьбой страстно увлекаться. Ни к какому человеку нельзя относиться с такого рода симпатией, чтобы из-за этого других людей, которые относятся к нему иначе, уничижать и презирать. Мы ни в коем случае не должны допустить внутри Церкви то разделение, которое в мирской жизни всевается в сердца наших соотечественников. Люди, естественно, могут придерживаться разных политических и общественных взглядов, но если они христиане, то ни при каких обстоятельствах не должны доходить до взаимного отталкивания.

Существует ли сегодня такая политическая партия, идеологические положения которой не противоречат православному мировоззрению?

Прямо должен сказать, нет. Такой партии я не вижу. Поэтому мои предыдущие рассуждения носят скорее теоретический характер и не являются практическим указанием для православного человека, который мог бы без зазрения совести присоединиться к тому или иному блоку. Для меня лично огромная проблема каким бы то ни было образом участвовать в выборах в Думу или куда-то еще. К сожалению, нынче о наших государственных и политических структурах можно сказать словами блаженного Августина: «Что такое государство без справедливости? Банда разбойников». В банде разбойников действительно не выберешь, за кого голосовать.

Некоторые считают, что сегодня выбор возможен только между теми, кто ворует, и теми, кто убивает. Означает ли это, что следует отдавать свой голос за тех, кто ворует?

Для кого-то лучше так, а иной скажет, что бывает такое воровство, что по беспредельности с ним ничто не сравнится. В нынешней ситуации сложно однозначно судить о таких вещах и без очень сильных нравственных компромиссов трудно поставить галочку за кого бы то ни было.

С одной стороны, Церковь призывает к воинской службе, к защите Отечества, с другой — все чаще армию используют в качестве политической дубинки; кроме того, проблема дедовщины остается нерешенной. И верующие, и неверующие юноши призывного возраста задаются вопросом: как быть?

Ситуация с армией, действительно, очень тяжелая. И такого поверхностного оптимистического отношения, что, мол, давайте все служить ни на что невзирая, лично я никак не разделяю. Но при всем том ведь никто не отменял того, что мы живем в государстве, окруженном отнюдь не только дружественными нам народами и державами. Мы же не можем вслед за Троцким повторить, что не надо ни мира, ни войны и давайте все разойдемся. Как на такой призыв отреагируют наши соседи, в общем, понятно. Ну что делать? Значит всякому, кто имеет мужество, нужно стараться исполнить свой долг, и не перед какими-то политиками, не перед каким-то режимом, но перед Родиной и перед теми людьми, которые могут вновь оказаться под пулями, как это произошло, скажем, в роддоме Буденовска.

Должен ли сегодня православный человек, служащий в армии, участвовать во всех тех войнах, которые ведет государство?

То, что я сейчас скажу, не нужно воспринимать в том смысле, что кто так не поступит, тот согрешит, или, тем более, что я призываю матерей посылать своих сыновей на войну. Не имею я дерзновения так говорить и не говорю. Будем считать, что речь идет о норме, о принципах отношения к войне и о том, что часто мы им не можем соответствовать. И снисхождение здесь куда как более понятно. Только после такой оговорки я могу все же сказать: ну хорошо, а ежели не пойдет воевать православный — первый, второй, третий, десятый… — что будет? Что будет со страной, у которой не окажется тех, кто должен служить на границе, работать в разведке и контрразведке, ловить преступников (хотя наша милиция может и не нравиться, и есть за что), собирать налоги (хотя нас вполне обоснованно не устраивает то, как эти налоги налагают и чем при этом руководствуются)? Что будет с женщинами, детьми? Конечно, можно отказаться на войне брать оружие, но ведь это означает, что его за тебя будет вынужден взять другой. И даже если я за такой отказ проведу три года в тюрьме, а тот, другой, на войне погибнет, то исполню ли я завет Христа, который сказал, что нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих (Ин. 15, 13), или окажусь слаб и малодушен? Ведь предел же можно себе положить. Тот предел, о котором еще Иоанн Креститель говорил римским воинам. Когда они спросили его, не лучше ли нам все оставить и уйти, он ответил: Ничего не требуйте более определенного вам (Лк. 3, 13), но просто никого не обижайте, не клевещите, и довольствуйтесь [тем, что имеете] (Лк. 3, 14), то есть исполняйте свой служебный долг.

Вот правило, по которому может и должен поступать православный юноша, оказавшийся в экстремальной ситуации. В конце концов, за праведность той или иной войны ответят те, кто ее начал и организовал. Солдат, исполнивший свой армейский долг, ответит за исполнение долга.

Но если ты считаешь, что эта война преступна и тебя вынуждают защищать не Отечество, а чьи-то грязные политические интересы и посылают выполнять заведомо гибельные приказы, разве при этом не меняется понятие долга?

Действительно, ужас сегодняшней ситуации ни с чем не сравним. В первой чеченской войне наши солдаты шли воевать, зная, что иные их начальники — предатели и что главный враг часто не тот, кто стоит по ту сторону окопа, а тот, который шлет их вперед. Такого, как в той войне, в России никогда не было. Поэтому можно и должно отказываться от исполнения преступного приказа. Нельзя заставлять себя добивать пленного, насиловать женщину, пытать врага, даже если от тебя этого требуют. Здесь должно быть повиновение правде Божией, которое выше повиновения любым человеческим законам. Но невозможно отказываться рисковать собой, если вместо тебя пойдет рисковать кто-то еще. И как бы ни был преступен режим, от этой сопряженности друг с другом никуда не деться. Ну что тут поделать? Трагическая коллизия. Каждый сам должен принимать решение.

Как Церковь определяет свое отношение к нынешнему чеченскому конфликту? Расценивает ли его как религиозный?

Это очень непростой вопрос. Как известно, официальная церковная позиция, сформулированная Святейшим Патриархом в соответствующих постановлениях Священного Синода, исходит из того, что конфликт в Чечне не является собственно конфликтом между христианством и мусульманством. В самом общем смысле это действительно так, потому что на территории нашей страны живут и другие мусульмане, с которыми у православных христиан и отчасти у представителей иных религиозных конфессий вполне корректные отношения. Существуют также определенного рода формы сотрудничества и в социальной области, и в некоторых иных сферах общерелигиозного делания. Скажем, в минувшие десятилетия это была ныне неверно понимаемая, но тогда вполне искренняя борьба за мир разных религиозных конфессий. Сейчас, наверное, можно привести и другие примеры.

Так что не следует считать, что отношения между исламом и христианством всегда имели конфликтную природу. Более того, в истории нашей страны XVII–XIX веков мы имели один из наиболее удачных вариантов разрешения этой конфликтности, ибо мусульманские народы, вписанные в структуру российской государственности, имели всю полноту конфессиональных, гражданских и государственных прав. Для них, так же как и для коренных христианских народов, проживающих в России, было открыто продвижение по государственной и военной службе — притом что военную присягу мусульмане (как и представители других неправославных христианских исповеданий) приносили перед своими священнослужителями. И все это было совершенно естественно и никем никогда не оспаривалось. Единственное право, которого они были лишены, — это право прозелитизма, право миссионерской деятельности среди православного населения, ибо в ней виделась угроза стабильности российской государственности. Конечно, это не вполне сочетается с либеральной доктриной равенства всех религий и прав человека, но именно в этом был залог крепости нашей страны на протяжении всего, может быть, самого славного периода ее истории. Благодаря всему этому удалось добиться инкультурирования и вписывания в контекст общероссийской жизни, особенно в конце XIX столетия, нескольких миллионов мусульманского населения — татарского, кавказского, среднеазиатского — без сколько-нибудь значительных конфликтов на конфессиональной почве. В то время при наличии сильной государственности решение даже самых острых конфессиональных проблем оказалось действительно возможным. И мое глубокое убеждение — что оно абсолютно нереально в общественно-политических условиях нашего нынешнего государства, основанного на принципах декларирования мнимого равенства всех конфессий.

Иными словами, говорить о том, что чеченский конфликт означает борьбу христианства и мусульманства, было бы неточно и некорректно. Но, с другой стороны, абсурдно было бы и отрицать тот факт, что идеи, воодушевляющие чеченский сепаратизм, чеченский терроризм, вдохновляются определенного рода прочтением Корана и определенного рода исламской традицией. Ведь в Чечне воюют не католики, не муниты, не буддисты, а те, кто считают себя правоверными мусульманами, призванными Аллахом возродить изначальную исламскую традицию, то есть традицию незамутненного агрессивного ислама, каким он был во времена пророка Мухаммеда и в первые столетия после него. Как известно, история ислама — это история вооруженной экспансии, обращения в свою веру не путем убеждения, а путем военно-политической агрессии. И в этом смысле мы также объективно должны признать, что в самих основах мусульманского вероучения, в самих текстах Корана есть достаточно опор, чтобы ваххабиты считали себя гораздо более последовательными мусульманами, чем их собратья, окультуренные и мирно живущие в Москве или в Казани.

Либеральная интеллигенция видит причину чеченского конфликта в естественном для любого народа отстаивании своих прав на государственное самоопределение, в данном случае тех, кто искони проживает на территории Чечни…

Во-первых, на мой взгляд, проводить теорию об автохтонности населения как преимущественном праве на государственное самоопределение на той или иной территории — это тупиковый путь, который может привести только к более чем даже феодальной раздробленности. Это путь, по которому страна басков должна была бы обрести независимость от Испании, а Бретань от Франции. Я уже не говорю о том, что должно было бы остаться от нынешней Великобритании, к которой не только Ирландия, но и Шотландия были присоединены путем вооруженной экспансии.

Во-вторых, применительно к Кавказу говорить об исконных территориях, на которых испокон веку проживает тот или иной народ, дело весьма непростое, тем более если приравнивать их к нынешним административным границам, к примеру, той же Чечни.

То есть, насколько я знаю, проживание чеченцев к северу от Терека и в значительной части бывших казачьих станиц восходит не более чем к советскому времени, когда границы весьма свободно, в духе ленинской национальной политики, как проводились, так и упразднялись.

Кроме того, сам чеченский народ, который на путях истории так или иначе оказался в пределах российской государственности, все-таки, видимо, больше получил, чем потерял от вхождения в нее, ибо не будем забывать, что в XIX веке альтернативой для Чечни мог стать либо Иран, либо, что еще более вероятно, Британская империя. И не следует думать, что тогда чеченцам жилось бы приятнее и комфортнее, чем они жили во вполне толерантной к исламу Российской империи, значительно более веротерпимой, чем Британия конца XIX — начала XX столетий. И в этом смысле все малые народы и народности нашей страны должны соблюдать определенного рода государственный этикет, то есть выполнять такого рода правила и требования, которые приложимы и к основной массе российского населения. И в том случае, если они эти правила перестают соблюдать, то мы имеем право вспомнить, что за эту землю положены тысячи жизней российских солдат, и не только сейчас, в конце XX — начале XXI веков, но и в XIX столетии. За эту землю воевали и Лермонтов, и Одоевский. Через эти пределы проезжал в Иран, где и был убит, Грибоедов. Так что это уже и наша история, а не только обитающих там кавказских народов.

Почему Русская Православная Церковь так сочувствует Сербии?

Наша Церковь не может по-иному относиться к сербам исходя из самых основ нашей веры. Мы верим в то, что вся полнота православных людей образует единство Церкви, единство Тела Христова. Как пишет апостол Павел, мы, многие, составляем одно тело во Христе (Рим. 12, 5) и страдает ли один член, страдают с ним все члены (1 Кор. 12, 26), и эта боль отзывается во всем теле. Когда плохо одному, другой не может этого не заметить. Так и для нас. Когда какому-либо православному человеку, тем более православному народу, так тяжело, как ныне тяжело сербам, мы просто не можем, не имеем права оставаться в стороне.

В интеллигентской среде притча во языцех — антизападничество и агрессивное славянофильство Православной Церкви. Эти обвинения справедливы?

К этому вопросу нужно подойти с предельной объективностью. Если обратиться к изначальным терминам — славянофильству и западничеству, то для того, чтобы их кратко определить, достаточно вспомнить имена. Кто были славянофилами? Аксаков; братья Киреевские, духовные чада старца Макария Оптинского, которые трудами своими положили начало новых русских переводов творений святых отцов; Хомяков, который наряду со святителем Филаретом составил вторую по значимости богословскую книгу XIX столетия — опыт катехизиса под названием «Церковь одна»; Константин Леонтьев, примыкавший к славянофилам и умерший как монах с именем Климент; Данилевский, давший нам пример православной историософии и предпринявший попытку мировоззренчески целостной оценки православной истории; Самарин, на Соборе 1917—18 годов выдвигавшийся как возможный кандидат на патриаршее достоинство… И кто были западниками? Чаадаев, как известно, тяготевший к католицизму. Гагарин, прямо ставший католиком и антиправославным полемистом, известнейшим на Западе. Герцен, и вовсе бывший, скажем так, агностиком. Белинский с его очевидным богоборчеством и отталкиванием от какой бы то ни было церковности и от русской национальной традиции в ее православной редакции. Я уж не говорю о Писареве, Чернышевском, Ткачеве и иных прочих первых революционерах, приведших Россию сначала к «черному переделу», а потом и к — недоброй памяти — социал-демократии. Стоит чуть вглядеться во все это, и станет понятным, кто для Церкви естественнее, роднее, кто выражает близкое ей мировоззрение и имеет сходный подход к жизни, к истории, к Родине, а кто нет. И ведь они сами же, не скрывая, говорят, что ощущают себя в России инородными, а ее чаще всего называют — пользуюсь терминологией и нынешних средств массовой информации — «этой страной», в которой им почему-то пришлось жить.

А что можно сказать о тенденциозности Православия?

Если под тенденциозностью понимать целостность мировоззрения, стремление смотреть на все феномены личного или общественного бытия с единой точки зрения, то — да, христианство по сути религия монистическая и тенденциозная, восходящая к словам Спасителя, прямо утверждающего: Я есмь путь и истина и жизнь (Ин. 14, 6), утверждающего необходимость, Церкви как пути ко спасению и необходимость крещения как начала духовной жизни. Христианство в Евангелии изначально тенденциозно и неплюралистично. Можно этого не принимать, но только не нужно делать вид, что есть какое-то другое плюралистическое и нетенденциозное христианство. Ежели оно по факту и есть, то по сути оно христианством уже и не является.

Многие обвиняют Православие, что оно чуть ли не заодно с коммунистами относится к Западу как к чему-то абсолютно порочному и бесовскому, тем самым во всех наших бедах обвиняя кого-то другого, мол, мы бы и по-прежнему были и чистые, и богоносные, если бы не растлевающее влияние Запада, откуда идет на нас сплошная чернота и гадость. Но каково действительное отношение Церкви к такому перекладыванию, если не снятию вовсе, собственной вины и ответственности за то, что происходит сегодня в нашей стране?

Мне думается, что если мы будем исходить не из неких брошюрных или, тем более, обмусоленных средствами массовой информации частных реплик, а из реальной оценки церковного бытия, то увидим, что в отношении Церкви к неправославным западным традициям никогда не было конфессиофобской замкнутости. Посмотрим, скажем, на нашу русскую православную архитектуру — она, несомненно, учитывала, и не только в новейшую синодальную эпоху, многие веяния, традиции, благоприобретения западной культуры. Хорошо известны дивные слова Мандельштама о кремлевских соборах «с итальянскою и русскою душой». Вспомним также русское иконописание после Макарьевской эпохи, после Стоглавого собора, на которое очевидным образом повлияла западноевропейская протестантская гравюра. Вспомним святителя Геннадия Новгородского, который для создания полного свода библейских книг учитывал латинские переводы Библии и приглашал монахов-доминиканцев для участия в этом деле, причем был совершенно тверд в Православии и с точки зрения вероучительной к латинянам относился со всей бескомпромиссностью. Вспомним нашу русскую церковную музыку, которая оказалась в русле развития общемузыкальных тенденций начиная со времен западной эпохи Возрождения. Можно было бы привести еще и многое, многое другое, так как Православие принципиальным образом открыто для всего доброго в окружающем его внешнем мире. Но оно всегда и незыблемо закрыто в одном: Церковь ничто, ни йоты и ни под какими внешними влияниями не изменяет и не изменит в своем вероучении. И здесь, безусловно, не может быть никакого компромисса ни с нехристианскими или прямо антихристианскими наслоениями западной культуры и западной общественной жизни в особенности двадцатого столетия, ни с экуменизмом, ложно понимаемым как достижение некоей вероучительной середины по типу объединенной христианской Церкви. Кроме того, марксизм, пришедший к нам с Запада и ставший для России самой крупной трагедией, изменившей все наше бытие, не есть выдумка русской религиозной или философской мысли. Не славянофилы породили марксизм и русскую социал-демократию, не они звали Русь к топору, а исповедовавшие самые «передовые» на то время идеи западной цивилизации отечественные мыслители. Равно и нынче все самое худшее в нашей массовой культуре — это лишь пережевывание самого худшего в массовой культуре Запада. Наши клипмейкеры, наши издатели порножурналов и желтой прессы не оригинальны, они воспроизводят худшее, что в таком обилии уже давно существует на Западе. Может ли этому радоваться или этого не замечать не только православный, но и любой здравомыслящий человек — вопрос, который каждый из нас должен обратить к самому себе.

А что касается прямой вульгаризации, когда априори все западное очерняется?

Ну этого, конечно, никоим образом не должно быть у православного человека. По-моему, здесь все ясно. А вот не столь ясно, на мой взгляд, другое. И я предлагаю каждому подумать о том, что, задаваясь таким вопросом об отношении Православия к Западу, не ставим ли мы его для себя как мнимую проблему собственного вхождения в Церковь, не хотим ли мы в очередной раз закрыться, выгородить еще и еще один заслон и оказаться в ситуации нравственного самооправдания, мол, мы потому в нее не идем, что она по отношению к Западу тенденциозна. И как правило, это не действительное препятствие, а некая интеллектуальная отговорка.

Традиционно Америку называли страной желтого диавола, а Нью-Йорк — новым Вавилоном. Так ли это сегодня?

Это не совсем так применительно к концу двадцатого столетия. Той гонки со ступеньки на ступеньку, с одного социального уровня на другой, гонки, которая отнимала бы все силы человека, мне у подавляющего большинства американцев видеть не пришлось. Они живут и без того хорошо. Можно уже не слишком напрягаться. Человеку, который родился даже не в самом высоком социальном слое, с детства гарантировано достаточно много, чтобы он не рвался из последних сил, так как страна действительно бесконечно богата. Но при том, что нет бесчеловечной гонки, о которой мы столько читали, есть стремление жить во всех отношениях комфортно: и материально, и социально, и, что самое страшное, даже религиозно. Религия для подавляющего большинства людей призвана дополнить внутреннюю комфортабельность их существования. Не в том смысле, что быть атеистом непрестижно, — в некоторых слоях интеллигенции это и престижно, и удобно. — но потому, что прежде всего это дает человеку дополнительное ощущение выполненного долга, мол, у меня и с небом все в порядке. Религия для многих американцев, признающих себя христианами, не является тем путем, который должен вести в Царствие Небесное и которым по-настоящему верующий человек живет без остатка.

К примеру, Великий пост заключается для них в том, что каждый по своему усмотрению выбирает, от чего ему отказаться. Как правило, они в это время не едят сладких пирожных, то есть подвиг поста состоит именно в такого рода воздержании. При этом в Нью-Йорке храмов, церквей или молитвенных домов, наверное, не меньше, чем в Москве до революции. Проходишь максимум два квартала, и непременно наталкиваешься на какое-нибудь молитвенное здание. И утром воскресного дня видишь, что большое количество людей едет или идет к храму. И все в основном относятся к тому, что там происходит, с верой и благочестием. И не только присутствуют на службе которая, в зависимости от устава и конфессии может продолжаться тридцать минут, час, полтора (исключительный подвиг!), но и жертвуют на церковь, на нужды малообеспеченных и даже на помощь России… Но выходя из церкви многие фактически перестают быть христианами. В чем это выражается? В том, что Церковь для них — это определенный сектор окружающей действительности, выделенный из всего остального мира, и, как правило, она не является руководством на жизненном пути. Конечно, я никоим образом не имею в виду всех, кто ходит в храм. Но такое отношение к Церкви является определяющим для большинства американцев.

Отношение американцев к религии, к Церкви отличается от того, которое складывается сегодня у нас?

В нашей стране неизмеримо меньше, чем в США, людей, которые назовут себя верующими, тем более тех, кто с такой же регулярностью посещает хотя бы воскресные службы. Но для подавляющего большинства православных христиан, которые ходят в храм, молятся Богу, приступают к таинствам, вера есть основа жизни, фундамент, без которого невозможно строить свое отношение к людям, к работе, к собственной семье.

В Америке же каждый верит и живет, руководствуясь своими желаниями. Поэтому не Церковь, а дух мира сего определяет сознание современного человека. И прежде всего это выражается в полном отходе от христианской традиции в отношении к семье, которая рассматривается только как некий гражданский институт. Можно даже сказать, что семья — в церковном, христианском смысле этого слова — почти прекратила здесь свое существование. Смена партнеров на протяжении нескольких лет или, в лучшем случае, десятилетий считается нормой. Если же ты живешь иначе, то все равно не вправе не только требовать, но и призывать других, чтобы они поступали по-христиански. Это приводит к тому, что всякого рода ненормальности становятся широко распространенными. В то время, когда я был в Америке, в штате Калифорния приняли закон о гражданской регистрации однополых браков, а в Епископальной Церкви США проходил суд над епископом, который открыто рукополагал извращенцев, и он был полностью оправдан. Но выступить против такого положения вещей человеку с нормальной христианской совестью почти невозможно, потому что тебе скажут, что ты устарел, ты консервативен, ты лицемер.

США — бесконечно секулярная страна. Мы жили в обществе, которое было атеистическим и в значительной мере остается таковым, но сейчас, благодаря произошедшим переменам, у нас возможно то, что в Америке исключено абсолютно. Скажем, у нас священник может прийти в государственную школу, если его позовет директор или пригласят родители, и отслужить там молебен, рассказать детям о библейской истории, о Евангелии. Это совершенно невозможно в США. Например, недавно в американском сенате дебатировался закон о том, можно ли в государственной школе дать детям, принадлежащим к той или иной вере или конфессии, тридцать секунд для молчаливой молитвы. И когда такой закон был принят, Конгресс США его опротестовал, потому что таким образом оскорблялась бы свобода совести атеистов. Это свидетельство того, что за декларируемой государством индифферентностью по отношению к религии кроется обман. За так называемым отделением Церкви от государства всегда стоит вполне осознанная антихристианская идеология — идеология светского гуманизма. И именно она является сейчас определяющей и в государственной, и в общественной жизни США

Но нельзя отмахнуться и сказать: «Эта страна, которая нас не интересует. Там христианства нет и не надо». Такое распространенное в некоторых кругах, но абсолютно неправославное по сути отношение недопустимо и ко всякому народу, а тем более к американскому, который, хотим мы того или не хотим, будет в обозримом будущем играть первостепенную роль в том, что происходит на земном шаре. В масштабе будущего Америка — очень важная страна.

Какова перспектива развития человеческой цивилизации, по учению Православной Церкви?

Перспектива такая, что в конце развития человеческой цивилизации будет пришествие антихриста. Впрочем, владычество его будет недолгим — три с половиной года, а затем для тех, кто не соблазнится, останется верным Богу, будет и вечное пребывание со Христом, которое именуется райским блаженством.

Что такое конец человеческой истории и каким образом к нему стремится человеческая цивилизация?

Сейчас процесс разделения добра и зла не всегда приметен для нашего взгляда. А к концу человеческой истории подлинное добро, подлинный свет будут сосредоточены только в ограде церковной. Вне ее уже не будет никакого светового рассеяния, не будет и тех отблесков благодати, которые сегодня еще присутствуют в современном мире, хотя они уже куда слабее, чем, скажем, были два, три, пять столетий назад. В наши дни даже самый невнимательный наблюдатель замечает, что вещи, казавшиеся еще сто, пятьдесят или двадцать пять лет назад абсолютно недопустимыми, кощунственными, сейчас объявляются нормой и с каждым годом этот процесс все убыстряется. К примеру, Кипру грозят исключением из Европейского Сообщества за то, что по кипрскому законодательству растлители осуждаются как уголовные преступники. И вот когда в мировой цивилизации правила жизни извращенцев, попирающих закон Божий, станут определяющими, тогда и пришествие антихриста не за горами.

А как же идея земного рая — коммунистического, капиталистического, демократического, на построение которого нацелено все наше современное общество?

Ну да: «Мы наш, мы новый мир построим…» И все строим, строим… Что-то, правда, пока не очень получается. Но сама идея земного рая со всей очевидностью свидетельствует, насколько в конце двадцатого столетия цивилизация, по инерции иной раз еще называющая себя христианской, уже давно таковой не является. Идея земного благоденствия как конечной цели человеческого существования в том же XVIII веке, не говоря уже о предыдущих временах, могла прийти в голову разве каким-нибудь еретикам. Но и православным, и традиционным католикам, и протестантам такое вряд ли даже во сне могло присниться.

Как Православная Церковь оценивает процесс глобализации, то есть тяготение человеческой цивилизации к единой централизации управления и в конечном итоге к единой государственности?

Процесс глобализации давно описан в Откровении Иоанна Богослова. Он должен быть одной из составляющих завершающего периода человеческой истории — времени правления антихриста. Собственно, по определению, антихрист, который будет властителем мира сего, то есть всего мира, а не только его части, может прийти к власти только тогда, когда процесс глобализации завершится, когда будет единая государственность, единая информационная сеть, единое обеспечение продуктами питания и тому подобное. С одной стороны, мы знаем, что так это и будет, и в этом смысле, в отличие от людей нехристианского мировоззрения, должны относиться к этому процессу трезво. С другой стороны, то, что в наших силах делать для сохранения традиционных христианских институтов — семьи, нации, государства, мы должны делать.

Апостол Павел писал, что когда люди «будут говорить “мир и безопасность”, тогда внезапно постигнет их пагуба» (1 Фес. 5, 3) и это будет свидетельством конца. Но раз в человеческом сообществе такое политически обоснованное словосочетание уже существует, не означает ли это, что наступили последние времена?

Слова мир и безопасность, то есть в таком их сочетании, были произнесены уже во время Венского конгресса, после победы над Наполеоном. И вообще, в истории человечества это было неоднократно, а не только в XX веке, как об этом сейчас некоторые пишут. Так что, замечая веяния времени, тем не менее будем помнить и слова Евангелия о том, что дня и часа апокалипсиса не знает никто, кроме Отца нашего Небесного. А то, что всякие времена ближе к последним, чем любые предыдущие, — это аксиома или, вернее, даже банальность, не нуждающаяся в каких-либо подтверждениях.

Известно, что в каждой этикетке продуктов, которые мы покупаем в магазине, закодировано число зверя. Какое отношение к этому должно быть у христианина и подходят ли к сему слова Христа «кесарево кесарю, а Божие Богу»?

С одной стороны, это, конечно, очень дурной признак, ведь не случайно для кодировки фактически всех потребляемых цивилизованной частью мира продуктов питания не нашли другого сочетания цифр. Разве не было возможности взять, скажем, три тройки — знак Пресвятой Троицы или иное какое число — три нулика, чтобы никого не обидеть? Нет, почему-то выбрали именно три шестерки. И это, безусловно, христианина не может не тревожить. С другой стороны, пока за покупку товара или приобретение кредитной карточки от нас никаким образом не требуется отречение от Сына Божия и пока нигде не сказано, что тот, кто расплачивается за пакет молока «Мастер-кард» или «Визой», тем самым голосует за антихриста, пользоваться ими, конечно же, можно. Но соблюдать предельную внимательность необходимо уже сейчас, ибо мы не знаем (будем, конечно, надеяться, что не на нашем веку), когда человечество вплотную приблизится к таким реалиям, что желающий купить самые жизненно необходимые вещи должен будет согласиться с чем-то для христианина неприемлемым. Причем камешки для нашей проверки лукавым могут подбрасываться если не сегодня, то в ближайшем будущем. Например, система скидок для тех, кто захочет приобрести кредитные карты какого-нибудь крупнейшего банка поддержки сексуальных меньшинств. Я намеренно абстрактно реконструирую возможный путь развития, который сначала станет все более и более общеупотребительным, а потом и единственным. И понятно, что христианину пользоваться этим окажется уже нельзя. Но пока еще нет такой ситуации, будем просто крайне бдительны и ответственны.

Сейчас многие говорят об особой исторической роли России в третьем тысячелетии. Как на это смотрит Церковь?

Я не люблю прогнозов и боюсь душевно прилепляться к разборам разных пророчеств о судьбах России, которые сейчас во множестве распространяются. Мне скорее ближе надежная русская пословица: «Готовишься помирать, сей рожь». Что бы там ни было, мы должны жить добро и по правде Божией. Даже если понятно, что какого-то видимого плода от нашего сеяния сегодня ждать не приходится, нужно помнить, что Господь заповедал нам нести проповедь Евангелия не только словами, но прежде всего самой жизнью. Вот мы и должны так жить, не задумываясь, что, где и когда будет. Только Господь знает сей день и час.

Опять же, не впадая в сакрализацию нынешних нулевых дат, мы прежде всего не должны забывать о том, что на протяжении всей тысячелетней истории Россия была православной страной и наш долг сделать в своей жизни все, чтобы она, хотя бы в какой-то мере, таковой и оставалась. И здесь нас в общественно-политической жизни ближайших лет подстерегают по крайней мере две очевидные крайности. С одной стороны — это опасность иллюзионистского отношения к десятилетиям советского режима и попыток придания ему некоего лакированного вида ради возврата минувшего в той или иной форме. Понятно, что чем жестче будет нынешняя жизнь, тем у все большего количества людей будут рождаться или возрождаться подобного рода иллюзии и надежды. С другой стороны, не менее неприемлемой видится попытка сделать из России либерально-буржуазное государство западноевропейского или американского толка. Мы иные. Мы этого не вместим определенно. И каков может быть путь между этой Сциллой и Харибдой, между нехристианским социализмом и нехристианским либеральным капитализмом, наверное, сейчас невозможно сказать. Но в любом случае нужно стремиться его отыскать. Вне этого срединного пути нас ждут тупики и коллапсы.

Как надлежит относиться к русской идее, духовному мессианству, избранничеству, особому пути России?

С одной стороны, не требует никаких доказательств, что нет народов избранных, то есть качественно иных, чем все остальные, и потому обладающих особым предназначением. И даже иудейский народ, названный в Ветхом Завете богоизбранным, справился со своим предназначением лишь отчасти. С другой стороны, существует очевидный исторический факт, что на протяжении большей части своей земной истории — неизвестно, в силу каких причин, — лишь несколько народов из всего человеческого рода находятся по преимуществу в ограде святой Православной Церкви. Это грекоговорящие народы, славянские народы, грузины, некоторая часть румын… Естественно, это никоим образом не говорит о том, что мы, русские, лучше, предположим, чем французы и т. д. Но несомненно и то, что по таинственному для нас Промыслу Божию тысячу лет назад именно славянам было суждено принять крещение и до сегодняшнего дня оставаться в ограде Православной Церкви. Отбросить этот факт и сказать, что он не имеет никакого значения, мы просто не имеем права, так как вся наша культура — и церковная, и нецерковная — так или иначе связана с православной традицией: либо восходит к ней, либо с ней борется. И именно в этом смысле она обладает для каждого сознательного христианина совершенно особенной значимостью по сравнению, скажем, с культурой народов Полинезии или Западной Африки. Изучать обряды аборигенов острова Фиджи или скульптуру эфиопов, безусловно, важно и нужно, но следует отдавать себе отчет в том, что с точки зрения христианского осмысления судеб мира эти культуры имеют вторичное значение.

Осознание особой первичной значимости собственной культуры очень часто приводит к идеологической нетерпимости, агрессивному морализаторству и даже диктату. Есть ли здесь опасность и для культуры христианской?

Давно известно, что идеологический диктат всегда приводит к обратному результату по отношению к тому, во имя чего он осуществляется. И чем выше материя, которая используется если и не для агрессивного, то для настойчивого морализаторства, тем опаснее этот диктат. Кроме того, банальные, умильно-прекраснодушные, примитивно идеологизированные поделки на евангельские темы ничуть не менее духовно опасны, чем талантливые тексты Булгакова или скандально знаменитый фильм того же Скорсезе. Отвернуться от Церкви можно и прочитав нечто залакированное, сентиментально-благостное, искаженно-популяризаторское, через которое лик ее не виден точно так же, как и через откровенную хулу и клевету. Пойдя по такому пути, очень легко извратить пиетет и преклонение перед тем, что нам завещано, до горделивого осознания собственной к этому причастности, мол, это мне дано и я часть этого великого целого. И к этому, конечно, надо всякий раз очень трезво подходить, ведь ежели мы и часть, то только та, которая в самом низу лежит…

Многие с сожалением отмечают тенденцию достаточно негативного отношения Православной Церкви к демократам. Получается, что православные против свободы?

Свобода христианином понимается прежде всего как свобода от греха. Священное Писание говорит нам о том, что единственная подлинная свобода — это свобода внутренняя. Нередко люди, добивающиеся множественности внешних свобод, используют их для того, чтобы еще более безудержно предаться своим страстям — как грубо чувственным, так и душевно тонко оформленным. Не случайно в новоевропейской истории демократия возникла в целом как антицерковное движение. Но диссонанс между Православием и либеральной демократией исходит из разности самих основ этих мировоззрений. Библейское мировоззрение строится на иерархическом понимании мира, Церкви, структуры общества — в каждом коллективе есть начальствующий и отвечающий, в то время как либерал-демократы утверждают примат большинства, каково бы оно ни было, пусть даже страстное и греховное, в том числе и по отношению к личностным ценностям.

В современном мире человеку предлагается верить в гуманизм, социальную справедливость, гражданскую духовность, и многие, у кого еще осталась потребность иметь так называемые свободолюбивые идеалы, даже не подозревая, что за всеми этими общественными постулатами стоят сущностные подмены, начинают их исповедовать. Как этого избежать?

Тут можно сказать только одно: человек, который живет в Церкви, может этого избежать, а человек, который живет вне ее, все равно будет обречен на те или иные подмены. Когда в Священном Писании говорится о идолопоклонстве и кумиротворении, то будем помнить, что в разные времена они предстают в разных обличиях. И в этом смысле поклонение правам человека может быть ничуть не лучше, чем поклонение ведьмам или золотому тельцу.

Я думаю, что в некотором смысле понятие прав человека и гражданских свобод является чем-то внешним по отношению к православному мировоззрению и вере церковного человека. Есть гражданские права или их нет — по сути, это не влияет на существо веры. В истории не раз бывало, что именно те эпохи, когда гражданские права были значительно ограничены, приносили дивные плоды веры и благочестия. Так было в эпоху гонений на первых христиан, так было в первые десятилетия коммунистической власти в нашей стране. Тут есть парадокс, о котором писал апостол Павел: Когда умножился грех, стала преизобиловать благодать (Рим. 5, 20). Отсутствие гражданского общества, безусловно, не есть благо, но оно может приносить и самые добрые плоды в жизни воцерковленных людей. Церковь никогда не смотрела оптимистически на расширение гражданских свобод, ибо плодами внешней свободы быстрее и успешнее всего пользуются те, кто страстно желает творить грех, для кого естественны корысть, аморализм и лицемерие. Так было и во времена Французской революции, так было во времена кризиса российской государственности в начале XX века, так в значительной мере происходит в жизни нашего общества и теперь.

Может быть, надо было бы научить человека пользоваться этими свободами себе во благо, и в этом, то есть в обсуждении правовых вопросов современности, Церковь могла бы видеть свою задачу?

Несомненно, можно и нужно свидетельствовать внешнему миру о христианском понимании гражданских свобод. Однако не будем питать иллюзий и особенных надежд на то, что бесконечно секуляризованный мир прислушается к голосу Церкви. Вспомним хотя бы о том, с какими сложностями обсуждался закон о свободе совести и религиозных организациях, или о том, что голоса Патриарха оказалось недостаточно, чтобы убедить частный телеканал не показывать кощунственный фильм «Искушение Христа». Безусловно, необходимо напоминать миру о том, что подлинное достоинство человека раскрывается в ту меру, в какую явным в нем становятся образ и подобие Божие, а гражданское общество постольку хорошо, поскольку является отдаленным образом Царствия Небесного, но надеяться, что это напоминание будет услышано, особо не приходится.

С чем связано то, что христианская пресса на Западе не в пример более активно обсуждает правовые вопросы, а наша православная пресса практически не уделяет внимания подобным проблемам? Только в 70-х годах в «Богословских трудах» обсуждались самые общие вопросы справедливости, да и то в рамках богословских собеседований с протестантами.

Обсуждение этих вопросов с западными христианами происходило в те годы по той причине, что тогда вопросы справедливости в нашем обществе считались решенными окончательно и не допускалось никакого неподцензурного их обсуждения в официально разрешенной печати. Так что такие двусторонние диалоги давали Православной Церкви возможность для формулирования своей позиции по данным вопросам, хотя и в несколько прикровенной форме. Нельзя не согласиться и с тем, что в западном христианском мире за последние сто с небольшим лет сформировались определенные для каждой конфессии социальные доктрины. В нынешней ситуации представляется необходимым формулирование такой доктрины и для нашей Церкви. Что понятно, ведь люди хотят услышать определенное церковное мнение по поводу разных социальных проблем. Священноначалие неоднократно высказывалось по наиболее болевым вопросам российской действительности — от трагедии 1993 года до чеченского конфликта. Решением Священного Синода сформирована специальная рабочая группа по выработке концепции церковного понимания межгосударственных отношений. Ею рассматривается также целый комплекс вопросов: правовые отношения, мера участия Церкви в социально-общественной жизни. На прошедшем Архиерейском Соборе ею были предложены, а Собором были приняты «Основы социальной концепции Русской Православной Церкви».

Имеются ли хотя бы в ряде случаев совпадения позиции Церкви с позициями правозащитных организаций?

Я боюсь, что нынешние правозащитные движения, по своей идеологии почти исключительно леволиберальные, подходят к той же проблеме свободы совести с иных позиций, чем представители нашей Церкви или других религиозных конфессий. Светские правозащитники отстаивают свободу деятельности даже тоталитарных сект, некоторым из которых свойственны человеконенавистничество или сатанизм. В последние десятилетия советской власти в правозащитном движении участвовали люди, руководимые несхожими интересами, с противоположными мировоззрениями. Они объективно противостояли тоталитарному режиму и на какой-то определенный период оказались союзниками. Но представить себе, что сейчас отец Дмитрий Дудко и бывший священник Глеб Якунин могут вновь стать едиными в деле защиты прав верующих, что имело место в конце 70-х, — решительно невозможно, равно как и представить сотрудничество Александра Солженицына и Сергея Ковалева.

Быть может, имеет смысл не только говорить о Декларации прав человека как о культурном продукте секуляризированного общества, но и выделить в ней те евангельские мотивы, которые нашли там свое отражение?

Да, можно напоминать обществу, что его так называемые положительные ценности коренятся в христианстве, в том, что принесло в этот мир ветхозаветное и новозаветное Откровение. Напоминать, что непреходящие понятия религиозны по своей природе и что существует определенного рода этический, социальный и религиозный минимум, который может поддерживать «сносное» существование людей, уберегая их от ада на земле. Однако я здесь не слишком оптимистичен, ведь, как известно, закон — что дышло, куда повернешь, то и вышло. Хотя декларация не обладает конституционным статусом и не является руководящим документом для национального законодательства, но одно дело, когда в ее общие формулировки вкладывается смысл, восходящий к библейскому тексту, а другое дело, когда тут же оправдывается право на эвтаназию или аборты. Мы, как христиане, не должны забывать, что призваны к большему, и, видя некоторые позитивные начала в Декларации, не должны считать их достаточными.

Как вам кажется, история о милосердном самарянине могла бы быть примером той человечности, к которой призывает Декларация: увидеть в каждом прежде всего человека, а не расу, пол, гражданство, вероисповедание? Не состоит ли в этом служебная роль Декларации, которая, по определению, не должна говорить о вещах вечных и возвышенных, а, подобно многим законодательным документам, призвана способствовать уменьшению несправедливости в нашей жизни?

В этом-то и состоит опасность абсолютизации человечности как таковой. Церковь не может отречься от своего призвания напоминать человеку, что ценности этого земного мира не есть конечный критерий его бытия, что сами по себе они не хороши и не плохи и могут как вести к благу, так и удалять от него. Притча о милосердном самарянине учит нас определенного рода системе координат: в своей жизни мы должны исходить не из того, кто ближний нам, а из того, кому мы можем оказаться ближними. Она говорит о человеке не как о субъекте прав, а как об имеющем обязанности в этом мире. Я не уверен, что эта идея вполне заложена в Декларации. Притча учит милосердию к врагу, оказавшемуся в бедствии. Но из нее никак нельзя сделать того вывода, который иной раз делается при либерально-демократическом понимании прав человека, когда даже напоминание ему о том, что он пребывает в пагубном духовно-нравственном состоянии, становится неприемлемым и недопустимым. Западное общество в значительной степени идет по этому пути. Там Церковь, как правило, может участвовать в действительно насущной социально-общественной работе, всячески поддерживать больных, скажем, СПИДом или другими тяжкими заболеваниями, но там недопустимо сказать человеку: «Мы скорбим с тобой и не оставим тебя до конца, но болезнь твоя — плод греха, и главное, что ты сможешь сделать в отпущенное тебе Господом время, — осознать губительность такого пути и раскаяться в нем». И с каждым годом это становится все более и более невозможным. И в этом тоже опасность подобного понимания прав человека.

Может ли эта Декларация оказаться полезной в том смысле, что признание правомерности существования и свободного распространения разного рода воззрений позволяет рассчитывать на то, что и воззрениям церковным также не будет чиниться препятствий?

Теоретически да. Однако на деле не вижу данных, явно свидетельствующих о таком понимании, казалось бы, основополагающих положений Декларации. Может быть, оно и есть, но вряд ли является преобладающим.

Как Церковь относится к геноциду евреев во время второй мировой войны?

Всегда надо помнить, что преступление есть преступление, убийство людей есть убийство людей и что национальная ненависть, тем более выражающаяся в таких человеконенавистнических формах, как это произошло с еврейским народом в 30-40-е годы XX столетия, для христианина абсолютно неприемлема и является страшным смертным грехом. Вместе с тем мы не должны подпадать под влияние определенного рода идеологической установки, которая этим трагическим событиям сопутствует. Она заключается в том, что за страданиями одного народа, забываются страдания миллионов людей других национальностей, также потерпевших в эти страшные для всего человечества годы. Помня о геноциде евреев, мы не должны забывать и о цыганах, которые тоже германским национал-социализмом предназначались к всеобщему уничтожению, и о славянских народах, которым отводилась роль в лучшем случае рабочей силы или некоторого поставщика генофонда, и о миллионах жителей нашего Отечества, которые претерпели от сходной человеконенавистнической идеологии в 30-40-е и начале 50-х годов. Нельзя сводить всю сложность человеческой истории к судьбе только одного народа, так как преимущественное внимание к одному почти всегда означает забвение другого. И вот такого рода аберрации исторического зрения, думается, любому верующему человеку не следовало бы допускать.

Из некоторых сегодня печатаемых либеральнобогословских текстов следует, что этот геноцид был результатом традиционной ненависти христиан к евреям. Каково общецерковное мнение по этому поводу?

Эта идея, которая ныне проводится в ряде кругов либеральной западной протестантской теологии и именуется преодолением богословия триумфализма, по сути дела, ведет к отказу от основы нашей веры, от веры в то, что Иисус Христос есть Тот Самый Мессия, о Котором говорит весь Ветхий Завет и Которого по целой очень сложной совокупности социальных, духовных — прежде всего духовных — причин в подавляющем большинстве не принял современный Ему иудейский народ, то есть задолго до того, когда можно было бы говорить о каких бы то ни было христианских гонениях на евреев. Более того, как известно, в первое время истории Церкви происходили иудейско-языческие гонения на христианство, которые и в последующие века в разных местах и в разных формах неоднократно повторялись. Так, например, сегодняшние либеральные богословы предлагают в богослужениях Страстной Пятницы и Субботы заменить слова, в которых возлагаются упреки предавшему Христа еврейскому народу, на какие-то другие, более нейтральные. Но это значило бы отказаться от веры в крестные муки Христа Спасителя, в распятие, в воскресение, в открытие Царствия Небесного, отказаться от веры, которую иудаизм не принял и не принимает. Это значило бы перестать быть христианином. Однако и то верно, что в истории преимущественно западного христианства, и особенно после отделения Католичества от Православия в 1054 году, был предпринят целый ряд мер и создан целый ряд институтов, которые никак не соответствуют нормам современного сознания в области прав человека или этнического и религиозного равноправия. Вместе с тем следует также четко представлять, что в XI–XIV веках о религиозном равноправии не говорил никто. И не только сама Католическая Церковь, но и еретики сектанты, с которыми она боролась, и иудеи, и мусульмане даже не помышляли о мирном сосуществовании разных религий, и каждый народ, исходя из своих вероучительных принципов, боролся за торжество своей веры, которую он считал главной и для себя, и для окружающего мира. В Европе, особенно в эпоху борьбы с мусульманским и иудейским влияниями, наиболее сильными в южных торгово-промышленных областях, испанские реконкистадоры сформировали и узаконили ряд ограничений на полноправное участие иудеев — подчеркну, именно иудеев, а не евреев — в политической, социальной или государственной жизни. С тех пор общество изменилось и прошло определенный путь развития. Поэтому естественное в шестнадцатом веке является противоестественным в двадцатом. И пытаться в наше время реанимировать этнические, расовые или вероисповедальные ограничения было бы очевидным грехом. Правда, как кажется, никто в христианском мире, в том числе в России, и не стремится всерьез вводить их.

Однако в некоторых текстах современной христианской литературы явно прочитывается определенная антисемитская настроенность. Как в принципе может допускаться такое, когда, к примеру, в изданных тысячными тиражами брошюрах о том же кодировании поименно столбцами перечисляются еврейские фамилии врачей, которые, по авторскому утверждению, успешно выполняют тайный замысел, сформулированный еще в знаменитых «Протоколах сионских мудрецов»?

В первую очередь, мы должны отличать то, что пишется сегодня в многочисленных и стихийно издаваемых брошюрах, от авторитетного церковного учения. И ни в коем случае не забывать, что листовки того же общества «Память», как и других сходных организаций, даже использующих православную символику, никакого одобрения со стороны священноначалия не имеют.

Что же касается текста «Протоколов Сионских мудрецов», которым, по мнению некоторых, объясняется этнический состав революционеров начиная с 70-80-х годов прошлого столетия, то здесь, опять же, оставаясь на трезвой исторической почве, мы должны понять, что, конечно же, не случайно евреи, поляки, латыши, равно как и китайцы, венгры, оказались среди руководства Советской республики. И это гораздо естественнее, чем если бы на их месте были люди укорененные или даже просто традиционно связанные с православной традицией. Кто хотя бы по воспоминаниям детства помнил то, что описывал Иван Шмелев в «Лете Господнем», или то, что рассказывали ему родители о Государе, о Церкви, о русских святых, о русской истории, с трудом преодолевал в себе эти знания. И по крайней мере в памяти одного поколения они оставались. Тот, кто исторически был воспитан на неприятии российской государственности как утесняющей национальную независимость и самостийность тех же прибалтов, поляков или даже религиозно-национальную самобытность тех же евреев и отчасти поляков, тот, конечно же, охотнее воспринимал идею необходимости сокрушения этой государственности и этого общества любыми способами, включая и самые жестокие, античеловечные и греховные, которые были предприняты советской властью начиная с момента ее исторического возникновения. Так что здесь дело не в теории заговора, а в той очевидной предрасположенности к антироссийским, антимонархическим и антиправославным настроениям, которые сложились у представителей целого ряда малых наций, населявших нашу бескрайнюю тогда империю.

Что же касается текста «Протоколов Сионских мудрецов», то, вне зависимости от приятия или неприятия его, для нас здесь важно отметить, что такой чуткий наблюдатель религиозной и общественной жизни, близкий традиции оптинских старцев и других подвижников благочестия начала XX столетия, как Сергей Нилус, воспринял эти «Протоколы» со всей серьезностью и даже решился их опубликовать, очевидно, предвидя всю меру нареканий и критики, которые после публикации этого текста обрушились на него, и даже больше чем на него — на всю Церковь. И что это в первую очередь свидетельствует о том, сколь возбужденной, ожидающей кризиса, подспудного взрыва, крушения была духовная атмосфера в России в начале XX столетия и сколь за всем этим видимым приростом национального продукта, освоением Сибири, успешным развитием столыпинских реформ и всеми другими великими цифрами, которые так любят приводить сегодня люди патриотически настроенные, сравнивая Россию тринадцатого года с чем бы то ни было еще, — стояло всеобщее ощущение предгрозовой ситуации, которое в данном случае выразилось в том, что, как во всех критических положениях, доверие к простым выходам из сложных проблем начинает казаться соблазнительным даже для людей значительных и глубоких.

Сегодня издается много книг протоиерея Александра Меня. Каково отношение к нему в высших церковных кругах?

За высшие церковные круги отвечать не могу, но от своего имени выскажу следующее. Во-первых, никогда Церковь не смотрела на покойного отца Александра как на человека отверженного и ей вполне чуждого, каковыми являются еретики. Таковые подлежат церковному отлучению и с ними нет никакого молитвенного общения. А об упокоении души отца Александра молятся многие люди. И нам, конечно, следует понимать, что в рассуждение о жизни почившего священника не полезно входить хотя бы потому, что он уже предстоит перед тем Судией, суд Которого выше наших человеческих рассуждений. И здесь можно делать только одно: молиться об упокоении его души, и это в любом случае будет благом. Скажу лишь, что отец Александр много трудился и многим людям помог преодолеть их материалистические предрассудки и атеистические предубеждения. Что же касается его богословского или публицистического наследия — а он был больше публицистом, чем богословом, — то здесь следует трезво понимать: в книгах отца Александра Меня строго церковное учение сочетается с частными взглядами, которые Церковь не разделяет. И так как не просто понять, где учит вся Православная Церковь, а где, противореча святым отцам, учит протоиерей Александр Мень, или Эммануил Светлов, как он подписывал некоторые из своих произведений, то в этом смысле рекомендовать его книги новоначальным я бы не решился хотя бы потому, что они могут соблазниться, приняв за учение церковное то, что таковым не является. И прежде всего это касается отношения отца Александра Меня к экуменизму. Ведь в жизни нашей Церкви, с одной стороны, был экуменизм официальный, вынужденный, принятый ради сохранения Церкви в условиях атеистического государства, в условиях давления на нее, а с другой стороны — экуменизм энтузиастов, которые действительно верили если не в скорое соединение всех религий, то в соединение всех христианских конфессий и говорили едва ли не о равноспасительности, равночестности главных мировых религий. Отец Александр Мень был склонен сводить все различия между конфессиями к тем или иным историко-культурным предпосылкам, зависимостям и т. д. И, конечно же, этот взгляд, который прослеживается во многих его книгах, совершенно не святоотеческого духа. Так же и понятие о Православии как о Единой Церкви Христа Спасителя, то есть о Святой, Соборной и Апостольской Церкви, которую врата ада не одолеют (Мф. 16, 18), не очень-то вычитывается из его произведений. И в этом смысле они могут вести к размыванию здравого церковного сознания, чего, естественно, следует опасаться.

Как следует оценивать попытки некоторых церковных деятелей популяризировать Православие, при этом сглаживающих принципиальность православных позиций и вступающих в заведомые компромиссы с современным обществом?

Критически оценивать такое «розовое христианство», в котором забывается основополагающая истина, что никто не может служить двум господам (Мф. 6, 24) и что христианин — все равно иной по отношению к миру. Инаковость, неотмирность, неприятие духа века сего неизбежны для истинно верующего. Если этого нет, стоит ли вообще играться в христианство: постоять в церкви на Пасху, подписать какие-то воззвания или с друзьями о чем-то псевдодуховном порассуждать? И если проповедью «задушевного», размытого христианства провоцируется подобного рода сознание, то, конечно, такие проповедники понесут свою ответственность. Впрочем, нужно помнить и слова апостола Павла: Для всех я сделался всем, чтобы спасти по крайней мере некоторых (1 Кор. 9, 22).

Почему православные священники крайне редко выступают на телевидении и почему практически нет серьезных религиозных передач?

Правда ваша. В основном религиозный сектор на ТВ представлен кем угодно, только не православными. И это объясняется не одними финансовыми причинами, которые, конечно, тоже есть, но и определенной тенденцией религиозной политики государственной власти, и в особенности так называемой «четвертой власти», то есть средств массовой информации. На самом деле, хотя в этом сейчас часто упрекают наше священноначалие, никакого нового реального воцерковления центральной власти и тем более прессы нет. Скорее, напротив, есть довольно отчетливое отталкивание людей либерально-демократической направленности от ценностей, провозглашаемых Православной Церковью, что, в общем, вполне понятно. Ведь Церковь утверждает абсолютность той истины, о которой она свидетельствует, в то время как кардинальный постулат либерально-демократического сознания заключается в относительности любых утверждений: можно стоять на своем, но нельзя настаивать на том, что это истина. С такого рода мировоззрением благовестие Православия органически не совпадает.

Что вы можете сказать о телепередаче «Русский Дом» на канале «Московия», к которой многие верующие относятся с нескрываемым неприятием?

Мне кажется, православному человеку смотреть «Русский Дом» небесполезно, ведь реальной альтернативы этой передаче на нашем телевидении нет. Ни на одном другом более либеральном и более мягком телеканале мы не можем узнать, какие события происходят в нашей церковной жизни. Однако это не значит, что «Русскому Дому» нельзя предъявить никаких упреков. Например, очевидный недостаток профессионализма в подготовке тех или иных материалов. У меня как у зрителя их неприятие может объясняться в одном случае — слишком лобовой подачей, в другом — однообразием сюжетов, в третьем — такого рода трактовкой событий, которая избегает любых полутонов и в этом смысле, особенно человеку нецерковному или околоцерковному, кажется заведомо тенденциозной и неадекватной происходящему в действительности. Я думаю, в первую очередь это связано с тем, что язык православной тележурналистики еще только предстоит найти. Пока это задача, а не данность. Но, при всех своих очевидных изъянах, «Русский Дом» пытается эту задачу решать и хотя бы раз в неделю мы имеем православную программу — православную по тематике от начала и до конца, несмотря на все претензии, которые к ней можно предъявить. К примеру, генерал Леонов мне вовсе не кажется подходящим лицом для регулярного комментирования общественной жизни с позиции православного мировоззрения. Впрочем, я ничуть не ставлю под сомнение искренность его покаяния и то, что он стал верующим и церковным человеком. Но одно дело стать верующим человеком, а другое дело быть при этом православно последовательным в своих общественно-политических взглядах. Тут, на мой взгляд, почтенному генералу нужно еще пройти довольно длинный путь. Однако, предъявляя все эти претензии, нельзя забывать, что на всех иных каналах Православие представлено в основном в этнографическом плане. Как правило, это тридцатисекундная, не более, информация о праздниках аборигенов данной страны с их главным жрецом в главном месте их сбора, в лучшем случае прокомментированная доброжелательно, мол, посмотрите, как мило и трогательно они празднуют какое-то свое торжество; в худшем случае — размещенная где-то между рекламой памперсов и спортивными новостями. Но это же, без сомнения, не то, что заслужили видеть по телевизору миллионы наших православных соотечественников. Так что, повторю, при всех недостатках «Русского Дома» реальной альтернативы ему на нынешнем телевидении нет.

И все-таки не только же внешние препятствия мешают проповеди православных? Можно ли сказать, что Церковь, и в частности священнослужители, не используют все возможности, которые сегодня имеются?

Отчасти, наверное, и так. Но объясняется это отнюдь не пассивностью православных священников и их требоисполнительским настроем, то есть желанием ограничиться обрядовой стороной своего служения. Дело в том, что большинство священников, как и большинство наших сограждан, прошли кто годы, кто десятилетия советской власти. Конечно, мало кто помнит сталинские гонения, но эпоха хрущевских преследований Церкви — на памяти еще очень многих православных. И одной из основ этого тоталитарно-атеистического правления было создание некоей резервации для людей иного мировоззрения, в том числе для людей верующих. Резервации, в которой им было позволено существовать, но за пределы которой выходить запрещалось. Нельзя было в области политической, общественной и культурной жизни открыто свидетельствовать о своих религиозных взглядах. И постепенно у многих из нас вырабатывалось восприятие внешних, нецерковных реалий жизни как чего-то такого, что непосредственного отношения к нам не имеет, что, безусловно, лежит во зле и лучше бы этого и не касаться. И теперь, когда Церковь призвана активно свидетельствовать всему обществу об евангельском благовестим, этот внутренний для каждого из нас процесс выхода из резервации может занимать, конечно, не год и не два.

А та сложившаяся норма отношений между Церковью и государством, о которой много писалось и говорилось, особенно в конце XIX — начале XX века, и которая была разрушена большевиками, тоже не приложима к сегодняшней ситуации?

При всех положительных и при всех отрицательных сторонах этих отношений, сложившихся в девятнадцатом столетии, безусловно, они канули в Лету. Не нужно думать, что сегодня, после периода гонений, а затем относительно мирного притеснения Церкви во времена советской власти, эта норма возродилась. Видимость присутствия высших духовных иерархов на тех или иных государственных церемониях, посвящениях в губернаторы, встречах зарубежных представителей и т. д. отнюдь не должна затушевывать от нас то, что интересы власть предержащих и Церкви по сути разнонаправлены, и в лучшем случае власть смотрит на Церковь как на институт или инструмент, который может оказаться ей полезным в тех или иных политических, а то и личных целях, но отнюдь не как на некое сообщество, которое может стать закваской для преобразования всей народной российской жизни. Такого не было ни раньше, ни теперь. Так же как никогда не было соответствующего отношения к духовенству как к необходимому началу этого преобразования.

Но могут ли, с православной точки зрения, гармонично взаимодействовать две стороны человеческой жизни — общественно-социальная и духовная?

Я думаю, что в данном случае можно привести слова царя и псалмопевца Давида из тридцать третьего псалма: Уклоняйся, от зла и делай добро. Позитивные начала в социальную жизнь могут быть принесены тем, кто идет путем преображения своей души. Человек, стяжавший дух мирный, в любом случае принесет благо окружающим его людям. Предупреждения же об опасностях, стоящих на пути внешнего делания, могут быть даны исходя из исторического пути Церкви и в этом смысле пригодятся не только верующему, но и всякому человеку доброй воли. Например, в многоконфессиональном государстве необходима деликатность в утверждении истинности одной веры, чтобы, скажем, ревность о Православии не приводила к противопоставлению Церкви другим религиозным сообществам и нарушению гражданского мира и благосостояния тысяч людей.

Раздел шестой. Православие, инославие и разные нехристианские религии

Что есть общего в разных мировых религиях?

Всякая религия начинается с признания того, что наше земное бытие не есть конечная мера человеческого существования, с признания наличия мира видимого и мира невидимого, с признания того, что конечное самоопределение личности так или иначе связано с нравственным обликом человека, с его духовным путем. Но при этом специфика понятий нравственного и духовного пути в разных религиях различна.

В чем кардинальное различие между христианством и другими религиями?

Признавая за остальными религиями их относительную ценность, нельзя не видеть, что христианское откровение о Боге уникально. Ни в какой иной религии нет того преодоления пропасти между Богом и тварным миром, когда Бог становится человеком и когда Его крестная жертва дает каждому путь к спасению. И эта раз и навсегда преодоленная пропасть между Творцом и творением позволяет стать идее обожения конечной целью жизни человека и является исключительной чертой именно христианства.

В мире существуют разные религии, и каждая провозглашает какую-то истину?

Я Думаю, мы должны оценивать нехристианские религии с позиции трезвой религиозности. С одной стороны, некоторая доля истины, определяющая тот или иной этап на пути духовного развития человеческого рода, есть и во многих нехристианских религиях. Конечно, очень часто она весьма относительна, предельно замутнена и замешана с неправдой, с внесенными лукавым плевелами. В древнем язычестве, к примеру, есть некоторое памятование о первоначальном богообщении человека. Мусульманство хотя и в искаженном виде, но содержит значительную часть книг Ветхого Завета и некоторое повествование, восходящее к писанию Завета Нового. В древнекитайской религии или в традиционных индуистских культах есть определенного рода этика и определенного рода аскетическая норма, воспитывающие в человеке самоограничение ради ближнего, ради высшей духовности. И все это нужно трезво констатировать и признавать как некое положительное начало внехристианских религий, как некий отблеск того первоначального богопознания, которое так или иначе сохраняется в человеческом роде.

С другой стороны, при всем уважении к индуизму как религиозной культуре индусов, сформировавшей цивилизацию Индостана на протяжении более чем полутора тысячелетий, при всем уважении к исламу, к мусульманской письменности, архитектуре и т. д. и т. д., нельзя забывать, что как только эти религии входили в соприкосновение с христианством, то все относительно возвышенное и истинное, что в них было, опускалось куда-то глубоко на дно и обнажалась откровенная стихия демонической злобы, неприятия, борьбы с благовестием Христовым, с той абсолютной истиной, которая в полноте своей пребывает только в Церкви.

Наиболее яркий тому пример — античная цивилизация. Как вещь в себе относительно значимая, возвышенная, гармоничная и прекрасная, она во многом определила развитие всей европейской литературы, архитектуры, изобразительного искусства. И вместе с тем из житий святых, из исторических хроник, повествующих о первых трех доконстантиновских веках бытия Церкви Христовой, мы знаем о поистине сатанинской истерии гонения на христиан. Греко-римский языческий мир, как соперник христианского, был демоничен по своей природе, и феномен Ерошки лукавого тоже отчетливо проглядывает оттуда.

Многие нехристианские религии и даже секты проповедуют отречение от всего мирского, от наслаждений, от привязанностей. Не этому ли учит и Православная Церковь?

Умеренность — вещь хорошая, и проповеди воздержания от чрезмерных мирских удовольствий в любой религии можно только порадоваться. Но между аскетизмом христиан или, скажем, кришнаитов есть принципиальное различие. Цель христианского аскетизма не в достижении равнодушия ко всему, происходящему вокруг человека. Христианство, напротив, развивает и возвышает верующего, исполняя его любовью и жалостью ко всему миру, ко всему творению Божию, призывает каждого к богоуподоблению, и прежде всего к уподоблению жертвенной любви Христа Спасителя. Преподобный Исаак Сирин говорит, что каждый истинно подвизающийся наполняет свое сердце любовью и жалостью, и не только к верным чадам Церкви Христовой, но и к согрешающим, и даже к врагам истины. Вот об этом нам, увы, доктрина кришнаитов ничего не говорит.

Как православному человеку надо относиться к так называемым эзотерическим наукам, той же астрологии, хиромантии, которые за свою тысячелетнюю историю накопили не только ошибочные, но и какие-то истинные и, быть может, даже полезные знания?

Есть такие области знаний, в которых уже невозможно отделить добрые зерна от плевел. Это касается и астрологии — даже там, где она перемешана с астрономией, и хиромантии — даже там, где она перемешана с медицинским познанием о материи и всеединстве человеческого организма. Невозможно заниматься астрологией из чисто научных побуждений, потому что человек, уверенный, что определенное сочетание материальных предпосылок неизбежно приведет к определенному ими духовному следствию, будет зависеть от этого «знания» всю жизнь. Вспомним Пушкина и предсказание ему смерти от высокого красивого блондина. И это предсказание гадалки, это давление собственной памяти прошло через все его последние годы.

Преподобный Иоанн Лествичник говорил, что только Бог источник истинных пророчеств. Астрологические же предсказания сбываются лишь для тех, кто прилагает к ним свою веру. Не верь, и они не будут иметь над тобой никакой власти, потому что человек выделен из всего тварного мира тем внутренним свойством свободы, которая ставит его выше всякой детерминированности. Человек — образ и подобие Божие — получил в дар свободу, которая в конечном итоге делает его независимым от совокупности материальных причин. И конечно, мы во всех случаях жизни должны исходить из этого главного памятования. Самые же сложные и как бы ушедшие от религиозной практики знания — астрологические, нумерологические — все же низводят человека в пусть и очень утонченную, но все же цепь причинно-следственных зависимостей, тем самым погружая его в тварный мир, делая подобным всем иным существам, не имеющим тех свойств, которые есть у человека.

А как следует относиться к святым, признаваемым. таковыми в других религиях?

Думается, что прежде всего мы должны разобраться с термином святости. Ведь для православных святой — это не просто достойный, героический человек. Таковыми могут быть самые разные люди, даже не принадлежащие ни к одной из разнообразных религиозных конфессий. Много примеров верности, героизма, любви к Отечеству, самопожертвования дает нам античная цивилизация. Не случайно все эти добрые нравственные опыты были адаптированы и восприняты христианским миром. И византийская школа, а впоследствии и западная, а потом и наша российская, начиная с XVIII века, не чурались тех высоких этических образцов, которые даны миру языческой античностью. Но мы не назовем ни Перикла, ни Одиссея, ни Октавиана Августа святыми. Потому что святость — это причастность человека миру горнему, это его воцерковление, его вхождение в бытие Бога вне тех преград, которые существуют в отделении от Церкви, а с полной открытостью, данной нам через крещение и последующие церковные таинства.

Святой — это не тот, кто был лучше по нравственным качествам, чем тот, кто пребывал вне ограды Церкви. Это тот, кто обрел этот бесконечно тяжелый, бесконечно счастливый и возвышенный путь жизни во Христе. И для нас есть только одна святость — Христова, и за ее проявление мы называем человека святым как причастника этого света. Поэтому никого, кто в собственном смысле слова не пребывает в церковной ограде, нельзя именовать святым.

Многие считают, что Православная Церковь узурпировала спасение, так как со всей категоричностью утверждает, что только православные спасутся, а другие, даже искренне верующие, нет.

Может ли клетка тела жить отдельно от организма? Может ли ветка дерева, отломившаяся от него, плодоносить и существовать сколько-нибудь долго? Конечно, если в баночку поставить, листья могут и распуститься, но долго жить она все равно не будет. Нельзя забывать, что Церковь — это не человеческий институт и не товарищество, дающее исключительное право на спасение. Это Тело Христово, то есть сообщество людей, соединенных в Церкви невидимым, мистическим единством во Христе. Евангелие свидетельствует, что верующий спасен будет, а неверующий — осужден, что те, кто будут участвовать в евхаристии, причащаться Тела и Крови Сына Божия, будут наследниками Царства Небесного. Те, кто утверждают, что вне Православия нет спасения, лишь свидетельствуют о том, во что верили изначально всегда и везде православные христиане — члены древней неразделенной Церкви.

Теперь встает вопрос о границах Церкви. Историческое бытие церковного христианства подводит нас к признанию важной двуединой истины: с одной стороны, Церковь признает источником спасения только себя и зовет всех в свою ограду; с другой стороны, она не смотрит на окружающий христианский мир как на нечто, одинаково погруженное во тьму. Об этом на протяжении более чем полутора тысячелетий церковной практики свидетельствует наличие трех чинов приема в Церковь инославных людей: 1) через крещение — для признаваемых ложно носящими имя христиан (например, для «Свидетелей Иеговы», «Церкви Христа» и др.); 2) через миропомазание — для тех, у кого сохранились основы древней церковной веры, но многое утрачено, в пер вую очередь священство, идущее от апостолов (лютеране, кальвинисты и другие традиционные протестанты); 3) через покаяние — для тех, у кого большинство церковных таинств признаются действительно совершившимися (католики и представители древних восточных церквей). Так что нельзя говорить о католиках, армяно-григорианах, коптах, даже о традиционных протестантах как о людях, полностью чуждых Церкви и, значит, пути к спасению. Однако их свидетельство о себе как об истинной Церкви Христовой не может быть нами принято.

А если человек родился в неправославной стране, не получил православного воспитания и некрещеным умер — что же, для него нет спасения?

С нашей стороны было бы немыслимой дерзостью брать на себя роль того единого Судии, в руке Которого находятся души всех людей. Поэтому нам стоит помнить о другом: что если кто из нас, православных, уйдет вдруг «на страну далече» и начнет искать какой-то новой духовности или в эре Водолея, или в очередном сектантстве, то уж точно уйдет от пути к спасению. В прошлом веке святитель Феофан Затворник на вопрос одной дамы, спасутся ли католики, отвечал: «Не знаю, спасутся ли католики, знаю только, что я без Православия не спасусь». И в нашем сердце должно быть не осуждение других, но искреннее желание, говоря словами одного древнего церковного учителя, «возвращения братьев, разлука с которыми терзает нас». И если нет этого желания, но есть некое самодовольство, что, мол, только мы спасемся, а миллионы людей в этом мире, лежащем во зле, погибнут, — это уже верный признак сектантской психологии.

Как Вы оцениваете методы воспитания детей в США?

Опыт их педагогики мне кажется тупиковым и совершенно неприменимым к нашей ситуации. Они используют, в том числе в воскресных школах, ложные антропологические посылки о самораскрытии способностей ребенка, о том, что главное — дать возможность развиваться всему, что в нем заложено; его не надо ограничивать, наказывать, ставить перед ним барьеры. Считается, что человеческая природа сама по себе не испорчена и хороша и что взрослые могут только помешать ребенку, породить в нем комплексы. Но мы знаем, что после грехопадения в природу людей, в том числе и младенцев, казалось бы, невинных вошел грех и что так называемое самораскрытие, поощряемое в американских школах, приводит ребенка к раскрытию этого греха в себе самом и к его взращиванию. В традиции же отечественной педагогики, основанной на традицях Священного Писания и Священного Предания, все сводится к необходимости воспитания, связанного с ограничением и с наказанием. Без этого невозможно вырастить полноценного и здорового христианина или христианки.

Что можно сказать о путях развития Православия в Америке?

Трудами наших святых подвижников благочестия Германа Аляскинского и Иннокентия Московского Православие было утверждено на Аляске, на Алеутских островах, в Калифорнии, в ряде других областей США, и до 1917 года пути развития Православия в Америке казались довольно понятными и естественными, а умножение числа верующих было довольно стабильным. Но и тут, как и во многом другом, делу Православия помешали большевики. До Октябрьской революции для всех православных в Америке — русских, греков, сербов, румын и других этнических групп — избирался один православный епископ. Им был ставший впоследствии Патриархом святитель Тихон. Но после 1917 года возникла та ситуация, которая сегодня достигла своего апогея: есть юрисдикция нашей Московской Патриархии, есть Зарубежная Русская Церковь, есть Сербская, Румынская, Болгарская, есть Американская Автокефальная Православная Церковь и прочее. Возникает вопрос: это единая Церковь или это сообщество людей, относящихся друг к другу по законам человеческой неприязни, политических и национальных предубеждений? В этом смысле свидетельство об истине очень затруднено. И если говорить о путях развития Православия в США, то, на мой взгляд, будущее только за американским национальным Православием. Но здесь возникает колоссальная проблема. Когда наш народ сейчас возвращается к Церкви, мы опираемся на тысячелетнюю традицию нашей культуры, у нас есть, к чему вернуться. Традиция же американской культуры девятнадцатого, особенно двадцатого веков бесконечно секулярна, поэтому для того, чтобы свидетельствовать о Православии в Америке, почти ничего нельзя использовать из того языка словесности, музыки и других видов культуры, которые существуют в этой стране. Они или вне- или антицерковны по своей сути. Людям некуда вернуться, им нужно создавать что-то новое, а это очень и очень сложно.

И здесь нужно уповать не столько на человеческие усилия, сколько на благодать Божию. Конечно, сейчас трудно предположить, что произойдет массовое обращение американцев в Православие: слишком иная традиция даже христианской жизни, которая за эти двести лет в США утвердилась. Но все равно все определяется святостью образа жизни. Будут подвижники благочестия, которых, по евангельскому слову, невозможно сокрыть, словно светильник, стоящий наверху горы (как почивший архиепископ Иоанн Максимович Сан-Францисский и Шанхайский, который принадлежал к Зарубежной Церкви, но которого мы все, безусловно, почитаем как великого подвижника XX века), значит, будут и такие, кто, посмотрев на образ жизни этого человека и на сияние его глаз, забудут про все свои «форды», «мерседесы», дома в предместье Нью-Йорка и пойдут, как жены-мироносицы, в Церковь Божию, чтобы служить Богу.

Сегодня Православие воспринимается большинством американцев как интересная, для кого-то глубокая, для кого-то даже подлинная с точки зрения древней церковности, но, в общем-то, не своя, а восточная и довольно экстравагантная форма религиозности. Не идя на компромиссы с духом века сего, создать язык западного Православия, который мог бы без утраты сути евангельского благовестил привести людей в церковную ограду, — вот самая главная задача. И всем нам надо молиться, чтобы нашлись такие делатели, которые смогут ее осуществить.

Чем отличается общественная роль Папы Римского от общественного служения Патриарха Православной Церкви?

Общественная роль римских первосвященников по крайней мере последних полутора столетий, начиная с 1870 года, с образования независимой итальянской государственности, когда папы перестали быть правителями территории, занимавшей до этого всю середину Аппенинского полуострова, характеризуется тем, что они претендуют на некий универсализм, на то, чтобы отражать интересы всех католиков и во всех странах, где исповедуется католицизм. Исторически Православие шло иным путем. Будучи универсалистской религией по сути, тем не менее оно принципиальным образом существует как сообщество поместных, то есть преимущественно национально-государственных, Православных Церквей, каждая из которых духовно реализуется в истории своего народа, своей культуры, своего государства — Румынии, Греции, Грузии, России, Белоруссии, Кипра и других православных стран. Хотя, конечно, на определенных этапах исторического бытия в это сообщество входили и иные народы, включались иные территории, а иной раз и небесконфликтно, рождались новые Поместные Церкви. Таким образом, глава каждой Поместной Церкви, в том числе и Патриарх Московский и всея Руси, есть хранитель и выразитель этой историкорелигиозной, историко-культурной традиции Православия. Он является, с одной стороны, символом ее единства и неразрывности, а с другой, вместе со всеми предстоятелями Православных Церквей, — символом такого единства, какое было у апостолов, собранных вокруг Христа. И ныне предстоятели Поместных Церквей собраны вокруг невидимого Главы нашей Церкви. Поэтому таким значимым и дорогим для всех православных людей явилось совместное служение всех православных патриархов на Рождество 2000 года в граде Вифлееме в пещере Рождества Христова. Вот он, образ единства Православия, олицетворенный не единой персоной главного епископа, а семьей собранных вокруг Христа народов и их иерархов.

Почему так много христианских святынь принадлежит не Православной, а Католической Церкви?

Это не так, ведь главные святыни христианского мира — святыни Святой Земли, Синая, Афона — православные. Что же касается мощей древних угодников Божиих, то здесь простое объяснение: крестовые походы, в результате определенного исторического пути западного христианства, обернулись не отвоеванием Святой Земли у неверных, а разграблением православной Византии и установлением там на шестьдесят лет латинского господства, во время которого и было вывезено все то огромное количество древних святынь и мощей, находящихся теперь в разных странах Западной Европы.

Правда ли, что Католицизм для России является традиционной религией?

Я бы согласился, что Католицизм можно признать традиционной религией Российского государства, если бы оно сегодня существовало в территориальных границах прошлого века и, то есть, в него бы входили Польша, Прибалтика, Галиция и некоторые другие области. Для многих жителей этих некогда принадлежащих Российской империи земель Католицизм справедливо называть традиционной религией. Если же говорить о так называемом русском католицизме, то его история не насчитывает и ста лет. По сути дела, католицизм латинского образца был создан в первые предреволюционные годы трудами будущего униатского митрополита Андрея Шептицкого, будущего экзарха католиков латинского обряда Леонида Федорова и ряда других лиц и получил распространение лишь в пленочном слое высшей российской интеллигенции и в высших кругах российского дворянства. Скажем, племянница Столыпина была русской католичкой. Князья Волконские, Голицыны ушли в Католицизм. Но таких людей на всю громадную Российскую империю было несколько сотен, даже не тысяч. Так что нет ни малейших исторических оснований говорить об укорененности католических традиций в русском народе. Вместе с тем вся история Российского государства свидетельствует о постоянном стремлении Ватикана привести наше православное Отечество под власть римского епископа — и во времена Александра Невского, и во времена Ивана Грозного, и в послереволюционные годы XX века, заслужившие поначалу одобрение Рима как своего рода шанс утвердить католическое влияние в «освобожденной» от союза Церкви и государства России.

Каким образом деятельность Христианского церковно-общественного радиоканала влияет на взаимоотношения между Православной, Католической и Протестантской Церковью?

К деятельности Христианского церковнообщественного канала я отношусь сдержанно прежде всего потому, что вижу некоторое лукавство в его названии. Это такого рода лукавство, которое бывает у протестантских миссионеров, приезжающих на нашу родину и называющих себя почему-то не баптистами, не адвентистами, не методистами, а христианами вообще. Хотя сами-то они прекрасно знают, что никакие они не христиане вообще, и что у них есть штаб-квартира в каком-нибудь Бостоне или Чикаго, и организованы они в каком-нибудь 1976 или 1989 году, и всего-то их по миру насчитывается несколько тысяч человек. Так нет же, они приезжают и говорят, что они христиане вообще. Обман? Обман. Ежели ты представитель некоего новообразованного религиозного объединения, то и проповедуй от имени такой-то организации с таким-то центром, тогда-то созданной. К сожалению, подобный упрек можно адресовать и Христианскому церковно-общественному каналу. Ну католическое вы радио, так и назовитесь католическим. Если у Ватикана, который в экономическом плане явно не бедная организация, достаточно средств для финансирования русскоязычного католического радио помимо того, что уже много лет существует русская редакция собственно ватиканского радио, то пусть этот московский канал так прямо и называется: католический церковно-общественный. И тогда те, кто в нашей стране считают себя католиками, и те, кто интересуются взглядами Католической Церкви на те или иные феномены жизни, будут этот радиоканал слушать и не впадать в смущение от странного смещения акцентов, которое там существует. Ведь неправда, заложенная в заглавии, порождает и много разного рода недоумений, уже последующих и частных, связанных с содержанием того, о чем на этом канале вещается. И все это тем более, конечно, странно, что на протяжении уже нескольких лет этот вполне религиозный и конфессионально вполне определенным образом ориентированный канал базируется в стенах Московского университета, во-первых, не являющегося радиоцентром, а во-вторых, университета все-таки московского, а не краковского и не римского, точнее, не григорианского и, в общем, никак впрямую не связанного с утверждением ценностей Католической Церкви в нашей стране.

Почему сегодня Православная Церковь так нетерпима в отношении других религий?

Церковь не только сегодня, но и всегда проповедовала о едином на потребу и предостерегала от религиозного индифферентизма. Сейчас ей приходится еще и объяснять, почему непросто спастись одним сбором гуманитарной помощи и отчислением религиозного налога, как то происходит в благоустроенных европейских государствах. Иисус Христос говорил: Не всякий, говорящий Мне: “Господи! Господи!”, войдет в Царство Небесное, но исполняющий волю Отца Моего Небесного (Мф. 7, 21). Я думаю, для того, чтобы не смущаться так называемой религиозной нетерпимостью Православной Церкви, прежде всего необходимо честно ответить себе, веришь ли ты в единственный предложенный Господом путь спасения, и если да, то соотносишь ли ты свою жизнь с изначальным опытом христианской церковности, а потом уже и решать, можно или нельзя прилепляться душой к другого рода традиционным или нетрадиционным религиозным воззрениям. Теперь верность в вере объявляется нетерпимостью. Скорее всего, это связано с тем, что в последние годы утвердившееся в нашей стране общественное мировоззрение все больше ориентируется на образцы западного секуляризованного гуманизма, одним из главных постулатов которого является то, что человек не имеет права настаивать ни на каких своих взглядах и не должен быть ни в чем до конца уверенным. Ему может лишь казаться, что так нужно жить, так чего-то нельзя делать, а так хорошо бы верить. Но упаси Бог ему на этом настаивать. Такое размывание ощущения абсолютного и единого, свойственное западному сознанию, сейчас начинает прививаться и у нас. И Церковь этому противостоит. Это верно.

Не объясняется ли такая нетерпимость тем, что Церковь боится потерять своих прихожан?

Конечно боится! Боится того, что тот или иной человек, как одна овца из стада в евангельской притче, может уйти на страну далече, подобно блудному сыну. И не потому, что он станет носить свой отечественный рубль или даже зарубежный доллар в иную копилку, а потому, что цена такого ухода — это цена гибели человеческой души. И если у меня отрезают палец, мне больно. Ведь когда больно моей матери, моей жене, моим детям, то тяжело моему сердцу. Точно так же если я вижу, что мутится разум, ниспадает жизнь, помрачается вера моего собрата или моей сестры, — это скорбь и для меня как православного человека, и для всей Церкви. И от этого тоже никуда не деться ни нам, ни тем, кто Церковь критикует.

Сейчас многие говорят о близости христианства и иудаизма. Есть для этого какие-то основания?

Не думаю, что так говорят многие. Говорят, скорее, некоторые, производящие при этом изрядный шум. Близость христианства и иудаизма — вещь надуманная, никак из Предания Церковного не выводимая. Не вдаваясь в тонкости исследования Талмуда и различных течений иудаизма — хасидского, так называемого ортодоксального и каких-то иных, часто враждующих друг с другом, — надо признать, что за иудаизмом стоит по сути один основополагающий тезис: неприятие Христа Спасителя как того Мессии, о Котором говорит весь Ветхий Завет. И в этом смысле к убежденным иудаистам относятся слова Христа Спасителя, сказанные Его современникам о том, что если бы вы верили Моисею, то поверили бы и Мне, потому что он писал о Мне (Ин. 5, 46). Вот это средостение стояло и стоит между христианством и иудаизмом две тысячи лет. Поэтому можно утверждать, что иудаизм есть антихристианство, то есть религия непризнания Христа Мессией, и всякого рода тезисы о иудо-христианском происхождении западноевропейской цивилизации есть или не вполне добросовестная мифологизация, или же сознательная тенденция, опасная и неприемлемая для нас.

В чем разница между антисемитизмом и антииудаизмом?

Для антисемитов критерием является некий закон крови, этническое происхождение человека невзирая на его личные качества, устроение души, вероисповедание, что, собственно, и определяет в нем образ и подобие Божие и о чем отчетливо говорил апостол Павел: Нет уже Иудея, пи язычника; нет раба, ни свободного; нет мужеского пола, ни женского: ибо все вы одно во Христе Иисусе (Гал. 3, 28). Отношение же Церкви к иудаизму, отличное от отношения к другим религиям, основано на том, что иудаизм — это не просто религия, остановившаяся на почитании определенных книг Ветхого Завета. Это религия, подчеркну, не еврейского народа, а только его части, разделяющей мнение той толпы, которая две тысячи лет назад кричала на площади перед дворцом Понтия Пилата: Распни Его!.. нет у нас царя, кроме кесаря (Ин. 19, 15). И согласие это с тем мнением толпы выражается доктринально и в Талмуде, и в других священных книгах иудеев, в которых о Божией Матери говорится как о блуднице, а о Христе как об ограниченном и невежественном лжепророке и многое другое, что просто не подлежит цитации. Если бы сейчас нечто подобное опубликовать в общественной прессе, то это было бы равносильно разжиганию религиозной розни.

Иудаизм — это религия живого и действенного непризнания в Иисусе из Назарета того обетованного Мессии, воскресением Которого и опытом веры в Которого вот уже две тысячи лет живет христианская Церковь. Отсюда и все трагическое противостояние не Церкви иудаизму, но иудаизма Церкви, ведь первые гонения на христиан были инициированы иудеями, о чем сказано и в апостольских Деяниях, и в Житиях святых. Позднее ересь жидовствующих была сознательным отвержением всего того пути, который к шестнадцатому столетию прошла Русская Церковь, русский народ и русское государство.

Яркий пример последних дней — протесты иудеев против установления крестов на могилах христиан в Освенциме. И в этом смысле нужно отчетливо понимать, что один из последних мифов современной западной историософии и культуры о так называемой иудо-христианской цивилизации не подлежит усвоению в православном сознании. Нет и не может быть иудохристианской цивилизации, как нет и христианско-атеистической, как нет и христово-антихристова комитета. А ежели он когда и будет создан, то явно во времена непосредственно близкие к пришествию антихриста. И когда нам сегодня пытаются доказать, что Евангелие и Талмуд в основе своей едины, это точно такая же уловка, как утверждение, что черное и белое — один и тот же цвет. И здесь нужно быть просто честным.

Однако никогда и ни при каких обстоятельствах христианин не должен иметь никаких этнических пристрастий и впадать в осуждение конкретных людей за их национальность. Что же касается антииудаизма, то христианин как никто другой всегда обязан делать различие между человеком заблуждающимся и собственно заблуждением.

Но если мусульмане или буддисты признают Иисуса Христа одним из пророков, то христиане ни Мухаммеда, ни Будду пророками не считают. Разве нет в этом христианского неприятия чужеродной религиозности?

Да, есть. И мы должны сказать откровенно и честно, ведь всегда лучше называть вещи своими именами: да, мы не признаем ни Мухаммеда пророком, ни Будду учителем, проповедником Божественных истин. Мы дорожим абсолютностью истины, данной нам во Христе Иисусе. Господь о себе говорит, что Он есть путь и истина и жизнь (Ин. 14, 6). И это никак не согласуется со словами Будды о только пригоршне истин, которые он отдает своим последователям, и о том, что последующие за ним учителя также будут раздавать эти относительные истины, значимые лишь для своего народа, своего времени, своей культуры. Вот такого религиозного релятивизма нет и не может быть в трезвом христианском мировоззрении.

Правда ли, что с приходом христианства на Русь была уничтожена древняя ведическая культура славян?

Несомненно, что принятие нашим народом христианства — не сразу, не за десять лет и не за сто — свело на нет и упразднило славянское язычество. Религия наших далеких предков была обычным язычеством со всеми присущими ему атрибутами: многобожием, поклонением силам земли, жертвоприношениями (правда, как правило, не людей, а животных и растений), культом героизма, полигамией, которая одобрялась славянской языческой традицией. Поэтому мы должны признать справедливость слов Владимира Соловьева, который говорил о том, что принятие христианства на Руси в каком-то смысле означало разрыв с национальной традицией восточных славян. Вместе с тем мы должны отвергать всякого рода ненаучные мифы о необыкновенно высокой культуре, которая будто бы была распространена на Среднерусской возвышенности или в Киевских степях, о велесовых книгах, о развитой письменности, в те времена уже якобы существующей, и главное — о некоем индоарийском ведическом религиозном сознании, объединявшем ариев от Гималаев до Скандинавского полуострова. У нас нет никаких исторических данных и никаких серьезных научных оснований считать, что славянское язычество хотя бы отдаленно напоминало культуру средиземноморского ареала или севера Индийского полуострова.

Как Церковь на протяжении всей своей истории предписывала относиться к язычеству?

Церковь учит нас, что никакого компромисса между светом и тьмой, между проповедью Евангелия и язычеством быть не может. Не может быть хорошего язычества и еще более лучшего христианства. Они онтологично противоположны, как свет и тьма, и в этом несомненная теза евангельского благовестил, а следовательно, и церковной истории. Святые отцы — святители, преподобные монахи, благоверные князья и императоры — и в Византии, и на Руси, и в других православных странах убеждением, а если оно не действовало, то и силой государственной власти противодействовали пропаганде и распространению язычества. И понятно, что за этим стояла не забота о каких-то материальных приобретениях или приумножении сторонников христианской Церкви, а несомненное понимание того, что человек, принявший язычество, ушел на страну далече и спасение его более чем затруднительно. Многие святые мученики первых веков, будучи обуреваемы ревностью о правде Божией, о проповеди Евангелия, сокрушали языческих идолов силой своей молитвы, как, к примеру, святая мученица Татиана в капищах Зевса и Дианы, что скорее всего осуждается любителями античного искусства, так как, надо думать, это были выдающиеся памятники, которые можно было бы сохранить для истории. Однако не о том радели первые христиане. Мученики за веру в Единого Бога шли на смерть, но не принимали даже косвенного участия в тех или иных языческих обрядах, тем более в принесении идольской жертвы или вкушении идоложертвенной пищи.

Какой смысл вкладывается сегодня в понятие неоязычества?

Внешним образом в объем этого понятия входят самые разнородные и иной раз, казалось бы, внутренне не близкие движения и направления общественной, философской или даже практической мысли. Это неоязычество славянского толка, распространенное большей частью у нас и на Украине, когда взыскующие подобной премудрости исходят из идеи о том, что язычество является изначальной и превосходящей все последующие религией ариев, впоследствии искаженной христианством, которое, как некая злодейская уловка, принесено на эту землю такими же злокозненными семитами. Впрочем, разные модификации подобной доктрины можно встретить и в целом ряде других, и не только славянских, стран. Есть такого же рода неоязычество германское, друидское, даже галльское. Кроме того, в наше время усиленно распространяется неоязычество, восходящее к любованию разными примитивными шаманскими культами, например народов Сибири, Крайнего Севера, Полинезии, иной раз даже античного мира, к поискам некоей якобы скрытой там и сокровенной премудрости, недоступной современному рационалистическому сознанию. Наконец, существует неоязычество практическое, когда, не утруждая себя никакими особенными религиозными доктринами, люди живут все тем же изначально языческим магическим сознанием, то есть строя свои отношения с небом на основании некоторого договора «ты — мне, я — тебе». Если я исполню или закажу определенного рода магический обряд, то после этого должен непременно последовать с неба, а чаще даже откровенно из преисподней, соответствующий видимый результат.

Казалось бы, все это такие разнородные феномены, а роднит их по сути дела одно — неприятие христианства как абсолютной истины, возвещенной на земле Сыном Божиим, неприятие евангельского благовестил о поврежденности грехом этого мира и одновременно возможности восстановления первозданной благости человека во Иисусе Христе Господе нашем. И в конечном итоге роднит их неверие в личностное индивидуальное бессмертие человека, пребывающего в вечности таким, каким он был послан на землю. Неоязычество любого толка предпочитает иллюзии либо окончательного растворения личности в безличном, либо перерождения ее после смерти в некоем ином облике. Например, можно возродиться баобабом, чем еще Высоцкий нас пугал.

В наше время, когда человеку надо на что-то опереться, а христианство требует серьезной душевной и духовной работы, многие приходят к неоязычеству. Объясняется ли это тем, что в этом, с одной стороны, все-таки есть видимость поиска, а с другой — вольготно процветает человеческое «эго» и так много места для душевной лени?

Да, конечно, обращение к неоязычеству в наше время во многом исходит из нежелания сделать какое-то кардинальное собственное усилие.

Можно ли сказать, что Православие расценивает тот же кришнаизм как обыкновенное язычество?

По сути это, несомненно, язычество. Здесь, хотя и в другого рода интерпретациях, тоже есть культ верховного божества и культ низших богов, которые в античной традиции назывались полубогами или героями. Это язычество и по практике самого идолослужения, которое очень развито в кришнаизме, и по воздействию на нравственное сознание верующих. Но если древнее язычество или современное язычество народов Океании, африканских племен есть вещь в себе, нечто присущее только им, не навязываемое никому другому, то кришнаизм принципиально, идеологически прозелитичен. В сущности, это языческое движение является сектантским ответвлением по отношению к традиционному индуизму. Общество сознания Кришны возникло как прозелитическое движение по пропаганде нетрадиционного индуизма именно для европейской христианской цивилизации. И в этом смысле оно должно восприниматься нами как несомненно антихристианское и как особо опасная версия язычества в нынешнем историческом контексте.

Почему некоторые считают, что для современного русского человека восточные религии ближе, чем «навязываемое» ему христианство?

Наверное, найдется несколько сот или даже тысяч людей, для которых это так и есть. Но скорее всего это люди, которые в христианской традиции никогда не были укоренены и с Евангелием не в пересказах, а в подлинном его виде, со свидетельством Церкви, ее проповедью, ее бытием никак не знакомы и которые пришли к какой-либо из восточных религий не от серьезной и сознательной церковной жизни, а от советского или постсоветского атеизма. И именно они — интеллигентные, читающие, чувствующие — отталкиваются от христианства как от антиинтеллектуальной религии бабушек и начинают искать что-то сугубо высокое и духовно-сакральное. Таким людям лично я посоветовал бы хотя бы на несколько дней отказаться от всякого рода медитаций, чтения мантр и тому подобных вещей и открыть для себя Евангелие и постараться понять, что в нем говорится, а потом хотя бы неделю утром и вечером походить на богослужения в какой-нибудь православный храм, еще лучше — в монастырь и просто стоять молча и слушать, не отвлекаясь мыслями на постороннее. И после всего этого посмотреть, чем отзовется душа.

А если человек, крещеный в детстве, но ставший потом иудаистом, мусульманином, кришнаитом, решит вернуться в Православную Церковь, должен ли он пройти какой-то чин приема?

Он должен на исповеди отречься от всех своих религиозных заблуждений, то есть от хулы и неправды по отношению к вере в Единого Истинного Бога, после чего он допускается до принятия Святых Христовых Таин. Знаю, что в Москве отцом Олегом Стеняевым был составлен специальный перечень типичных кришнаитских вероисповедных заблуждений. Но и в тех местах, где раскаивающемуся не предлагается такой исповедальный чин, достаточно просто искреннего отречения от всего того, что противоположно Православию. Сокрушенное сердце, которое приносится ко Христу, делает возможным для каждого кающегося грешника вхождение в ограду церковную.

Время от времени происходят погромы в неправославных религиозных организациях. Как верующий человек должен себя в таких случаях вести?

Погромов нельзя допускать ни при каких условиях. Как известно, насилие порождает ответное насилие и никогда не убеждает тех, кто иначе смотрит на мир, отстать от своих верований. По-моему, любому христианину это должно быть предельно ясно. Тут нет места для разночтений. Но я также против и разнообразных спекуляций на идеях абсолютного равенства всех вероисповеданий в нашей стране и тому подобного либерального популизма. Я считаю, что мы должны добиваться такого рода государственного законодательства, которое бы, не ставя вне закона иные религиозные сообщества, нетрадиционные для России, выделяло бы Православие как некую основу, необходимую для духовного здоровья нашего народа.

Один из постоянных упреков в адрес Православной Церкви — почему она практически не ведет миссионерскую проповедь христианства и почему не борется с сектами, притом что всем известно, как она, по сути, нетерпима по отношению к другим религиям, традиционным и нетрадиционным?

Эти типичные упреки в сторону Православной Церкви не случайно диаметрально противоположны. С одной стороны, почему не борется с сектами, с другой — почему к ним нетерпима и на государственном уровне настаивает на ограничении их деятельности или, но крайней мере, на признании их только относительной юридической дееспособности?

Упрек в отсутствии проповеди христианской истины просто несправедлив. А что, собственно, делает Церковь на протяжении двух тысяч лет? Она проповедует истину, свидетельствуя о ней прежде всего самим фактом чуда своего исторического бытия. Ведь это действительно чудо, очевидное для каждого, кто желает на это посмотреть непредвзято. Не будь тут особого Промысла и Божией помощи, Церковь никогда не смогла бы просуществовать две тысячи лет при том множестве человеческих гонений и враждебной неприязни, которые ее со всех сторон окружали. В частности, Русской Церкви никогда бы не пережить первые десятилетия советского строя, ежели бы не очевидное хранение ее десницей Божией. Ну что стоило нашим кровавым деспотам уничтожить весь епископат? Ведь имел один из них зачатки семинаристского образования и прекрасно знал, что без епископов нет Церкви. Так нет же! И разве не Промысел Божий положил предел в то время абсолютно возможному и реальному истреблению всех архиереев и, быть может, даже нечто изменил в душах некоторых наших властителей в связи с угрозой приближающейся войны. Но это уже отдельный исторический вопрос. Сейчас я говорю о чуде, о котором Церковь свидетельствует всем своим бытием.

Святитель Григорий Палама писал: «Слово может быть опровергнуто словом, и аргумент может быть опровергнут аргументом, но чем можно опровергнуть жизнь?» Конечно, при изменении исторической обстановки, скажем, с более жесткой на более внешне благоприятствующую Церковь использует и те традиционные средства донесения евангельского благовестил до каждого верующего, которые ей всегда были присущи. Это и церковная проповедь с амвона, и катехизация новоначальных, и издание книг — сегодня их немало публикуется не только священнослужителями, но и благочестивыми мирянами. В наше время это и использование средств массовой информации в той мере, в какой это доступно при наших организационных и финансовых возможностях, которых у православных проповедников, безусловно, куда меньше, чем у приезжающих из более благополучных в экономическом отношении государств миссионеров.

Конечно, наша Церковь не имеет тех финансовых возможностей, которые есть, скажем, у Муна, сайентологов или даже американских баптистов. Они запросто могут снять Дворец молодежи в аренду на воскресный день. Однако даже если бы у Церкви и были такие деньги, ни один православный епископ, думаю, на это бы их не потратил. Хотя бы уже в силу той множественности попечений, которые реально лежат на нашей Церкви.

Так что вряд ли здесь можно говорить о какой-то пассивности Церкви. Конечно же, православный человек не станет с целью проповеди ловить кого-то у входа в метро и предлагать ему проспект на ближайшую воскресную литургию с описанием некоего приза, который тот там сможет получить. Православный человек не будет пробираться поздно вечером тайком в чужой подъезд, чтобы рассовывать какие-то брошюры, пусть даже самого душеполезного содержания, по ящикам ничего не ведущих жильцов. Православный священник вряд ли войдет в концертный зал Олимпийского стадиона в сопровождении вокально-инструментального ансамбля и начнет говорить нечто утешительное собравшейся там праздной публике. Действительно, Православной Церкви такого рода проповедь или, вернее будет сказать, пропаганда не свойственна.

Но чем объясняется то, что Православная Церковь не занимается миссионерской деятельностью в общественном понимании этого слова, ведь сегодня в нашей стране проповедь православных оказывается чуть ли не менее слышной, чем, скажем, протестантов и даже католиков?

Миссионерской деятельностью Православная Церковь занимается. Только, повторю, не в том смысле, чтобы ловить у выхода из метро и всучивать приглашение на очередное богослужение-шоу или звонить в дверь, призывая поговорить о Библии и о конечных ценностях. Церковь свидетельствует о Христе прежде всего фактом своего бытия. Главной же проповедью Православия служат те тысячи возрождаемых храмов, в которых сейчас уже опять по милости Божией совершается наше исполненное силы, духа и красоты богослужение. Кроме того, сейчас уже почти в каждом областном городе есть хотя бы одна православная школа. Появляются высшие учебные заведения — тот же Свято-Тихоновский институт или православный институт имени Иоанна Богослова, есть и другие, и не только в Москве, высшие учебные заведения. Благодаря работе Церковного Синодального отдела по миссионерству, теперь летом регулярно организуются миссионерские поездки нашего духовенства по удаленным областям Сибири, Крайнего Севера, других епархий. Батюшки и студенты семинарий, богословских институтов приплывают на кораблях, прилетают на вертолетах и крестят, отпевают, венчают множество людей, которые, быть может, в своей жизни или вовсе священника не видели, или видели пару раз. Об этом, в отличие от миссионерской деятельности протестантов в нашей стране, средства массовой информации немного сообщают своим читателям и зрителям. О милосердном служении православных — больным, престарелым, заключенным — тоже почти не говорится. Хотя то же училище сестер милосердия при Первой градской больнице в Москве и подобные им в других городах — это, может быть, единственная надежда на возрождение нашей, как правило, равнодушной к страданию человека медицины. И надо было бы кричать на всех перепутьях о том беспримерном конкурсе девушек, которые каждый год стремятся поступить в такие училища, чтобы стать после этого не актрисами, а сестрами милосердия.

Так что все эти упреки в адрес Православной Церкви, которая обвиняется, с одной стороны, в отказе от собственно миссионерской деятельности, а с другой — в непримиримости к проповеднической деятельности иных религиозных организаций, свидетельствуют скорее о смешанных критериях в нашем обществе, когда отсутствие агрессии в проповеди воспринимается как пассивность и, напротив, чуть громче сказанное слово как претензия на исключительность и даже затыкание рта всем остальным иноверцам.

Известно, что западные христиане постоянно устраивают разные благотворительные акции по всему миру. И даже было такое, что кришнаиты в Чечне кормили солдат федеральной армии. Почему о православных подобное редко услышишь?

Редко услышишь прежде всего потому, что об этом никто не рассказывает. К примеру, в средствах массовой информации даже не упоминалось о деятельности Сретенского монастыря по сбору средств в Чечню, о поездке туда в дни Страстной седмицы игумена Тихона с огромным количеством гуманитарной помощи. Помощь эта собиралась со всех православных приходов Москвы. И не только для православной общины и русских людей в Грозном, но и для всех детей, которые пострадали во время войны, независимо от их национальности и вероисповедания. Можно было бы рассказать о деятельности уже не первый год функционирующего при Священном Синоде отдела по социальной помощи, о постоянном его попечении над Пятой градской больницей, больницей имени святителя Алексия. Или о училище сестер милосердия при Первой градской больнице, где уже было несколько выпусков. Можно было бы рассказать и о приюте для девочек, созданном по благословению и под руководством отца Аркадия Шатова, о школах для детей-сирот, существующих при целом ряде русских монастырей… Однако светская пресса, телевидение обо всем этом никак не информируют своих читателей и зрителей. Впрочем, православные люди, занимающиеся благотворительной деятельностью, о ней и не кричат.

Есть здесь и еще одна причина. При всей важности попечения о внешнем мире, о социальном благосостоянии каждого, главное, чем занимается и к чему призвана Православная Церковь, — это ведение людей ко спасению, окормление их душ, а не насыщение хлебами земными. Надо ли напоминать о первом искушении Христа диаволом?

Что же касается кришнаитской помощи, то известно, что они предлагают еду идоложертвенную. Но для христианина ее употребление недопустимо. Кроме того, это недобросовестная религиозная интервенция. Представьте, если бы мы предлагали людям других вероисповеданий участвовать в тех или иных обрядах и таинствах Православной Церкви, скрывая, что это обряды и таинства, и называя это, предположим, физиотерапевтической процедурой.

С чем связано то, что в последнее время так изменилось отношение Православной Церкви к экуменизму?

Существенное изменение нашего отношения к экуменизму связано не с принципиальной переменой богословских позиций, а с изменением реалий западного христианского мира.

В 20-40-х годах XX века экуменизм был на 90 % левопротестантским. Когда на одной из первых экуменических конференций протоиерей Сергий Булгаков прочитал доклад о почитании Божией Матери, его захлопали и освистали. Для протестантов недопустимо почитание Божией Матери, они в основном не признают и Ее приснодевство, ложно трактуя слова Евангелия о братьях Спасителя как о детях не только Праведного Иосифа, но и Самой Пресвятой Богородицы. В 30-40-х годах протестанты были решительно настроены и по отношению к иконопочитанию, так что на тех же экуменических конференциях не стыдились называть его идолопоклонничеством. Кроме того, в тогдашнем экуменизме присутствовал очевидный политический подтекст.

В 60-е годы ситуация изменилась. В результате десятилетий миссии русской эмиграции в Европе и в Соединенных Штатах многие верующие там начали осознавать важность восточной христианской традиции. Поэтому возникла необходимость свидетельства — в разных формах и разными способами — перед западным христианским миром об истине Православия. Это свидетельство осуществлялось через такие общественные структуры, как Всемирный Совет Церквей и другие экуменические организации. Какова была степень успеха, об этом можно судить по-разному, но в любом случае открытое иконоборчество, неуважение к патриотической традиции, к таинствам и обрядам Восточной Церкви было преодолено. С тех пор многое изменилось. Сегодня можно увидеть в протестантских храмах — и у традиционных протестантов, и у лютеран, у англикан, у методистов — православные иконы и русские, и греческие, пусть даже означенные как религиозная живопись. Можно услышать православные песнопения. Мы знаем, что многие серьезные протестантские богословы занимаются изданием святоотеческих текстов и памятников древнемонашеской письменности и достаточно глубоко их толкуют. Несомненно, это тоже плод разнообразного экуменического общения.

Однако наряду с этим в протестантском мире в последнее время явно усиливается влияние общераспространимых в общественном сознании тенденций имморализма в подходе к таким основам христианской нравственности, как чистота брака, чистота общения полов. Протестанты дожили до того, что на официальном уровне чередуют обращение к Богу в мужском и женском роде. Молитва Господня читается то «Отче наш…», то (прости Господи!) «Мать наша…» У протестантов, несмотря на их вековое иконоборчество, можно увидеть нечто отдаленно напоминающее распятие некоего существа с усредненными мужеженскими половыми признаками. И все это ради того, чтобы показать равенство оскотиненного мужчины и превратившейся в животное женщины! И этот полный отказ от элементарных азов христианства происходит почти повсеместно. Когда спрашиваешь у пастыря такого прихода о вере в Бога, то начинаются разговоры о высшей силе, о некоем абсолютном разуме. Если просишь сказать конкретнее, признает ли он существование лукавого как силы зла, действующей в мире, он может сказать: «Нет. Какой лукавый? Есть хаос, нестроения, есть тоталитаризм, есть отсутствие свободы». — «А как же искушение Спасителя диаволом? Есть же множество эпизодов Священного Писания, которые говорят о падших духах злобы?» На это он отвечает: «Ну что вы! Это все аллегории. Вы не знаете, как правильно читать Евангелие».

Неудивительно, что и отношение к тексту Священного Писания как к неизменному и богооткровенному сменяется на вольное с ним обращение. И когда все эти тенденции превысили меру вместимости для христианского сознания, возник естественный протест, выразившийся в выходе из Всемирного Совета Церквей целого ряда Поместных Православных Церквей — Грузинской, Сербской, Иерусалимской. Фактически вопрос этот стоит сегодня и перед Русской Православной Церковью.

На каждой литургии мы молимся о соединении святых Божиих Церквей. Кто с кем и на какой основе должен и может объединяться?

Давайте сначала точно процитируем то, о чем молится святая Церковь в великой ектение. Молится «о мире всего мира, благостоянии святых Божиих церквей и соединении всех». Итак, Церковь не молится о соединении святых Божиих Церквей просто потому, что сама по себе Церковь едина и не может быть никакой множественности Церквей Христовых, пребывающих вне общения друг с другом, которые должны соединиться. Если посмотреть греческий оригинал этой ектении, мы увидим, что в отличие от слова «церквей» стоящее там слово «всех» — мужского рода. Оно означает соединение всех людей, вхождение отдельных собратьев в ограду Церкви. То есть совсем иной смысл. И это то, о чем действительно на протяжении всего исторического бытия свидетельствует Церковь Христова, призывая в свою ограду и всех неверующих, язычников, иноверцев, представителей иных мировоззрений и, в конце концов, всех отделившихся от полноты пребывания в ней христиан. И это наш христианский долг — молиться о мире во всем мире и о всех людях как чадах Божиих. И это вовсе не экуменизм.

Коренная посылка протестантского экуменизма (а экуменизм, конечно же, зародился в протестантской среде) иная. Она исходит из того, что исторически нам не явлена полнота Церкви Христовой как Единой Церкви от века и до второго пришествия пребывающего на земле человеческого сообщества. Церковь будто бы явлена лишь как множество ветвей одного дерева, даже не всегда осознающих свое пребывание в полноте вселенской, в полноте кафоличности. И в этом смысле изначально задача экуменизма состояла в том, чтобы все христиане осознали, что они лишь веточки одного и того же древа. Но то, что никакая конфессия не может претендовать на полноту истины, на полноту хранения евангельского благовестил, с этим Православная Церковь, конечно, никогда не согласится.

Как Вы считаете, объединение Православия и Католичества в принципе возможно?

Да. возможно, если католики откажутся от двух своих кардинальных заблуждений: от учения о примате, то есть абсолютном главенстве, римского епископа, о даре его непогрешимого учительства, и от учения об исхождении Святого Духа от Отца и Сына — иными словами, откажутся от ложной триадологии. Если это произойдет, то не будет никаких непреодолимых препятствий для воссоединения Католичества с Православием, точнее, Римской кафедры, Римской Церкви со Вселенской Церковью Христовой. Можно богословски точно рассуждать не о Католичестве, а именно о Римской Церкви, некогда отделившейся от полноты пребывания во Вселенском Православии, но сохранившей основы древнецерковной веры — иерархическое священство и многие признаки богослужебной церковности. Откажется ли какой-либо из пап от папского примата о непогрешимости? Об этом можно скорее молиться и этого желать. Но вряд ли такое может быть достигнуто на богословских переговорах и политических собеседованиях.

А объединение Православия и Протестантства тоже может быть достигнуто?

Безусловно, протестанты, благодаря замутненности специфическими воззрениями, значительно дальше ушли от веры древней неразделенной Церкви. И в этом смысле не случайно, что католики принимаются в ограду Православной Церкви, как правило, по третьему чину, когда через таинство покаяния признается действительность крещения, миропомазания, священства (католические клирики принимаются в сущем сане, если тому нет других канонических препятствий). Протестанты же принимаются не более чем по второму чину, через таинство миропомазания. Мы можем традиционных протестантов признавать крещеными христианами, то есть сущностно связанными с Церковью Христовой, но не получившими никаких иных даров благодатного в ней пребывания, которые есть у православных. И конечно же, без обретения священства, идущего от апостолов, без признания необходимости и спасительности семи таинств, установленных Спасителем, невозможно говорить о каком бы то ни было вхождении протестантских сообществ в ограду святой Церкви.

Впрочем, в двадцатом столетии бывали и радостные прецеденты. Так, уже в наше время, в конце 70-х — начале 80-х годов, несколько епархий американских баптистов из южных штатов почти в полном составе вошли в состав епархии Антиохийского патриархата Северной Америки и явились очень активными свидетелями Православия в среде своих же ближних собратьев. Так что благодать Божия «немощное врачует и оскудевающее восполняет».

Как Православная Церковь относится к старообрядчеству?

Если говорить о точных канонических понятиях, то вернее было бы употреблять термин «раскол», а не «старообрядчество», ибо оно по природе своей и есть раскол, то есть отпадение от единства православной веры сначала тоже единого, а потом до бесконечности раздробленного сообщества, не признающего историческую Церковь такой, какой она существует, в результате чего утерявшего и собственное именование Церкви. В этом смысле дальше можно лишь рассуждать о степенях этого отпадения. Сильнее всего это проявилось в беспоповческих общинах, дошедших до прямо противоречащего Новому Завету утверждения о таком ниспадении церковного бытия, при котором не только церковная иерархия утрачивает свое значение, но и большинство таинств отменяется. Некоторые старообрядцы считают, что должно быть сохранено только крещение, некоторые признают те или иные формы брака. В меньшей степени такое отпадение произошло в общинах поповческих, которые — одна ветвь в XIX веке, а другая в 20-е годы нашего столетия — пытались возродить у себя церковную иерархию, но методами тоже весьма парадоксальными, то есть приняв духовенство из той самой Церкви, законность, бытие и благодатность которой ими же и не признается.

Что же касается реформ патриарха Никона, то церковноисторическая наука прямо утверждает их необходимость и правомерность, так как они спасли нашу Церковь от того обрядоверия, тупиковость развития которого как раз и продемонстрировала вся позднейшая история старообрядчества.

Почему в истории нашей Церкви допускались преследования и даже убийства раскольников?

Преследования раскольников происходили не столько за высказываемые ими взгляды, сколько за открытое, иной раз до вооруженного, противодействие существующей власти. Как известно, тот же Аввакум был сожжен, но отнюдь не тогда, когда он отказался принять реформу патриарха Никона, а много десятилетий спустя, когда и сам Никон побывал в ссылке и умер, и царь Алексей Михайлович скончался и когда степень обличения раскольниками высшей власти и самой Русской Церкви дошла уже до призывов к прямой вооруженной борьбе против государственных установлений. Действительно, такие призывы, и не только по нормам XVII века, могли привести или к заключению, или к смертной казни. Можно спорить о самом институте смертной казни, о ее приемлемости или нет, но было бы предвзятостью считать, что в тех исторических условиях государственная власть не имела никаких законных оснований преследовать Аввакума и его единомышленников. Что же касается более спокойных столетий, второй половины XVIII или XIX веков, то старообрядцы, опять же, в основной своей массе за религиозные убеждения не преследовались. Государство лишь ограждало своих подданных от тех случаев, когда среди православных велась активная старообрядческая пропаганда. Ведь по законам Российской империи совращение из Православия было государственно наказуемым преступлением. Сегодня это может многим не нравиться и, безусловно, эта норма к современной жизни российского общества неприменима, но, опять же, если рассуждать исторически трезво, думается, что она во многом охраняла стабильность существования нашего Отечества на протяжении более чем двух с половиной веков.

Сколько сегодня единоверческих приходов в Русской Православной Церкви и какова тенденция — к увеличению или к сокращению их числа?

Напомню, что единоверцы — это та часть старообрядцев, которая во второй половине XIX века вошла в ограду нашей Церкви при условии, что им были сохранены их дониконовские богослужебные книги и основные богослужебные правила. Но при этом они признали законность и благодатность церковной иерархии православной и, как они тогда выражались, «господствующей» Церкви. В то время таких приходов по России было, кажется (точной статистики не помню), несколько десятков. Конечно, это меньшая часть старообрядчества, но важно, что они вообще появились. После революции остались единицы, сегодня, может быть, уже несколько побольше, и число это продолжает увеличиваться. Впрочем, лично я не могу относиться к этому вполне благожелательно. В XIX веке единоверчество, по сути, было плавным воцерковлением отторгнутых от Церкви старообрядческим расколом чад Божиих, когда им, как младенцам, по слову апостола Павла, сначала давалась молочная пища — мол, хотите вы непременно петь «И во веки веком» вместо «во веки веков», ну пойте; или провозглашайте «Аллилуиа» не три раза, а два; или привносите что-то иное, свое, но с точки зрения богослужебного устава корректное — только пусть будет в вашей жизни главное: пребывание в полноте церковного общения. Теперь же за возрождением, не очень пока численно заметным, единоверческих приходов, как правило, стоит традиция интеллигентствующих неофитов, тяготеющих, однако, к неообновленчеству не либерального толка, а суперконсервативного, когда в возрождении дониконовских богослужебных традиций ими видится путь к возрождению всей Русской Церкви. Но право же, не в архаическом языке первой половины XVII столетия, не в косоворотках и смазных сапогах путь к духовному возрождению нашего народа. А некоторая элитарная отстраненность от прочей жизни Церкви, которая часто характерна для такого рода единоверчества, на мой взгляд, не может не вызывать тревоги.

Раздел седьмой. Быть православным сегодня

Многие считают, что вера должна быть в душе, а ходить в Церковь не обязательно. Так ли это?

Те, кто говорит, что вера должна быть только в душе, допускают две существенные ошибки. Во-первых, «вера в душе», как правило, сводится к абстрактному и умозрительному признанию бытия Бога, из которого человек в своей жизни почти никаких выводов не делает. В этой связи можно вспомнить слова Христа о том, что и бесы веруют и трепещут (Иак. 2, 19). А такой человек чаще всего даже и не трепещет, но живет так, словно не было искупительной жертвы Спасителя за каждого из нас. Во-вторых, эта позиция никоим образом не выводима ни из Священного Писания, ни из Церковного Предания. Христос говорил о том, что Он пришел основать на земле Церковь, а не установить некий множественный союз Бога с отдельными, никак не связанными между собой людьми. И что пришел дать заповедь о любви не только к Богу, но и к ближнему. И лишь так может осуществиться полнота жизни человека.

Христианин делает добро не как античный герой и не как образец коммунистической атеистической морали и нравственности. Он стремится дать действовать через себя Богу. Христос говорил: без Меня не можете делать ничего (Ин. 15, 5). В этих словах заключается самая сердцевина духовной жизни христианина.

По словам апостола Павла, сила… совершается в немощи (2 Кор. 12, 9). Не в немощи уклонения и ложно-смиренного признания себя греховным, мол, грешен, не могу того-то сделать, а в той немощи, как у ребенка, который, когда учится писать, вручает руку свою матери, и она водит его рукой, и тогда слова получаются отчетливыми, внятными и красивыми. А если ребенок начнет сопротивляться и делать по-своему, то получаются одни каляки-маляки. Так и в нашей духовной жизни. Когда мы проявляем такую немощь ребенка или немощь паруса, который надувается ветром, вот тогда у нас что-то и выходит. Но это возможно только в Церкви. Почему? Потому что прихожане — это не сообщество людей, но организм, а священник — не жрец, не парторг, не психотерапевт, но человек, имеющий особую благодать от Бога совершать таинства и оказывать людям духовную помощь. Однако не в силу своих каких-то чрезвычайных дарований, а потому, что благодать священства ради пользы других дана от Бога. Собственно, вся история подтверждает слова святителя Киприана Карфагенского: «Кому Церковь не мать, тому Бог не Отец». Одно дело умозрительно рассуждать о самых высоких материях, а другое — попытаться прожить напряженной духовной жизнью хотя бы сорок дней Великого поста. Пусть говорящие о «вере в душе» попробуют провести его по церковным предписаниям, и они увидят, как нечто изменится в их собственных рассуждениях, потому что для подлинной духовной жизни нужна и духовная чистота. Это то, что ныне забывается многими.

Но те, кто тяготеют к живому, личному общению с Богом, чаще всего считают, что Церковь, как социальный, общественный институт, высушивает веру и потому лучше обходиться и без церковных таинств, и без соборной молитвы. Есть ли в этом какой-то смысл?

Весь вопрос в том, насколько ответственно мы относимся к первоисточникам христианской веры. Конечно, если в наших вероучительных построениях главный критерий — «я сам», «мой собственный ум» и «мое собственное желание», то есть желание жить, как хочется, а сердце расположено к разного рода страстям, то тогда, конечно же, можно и Церковь отодвинуть на второй план. Но если мы договоримся о том, что Евангелие есть действительное свидетельство учения Христа, то тогда нельзя затушевать ту кардинальную истину, что Он пришел на землю не для того, чтобы дать этическую доктрину, возвышенный сборник нравственных норм, которым бы следовали Его ученики, не для того, чтобы объяснить тайны мира и создать самую величественную из всех философий, существовавших когда-либо. Он пришел, чтобы основать Церковь — таинственный духовный организм, в котором бы мы все с Ним, как главой, были соединены. И этот путь указывается Спасителем через таинства. Кто войдет Мною, тот спасется (Ин. 10, 9), а сознательно отвергнувший крест осудится. Кто будет участвовать в евхаристии, приобщаться Крови и Плоти, предлагаемых нам на трапезе Господней, тот станет наследником Царствия Небесного; а кто скажет: «Мне это не нужно», останется вне пира славы. И это слова Самого Христа, а не позднейшие измышления иерархов, желающих иметь максимально широкую и послушную паству. И с самого начала бытие Церкви строилось как общинная жизнь вокруг таинства евхаристии, как единство многих в приятии евангельского благовестил, а не как бытие бесчисленного множества самозамкнутых монад, размышляющих о том, как бы поудобнее жить в этом мире и не лишиться благ вечного обетования.

Почему в Православии утверждается, что человека надо крестить в младенчестве?

Не только в Православии. Все те религиозные конфессии, которые так или иначе восходят к Древней Церкви, скажем, католики, древневосточные христиане — армяне, копты, сирийцы веруют в то, что человек спасается не сам по себе, не как отдельный индивидуум, единолично решающий, как ему быть и действовать в этой жизни, а как член Церкви, как член сообщества, в котором все друг за друга отвечают. Поэтому взрослый человек может поручиться за младенца и сказать: я постараюсь сделать так, чтобы он вырос добрым православным христианином. И пока он не может сам за себя ответить, за него залогом дают свою веру его крестный отец и крестная мать.

Что делать человеку, которого не крестили в детстве: сначала креститься в надежде, что потом придет и вера, или сначала надо потянуться к Богу, а уже затем креститься?

Вера, глубокая вера — это то, к чему крещеный и воцерковленный человек должен стремиться на протяжении всей своей жизни. То есть стремиться к такому стяжанию веры, с которой сочетаются и дела…

Вера, помимо всего прочего, — это усилие воли. В Евангелии один человек, который встретил Спасителя, воскликнул: Верую, Господи! помоги моему неверию (Мк. 9, 24). Этот человек уже верил в Господа, но хотел верить еще больше, крепче, решительнее. И я думаю, что если у человека есть хоть малая степень веры в душе и желание идти за Христом, то нужно креститься. Укрепляться же в вере будет проще, если жить церковной жизнью, а не смотреть на нее со стороны.

Нужно ли, крестившись и придя в Церковь, полностью менять свой образ жизни?

Ни в чем не должно быть абсурда. Главное, что должно быть в жизни христианина, — это мера и серьезный и ответственный отчет в собственных поступках в отношении к жизни и профессии. Совсем не обязательно переоблачаться в серо-черные тона одежд. Важно стремиться отбросить только то из своей прежней жизни, что безусловно является грехом. Предположим, если ты журналист, ты можешь им оставаться, но просто не работать в «Плейбое». Однако вообще отказываться от мира мирянину не полезно. Есть люди, призванные к монашескому служению. И этот призыв строго индивидуален, человек должен испытать зов в своей душе… Для большинства же из нас важно жить и трудиться в миру, являя собой пример христианской жизни. На этом пути можно и свою душу спасти, и очень многих людей к Церкви привести.

Сегодня часто люди крестятся, ставя перед собой какую-то конкретную цель. Например, поступить в университет, выздороветь, обрести семейное благополучие. Что дает крещение человеку на самом деле, и можно ли быть некрещеным, но просто хорошим человеком?

Да, можно. Необходимость крещения не означает, что все некрещеные — плохие люди. И наоборот, упаси нас Бог от таких рассуждений. Нельзя впадать в абсурд из-за того, что мы верим: без крещения нет спасения. Крещение — это прежде всего вхождение в Церковь, это дверь, вводящая в ее ограду. В символическом смысле это таинство, то есть особое действие Бога, в котором при ответном желании самого человека — непременно самого человека — он умирает для греховной и страстной жизни, совлекается с нее и рождается в новую жизнь — жизнь во Христе Иисусе. Но нельзя родиться с намерением тут же умереть. Человек, знающий, что после крещения в Церковь ходить не будет и крестится-то на всякий случай, подобен самоубийце, которого врачи спасают, а он говорит: «Сейчас я дам вены мои зашить, а потом все равно с балкона брошусь».

Многие крестятся просто потому, что сегодня это стало принятым, даже модным. Других это, напротив, останавливает. Как здесь быть?

Так, благочестивый читатель, не смотри на многих. Крещение, как и вообще отношения с Богом, — это не то, что обязывает тебя вести себя так, как другие ведут. Здесь нужно прежде всего смотреть на то, что собственная душа говорит, и на те основы веры, жизни, молитвы Церкви, которые вы хотите принять, а не на те нарушения или злоупотребления, какие могут там быть.

С другой стороны, считается, что люди приходят в Церковь в критическом состоянии, а вот в состоянии благоденствия им как бы и не для чего туда идти. Как человеку, который по мирским меркам живет благополучно и даже счастливо, восхотеть этого?

Во-первых, это неправда, что к Богу приходят только или преимущественно в состоянии несчастья, кризиса, крушения земных устремлений и т. д. Это общее место такого светски-секулярного, светски-гуманистического мировоззрения: человек идет к Богу, когда в жизни что-то не устроено. За этим очень часто стоит не всегда проговариваемое вслух самоуспокоение, мол, в отличие от этих несчастненьких, у меня-то все нормально и я к их разряду не отношусь. С предельной жесткостью об этом говорил приснопамятный вождь мирового пролетариата, который без всяких интеллигентских слюней сформулировал это примерно так: «Ну кто ходит в церковь? Всякие убогие, прибитые, умом поврежденные, на обочину социальной жизни выкинутые или обманщики — больше там быть некому». По сути дела, ту же самую мысль, только красиво отлакированную, сегодня в основном воспроизводят интеллигентные дамы, приятные во всех или хотя бы в некоторых отношениях. Однако часть правды за этими словами есть. Она состоит в том, что благополучие, и отнюдь не только в материальном отношении, но и в плане устроенности личной жизни, профессиональных успехов, здоровья, уважения, приятия со стороны людей, может тоже оказаться искушением, трудно переносимым. Человек может к этому так прилепиться, что ему уже не захочется голову чуть выше поднять. И он забывает, что антропос (по-гречески «человек») — это тот, у кого, в отличие от всех прочих тварей, очи горе, к небу, ввысь устремлены. И что Господь, не желающий нашей погибели и нашего усыпления, даже если оно в конечном измерении мещанского благополучия называется творческим порывом, так или иначе напоминает каждому о его не от мира сего идущей призванности. Или тихо напоминает через внутреннюю тоску и неудовлетворенность, часто бывающую у людей богатых и внешне благополучных, например, через ту самую охоту к перемене мест, о которой так дивно сказал Пушкин. Или мы слышим более отчетливый стук в дверь, и оказывается, что давно пора было бы присмотреться к своей жизни и понять, что не все так благополучно, как всеми считалось. И уже с трудом пишется роман, и заворачивают проект, и вдруг выясняется, что любимая жена не так близка, как думалось, а мы по слепой самовлюбленности или по привычке не замечать то, что происходит в душе самого родного для нас человека, оказались достаточно далеки друг от друга. И когда мы наконец это обнаруживаем, тут бы и встрепенуться: так ли мы живем? Но мы все медлим, медлим… А бывает, что Господь еще явственнее напоминает нам о себе — болезнями, скорбями, дабы мы наконец смогли пробудиться от сна и вспомнить о том, что наше призвание — вечность. Лучше бы, конечно, человеку, душевно внимательному, не доводить свою жизнь до необходимости самого громкого стука и пораньше отозваться.

Некоторые уверены, что некрещеному человеку нельзя стоять на службе. Они заблуждаются?

То верно, что есть древнее церковное правило, которое запрещает присутствие людей некрещеных и невоцерковленных на основной части главного православного богослужения — Божественной литургии, когда совершается таинство причастия Телу и Крови Христа Спасителя. Смысл такого запрещения был в том, чтобы таинство Церкви не оказалось поводом для непонимания и профанации со стороны людей внешних. Я не думаю, что сейчас мы можем говорить о необходимости и даже возможности безусловного соблюдения этого древнего запрета. Я думаю, что сейчас богослужение является самым сильным способом проповеди, который есть в Православной Церкви. Просто если некрещеный человек входит в храм, лучше ему не идти вперед, где он может невольно смутить кого-то из прихожан незнанием элементарных вещей, а встать где-нибудь в стороне, где и самому можно будет не смущаться тем, что другие обращают на это внимание. И лучше не креститься, коли он некрещеный человек, и даже не стремиться вызвать у себя какие-то специальные состояния умиления, вдохновения, а постараться постоять на службе тихо и спокойно и посмотреть, чем душа отзовется на то, что будет происходить.

Новопришедшим в храм обычно бывает непонятно, что здесь происходит. Это преодолимо?

Я бы не сказал, что пришедшему с целью действительно вникнуть в то, что в Церкви происходит, решительно ничего не понятно. Я думаю, что когда хор поет «Господи, помилуй» или «Подай, Господи», — это понимает даже самый внешний по отношению к церковной жизни человек. Когда священник, благословляя, скажет: «Мир всем», любой человек поймет, что речь идет о мире и о взаимной любви, а не о вещах противоположных. Так что определенная понятность существует даже для людей, оказавшихся в церкви случайно. Самым сложным для усвоения в церковной жизни оказывается не обрядовая сторона, которая может вызывать какое-то недоумение или смущение только в первые дни, недели, месяцы знакомства с ней, а само содержание евангельского благовестил и церковного вероучения. Вот его действительно трудно понимать разумом. Скажем, догмат о единосущности лиц Пресвятой Троицы вряд ли кто-нибудь в простоте и без внутреннего усилия может принять. Но еще более трудно принять тот нравственный закон, который провозглашается в Церкви и о котором Спаситель говорит такими словами: Иго Мое благо, и бремя Мое легко (Мф. 11, 30). Трудно принять необходимость стеснять себя ради другого человека и исполнять те или иные уставы Церкви, польза которых для нашего духовного и телесного здоровья только со временем становится понятной. И здесь от человека требуется серьезное усилие. В Евангелии говорится о том, что Царство Небесное силою берется (Мф. 11, 12), то есть достигается усилием. А церковные правила — это не просто нечто, людьми придуманное, — мол, захотелось кому-то с кадилом ходить в золотом облачении, — в них отразился опыт двух тысячелетий молитвенной, духовной жизни народа.

Но что делать, если во время богослужений не разбираешь слова песнопений, молитв?

Во-первых, регулярно ходить в церковь. Чем чаще будем бывать на службах, тем проще будет понимать то, что на них поется и читается. Конечно, те, кто приходит только на Рождество и на Пасху, действительно, ничего понять не могут, кроме «Господи, помилуй» и «Христос воскресе!»

Во-вторых, — но это уже совет для более воцерковленного человека — заранее ознакомиться с текстами богослужений, которые в то или иное время будут совершаться, и особенно в дни Великого поста или великих праздников. Кроме того, сейчас у каждого есть возможность на службе — и это никак не противоречит церковному Уставу — держать перед глазами тексты литургии, всенощной, акафистов, канона Андрея Критского, дабы не упустить неуслышанным ни одного слова молитвы.

В-третьих, — и это общий совет для всех, — когда во время богослужения внимание рассеивается и потом и вовсе уходит вне зависимости от понятности слышимого, а по каким-то нашим внутренним причинам, надо читать про себя Иисусову молитву: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного». Казалось бы, парадоксально, но именно через нее, сквозь нее, благодаря ей богослужение будет восприниматься более отчетливо, внятно, менее рассеяно.

Как правило, во время службы мало кто даже не из новоначальных может со слуха разобрать слова апостольских посланий. Не означает ли это, что сакральность церковнославянского языка важнее понимания произносимых текстов?

Чтение зачала из апостольских Деяний или апостольских посланий, которое полагается совершать на каждой литургии и которое предваряет чтение Евангелия, совершается, как и все наше богослужение, на церковнославянском языке и, действительно, со слуха восприятие иных из частей Апостола непросто. Впрочем, это относится не ко всякому апостольскому зачалу. Те, которые читаются во время Пасхи и повествуют нам о деяниях апостолов, вполне незатруднительно уразумеваемы и ничуть не сложнее, чем Евангелие, которое мы же понимаем, стоя на службе в храме и слушая евангельское зачало. Нетрудно понимаемы со слуха и отрывки из так называемых пастырских посланий апостола Павла — к Титу, к Тимофею, к Филимону, где содержатся наставления, вразумления как частного характера, так и обращенные к целым христианским сообществам. Никто не соблазнится в уразумении послания апостола Павла к Коринфянам: Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает… (1 Кор. 13, 4–8). Действительно трудно понимать отрывки из послания к Римлянам, может быть, к Фессалоникийцам и особенно к Евреям. Но прочитайте их не по-церковнославянски, а по-русски, не заглядывая в святоотеческие комментарии или другие какие-либо толкования, и вы убедитесь, что чтение по-русски не намного приоткроет вам глубины того сокровенного смысла, который в этих посланиях есть. Для того чтобы понять проповедь апостола Павла, нам, современным людям, нужно обратиться к традициям их церковного истолкования от Иоанна Златоуста до Феофана Затворника. Святой апостол Павел был великим богословом, и богословие его премудро и глубоко. Оно требует изрядного и духовного, и интеллектуального усилия. Очень непросто, скажем, понять диалектику соотношения закона и благодати, веры и доброделания, чего ждет от нас Господь как нашего участия в деле собственного же спасения. Так что не церковнославянский язык является здесь препятствием, а то, что чаще всего, осознав эту проблему несколько затрудненного в нашем современном сознании восприятия иных из частей апостольских посланий, мы, тем не менее, долгие годы не прикладываем ни малейшего усилия к тому, чтобы приблизиться к пониманию того, что действительно трудно. А ведь каждый из нас, собираясь в храм, имеет возможность посмотреть в календаре, какое из зачал апостольских посланий будет в этот день читаться на службе, и заранее посмотреть его святоотеческое истолкование, которое сегодня незатруднительно найти почти в любой церковной лавке. Так что дело здесь скорее в отсутствии нашего ответного усилия пойти навстречу Апостолу, чем в сложности церковнославянского языка.

Кроме того, подтекстом этого вопроса может быть еще и то, что, мол, как было бы хорошо, если бы священник в своей проповеди истолковывал не только Евангелие и жития того или иного святого, но и апостольские послания. Однако тот, кто задает этот вопрос, не восскорбит ли душой, если к длительности богослужения добавится еще и время истолкования апостольского чтения, по природе своей не могущее быть кратким.

Во время богослужения и псалмы, которые тоже читаются на церковнославянском, со слуха далеко не всегда понятны. Это тоже допустимо?

Я думаю, что в отношении псалмов здесь иное. Апостольское послание — это в прямом смысле слова не молитва. Это назидание и научение Божественному Откровению, закону Божию. Псалом — это молитва. И в нем помимо, а часто и превыше интеллектуально уразумеваемого есть некоторая воспринимаемая душой стихия молитвы. Каждый, кто хоть раз в жизни целиком прочитал Псалтирь, скажет, что на порядок выше отзывается в душе славянский текст, дошедший до нас от великих подвижников благочестия, от святых равноапостолов, чем его русский синодальный перевод, который и делался именно с целью подспорья для нас, мирян, если уж мы действительно чего-то совершенно не понимаем в славянской Псалтири.

Сегодня некоторые церковные люди, в том числе и священнослужители, призывают сделать богослужение более понятным, то есть вести его на современном русском языке. В этом есть насущная необходимость?

Сделать что-нибудь сложное понятным без недопустимого упрощения очень трудно. Приведу такую аналогию: рождественская открытка, изображающая елку, Ангела, живоподобно и изящно выписанного, умилительный снежок под луной, благодушных животных, склонившихся над яслями, может вызвать сентиментальное чувство у человека, который о Рождестве Христовом почти ничего не знает. Но она никогда не заменит православной канонической иконы Рождества, в которой столько уровней смысла и красоты одновременно, что она превосходит эту картинку неизмеримо. Или, скажем, «Троица» преподобного Андрея Рублева и какая-нибудь протестантская открытка «Христос любит тебя, друг» с изображением руки или веселого улыбающегося господина, который сообщает нам эту радостную весть. С точки зрения духовного уровня они даже несоотносимы между собой. То же касается и языка. Бывают такие произведения светской литературы, когда перевод может лишь отчасти передать подлинник. И не с каждого языка возможен адекватный перевод на другой язык. Но Церковь признала церковнославянский язык наиболее близким, и выразительно и духовно наиболее адекватным древнегреческому и древнееврейскому языкам, которые лежат в основе богослужебных православных текстов. Что же касается непонятности церковнославянского языка, то это тоже в значительной мере надуманно. Мы же не говорим, что нам непонятен «Пророк» Пушкина, или стихотворения Державина, или другие произведения отечественной словесности XVIII–XIX столетий. Греки как читали античных классиков на древнегреческом языке, так и читают поныне, хотя новогреческий язык даже дальше ушел от своей основы, чем русский от церковнославянского. Конечно, если Господь пошлет людей с духовным талантом, зрелостью и святостью подобных равноапостольным святителям Кириллу и Мефодию, которые смогут осуществить этот подвиг воцерковления русского языка в такой же мере, в какой был воцерковлен язык церковнославянский, то можно будет этому только радоваться. Но где сегодня могут быть такие люди, я, честно говоря, себе не представляю.

Не становится ли тем самым Православная Церковь в положение Католической, которая еще до недавних времен утверждала, что есть только три сакральных языка: латынь, древнееврейский и древнегреческий, и всячески противилась тому, чтобы богослужение велось на национальном языке?

Так мы же служим не на латинском, и не на древнегреческом, и не на китайском, что было бы абсурдно. Неправота средневековых католиков была не в том, что придавалась большая значимость сохранению богослужения незамутненным, а в том, что это сохранение превратилось в самоцель, за которой утратилось главное — донесение смысла каждого слова до молящихся. Но ведь у нас совершенно другая ситуация. Если мы посмотрим на традиции самых разных Поместных Церквей — Русской, Грузинской, Румынской, Греческой, то мы увидим, что в начале воцерковления того или иного народа действительно осуществлялся перевод Священного Писания, как и других церковных книг, на национальные языки. И это было началом православной традиции духовной жизни народа. В последующие столетия язык церковного богослужения изменялся, приспосабливался ко времени, соотносился с языком светской словесности. Но революционного разрыва со сложившейся традицией не происходило. И это было характерно для всех православных народов. Никогда и нигде не было перехода на невоцерковленный светский язык. Поэтому язык богослужения любой Православной Поместной Церкви можно назвать сакральным языком.

Значит, коренная реформа Русской Православной Церкви, о чем говорят и пишут нынешние обновленцы, в принципе невозможна?

Я думаю, что по милости Божией никакой корённой реформы в Русской Церкви произойти не может. Ибо коренная реформа — это революция, а революционность онтологически чужда церковной жизни, которая вся есть укорененность и традиционализм в самом глубоком, самом лучшем смысле этого слова и никогда не отрыв от корней и связи с наследием предыдущих поколений церковных верующих людей. И, видимо, можно утверждать, что люди, стремящиеся к внешнему реформированию церковной жизни, представляют почти что только самих себя. Все они на виду, и сторонники их известны, и опираются они преимущественно не на церковных людей, не на носителей традиций благочестия, а либо на людей внешнего мира, внешнего сознания, либо на новообращенных, на неофитов. Еще одно свидетельство того, что дело, начатое ими, не может привести ни к какому положительному результату и скорее всего и захлебнется в самом себе, это то, что среди их сторонников фактически нет никого из монашествующих, что очень характерно. Ведь монашество (то есть не каждый конкретный монах, а их совокупность), при всех его изъянах и слабостях, которые неминуемы в настоящую эпоху, было и остается твердыней Церкви, выразителем наиболее трезвого, наиболее адекватного церковного мировоззрения. И этот как бы антимонашеский пафос обновленчества выдает его природу, его коренное родство с тем обновленчеством двадцатых годов, которое тогда при активной поддержке властей стремилось к ниспровержению исконных церковных устоев, а по сути дела и к разрушению Православной Церкви.

Что такое обрядоверие и что такое верность духу и букве?

Обрядоверие — это некоторая аберрация духовного зрения, когда главное в нашей вере — следование тому, чему учит Спаситель в Евангелии, Божественному Откровению, догматам Вселенской Церкви — отходит на второй план и заменяется тем, что Христос называл преданием старцев (Мф. 15, 2) — в отрицательном смысле этого слова. То есть какими-то местными обычаями и установлениями, не то чтобы прямо отменяющими — такое все-таки редко бывает, — но решительно отодвигающими евангельское благовестие на периферию нашей духовной жизни. Когда мы можем весь пост не есть селедку, но активно поедать ближнего, когда мы можем класть все положенные уставом поклоны, но при этом ненавидеть человека, который стоит на службе в двух метрах от нас и поклонов не отбивает. Если мы подобное замечаем в своей душе, то должны с сокрушением признать: в нашем усердии нет верности ни букве, ни духу церковного Устава, ибо он есть наш путеводитель к пониманию, что такое вера и что такое жизнь по вере, и лишь решительное его искажение может создать в сознании это противопоставление: буквы уставных предписаний — духу Евангелия.

Правомерно ли вполне устойчивое мнение, что в Католических храмах легче молиться — все приспособлено для того, чтобы ты не ощущал свою физическую немощь, в отличие от православных храмов, многочасовое стояние в которых не всем бывает по силам и отвлекает собственно от молитвы?

Короткая служба — это, конечно, сильный аргумент для человека, который хочет считать себя христианином. Безусловно, можно и молиться поменьше, и в храм ходить пореже, но только тогда и католики по отношению к тем же протестантам ретрограды — у тех во время богослужения и вовсе вставать необязательно, и служба раз в неделю, и продолжительность ее сведена к минимуму, и постов соблюдать не надо, и исповедоваться тоже. Так что тут вопрос в том, чего мы ищем в Церкви. Услаждающего слух музыкального аккомпанемента для наших благопристойных умозаключений в тихом благолепном месте, которое хорошо проветривается и где пахнет ладаном, или молитвенного труда, духовного усилия ради личной встречи с Христом? И в таком случае стоит ли смущаться двумя-тремя часами, проведенными в храме на воскресном или праздничном богослужении?

Но если просто физически тяжело выстаивать длинные службы, и особенно новообращенным, что в этом случае надо делать?

Во-первых, оглянуться вокруг себя и посмотреть, как малые дети и как старики, убеленные сединами, эти службы выстаивают. И тогда молодому человеку себя бы и укорить: что же это я, здоровый, полный сил и пока еще тяжелыми формами заболеваний не отягощенный, не могу сделать того, что делает такое количество людей вокруг меня?! Но главным образом надо преодолеть свои умственные сомнения по этому поводу и понять, что физические тяготы нужно потерпеть для собственной духовной пользы и для приобретения определенного рода духовного навыка. И тогда очень скоро чисто телесная мука пройдет. Может быть, все это и продлится несколько недель, месяцев, но выработается навык духовной стойкости. Трудиться должны и душа, и тело. Если нам все еще тяжело стоять в храме, будем помнить, что это не самоистязание, но труд, который приносит благодать Божию и освящение всему нашему телу — ногам, рукам, спине. При этом нельзя забывать, что больным людям разрешаются существенные послабления. А беременным, старикам и совсем малым детям большую часть богослужения можно и посидеть.

Что лучше для работающего человека: реже приходить в храм и стоять всю службу или почаще забегать, но ненадолго?

Лучше, конечно, в храме бывать как можно чаще. Это духовно полезно каждому из нас. Но лучше присутствовать не на какой-то части богослужения, не просто зайти свечку поставить, о чем-то своем помолиться, но помолиться со всей Церковью во время всей службы. Ничто не заменит этого опыта совместной молитвы, в особенности на литургии, когда мы причащаемся Тела и Крови Христа Спасителя. И лишать себя этого никак нельзя.

Что мешает в церкви молиться?

Больше всего мешаешь себе сам, когда идешь к молитве без серьезного намерения к духовным усилиям. Когда думаешь: вот я отстою службу, как-нибудь помолюсь и, наверное, что-то там получится. А иной раз даже и без этой мысли приходишь на литургию, и тебя ни на минуту не оставляют очередные житейские заботы и попечения: диссертация, дети, продукты, которые нужно купить, или обед, оставленный на плите. Все это, конечно, очень мешает молиться. Могут мешать и окружающие люди. Однако и тут корень в тебе, а не в бабушке, которая настаивает на том, чтобы ты передавал свечку правой рукой или долго не задерживался у святой иконы, потому что к ней должны подходить и другие. Но даже если мы уверены, что свечки можно передавать и правой, и левой рукой, лучше сделать так, как просит старый человек, и всем этим вовсе не соблазняться — духовной пользы от такого усмирения себя больше будет. Кроме того, конечно, может мешать молиться и невнимательное, неблагоговейное совершение богослужения теми, кто его должен совершать, — священниками, регентами, поющими на клиросе, читающими псалмы алтарниками. Но и тут можно дать простой совет: если из-за этого тебе становится тяжело в таком-то приходе, пойди в другой — в Москве сегодня четыреста храмов, найди тот, где поют поспокойнее и читают поотчетливее, и молись там.

Почему, если не только миряне, но и священники, в силу своей человеческой природы, все не без греха, Церковь называется святой?

Церковь свята не благодаря личной святости каждого, а благодаря святости Сына Божиего, который является ее Главой. О каждом же из нас отчетливо сказано: любой христианин своим грехом отделяет себя от полноты общения церковного. И в молитве, которую священник читает в таинстве исповеди, так и говорится: «Примири и соедини его, согрешившего и кающегося, со святой Твоей Церковью». То есть грех — это предел, заслонка между нами и церковной жизнью, и лишь обновляя себя в таинстве покаяния, соединяясь в причастии со Христом мы входим в полноту ее благодати. Поэтому в некотором смысле можно сказать, что в Рождество, в конце первой седмицы Великого поста, в Великий Четверг и на Пасху, когда причащается подавляющее большинство верующих, происходит обновление Тела Христова. И когда мы, очищенные от грехов, все вместе входим в церковную жизнь, это настоящий праздник в сердцах.

Часто новоначальные сокрушаются, что, мол, они наконец-то в Церковь пришли, а никаких обещанных чудес здесь не нашли. Что им можно посоветовать?

Нам здесь хорошо бы не уподобиться Ироду, который тоже ждал чудес от Того, о Ком он столько слышал. Ему хотелось, чтобы Христос прошел перед ним по водам или сделал что-то другое сверхъестественное. Но ничего подобного Господь не совершил, и это оскорбило Ирода: как это так, перед ним, перед царем, фокусов не показывают? Ведь он может простить, может отпустить, может помиловать, а его достоинства, его власти будто не замечают! И он, обидевшись на это, отдает на казнь Спасителя — по мелочности, по малодушию, по любви к самому себе.

Сегодня очень многие, приходя в храм, считают, что здесь обретут рай, а священник должен быть непогрешим — чуть ли не как Сам Господь Бог. Но когда встречают непонимание или какие-то раздоры, то впадают в уныние и порой уходят из Церкви. Такая реакция оправдана?

Такому человеку можно посоветовать только одно — опомниться и сказать себе: «Ну вот, слава Богу, Господь дал мне понять, что на самом деле я шел в Церковь не за тем, за чем нужно». И то, что иной раз через те или иные скорби церковной жизни, через разногласия с батюшкой или с какими-то членами прихода нам Господь дает это почувствовать, — это благо. К пользе нашей же души. Мы начинаем понимать, что в Церковь шли не ко Христу, а к понимающему священнику, к приятному человеческому общению, к хорошему запаху ладана, к благоговейному пению хора, к ощущению особенной теплоты, которая, как раковина, защищает от всего недоброго, что окружает нас в мире… То есть шли почти что как в клуб или удовлетворяющее нас сообщество людей и искали в Церкви душевный комфорт, а не спасения души. И когда нам напоминается о том, что спасает Христос, а не кадило и не ласково говорящий батюшка, надо за это Бога поблагодарить. И, осознав это, идти в Церковь к Нему, а не к людям.

Еще Ефрем Сирин писал, что Церковь — это не только сообщество святых, но и толпа кающихся грешников. А если бы все начали оценивать, насколько приятно стоять рядом друг с другом в одном приходе, то стали бы разбегаться и пришлось бы строить миллионы храмов по всей Руси. И по большей части индивидуальные кабинки, где бы каждый и пребывал… со своим психоаналитиком.

Но, действительно, в Церкви вы встретите и людей, живущих благочестиво, и ту теплоту души, которой нигде больше не найдете, и встретите именно тогда, когда не будете стремиться это получить для себя как некое бесплатное душевное утешение. Идите ко Христу; ищите единого на потребу, как говорится в Евангелии, и все остальное приложится вам.

Что сегодня должно быть главным в деятельности священника?

На первом месте в деятельности каждого священника должна быть молитва. Можно начинать самые благие предприятия по реставрации, создавать воскресные школы, развивать активную паломническую или издательскую деятельность, но если за всем этим не стоит молитвы — все это будет пустое.

Спецификой именно нашего Университетского храма должно быть сугубое внимание к людям невоцерковленным или вообще впервые пришедшим в Церковь, даже, быть может, случайно в нее зашедшим. Конечно, хотелось бы создать такую атмосферу в церкви, чтобы новоприходящий не чувствовал себя, как нередко бывает, пробкой в бочке, которая выталкивается находящимся в ней напитком, мол, выйди скорее и не мешай нашему бурному развитию. И особенно важно, чтобы любой, даже самый, казалось бы, посторонний человек не только по слову, но и по косому взгляду не почувствовал бы, что его здесь не ждут, что ему здесь не рады.

Нужно ли искать, выбирать «своего» батюшку?

Искать нужно, но не спеша и по разуму. Только человек с очень крепкой верой может без рассуждений предать свою волю первому встреченному им священнику. Скорее было бы разумно — а в Москве для этого есть все возможности — походить по разным храмам, посмотреть, как батюшки проповедуют, как исповедуют, какая атмосфера в церкви. Иной раз какой-то приход подойдет нам по нашему душевному складу, а в другом, тоже благочестивом и искреннем, мы будем чувствовать себя неуютно, быть может, просто чисто стилистически. Значит, лучше ходить в тот храм, где нас ничто не будет отталкивать, пока не укрепимся в вере настолько, что никакой этой стилистики и никаких особенностей замечать вовсе не будем.

Значит, все дело в крепости веры?

По сути дела, да. Но мы должны трезво к этому подходить и не налагать на себя и тем более на других бремен неудобоносимых. Поэтому поначалу лучше поискать такого батюшку, которому будет незатруднительно исповедоваться.

Есть такие люди, которые регулярно ходят в церковь, но с трудом решаются исповедоваться, так как боятся, что священник может кому-то рассказать о их грехах или просто посмеяться в душе. О чем это свидетельствует?

Если боишься, значит, еще не дорос до покаяния, так как забыл, что пришел на исповедь не к священнику, а ко Христу. Но если будешь помнить о том, что священник только свидетель (и даже в случае неполного доверия надежности его свидетельства), а на душе твоей лежит такое, с чем ты не можешь больше оставаться ни дня и что осознаешь как стену между тобой и Богом, то побежишь к Кресту и Евангелию, лишь бы с этим грехом не жить. Ты забудешь и обо всех человеческих недопониманиях, и о своей боязни разглашения тайны исповеди, и о смущающей тебя личности священника.

Как устанавливается связь между верующим и священником, которого он хочет считать своим духовным отцом?

Здесь можно провести некоторую аналогию с монастырским уставом, если иметь в виду, что монастырь есть некий образ устроения христианской жизни. Каждый послушник при постриге вручается монаху, старцу, который в дальнейшем осуществляет его духовное окормление.

Ситуация на приходе отличается тем, что, во-первых, мирянин сам себе выбирает храм, куда он будет на протяжении того или иного периода своей жизни с регулярностью ходить; во-вторых, выбор духовного отца обычно проходит несколько стадий становления отношений между ним и его духовным чадом.

А начинается все, как правило, с того, что ты понимаешь: тебе легко ходить в этот храм, к этому священнику, с которым не возникает никаких препятствий ни при исповедании собственных грехов, ни при личном общении, и в каких-то особых ситуациях душа и сердце ему открываются. И, соответственно, может быть, — даже еще и не отдавая себе какого-то рационального отчета в этом, — ты начинаешь ходить в определенный приход и искать исповеди у определенного священника. В свою очередь, он тоже узнает о тебе все больше и больше и с какого-то момента, уже имея представление о твоем духовном мире, по мере того как ты желаешь его советов и наставлений, может лучше подсказать, как тебе поступать в тех или иных жизненных ситуациях. Со временем ты приобретаешь навык и естественное стремление, по крайней мере в тех случаях, когда не знаешь, как быть, подойдя к какому-то ответственному жизненному порогу, прежде всего учитывать мнение своего исповедника, к кому с регулярностью ходишь на исповедь.

Ну а параллельно с этим ты начинаешь приходить к осознанию того, что готов часть своей воли, своей свободы, своего самостояния вручить в руки того священника, духовному опыту которого доверяешь. И тогда, когда ты в первый раз отказываешься от чего-то, что хотел бы сделать иначе, но делаешь так, как сказал духовник, хотя его совет не совпал с твоим собственным стремлением, именно в этот момент первого самостеснения ради послушания духовному отцу и начинается духовное становление. Ведь и в семье отношения строятся на любви и послушании детей родителям. Если то же самое начинает возникать между священником и христианином, это уже и есть зачаток духовной семьи.

Что такое послушание?

Это просто осознание того, что не я есть мера всех вещей и что за ними стоит Богом данный вечный закон, и ежели я христианин, то главное послушание должно быть по отношению к той Божественной правде, о которой мы читаем в Священном Писании. Это объективный и никем и никак не отменяемый христианский долг. В конкретной жизни послушание выражается еще и расширительно — в том, чтобы уважительно относиться к Церковному Преданию, к церковным уставам, стараясь максимально точно их исполнять, доверяя Церкви как хранительнице Божественного Откровения. Доверяя тому, что она за свой исторический путь приобрела достаточный опыт, который поможет нам на нашем жизненном пути избежать многих ошибок и провалов. И зачем набивать шишки собственным лбом, когда уже известны указатели: вот здесь болото, а тут можно наколоться на острые камни. Лучше руководствоваться этими указателями. И если мы не проявим безумие и пойдем не по бурелому, а по проложенной уже дороге, то это и будет тем радостным и спасительным послушанием, которое предлагается христианину в Церкви.

Я имею в виду послушание христианина, свободно предавшего свою волю духовному отцу. Конечно, не обязательно во всем слушаться каждого священника, что бы он ни сказал. Однако когда он, опираясь на заветы Священного Писания, а также на требования церковной дисциплины, говорит тебе, что ты, согрешивши так-то и так-то, не можешь сейчас дерзновенно причаститься, но должен прежде душу свою очистить покаянием, в таком случае, конечно, было бы безумием не проявить послушания. Тем более если в определенных жизненных ситуациях мы сознательно отказываемся поступать по своему самохотению. Скажем, предстоим перед выбором, когда несколько решений кажутся нам возможными. И даже если к какому-то из них ближе лежит наше сердце, но, не будучи слишком уверены в правильности именно этого выбора, мы не хотим поступать по-своему, а хотим поступать так, чтобы Господь действовал в нашей жизни. Известно, что в таком случае лучший путь — довериться воле другого человека, безусловно, опытного, которому мы доверяем. А для христианина кто им, кроме духовного отца, может быть?

Однако и в этом случае послушание, в принципе, ограничено. Церковные каноны говорят нам о том, что если священник, пусть он хоть епископ, начинает учить своих духовных чад чему-то противоречащему Евангелию или несовпадающему с Преданием Церкви, то, невзирая на его самые добрые душевные порывы и на некоторые верные суждения, христианин должен отойти в сторону и считать себя свободным от всех уз, которыми он с этим своим духовным отцом был связан.

Прихожанин должен сам сказать своему священнику, что он считает его духовным отцом?

Думаю, что это не общеобязательно. Здесь нет единого правила. Для какого-то человека это важно как осознание некоего жизненного этапа, и он нуждается в том, чтобы сказать об этом вслух. Для кого-то это естественная часть его духовного мира. Но никакого специального торжественного церковного чина с поставлением в духовные дети нет, так же как и нет чина выхождения из семьи духовных детей.

Может ли быть такое, чтобы человек считал какого-то священника своим духовным отцом, а тот не признавал его за свое духовное чадо?

Священник, как правило, старается трезво оценивать ситуацию. Сегодня очень многие не идут дальше регулярного посещения храма и регулярной исповеди у понравившегося (часто даже, увы, просто по-человечески, а не духовно) исповедника. Поэтому иной раз приходится напоминать прихожанам, что духовное становление начинается с желания и готовности отсечь часть своей воли. Если этого нет, то говорить о духовном сыновстве рано. Но этот этап в жизни человека все равно небесполезен. Тем более что мы часто не имеем возможности исповедоваться тому священнику, с которым сознаем себя связанными духовными узами, и Господь все равно принимает от нас таинство покаяния, позволяя нам жить церковной жизнью. Просто в любом случае нельзя себя обманывать и считать, что уже есть нечто, чего на самом деле пока нет.

Духовный отец берет на себя грехи своего чада?

В формальном смысле слова — что кто-то перекладывает грех другого человека на себя, — конечно, нет. Поэтому ни родители за своих детей, ни брат за сестру, ни муж за жену не могут исповедоваться. Нельзя исповедовать то, что совершено другим. Но можно пережить грех родного для тебя человека так близко-близко и по любви к нему заплакать о нем так искренно, что уже ничто не будет разделять вас. Есть такая притча из древних времен об одном подвижнике и его ученике, который просил своего учителя, достигшего маститых лет и великих даров чудотворения, чтобы тот вымолил для него у Бога дар видения внутреннего состояния людей, дабы он мог без слов понимать, что у них на душе, и заранее отсекать всех в праздности и со злом приходящих от великого светоча подлинно духовной жизни, помощь которого нужна была огромному количеству страждущих. То есть он хотел этого как бы из лучших побуждений. Старец предупреждал своего ученика, что он не сможет этого вместить, но тот настойчиво его умолял. Старец помолился, и это дарование, этот талант был его послушнику дан. И с тех пор он стал видеть всю червоточину, всю грязь, всю блевотину, которая была в душах людей. И он начал бежать от них. Он больше не мог жить среди них. И наконец, как раненый зверь, кинулся к своему учителю: «Отче, я не могу так жить, отыми от меня это!» Но тот ответил: «Ты же знаешь, дары Божии неотменимы. То, что тебе было дано, с тобой будет пребывать. Я могу лишь умолять Бога о том, чтобы Он дал еще один дар — видеть грех другого человека как свой собственный и плакать о нем, как о своем собственном грехе». И ученику был дан такой дар, и он вновь видел то, что творится в душах людей, но понимал это уже совсем по-другому. Он понимал это как то, о чем и ему плакать, и ему печаловаться и чего никак уже от себя не отделить. Впоследствии он тоже стал великим подвижником благочестия. Такова, конечно же, высшая, но реально существующая в Церкви мера отношения христиан друг к другу: мужа к жене, родителей к детям, духовника к своим духовным чадам.

Может ли прихожанин своей исповедью смутить священника?

На этот вопрос, наверное, можно ответить двояко. Нет, нельзя, даже если человек исповедует грехи крайне постыдные. Ведь понятно, что за таким вопросом стоит определенный подтекст, мол, бывают ли грехи столь постыдные или иной раз касающиеся самого священника, которому человек исповедуется, что и сказать об этом неловко. Так вот, в таких случаях, безусловно, нужно помнить, что стыд этот — ложный и что искреннее покаяние человека, даже в самом гнусном, самом отталкивающем грехе, каждому пастырю в радость, а не в скорбь и уязвление. Священник, который видит свое духовное чадо кающимся, решившим, может быть, после многомесячной или многолетней борьбы сказать о том, что действительно лежит на его душе, не скорбит, а радуется, ведь наконец это произошло и человек действительно может омыться в бане покаяния и отойти другим от исповеди. Так что этим смутить никогда нельзя. Однако можно заставить священника скорбеть или по-человечески покоробиться, когда исповедь подменяется нашептыванием на других людей и жалобой на свою жизнь. И действительно, его может очень и очень огорчить, когда люди приходят не каяться, а пожаловаться, какие они несчастные, недопонятые, недооцененные в семье, на работе, в данных жизненных обстоятельствах, и когда хотят они только одного — чтобы их пожалели. Если же священник старается напомнить человеку, что это не разговор по душам, но исповедь и призывает его покаяться, а он в ответ только обижается и говорит: «Ну как же, что же вы не хотите меня слушать, дайте я вам еще о своей теще дорасскажу…» — то это, конечно, очень и очень прискорбно. Пожалуй, каждому нужно бояться только этого и внимательно за собой следить, чтобы не превращать исповедь в обвинение окружающих и жалобы на близких.

А если твой духовный отец чем-то тебя искушает, ты должен ему об этом сказать?

Если ты видишь своего брата согрешающим, первое, что ты должен сделать, руководствуясь Евангелием, — прийти и поговорить с ним об этом наедине. При этом нигде не сказано, что эти слова Господа не относятся и к священнослужителям. И в этом смысле я думаю, что если нечто недоброе или греховное, несоответствующее правде Божией происходит в жизни близкого тебе священника, о чем ты знаешь не по разговорам других людей и в чем абсолютно уверен, то твой долг любви, как православного христианина, прийти к нему с этой своей скорбью. Хуже будет, если ты станешь таить ее в своей душе, но не забывать о ней. А так как сама по себе она никуда не денется, то начнет разрушаться ваше взаимное доверие.

Когда возникает уверенность, что духовник ошибается и его наставления вызывают внутренний протест, то и в этом случае послушание обязательно?

Никто же не заставляет человека идти в послушание, не обязывает спрашивать, как поступить. И вообще, вне зависимости от степени близости со священником не нужно спрашивать его благословения на то или иное дело, если нет решимости поступить так, как он скажет. Если есть желание просто посоветоваться, то, конечно, можно прийти и послушать то, что вам скажет человек, чье мнение вы уважаете, но которым себя никак не связываете. Ведь послушание подразумевает сознательную готовность, вне зависимости от того, понравится этот совет или нет, и даже в особенности тогда, когда не понравится, поступить по благословению. И не потому, что священник очень умный или обладает какими-то особенными дарованиями, но потому, что через послушание проявляется готовность духовного чада отсечь свою волю. И в этом случае Господь Сам все устроит во благо.

Если ты долго ходишь к священнику и вдруг понимаешь, что теряешь к нему доверие, как надо поступить?

Я думаю, что и в этом случае нужно поступить честно: прийти и сказать об этом священнику и вместе с ним решить, как тут быть дальше. Ведь священник не диктатор, не владелец душ, он или поможет разрешить накопившееся недоумение, или посоветует ходить в другой храм, или, может быть, даже посоветует более опытного или иного по духовному, эмоциональному складу батюшку, у которого в данном случае было бы разумнее окормляться.

А если видишь, что священник ведет греховную жизнь?

Прежде всего, не смущаться и не слишком быстро этому доверять, особенно если он это не сам видит, а либо слышит об этом, либо читает в газетах, на что и вовсе не надо было бы ориентироваться. Наша светская пресса хорошего о духовенстве не напишет. Так было и до 1917 года — тех самых иерархов, священников, которые потом, после Октябрьской революции, во множестве прошли Голгофу, даже будущих священномучеников, упрекали в себялюбии, в стремлении обманывать народ, иметь как можно больше денег, обвиняли в том, что они не но убеждению, а только по материальным или корыстным соображениям стали церковнослужителями. Не следует доверять слухам, потому что путь каждого человека ко спасению сопряжен с разного рода упреками и непониманием людей, а тем более путь священника — человека, поставленного на место публичного служения, рядом с которым десятки, сотни, а иной раз тысячи людей.

Однако если мы видим нечто несомненно предосудительное, несомненно греховное в жизни и деятельности какого-то священника, то тут есть два возможных пути. Один — просто отойти в сторону и даже перейти в другой храм. Пусть вокруг человека, живущего без страха Божиего, образуется духовная пустота, вакуум, который постепенно, как пробку из бочки, вытолкнет его из церковной жизни. А второй путь — в случае вопиющей ереси, кощунственного неблагоговения или смертного греха, который происходит на твоих глазах, — это путь обращения к священноначалию, чтобы соблазн не творился в ограде церковной.

Есть ли такие грехи, которые никогда не простятся священнику, — не простятся в том смысле, что не позволят ему продолжать свое церковное служение?

Каноническими препятствиями священству становятся прежде всего грехи, определенным образом связанные с нарушением седьмой заповеди, скажем, второбрачие. На это препятствие указывал еще апостол Павел: епископ должен быть непорочен, одной жены муж (1 Тим. 3, 2). Или, скажем, если какой-то клирик уже после хиротонии допускает неверность своей супруге, он в дальнейшем, даже если принесет покаяние, лишается права священнослужения и может остаться в Церкви только мирянином. То же самое в случае греха убийства, в том числе и невольного, например, если уронил что-то с балкона на голову проходящего внизу человека или сбил на машине прохожего, перебегающего дорогу в неположенном месте. Поэтому многие священники сами не водят автомобили.

Недопустимы и открытые вероучительные заблуждения священнослужителя, вернее даже не заблуждения, а восстание против учения Церкви, впадение в ересь или в какое-либо каноническое неправоучение, скажем, как у обновленцев, которые практиковали женатый епископат, учредили второбрачное священство. Все обновленческие клирики, рукоположенные в своем сообществе, потом, когда возвращались в ограду церковную, принимались в нее как миряне или в том сане, в котором они ранее ушли из Церкви.

Священство — это избрание. Второе название каждого священнослужителя — клирик, то есть человек, взятый в удел, но взятый добровольно, сам наложивший на себя ради служения Господу обязательства большие и высшие, чем несет каждый член Церкви. К этим обязательствам относится, прежде всего, сугубая чистота веры и жизни.

Православная Церковь всегда обличала сектантство. Но разве в среде православных верующих не может быть сектантских умонастроений, например, в отношении к какому-то священнику, духовнику?

Сектантской психологии всегда нужно опасаться. В сектах нередко происходит своеобразное кумиротворение, то есть такого рода подмена, когда какой-нибудь харизматический лидер религиозной группы в глазах ее адептов становится на место Самого Творца. Конечно, в таком грубом виде мы вряд ли увидим это в Православной Церкви, но иногда существует опасность прилепления к тому или иному священнику, к которому мы ходим не ради обретения пути к спасению, но ради каких-то особых достоинств его личности. На языке православной аскетики это называется пристрастием по отношению к какому-то человеку, от чего святые отцы всегда предостерегают. Особенно же следует быть осторожным, если в проповеднической деятельности священника есть некое противоречие с учением всей Церкви.

И здесь мы должны помнить, что послушание в Церкви — в отличие от сектантских и еретических сообществ — имеет два аспекта. Послушание духовному наставнику, у которого мы исповедуемся, имеющему больший опыт и дар благодати священства, необходимо на пути духовного возрастания. Но пределы этого послушания точно обозначены в жизни Церкви объективным, никак не отменяемым послушанием Церковному Преданию. И если мы видим, что священник вдруг начинает учить вразрез с верой всей Церкви, вразрез с тем, чему учили на протяжении веков святые отцы, в таком случае наша совесть ничем не связана. Церковный канон предписывает скорее отойти от такого человека. Печально, когда следование особенным взглядам наставника ставится выше послушания Церкви. Именно здесь начинается путь к ереси и сектантству.

Если такой церковный лидер отлучается от служения, что происходит с его прихожанами?

Если он подвергается каноническому наказанию, то для него и для его духовных чад самое время присмотреться к тем духовным ошибкам, которые были допущены, и, соответственно, вернуться к здравому церковному учению. Церковь вынесла свое суждение и призвала священника вместе с его прихожанами смирить гордыню. Если же этого не произойдет, то он пребудет вне Церкви и вне Бога.

Каково отношение Православия к проблемам харизмы и лидерства?

Давайте сначала вспомним, что слово «харизма» по-гречески означает «благодать». И в Церкви изначально наряду с иерархической благодатностью, даваемой, скажем, епископу при поставлении, а каждому христианину при крещении и при участии в таинствах, было и наличие харизмы, то есть были люди — харизматики — получавшие особые дары Святого Духа. В первые века христианства это были пророки, о которых мы читаем в апостольских посланиях, экзорцисты, заклинатели, те, кому был дан дар глоссолалии — говорения на разных языках в подобие тому, что получили апостолы в день Пятидесятницы. Это была эпоха особенно благодатных даров в Древней Церкви. В позднейшие века преемником этих древних дарований явилось преимущественно монашество, и прежде всего старчество. Собственно, в старцах и поныне проявляются те древнехаризматические дарования: душеведение, помощь другому человеку на пути его духовного становления, прозрение его будущего. Так что подлинная харизматичность есть одна из черт единой Святой, Соборной и Апостольской Церкви. Конечно, бывает и подделка под харизматичность, называемая младостарчеством, к которому приложимы и понятия лидерства, вождизма. Это такого рода псевдодуховное руководство, когда священник или неформальный лидер общины прилепляет души людей не ко Христу, а к самому себе. Когда его фигура становится как бы обязательным посредником между человеком и Богом, то есть, значит, реальным центром в духовной жизни всей общины. Этого, конечно, нужно всячески остерегаться. Кстати, в последние годы Святейший Патриарх неоднократно предупреждал нас об опасности духовного младостарчества. Примером такого крайне отрицательного развития определенного рода харизматичности, приведшей к серьезному духовному крушению, можно назвать то, что недавно творилось в общине священника Георгия Кочеткова.

Сегодня, к сожалению, не редкость, когда члены одной церковной общины противопоставляют себя всем остальным. Это характерно только для нашего времени?

Еще апостол Павел предупреждал об опасности особо ревностной приверженности к тому или иному лицу определенной группы верующих, которые начинали говорить: «я Павлов»; «я Аполлосов»; «я Кифин» (1 Кор. 1, 12)… Он напоминал христианам, что все — делатели, а глава всех — Христос. Но то, что это апостольское учение из истории ранней Церкви вошло в Священное Писание, свидетельствует о возможной повторяемости подобного рода искушений. Когда мы начинаем говорить о себе: «Я — от протоиерея X», «Я — от архимандрита Y», то за этим может стоять не просто принадлежность к определенной традиции, что само по себе хорошо, но противопоставление ее всем остальным. И более того, чаще всего подспудная, — может быть, даже непроговариваемая для самого себя — уверенность, что эта традиция лучше других.

Это с одной стороны. А с другой существует опасность, которую святые отцы называют пристрастием к духовнику. То есть ни в коем случае христианин не должен прилепляться к личности того или иного священника, как бы очаровываться им, потому что это тоже кумиротворение, о котором говорится в четвертой заповеди. Православный человек должен прибегать к своему духовнику, потому что это несет ему духовную пользу, а не потому, что ему по-человечески приятно общаться с ним. Тем более такая опасность существует для женщин, так как здесь в отношении к священнику может примешиваться элемент сублимированного эротизма. В этом случае за всеми движениями своей души надо очень внимательно следить.

Почему с какого-то момента монаха или священника все начинают называть старцем и ездить к нему, как, например, в наши дни к старцу Николаю на остров Залит на Чудском озере? Почему это становится для всех очевидным?

Нет никакого формального признака, по которому это можно определить. Как мы знаем из истории Церкви, словом «старчество» в разные века обозначались разные понятия. Ныне под старчеством мы понимаем исключительно благодатное харизматическое служение, воспроизводящее в новейшей жизни Церкви то, что, быть может, было у пророков Ветхого Завета или у христиан первых веков, полных дарами благодати. Когда человек вне особливого церковного чина и служебного назначения, а благодаря только определенному богоизбранничеству и собственному к Богу устремлению поставляется, как некий светильник, исполненный благодати, премудрости, духовных даров, ведения человеческих душ и даже будущего, как то нередко мы знаем о старцах. И вне всякого акта посвящения Церковь опознает этих подвижников как тех, к кому можно, нужно и естественно прибегать в решительных жизненных обстоятельствах. И к таким старцам в случаях крайней скорби, или недоумения, или незнания, как дальше жить, что делать, за поддержкой, надеждой и утешением бегут и бегут тысячи людей. Иной раз слово от них услышат, иной раз просто благословение получат, но после этого многое меняется в душе. Однако никакого чина поставления в старцы нет. Есть узнавание Церковью своих подлинных избранников.

Известно, что всегда и во все времена вокруг святости религиозные фанатики начинают кликушествовать, а «духовные туристы», как таких называл афонский старец Паисий, метаться ради приобретения все большего и большего количества духовных даров от одного старца к другому, тем самым искажая реальность благодати, которая от них исходит. Но не может ли быть какой ошибки в признании кого-то старцем, так же как и при канонизации святого?

Да, конечно, бывает, что и святость можно употреблять себе не во благо. Вокруг отца Иоанна Кронштадтского были тысячи получивших подлинную помощь и укрепившихся в вере, а были и такие, которые стали потом сектой иоаннитов. Так что, увы, человек может все исказить и обратить себе во вред. Но это уже не вина старца, это вина ищущего не Божией правды и благодати, а чудес или некоей своей особливости, что, мол, он в отличие от других имеет особенного наставника, особенное руководство и пользуется особенными указаниями. И вот такое прилепление христианина к особенному духовному руководителю может обернуться для него настоящим взращиванием гордыни, даже внешне прикрытой смиренномудрием, что, безусловно, никоим образом не душеполезно. Так же если за желанием поехать на Пасху в Иерусалим стоит не смиренное устремление прикоснуться и припасть к тем святыням, которые освящены пребыванием там Сына Божия, а любое иное побуждение, то такое паломничество приведет скорее к вреду, чем к благу. Я знал людей, побывавших на Святой Земле, но не увидевших там ничего собственно благодатного и даже потом удивлявшихся, почему такая толкучка к храму Гроба Господня, ведь никто ничего не понимает и все только ругаются между собой. И знал вынесших вместе с килограммами камней и литрами масла осознание своей особливости после, пребывания в Иерусалиме. Но оставим это мусульманам. Побывавшие в Мекке имеют особенный статус в религиозной общине. У нас паломник, вернувшийся из Святой Земли, не становится неким выделенным в общине лицом.

Как относиться к категоричности тех священников, которые запрещают своим прихожанам смотреть телевизор, ходить в кино?

Думается, что такие советы как общеупотребительные, как необходимые для всех православных христиан вообще вряд ли полезны, скорее соблазнительны. Впрочем, часто в таких случаях речь идет о некоем усердии не по разуму каких-то духовных чад тех или иных подвижников благочестия нашего времени, которые их некоторые частные наставления, сказанные конкретным людям в конкретных ситуациях с учетом меры вместимого и невместимого, полезного и неполезного именно для них, тиражируют как общие советы, необходимые каждому верующему. Из-за этого возникает очевидный соблазн. Недавно в какой-то книге мне встретилась ссылка на одного из последних оптинских старцев, который говорил, что играющие в футбол занимаются делом явно греховным. Несомненно, что применительно к реалиям России начала двадцатого столетия лучше было бы уберечь православных христиан от такого рода увлечения, в то время определенной частью общества очевидным образом насаждавшегося в качестве некоей замены традиционному русскому благочестию, православному стилю жизни и социально-общественным укладам, устоявшимся на протяжении, может быть, даже не десятилетий, а столетий. Но в нынешней сложившейся ситуации несомненно лучше, ежели молодой человек погоняет с друзьями мяч, чем отправится на дискотеку. Думается, вечер, проведенный на футбольном поле, гораздо нейтральнее для духовной жизни, чем какие-то иные, куда более опасные развлечения, которые предлагаются сегодня со всех сторон. Тем не менее исторически конкретный совет старца издан в книге духовных назиданий и тиражирован. И на мой взгляд, он может быть воспринят современным, и в особенности невоцерковленным человеком как соблазнительный и оттого недушеполезный. То же самое можно сказать о целом ряде других предписаний, в том числе тотального отказа от смотрения телевизора. Хотя, конечно же, многим из нас лучше воздержаться от этого в максимально возможной степени. По крайней мере, почти каждому можно посоветовать во время поста не сидеть у телеэкрана. В обычные же дни было бы неплохо, если бы каждый христианин установил для себя ту или иную меру ограничения в этом отвлечении от внимательности к своей духовной жизни. И на этом пути, безусловно, кто-то может возрасти до того, чтобы и вовсе отказаться от таких развлечений, как кино, театр и телевидение. Но, повторю, это уже вопрос пастырского душепопечения и конкретной педагогики, а не канонических требований к христианину вообще.

В среде верующих сегодня бытует очень много разнообразных запретов и страхований, передаваемых из уст в уста. Например, некоторые говорят, что в Светлую седмицу нельзя мыться, иначе вся благодать сойдет, или что жена, которая живет с некрещеным мужем, даже если верна ему и имеет от него законных детей, все равно прелюбодействует и, значит, не заслужит спасения. Чем все это объясняется?

Ну такого много, скорее, все-таки в околоцерковной среде. И объяснение этому простое и почти единственное. Связано оно с низким уровнем церковной образованности значительной части наших прихожан, понятно, почему возникшим. Ведь в советское время люди или не имели возможности узнавать то, чему действительно Церковь учит, или, крестившись не так давно, все еще не потрудились узнать, во что она верит. Кроме того, нельзя забывать, что на настоящий день значительная часть нашего духовенства не имеет даже заочного семинарского образования. И это непростая проблема, которую нужно трезво осознавать и относиться к которой как к реально существующей.

Но проблема малой образованности, видимо, не касается молодых священников?

Да нет. В провинции бывает и так, что по крайней церковной нужде молодые священники прежде рукополагаются, а уже потом получают образование. Сейчас, конечно, как правило, нет такого, чтобы молодой рукоположенный священник не учился бы потом хотя бы заочно. Но покуда он научится, он ведь может своим прихожанам что-то и не вполне адекватное церковному катехизису назидать.

Сегодняшние обновленцы, сторонники новых реформ в Церкви, восстают против традиционного обрядоверия. Где критерий, позволяющий судить о том, какие изменения в церковной жизни допустимы, а какие нет?

Критерий тот, что, к примеру, те же реформы патриарха Никона, проводившиеся в согласии со всей полнотой Вселенского Православия, при одобрении высших церковных иерархов, были призваны уберечь нашу Церковь от перехода от тех или иных ошибок в национальном обряде к заблуждениям уже вероучительным. Кстати, наследие протопопа Аввакума, фактически доходившего до третеизма (до троебожия) и вводившего какие-то совершенно парадоксальные аспекты в учение о Святом Духе, нам показывает, как близка была эта грань вероучительного заблуждения. Нынешние же реформаторы руководствуются — и вся совокупность их деятельности об этом свидетельствует — не желанием смиренного, последовательного и единодушного с церковной властью преобразования тех или иных сторон христианской жизни, быть может, действительно нуждающихся в постепенном изменении, но потребностью кардинальных катастрофических для Церкви перемен, не эволюции, а революции, которая прежде всего выразилась бы в отказе от многовековой традиции. Патриарх Никон не порвал с традицией преподобного Сергия и других великих русских святых, он лишь расторг очевидные неправды, накопившиеся в церковной жизни его эпохи. Мы же, если пойдем вслед за — условно говорю — Кочетковыми К°, можем оказаться в ситуации, когда практически все существование Церкви, причем Вселенской Церкви, по крайней мере от Константина Великого или от Юстиниана Великого, будет объявлено неправедным. И когда только буквальное соблюдение богослужебных норм апостольской и первой иерусалимской общин и их отношение к церковно-государственным взаимосвязям будут признаны единственно возможными. Что же касается языка богослужения, то даже не знаю, норма какого столетия будет в таком случае считаться искомой. Ведь, по сути дела, ратуя за русский язык богослужения, сегодняшние обновленцы утверждают, что все десять веков наша Церковь молилась не на том языке, ибо никогда в истории Русской Церкви на обиходном разговорном языке богослужение не совершалось. Кирилл и Мефодий перевели его для южных славян с греческого на церковнославянский, ставший особым сакральным языком церковной словесности, который потом сподвижники князя Владимира донесли до восточных славян.

Что делать, если твое мнение в каком-то конкретном случае не совпадает с мнением Церкви?

Я думаю, что сначала нужно четко определить, что мы подразумеваем под «мнением Церкви». Если речь идет об отношении к тем или иным реалиям политической, общественной, культурной жизни, которое выражено какими-то священниками, или церковным священноначалием, или Издательским отделом, или какой-то иной церковной структурой, то здесь за каждым христианином сохраняется внутренняя свобода. И нет никакой необходимости считать, что сказанное тем или иным батюшкой или церковным отделом — истина в последней инстанции. Если ваше мнение по поводу того или иного романа, кинофильма, общественно-политического события, педагогического подхода к конкретному человеку отличается от мнения кого бы то ни было из церковных иерархов или священнослужителей и при этом вы убеждены, что ваша точка зрения продиктована не личным пристрастием, не недостатком информации, а выношена как плод сознательного внутреннего убеждения, нет необходимости духовно себя насиловать и называть белое — черным, а черное — белым. Я знаю, к примеру, что иным из старшего поколения духовенства поначалу нравились некоторые из латиноамериканских телесериалов, где добро торжествовало, невинность выходила замуж, а злодеи бывали наказаны. Но я также знаю, что многих верующих, у которых развито художественное чутье, коробило само опошление высоких идеалов, которое в этих сериалах происходило.

С другой стороны, если речь идет о вопросах вероучения, догматике, что называется «конечных жизненных вопросах», то здесь для православного человека существует только один критерий — соотнести свое мнение с Преданием Церкви. И если мы видим, что наше мнение решительно противоречит тому, чему учит, чем живет и как молится Церковь, то нужно со смирением сказать: «Господи, я пока не понимаю, в чем не прав, но я верю Тебе, верю святым отцам и не хочу противоречить тому, чему учишь Ты». И в таком случае отказаться от своего мнения.

Теперь издается так много книг, в том числе и церковных, в которых пишется о священниках и монахах, смущающих нечистотою своей жизни. Например, в житие старца Захарии повествуется о жизни Троице-Сергиевой Лавры перед ее закрытием, и в этом чтении мало утешительного. Как следует относиться к такого рода чтению?

К сожалению, это можно сказать о многих, скорее, правда, не книгах, а брошюрах, приводящих как бы факты церковной истории. Что касается данной брошюры о старце Захарии, то это апокриф, а не житие. Например, про архимандрита Кронида там написано много худого, а он был дивный подвижник благочестия, проявил твердость при закрытии Лавры, был исповедником, прошел лагеря, он спас антиминсы, без которых невозможно совершать богослужение. И все эти домыслы, которые щедро приведены в житии старца Захарии, не имеют к жизни Лавры перед революцией и в первые годы после нее никакого реального отношения.

Каждый день в газетах пишут, что на Церковь тратятся большие деньги. В чем же выражается христианское нестяжательство?

Государство на Церковь деньги не тратит. А если сегодня Церкви что-то и возвращается, то давно украденное и доставшееся государству. Это естественный этический принцип, который, правда в очень умеренных формах, начал сейчас в нашей государственной жизни как-то учитываться. Ведь понятно, что наследник вора должен вернуть хотя бы часть награбленного тому, у кого было украдено. Но сегодня возвращается лишь мизерная часть церковного достояния, как если бы стащили ризу, украшенную каменьями, а вернули кусочек ткани на заплатки. А те церковные здания, которые снова передаются Церкви, находятся в таком состоянии, что никто другой их не берет. Когда же дело касается музеев Троице-Сергиевой Лавры, Новодевичьего монастыря, Андрониковского монастыря или других известных памятников архитектуры, то, несмотря на все бесконечные переговоры и договоры, воз и ныне там. Так что говорить о государственных деньгах, которые тратились бы на нужды Церкви, сегодня вряд ли приходится. И в этом смысле можно лишь порадоваться тому, что мэр Москвы проявляет достаточную инициативу, чтобы организовать крупный и средний московский бизнес не только на строительство кольцевой дороги или проведение юношеской спортивной олимпиады, но и на возведение нашей всероссийской святыни — храма Христа Спасителя.

Почему за таинства, совершаемые в церкви, берутся деньги?

Я думаю, что этот вопрос основан на недоразумении или недопонимании, надеюсь, добросовестном. Конечно же, в Церкви ничто, относящееся к ее внутренней жизни, не может продаваться за деньги. Это грех, когда те или иные таинства совершаются за мзду без всякого учета готовности и внутреннего расположения к ним приступающих. Называется он симонией. То есть собственно симония — это поставление в священный сан за деньги. Допустивший подобный грех, скажем, епископ, сам подлежит лишению своего сана.

А грех симонии реально существует в Церкви?

Ну если в истории Церкви есть каноны, это запрещающие, то, значит, были и прецеденты, когда лица не вполне достойные, но желающие занять какое-то место поощряли тех, от кого это зависит, некими материальными стимулами.

Когда мы видим человека, готовящегося к крещению, или приходящего на исповедь, или желающего пособороваться, или вступить в законный церковный брак, то, конечно же, первое, что от него взыскует и спрашивает Церковь, — серьезность такого намерения. Если кто-то желает креститься, то имеет ли он хотя бы слабую, несовершенную еще веру или считает это нужным по каким-то посторонним, косвенным, суеверным соображениям, не относящимся к смыслу таинства? Если кто-то хочет венчаться, то осознает ли, что церковный брак в норме один на всю жизнь и этот союз связывает двух людей друг с другом не только здесь, на земле, но и в вечности? Если кто-то готовится причащаться, то понимает ли, какой великой святыни — Телу и Плоти Христа Спасителя, Огню согревающему, но и попаляющему недостойных — он будет приобщаться? В иных местах эти предварительные вопросы могут быть более подробными, в иных более краткими, но так или иначе каждый или почти каждый, стремящийся приобщиться к церковным таинствам, впервые или внове перед этими вопросами оказывается. Что же касается того пожертвования, которое за некоторые из таинств может делать человек и к которому он как бы приглашается, то ведь, с одной стороны, понятно, что не этим пожертвованием обусловлено совершаемое над ним таинство. Скажем, уже крещеный, сколько бы он денег ни заплатил, второй раз крещен не будет. Состоящий в церковном браке не будет во второй раз обвенчан, какое бы неограниченное количество иностранной валюты он ни сулил. Женщина не будет поставлена в диаконы, даже если она мадам Онассис.

С другой стороны, тоже всем понятно, что Церковь существует в реальном мире и нужды ее как человеческого сообщества также вполне реальны. Еще у апостола Павла сказано, что труждающийся алтарю да питается от алтаря. И в этом смысле христианин или намеревающийся таковым стать никак не должен смущаться тем, что нечто от своих щедрот он уделит за то время, силы, попечение о нем, которые были проявлены и приходом, и священнослужителями. А чтобы не смущаться тем, какое это может быть пожертвование, для иных из таинств — впрочем, совершенно не для всех (скажем, не для исповеди и не для причастия) — существуют некие ориентировочные суммы, которые человеку предлагается оставить на храм. Но ведь понятно, что ежели я богат, то могу дать неизмеримо больше того количества рублей, которое в церковной лавке предлагается мне пожертвовать за таинство крещения. А если я бедный студент или одинокий ветеран, то не должно быть ничего смутительного в том, чтобы, подойдя к свечному ящику или к батюшке, так и сказать: «У меня нет этих денег». И не сомневайтесь — ни в одном храме из-за этого вас не прогонят. Никакому бедному человеку не откажут в крещении, никакой молодой паре только потому, что не хватает денег даже на платье невесты и на костюм жениха, не откажут в венчании. Нужно лишь перешагнуть собственную гордость, что всегда полезно, и сказать: я действительно беден, мне сейчас нечего пожертвовать на Церковь, я останусь голодный, если последние деньги отдам. И, уверяю вас, ни в одном храме не откажут бесплатно крестить ни младенца, ни взрослого, отпеть покойника, отслужить молебен, принять записку о здравии или упокоении, если человек находится в тяжелом материальном положении и у него нет денег на пожертвования.

Как продажа свечей в церкви соотносится с тем, что Христос изгнал торгующих из храма?

Свечи не продаются, так же, как требы не оплачиваются, но каждый приходящий в храм жертвует либо на свечу, либо на совершение того или иного обряда. И, повторю, для того, чтобы человеку не смущаться, сколько надо пожертвовать, ему и предлагается некая чисто ориентировочная цена.

Говорят, что у Русской Церкви много денег, а она не ведет миссионерскую деятельность. Почему такое возможно?

Мне кажется в наши дни странным вполне распространенное мнение о чрезвычайном богатстве Русской Церкви. Ведь очевидно, что нет даже никакого общецерковного достатка. Есть относительно благополучные приходы — либо старые и незакрывавшиеся, либо расположенные вблизи от кладбищ, либо в так называемых спальных районах, куда ходит масса народу и где экономическая ситуация, в общем, стабильная. Но значительно больше количество приходов, которые с трудом выплачивают довольно многочисленные коммунальные платы и налоги, от которых Церковь не освобождена и которые по нынешним временам дают чрезвычайную тяготу для церковного бюджета. Не забудем и о том колоссальном объеме ремонтно-восстановительных работ, которые проводит восемь из десяти ныне действующих храмов в нашей стране.

Что же касается общецерковного бюджета, то он расходуется преимущественно на миссионерские цели. Более девяноста процентов всех денег идет на содержание церковных учебных заведений — центральных семинарий и академий, ибо миссия Церкви — это не издание брошюр и плакатов, не какие-то разовые акции, а закладывание фундамента ее бытия в будущем. И понятно, что главное в этом фундаменте — это подготовка достойных, квалифицированных, могущих дать адекватный ответ о нашем уповании применительно к запросам нынешнего века священнослужителей. И все это вполне осознается священноначалием на местах. Не случайно именно церковно-учебное дело — от высших учебных заведений до детских садов и гимназий — в минувшее десятилетие получило, может быть, самое большое внимание и Патриарха, и Синода, и, соответственно, самое большое развитие. Другие же церковные средства, которые идут на поддержание и функционирование церковных отделов, к сожалению, не позволяют работающим там существовать на одну эту зарплату. Так что, скажем, преподаватели духовных учебных заведений для того, чтобы обеспечивать существование своей семьи, вынуждены, как правило, сочетать это церковное послушание с приходским служением, а если они миряне, то с какими-то иными видами деятельности.

Многих смущает, что наряду с красотой и благолепием возводящихся и реставрируемых храмов в Церкви нередко можно встретить невнимательное, неблагорасположенное и даже грубое отношение некоторых священников к прихожанам, и это сильное искушение, особенно для новообращенных. Чем все это объясняется?

Я думаю, что в этом вопросе сопряжены совершенно разные стороны церковной жизни. Здесь сказалась какая-то наша внутренняя нечестность или лукавство, когда мы одно, как бы несомненно отрицательное, соединяем с другим, вовсе не несомненно отрицательным, в некое единое целое, и тогда бывает по пословице: вместе с водою можно выплеснуть и ребенка. Совершенно недопустимы в церкви грубость, некорректность, превознесение одного человека над другим, тем более священнослужителя над мирянами или впервые приходящими в церковь. О недопустимости этого на московских епархиальных собраниях клирики нашего города каждый год слышат от своего епархиального архиерея Святейшего Патриарха Алексия. Поэтому любой, не прислушивающийся к его словам, в прямом смысле слова нарушает волю епископа. И мы знаем, что в тех случаях, когда это происходит, заслуженное наказание и каноническое прещение настигают тех, кто допустил подобное в практике того или иного прихода. Вплоть до запрещения священнослужения или снятия настоятельского послушания. Так что нельзя сказать, что Церковь не замечает этого изъяна в церковной жизни и не борется с ним. Впрочем, борьба эта непроста. Каждый по себе знает, как сложно, особенно в состоянии предельного утомления, вымотанности, загруженности сверх всякой меры, сохранить постоянную доброжелательность, открытость, внимательность, деликатность к окружающим нас людям и на работе, и в семье. Наверное, миряне тоже должны помнить о том, что и священнику бывает нелегко, и иной раз, когда из его уст вырвется раздраженное или резкое слово, нужно суметь покрыть это любовью.

Что же касается благоукрашения церкви, то нужно помнить, что православные храмы от века строились в той дивной красоте неба на земле, в какой мы их сегодня созерцаем, и отнюдь не только в эпохи внешнего благополучия, усиления княжеств или торжества империй, но и тогда, когда было бесконечно трудно жить. Храм Святой Троицы будущей Троице-Сергиевой Лавры был построен, когда монгольское иго еще тяготело над Святой Русью. Белокаменные храмы северо-восточной Руси начали воздвигаться после самых трагических десятилетий истории, когда людям в прямом смысле, а не в переносном, как сейчас, часто совсем нечего было есть. София Константинопольская требовала от своего государства, от каждого человека огромных жертв для того, чтобы стать тем символом величия Православия, каковым она даже и в нынешнем поруганном состоянии пребывает. Так что и теперь любовь верующего народа к храму, желание зачастую при всей скудости собственного дома видеть дом Божий украшенным, благолепным — это та же любовь, которую мы видим у женщины, принесшей миро, чтобы отереть своими власами ноги Спасителя, та же любовь, которую проявили жены-мироносицы, пришедшие рано утром ко гробу Господа в день воскресения. И ту же похвалу заслуживает самая малая жертва, как та лепта вдовицы, о которой говорил Спаситель. Но ведь для верующего человека это естественно — все лучшее, все самое дорогое, все то, с чем, может быть, даже трудно расстаться, отдавать Богу. И в этом нет и не может быть ничего смутительного.

Многие искушаются еще и тем, что нынешние священники, после службы сбросив рясу, как театральный костюм, благоухая дорогими духами, садятся в фирменные машины, тогда как Христос ничего не имел и ходил пешком. Правомерно ли такого рода поведение?

Относительно дорогих духов, ничего не скажу — не знаю, а фирменных машин у священников видел не много. Но, мне кажется, если у преклонных лет батюшки, достигшего вместе со своим приходом такого материального благосостояния, что у него появляется возможность перед литургией не трястись в переполненном автобусе или метро, а доехать до храма на автомобиле, то что же тут плохого? И сам факт наличия машины свидетельствует о том, что не только священник думает о своих прихожанах, но и они о нем. Совершая требы по домам, он может добраться к большему количеству людей, сохранив при этом больше сил для общения с ними, нежели если бы он приезжал на общественном транспорте. И всему этому можно лишь порадоваться. Что же касается вопроса, ходить ли всему духовенству по городу в рясах, то посоветую задавшему его купить плащ такой длины, чтобы полы достигали тротуара, поносить его хотя бы пару недель весной или осенью и посмотреть, что будет.

Почему, если больше половины дней в году — постные, так много полных священников?

Если складывается впечатление, что это от легкости монашеской жизни, то я советую придерживающимся такого воззрения съездить недельки на две в любой из православных монастырей и примерить на себе, легок ли монашеский хлеб. В общем, ответ тут довольно простой. Дело в том, что сам режим питания священнослужителей достаточно специфичен.

Безусловное соблюдение постных уставов на протяжении большей части года предписывает воздержание от мясо-молочной пищи, а также воздержание от всякого потребления пищи в день священнослужения часто до середины дня, а то и позднее. В наших же реальных условиях главными компонентами постной пищи чаще всего оказываются хлеб, картошка и макароны, которые, как знает прекрасная половина нашего студенчества, отнюдь не способствуют особой стройности талии.

Кто-то из символистов начала века говорил, что христианство похоже на религию смерти. Почему православные священники всегда в черном?

Ну, во-первых, вне храма священники часто носят мирскую одежду, да и ряса может быть разных цветов, бывает, что и фиолетового, по лету белого, иной раз и малинового. Так что всяко бывает. А вот монашество в черном обязательно. Черный цвет одеяния монаха — это символ его отречения, мертвенности для мира сего. Священник же хоть и не монах, но для большей части мирских вещей, даже и вполне невинных, тоже некоторым образом умер по факту своего служения, если он, конечно, хоть сколько-нибудь соответствует своему призванию. Поэтому и одежда его по преимуществу черная.

Существует ли православная мода?

Я думаю, что мода как особый тип одежды, обязательный для православных, в том числе и молодых людей, вряд ли возможна. Скорее при подходе к стилю (я бы употребил именно это слово) одежды для православного человека должно существовать своего рода ограничение, которое определяется правилами более общего характера. Христианин должен вести себя так, чтобы не соблазнять другого человека. Соблазнить — это не значит надеть юбку, лишь слегка прикрывающую пупок, или майку такой степени просвечиваемости, что можно было и не надевать вовсе. Соблазнить можно и подчеркнутой стилизацией под благочестие, когда юбка напоминает веник для подметания улиц, а покрой одежды говорит о том, что носящий ее человек не заметил, что нынче уже не конец шестнадцатого столетия, но вовсе даже конец двадцатого. Соблазнить означает обратить на себя чужое внимание, которое зачем же православному человеку к себе привлекать?

Можно ли носить талисманы?

Носящий талисман погрешает против одной из основ веры — веры в то, что человек свободен от любой детерминированности закономерностями тварного мира. Человек свободен как образ и подобие Божие. А если мы носим талисман, значит верим, что нечто высшее сопрягает нас с солнцем, луной, звездами и благодаря тому или иному символическому знаку мы можем неким магическим способом посодействовать исполнению своих желаний. При этом мы забываем, что помочь нам могут только молитвы и близость к Богу.

Режим и образ жизни современного человека, особенно молодого, не слишком располагает к соблюдению поста. Может ли это служить оправданием его нарушения?

Попробуем представить образ жизни человека, которому поститься легко. Очевидно, это неработающая супруга нового русского, которая только и занимается приготовлением постной трапезы, покупая себе финики, артишоки, белые грибы и маринованные рыжики. Подумаем, много ли таковых среди православных христиан? Тем не менее устав о посте предлагается всякому верующему.

Как следует относиться к вегетарианству?

Как к вещи отнюдь не необходимой для православного верующего. Тем более если вегетарианство связано с какой-то псевдорелигиозностью по типу «не буду есть курицу, поскольку она живое существо». Во всем этом есть некоторая нетрезвенность, от которой лучше бы нам отстраняться. Нам лучше бы помнить о дисциплине поста и соблюдать его наиболее приближенным к уставу образом. И уверяю вас, каждый, кто Великим постом попостится как следует, не захочет после этого никакого специального вегетарианства.

Как человеку интеллектуального труда с ненормированным рабочим днем выполнять церковные требования: посещать воскресные литургии, не работать в воскресенье?

Как раз такому человеку с ненормированным рабочим днем гораздо проще посвятить свой воскресный день Богу, чем тому, у кого в воскресенье смена: нужно водить троллейбус, стоять у станка или подметать улицу. Вот тут действительно ничего не поделаешь, и хоть и со скорбью, а придется идти не на литургию, а туда, куда должен по долгу службы. Человек же интеллигентной профессии, пишущий в воскресенье статью, должен помнить об одной простой вещи: Если Господь не созиждет дома, напрасно трудятся строящие его (Пс. 126, 1). И поэтому дело, которое мы делаем, отнимая время, силы и душу от дела Божия, не может принести благой плод. А вот после воскресной литургии, если в этом есть сильная надобность, лучше вернуться к письменному столу, чем к телевизору.

Что делать, если верующий человек не может в силу своей работы и соответствующего образа жизни каждый раз принимать участие в воскресной литургии?

В любом случае будет грехом, если человек станет работать (ну кроме каких-то совершенно особенных ситуаций) вместо того, чтобы пойти на воскресное богослужение. И тут мы должны трезво осознавать, что не может быть Божиего благословения на такой работе, когда вся Церковь — и земная, и небесная — призывается к тому, чтобы прославить воскресение Христово, а мы в этот самый час, даже помолившись утром дома, говорим: нет, Господи, я не пойду, хотя это меня тоже касается, но я занят сегодня — мне доклад нужно писать или белье стирать. Трудно, нет времени — заставь себя встать пораньше и пойти на раннюю службу, если уж у тебя так складываются жизненные обстоятельства, что нет возможности пойти на позднюю литургию, когда собирается большинство верующих. Оторви пару часов от сна, и раз ты верующий человек, значит, веришь и в то, что Господь за эту маленькую победу над собой даст тебе силы успеть сделать и все остальное.

А летом, когда вся семья на даче, можно ли позволять себе не присутствовать на воскресных или праздничных богослужениях?

Значит нужно находить не скажу компромисс, но разумный выход из этой ситуации, помня о соблюдении двух заповедей — любви к Богу и любви к ближнему. Если в семье ситуация нормальная и люди стремятся к взаимопониманию, можно договориться со своими близкими, которые пока не понимают в своей жизни необходимости освящения воскресного дня, но, любя вас и зная, сколь это для вас важно, дадут вам возможность в одно или другое воскресенье в месяц пойти в храм на литургию, пожертвовав своим желанием общения с вами ради того, чтобы у вас на душе был мир. Зато в следующее воскресенье пожертвуйте вы ради во Христе любви к ближним, ограничив свое желание церковной молитвы прочитыванием домашнего правила, и поезжайте вместе с семьей на дачу. Однако при этом постарайтесь на неделе найти несколько часов и выбраться на вечернее или утреннее богослужение в храм, чтобы не лишать себя утешения соборной молитвой.

Существует ли какая-то норма для мирян, не столь строгая в сравнении с монашеской? То есть послабление в посте, в вычитывании молитвенного правила установлено Церковью или просто человек сам себе его определяет?

Церковь не требует и никогда не требовала от мирянина соблюдения монашеского уклада жизни. Канонические предписания, богослужебный устав, ограничения поста фактически вместимы для каждого человека. Другое дело, что мы сами идем на те или иные послабления — по слабости, малодушию, а иной раз просто сообразно условиям жизни. Но и в этом случае лучше, чтобы это не оказалось нашим произволом, мол, в Великий пост я хочу то-то и то-то соблюдать, а в Рождественский этого не буду, или полагаю себе по утрам такие-то молитвы читать, а такие-то нет и так далее. В любом случае индивидуальное изменение церковного устава должно стать послушанием, когда, имея решимость преодолеть свой стыд и некоторые неудобства, с этим связанные, я прихожу к своему духовнику или к священнику, которому регулярно исповедуюсь, и говорю: «Батюшка, мне кажется, что я смогу вместить столько-то и столько-то. Не благословите ли вы меня этот пост пройти с такой мерой послабления?», а не сам решаю, что хочу и буду делать и чего не хочу и не буду.

Как часто необходимо причащаться?

Без укрепляющей силы таинств редко кто может выстоять, не поддавшись тем или иным искушениям, приходящим из окружающего нас мира, а в наше время особенно. Поэтому долго жить без исповеди и причастия, я думаю, сейчас не может почти никто. Я говорю «почти», так как всегда необходимо учитывать многообразие духовных путей и индивидуальность человека, живущего в Церкви.

Мария Египетская, которая более тридцати лет провела одна в пустыне, исповедалась и причастилась только перед смертью. Может ли это служить самооправданием для того, кто считает, что исповедоваться и причащаться надо крайне редко?

Но это должна была быть Мария Египетская, чтобы столько лет прожить в пустыне и укрепляться непосредственным боговидением вне регулярного приобщения Святых Христовых Таин. Так что, я думаю, сегодня минимум, ниже которого нельзя опускаться, — это причастие по крайней мере четыре раза в год во время многодневных постов. Ну а лучше бы, конечно, не реже, чем раз в месяц.

Почему, когда мы причащаемся Телом и Кровью Христа, мы произносим «и Духом Святым»?

Каждое таинство в Церкви — это действие Бога в Троице славимого, Бога Отца, Бога Сына, Бога Духа Святого. Святые отцы говорят, что бытие человеческого рода можно условно разделить на время преимущественного действования Бога Отца (Ветхий Завет), на время преимущественного действования Бога Сына, то есть время Его земного пути, Его земного поприща (Новый Завет), и на время преимущественного действования Духа Святого. Поэтому каждое церковное таинство и, шире, каждое священнодействие, каждое молитвословие осуществляется силой Святого Духа. Так что предложенные хлеб и вино становятся Телом и Кровью Христа Спасителя благодатью того самого Духа Утешителя, которого Господь послал нам на землю после Своего вознесения.

Раздел восьмой. Искушение, греховные страсти

Церковь все время говорит о грехах, о гордыне, о страстях человека, называя его рабом Божиим. Как это согласуется с узаконенным в обществе понятием человеческого достоинства?

Церковь не разделяет гуманистический взгляд на человека как на конечную ценность сего мира, как на меру всех вещей, как на независимого царя и повелителя. Церковь видит достоинство человека в том образе и подобии Божием, с которым он создан Творцом. В образе, выражающемся среди прочего в свободе воли, разуме, способности слова, и в подобии, которое прежде всего следует понимать как задачу богоуподобления, то есть постоянного духовного возрастания во Христе. В письмах преподобного Амвросия Оптинского приводятся дивные слова святого Петра Афонского о том, что «Бог спасает нас не без нас», то есть не без наших ответных усилий. Церковь знает, как непросто — с болью, кровью и потом — дается эта борьба. Двухтысячелетний опыт христианской жизни свидетельствует, что без смирения, без помощи благодати Божией невозможно спастись. Отсюда и постоянное напоминание человеку о том, как мало он может сам. Вне корабля Церкви, на котором он плывет ко спасению, нельзя переплыть океан мира сего собственными саженками, как бы гордо ни звучало при этом название человека.

Мы знаем, что христианин должен быть воином Христовым, а что в этом смысле означает грех нетерпимости?

Нетерпимость начинается там, где мы за грехами или за ложным мировоззрением перестаем видеть самого человека. Если для нас сливаются воедино грех и грешник, ложный взгляд на мир и сам человек, который его придерживается, то это дурной знак нетерпимости в нашей душе. Мы можем и даже обязаны осуждать, иной раз со всей непримиримостью и жесткостью, всю неправду, воцаряющуюся в мире от лукавого, но эта бескомпромиссная борьба должна быть борьбой не против людей, а, как писал апостол Павел, против духов злобы поднебесных (Еф. 6, 12). Нельзя забывать о том, что подпадающие под их влияние или под их определяющее воздействие есть несчастные и может быть даже погибающие души тех, кто создан, как и каждый из нас, по образу и подобию Божию.

Бывает ли гнев справедливым?

В священном Писании сказано, что гнев человека не творит правды Божией (Иак. 1, 20), то есть он сам по себе относится к состояниям страстным и греховным. Но, впрочем, святые отцы говорят, что можно гневаться только на врага рода человеческого и на самих себя, когда мы тяжко согрешаем. Вот эти два объекта гнева безгрешного допустимы для православного христианина.

Если человек не может преодолеть грех самооправдания, значит, в нем нет истинного покаяния?

Нет. Каждый священник знает, как часто бывает, что в исповеди одного и того же человека сочетается исповедание своего тяжкого греха с самооправданием. Например, он может сказать: «Я жене изменил» и тут же: «Но я на нее очень сержусь, она меня раздражает, потому что посуду не моет до вечера, а я терпеть этого не могу». Какое же это покаяние? Человек ищет себе оправдание в прегрешениях ближнего, перед которым он виноват. А бывает, что даже тяжко согрешивший приходит и говорит, что его раздражают и отвлекают от службы прихожане, например, тем, как они одеты. Где же тут памятование о собственных грехах, если такими внешними вещами можно соблазниться? И все мы так часто приносим на исповедь не истинное во Иисусе Христе раскаяние, а всего лишь желание, поскорее получив отпущение грехов, причаститься Святых Христовых Таин.

Может ли в жизни православного христианина быть хоть что-то отдельное от Бога?

Стремясь находить пусть даже самые маленькие области нашей жизни, которые были бы отделены от Бога, мы уподобляемся блудному сыну. Так часто бывает почти с каждым из нас, когда мы считаем, что, например, отношения на работе с некоторыми людьми просто нельзя строить по тем законам, которые предписывает нам Евангелие. Скажем, нельзя любить чеченских пленников так, как учит Господь любить врагов своих. Мы уверяем себя, что это не вообще враги, а какие-то особенно опасные, особенно злые, на которых никакие евангельские заповеди не распространяются. И мы находим в своей жизни некую автономную область, где с полным правом позволяем себе жить не по тем законам, которые установлены Христом. Есть целые мировоззрения и идеологии, построенные на такой автономности. К примеру, либерализм — это на сегодняшний день господствующее направление умов, которое начало активно развиваться еще с эпохи Просвещения. Оно на том и стоит, что вера есть вопрос неких мировоззренческих взглядов отдельного человека, а религия — дело сугубо частное и второстепенное и Церковь, конечно же, не имеет права ни во что вмешиваться, тем более управлять духовным строем общества. И все это подается как единственно правильное, нормальное и само собой разумеющееся. Понятно, что христианин должен не допускать в себе подобное умонастроение и свидетельствовать (тот, кто поставлен свидетельствовать) о его чуждости православной вере и Евангелию.

Почему современный человек должен расплачиваться за грех Адама и Евы?

Расплачиваться не должен. За нас уже расплатился Господь наш Иисус Христос. И в этом смысле удовлетворение правде Божией жертвой Его Сына принесено. Вместе с тем мы действительно связаны друг с другом так, что вина одного человека отзывается в жизни всего мира. Апостол Павел уподоблял Церковь человеческому организму. Когда болит палец или сердце, это отзывается во всем теле. Когда страдает хотя бы одна пораженная раком клетка, страдает весь человек. И все мы связаны в единый человеческий род. Господь так устроил, что нельзя махнуть на всех рукой и сказать: я тут один спасаюсь сам по себе, как улитка в ракушке, а что с другими происходит, мне дела нет. Вот такой свободы не замечать окружающих, живших до нас или живущих сейчас, нам не дано. Наверное, это кому-то не нравится. Но ведь не будь тех самых семи праведников, ради которых Господь терпит всех остальных, не будь молитв святых и их помощи, что было бы с нами? Не совершился ли бы тогда на нас Божий суд по слову, сказанному Ефремом Сириным: «Не называй Бога справедливым, потому что если бы он был таким, ты бы уже давно был в аду». Действительно, к Богу неприложимы сами понятия человеческой справедливости. Мы скорее ощущаем на себе Его милость, а не наказание.

Почему добро и справедливость побеждают только в сказках?

Нам не обещано, что в нашей жизни добро и правда Божия будут видимым образом торжествовать. Да вовсе нет. Примеры властвующей над миром гордыни, похоти, тщеславия, предельной неправды, которая только может быть в человеческом роде, повторяются в веках много и много раз. И мы должны мужественно воспринимать это и знать, что в вечности, в Боге будет торжество правды, праведности и справедливости. И тому, кто надсмехался над праведником, кто гнал и губил его, потом будет мучительно до невыносимости от осознания того, что тот теперь спасен в Царствии Небесном.

Мы должны не переставать молиться по всем нашим уж никак не справедливо почившим насильственной смертью соотечественникам, которых послала на гибель недрогнувшая рука террористов. Молиться, чтобы Господь дал каждому из них вечное со Христом упокоение — и тому, кто уже пребывал в невидимой ограде Церкви, и тому, кто, может быть, пережил встречу со Спасителем только тогда, когда на него рушились плиты собственного дома или сбивала с ног взрывная волна в подземном переходе, то есть в последние мгновения земного бытия. И мы знаем, что даже если правда человеческая и суд человеческий не исполнятся по отношению к нечестивым агарянам, то в вечности им некуда будет деться от своих жертв — младенцев, детей, стариков, погребенных под развалинами из-за их злодейства. Им некуда будет бежать, кроме ада, — в печь огненную, где будет плач и скрежет зубов (Мф. 13, 50) и где Нет ни любви Божией, ни света, ни подлинного бытия.

Как Вы относитесь к идее отмены смертной казни?

Тут я выскажу исключительно свое частное мнение, потому что даже среди людей церковных этот вопрос вызывает неоднозначную оценку. Первое, что должен помнить христианин, решая для себя этот вопрос, — что мы люди верующие, а значит веруем в жизнь вечную и, то есть, нормы только человеческой справедливости, правды или неправды перед судом людским не представляют для нас абсолютную и конечную ценность и носят ограниченный характер. Поэтому рассуждения, естественные для человека атеистических воззрений, что в принципе нельзя допускать смертной казни, ведь суд может ошибиться и может быть осужден невинный, для христианина не имеют окончательной и убедительной силы. Человеческий суд может ошибиться, но суд Божий не ошибается никогда, и нет такой слезы, которая не была бы отерта в Царствии Небесном, и нет такой скорби, которая не забылась бы человеком, когда он видит лик Христа Спасителя.

Кроме того, смертная казнь для действительного преступника может оказаться более снисходительным наказанием, чем лишение свободы до конца его жизни. Перспектива пребывания в одиночном заключении на протяжении тридцати или сорока лет может быть еще более трагичной, нежели необходимость дать ответ за предельно преступные деяния, по отношению к которым только такая крайняя мера является адекватной карой. И наконец, мы не должны забывать о соблазне для общества, который может вызвать отмена смертной казни. Мы не должны забывать о тех убитых детях, или изнасилованных женщинах, или садистски замученных стариках, которые пострадали из-за того человека, которому суд определяет высшую меру наказания. Мы не должны забывать об их близких, о том, что они пережили, когда узнали, что к ним никогда не вернется сын или что изуверски искалечена их дочь. И будет ли милосердным сказать им: нет, мы настолько гуманны, что убийца должен понести наказание лишением свободы на столько-то лет? Не ввергнет ли их такого рода соблазн в уныние, и не приведут ли эти вольные или невольные провокации к ненависти и желанию личного мщения? Известны подобные случаи, когда при неадекватно мягких приговорах родственники пострадавших пытались взять на себя роль судей по отношению к убийцам или мучителям их близких. Может быть, ответственней, чтобы роль карающего меча брало на себя само общество в лице законного государственного суда.

Но ведь нельзя лишать даже самого страшного преступника возможности раскаяния?

Возможность для раскаяния ему дать нужно. В России в XVIII–XIX веках смертная казнь была исключительным наказанием. За весь XIX век до начала революционного движения можно по пальцам пересчитать всех, к кому была применена эта мера наказания. Этим людям, конечно же, тоже была дана возможность покаяния, то есть изменения души, но ведь мы должны понимать, что если такой человек искренне кается, то он и как раз в этом своем внутреннем изменении души и примет ответственность за то ужасное, что он совершил. Именно тогда он не скажет, что имеет право жить дальше или что к нему нужно применить более мягкую меру наказания. Поэтому возможность для раскаяния обязательно должна быть дана. Все ли ей воспользуются? Это уже другой разговор.

Однако для того, чтобы человек испытал раскаяние и воспринял ожидающую его смертную казнь как искупление им совершенного греха, ему нужно какое-то время. И разве можно это время регламентировать?

Ну какое-то время человеку дается. Сейчас ни в одной стране, я имею в виду стране с христианской традицией, смертная казнь не приводится в исполнение немедленно. Даже у нас при существующей практике российского законодательства от вынесения приговора до прохождения всех апелляций о праве на помилование, с которыми обращается к высшему должностному лицу государства фактически каждый осужденный, проходит достаточно большой срок. Более того, теперь, насколько мне известно, в тех местах (а их немного), где содержатся люди, приговоренные к смертной казни, у каждого из них, в зависимости от желаний и религиозной принадлежности, есть возможность общения со священнослужителями той или иной конфессии. Я знаю одного православного батюшку, который имел такой опыт общения с приговоренным к смертной казни.

Но что с христианских позиций означает работа палача, человека, исполняющего приговор, вынесенный другими людьми?

Безусловно, это соответствующая нравственная проблема. В некоторых государственных системах эта работа доведена до такой степени механизированности, что человек может как бы даже не знать, что он совершает, но и в таком случае это, конечно же, серьезная нравственная проблема. Однако не нужно ее сводить только к такому узкому, можно сказать, профессиональному вопросу. Это вообще проблема противления злу силой. Есть она и у солдата на войне, и у сотрудника органов правопорядка, стреляющего в случае необходимости самообороны или при задержании преступника. И в решении этой нравственной проблемы не нужно ограничиваться только проблемой смертной казни.

Все это так сложно…

Да, сложно, но лично я против отмены смертной казни. Думаю, что у нас сейчас это было бы совершенно неадекватным решением.

А человек, крещеный в детстве, по-настоящему добрый, сердечный и неэгоистичный, но который не верит в Бога и в Церковь не ходит, неужели тоже осудится наравне с грешниками?

Милость Божия действительно несоизмерима ни с чем. Мы, будучи в Церкви, со всеми нашими немощами, сне до конца преодоленной гордостью, себялюбием, эгоизмом, имеем возможность покаянно вздохнуть и не терять надежду, что Господь не вменит нам все то, что лежит на нашей душе, и судить будет не судом человеческой справедливости, а судом Божеской милости и долготерпения.

Тем более мы не должны приговаривать к погибели тех, кто сегодня пребывает вне церковной ограды, и считать, что им уже уготовано гореть в геенне огненной. Безусловно, уверенность православного человека, что вне Церкви нет спасения, основывается на словах Самого Господа: никто не приходит к Отцу, как только через Меня (Ин. 14, 6). Это значит, что в конечном онтологическом смысле вне Христа и вне Церкви нет спасения. Нельзя спастись благодаря мусульманству, благодаря буддизму, позитивизму и марксизму. Благодаря той или иной этической доктрине или бытовой этике, традиционно усвоенной от предков. Спасти может только Господь. Но мы никак не должны подходить формально или рационалистично к тому, где и как может произойти встреча души человека с Христом. Эта встреча может произойти, как у разбойника на кресте, в последние минуты бытия, когда перед человеком предстанет вся его жизнь, может быть и добрая, однако так бесконечно неполная без веры во Христа, что он пусть и не устами, но сердцем так же воскликнет: помяни меня, Господи, когда приидешь в Царствие Твое! (Лк. 23, 42). И услышит он благой ответ Сына Божия, ведь Бог есть любовь, и мы должны верить, что у человека всегда остается надежда на спасение. Конечно, мы должны молиться, чтобы наши близкие как можно раньше пришли к такой встрече с Богом и не только последние минуты своей жизни наполнили тем миром, красотой и любовью, которые дает нам Господь.

Вообще, верующему человеку хорошо бы всегда помнить слова святого Пимена Великого: «Все спасутся, один я погибну» и никогда не успокаиваться в отношении некой зарезервированности своего личного спасения, ни о ком другом стараться не судить, мол, тот-то наверняка погибнет, а я-то получше его, поближе к Царствию Небесному. Вот чувства, которые мы всячески должны гнать из своей души.

Можно ли сказать: то, что для одного времени — грех, для другого — прегрешение? Существует ли историческая переоценка тех или иных порочных помыслов, чувств, поступков?

И да и нет. Конечно, грех — это грех, белое — это белое, а черное — это черное. И никакие эпохи над этим не властны. Так что сама оценка греха неизменна. Может меняться педагогическое отношение Церкви к человеку согрешающему. При том, что задача Церкви всегда одна — не дать человеку погибнуть, а помочь ему в итоге земной жизни приобрести Царство Небесное. Но пути к этому, конечно, могут разниться в зависимости от духовного здоровья или нездоровья нации, страны, самого времени. Понятно, что в Византии, или Древней Руси отношение к прелюбодею или блуднику с точки зрения и церковных канонов, и церковной практики было значительно более жестким, чем сейчас. Потому что в то время человек, совершавший блудный грех, восставал против всего воцерковленного уклада жизни, противопоставляя себя всему или почти всему, чем жили окружающие его люди, чему учила Церковь, самому духу эпохи. Тогда святость образа жизни была тем естественным идеалом, на который ориентировалось большинство людей. И в этом смысле Русь называлась Святой не по святости жизни всех и вся, но по присутствию в ней самого идеала святости как конечной нормы жизни. Сегодня же, если к священнику на исповедь придет молодой человек, нарушивший чистоту отношений со своей будущей женой до венчания, конечно, можно ему сказать, что он по церковным канонам подлежит на семь или десять лет отлучению от причастия и лучшее, что он может сделать, это не вступать в брак. Но в настоящее время подобное наставление чаще всего не приведет к доброму плоду. Человек скорее всего просто махнет рукой и уйдет из Церкви, сказав себе: я буду жить так, как мне хочется, а не так, как мне попы велят. Поэтому сегодня от священника требуется более осторожное обращение с таким человеком, которому тем не менее необходимо объяснить, что совершенный им грех — действительно страшный, и тогда, быть может, не сейчас, а через несколько лет, — по мере своего воцерковления, он еще раз посмотрит на все это и ужаснется: что же это я, безумец, наделал, как же я чистоты своей не соблюл? И тогда он так восплачет к Богу, как сейчас по молодости, но нахватанности светских воззрений сделать никак не способен. Священник же должен помочь согрешившему удержаться в ограде церковной, а не выйти из нее, чтобы снова погрузиться в житейские стихии. При этом, конечно же, никак нельзя снижать сами нравственные требования. Просто нужно шаг за шагом подводить человека к пониманию того, что белое есть белое, черное — черное, без всяких полутонов. Но одно дело, что может сказать священник тому, кто первый или второй раз пришел на исповедь, а другое дело, что он скажет тому, кто так или иначе живет церковной жизнью уже пять или десять лет. И совершенно разная — в плане все большего ужесточения — мера требовательности к себе должна быть у только начинающего и у давно воцерковленного.

Сегодня понятие греха осталось только в Церкви. В современном секуляризованном мире оно практически отсутствует.

Люди, попадающие в сети греха, всегда были, есть и будут. Но раньше каждый согрешивший знал, что грех — это грех, скверна — это скверна и то, что он совершил, не должен был делать по евангельским заповедям. И он также знал примеры, когда даже после многолетнего закоснения в тягчайших грехах душа человека омывалась великим подвигом покаяния. Стремление к правде Божией определяло идеал и внутреннее бытие большинства людей. Так было и в первые века христианства, и в Византии, и на Святой Руси, которая называлась Святой не потому, что тогда все люди были святыми, а потому что святость была нормой жизни. В новое же время господствующее в обществе антихристово миропонимание утверждает, что нормой жизни является всякая неправда и поэтому называть прелюбодеем прелюбодея, а извращенца извращенцем недопустимо, так как даже наше законодательство запрещает идти против свободы самовыражения человека. Думаю, главная трагедия XX века состоит в том, что современная цивилизация настаивает на упразднении самого понятия греха и взамен предлагает торжество скверны, гнусности и порока. Люди научились стесняться своей веры и даже чуть ли не извиняться за то, что пока еще христиане, и, конечно, никоим образом не претендовать на право проповеди христианства как единой спасающей и истинной религии, данной нам Сыном Божиим. Понятие святости ушло не только из внешнего мира, оно не живет уже и в наших сердцах. Мы так легко и охотно идем на разного рода компромиссы и называем это открытостью миру, необходимостью приноравливаться к существующему обществу, чтобы не быть стаей белых ворон, и так скоро забываем, что никогда и ни при каких обстоятельствах не должны быть в стае с волками и, то есть, жить по тем законам, которые диктует мир, ведь, как сказано в апостольских посланиях, весь мир лежит во зле (1 Ин. 5, 19). Не житейский комфорт, не количество автомобилей, не медицинская страховка и не валютные сбережения, которые скоплены к концу жизни, являются спасительными для человека, но святость и правда Божия. Ведь и лукавый, и те, кто в этом мире от него, знают, что так оно и есть, но на словах восстают против этого. Поэтому каждый из нас должен прежде всего позаботиться о крепости своей души и о том, чтобы подготовить ее к тому возможному испытанию, к которому Господь может призвать в любую минуту.

Нынешнее время знаменательно не только сущностным искажением принятых ранее в обществе норм, но и привыканием к этому. Это уже знаковое свидетельство?

Привыкание — опасная вещь. Об этом предупреждал еще апостол Павел, когда говорил о том, что худые сообщества развращают добрые нравы (1 Кор. 15, 33). А привычка может быть как помощником, так и врагом. И способ здесь только один: зная, что лукавый всевает в нас дурные навыки, бороться за то, чтобы приобрести добрые.

В наши дни очень трудно сохранять четкое осознание того, что белое — это белое, а черное — это черное. Для современного человека окружающий его мир распадается на множество разнородных феноменов, ситуаций. Ничто невозможно удержать и нет ничего целого и ясного. Я бы посоветовал сегодня каждому верующему хотя бы раз в год ездить на некоторое время в монастырь. На мирянина это очень отрезвляюще действует: критерии, размытые благодаря нашей податливости к этой размытости, приобретают утерянную четкость, и черное снова становится черным, грех — грехом, соблазн — соблазном. Кроме того, необходимо постоянно читать Слово Божие, Евангелие, творения святых отцов, в том числе аскетические, быть может, даже преимущественно аскетические. Это как ничто помогает, чтобы все оставалось на своих местах. И тогда легче не допустить того, чтобы греховное и соблазнительное, даже если и осуждаемое, и неприемлемое нами, не становилось как бы помимо собственной воли основным наполнением нашей внутренней, профессиональной и интеллектуальной жизни. И когда сохраняется в душе иерархия ценностей, тогда можно противостоять любому соблазну.

Что делать, если студенту по программе приходится читать возбуждающие его тексты, тянущие ко греху?

Если он никак не может с этим бороться, — сменить профессию. Я серьезно говорю. Если изучающий филологию настолько страстен, что чтение «Декамерона» Боккаччо возбуждает в нем плотское восстание, с которым он не может совладать, надо переходить на факультет почвоведения или подумать о каких-то других более спокойных специальностях, которые уберегут от подобных искушений. Это действительно так. Известный святоотеческий совет: если не можешь бороться с искушением, избегай его. Если ощущаешь, что это для тебя непреодолимо, займись чем-то другим. Нет никакой необходимости идти в искусствоведы или киноведы и заниматься тем, что возбуждает твою чувственность. Это с одной стороны. С другой — христианину хорошо бы учиться тому отношению к искусительному, которое в свое время явил преподобный епископ Иоанн Мосх (византийский духовный писатель VI–VII веков). Во время одного из Соборов (это было в Антиохии) он увидел знаменитую блудницу, проходившую в сопровождении толпы поклонников мимо храма. В отличие от других священников, которые потупили очи долу, дабы не соблазниться этой несомненно привлекательной и кричаще одетой девицей, епископ Иоанн пристально смотрел на нее, пока она не скрылась за углом. И после того как остальные священники подняли глаза, он сказал: «Я смотрел на нее и благодарил Бога, создавшего эту дивную красоту, и плакал о том, что она пребывает в такой степени поругания и нечистоты». Надо бы учиться вырабатывать в себе подобное отношение к соблазнительному. Хотя, безусловно, эта мера духовной брани с самим собой — не для каждого человека.

Сейчас очень часто, чтобы стать профессионалом в своей области, православному человеку приходится разбираться в таких вопросах, которые для всех являются чистым искушением. Можно ли от этого обезопаситься?

Да, это проблема нашего времени. Еще Сенека сказал, что самые трагические времена это не когда совершается много дурного, а когда дурное, христианин бы сказал — греховное, становится нормой. В наши дни происходит не только отход от евангельской нравственности, но и от чего-то такого, чем жила европейская цивилизация на протяжении, скажем, двух тысяч лет, то есть от самых простых конечных вещей. Как известно, когда люди окончательно отойдут от них, наступят последние времена. Но уже сегодня вопиющие извращения объявляются узаконенными и общепризнанными. Поэтому в наше время верующему человеку, видимо, действительно спасительнее удерживаться от определенного рода деятельности, так как всем понятно, что чем дальше, тем труднее быть журналистом, телекомментатором, политиком… Однако и в этих самых «горячих» областях профессиональных знаний мы ведь сознательно выбираем те или иные вещи, которыми вольны или не вольны заниматься. Здесь же нет никакой принудительности. Чего не скажешь о самом потреблении массовой информации, обступающей нас со всех сторон. И тут никого не спрашивают, хочешь ты или не хочешь знать «про это». А мало кто готов сознательно относиться к тотальному информационному потоку, волевым усилием отсеивая весь тот мусор и всю ту грязь, которые вываливаются на нас ежедневно. Дети так просто в курсе всего недозволенного, они в прямом смысле слова приговорены это знать чуть ли не с пеленок. И единственное, чем мы можем им помочь, — дать прививку, свидетельствуя, что норма — это другое. И здесь нельзя молчать, как бы не замечая происходящее вокруг, мол, дети должны сами во всем разобраться. Ведь сказанное нами, но сегодня не принятое ими может отозваться и через много лет.

Верна ли пословица: «Не согрешишь — не покаешься»?

Нет, неверна. В принципе, каждый человек призван к целомудрию и чистоте, однако мало кто не просто умеет, но хотя бы стремится это призвание сохранить. При этом мы знаем, что духовных высот чаще всего достигают не те, кто по молодости много согрешил и которым, конечно же, тоже открыт путь покаяния, а те, кто изначально соблюдал цельность (по-славянски — целомудрие) своего пути. Преподобный Сергий Радонежский не ходил смотреть княжеские забавы для того, чтобы отвратиться от мира, а преподобный Серафим Саровский не должен был прочитывать «Губернские ведомости», чтобы понять, что не все в российской жизни благополучно. Вообще, для укоренения в добродетели и в глубинах духовной жизни совершенно не обязательно познавать путь греха — нужно познавать путь добродетели. Он сам куда нужно и выведет. Это истина, которая сегодня крепко забыта.

Многие молодые уверены, что необходимо посещать ночные клубы хотя бы для изучения нравов своего поколения. Это классический пример подмены?

Тогда следующий вывод, который из этого следует, — нужно посетить проститутку, чтобы понять, что такое блуд, нужно украсть, чтобы осознать мерзость воровства, нужно уколоться, чтобы узнать, что такое наркомания. Все эти логические построения очевидны, и этот обман лукавого стар как мир. Лучше бы на него в очередной раз не клевать.

Чем отличается теперешняя молодежь от молодежи 70-х — начала 80-х годов?

Я не буду говорить о тех молодых людях, которые сегодня, правда в малом количестве, идут в православные храмы — они-то как раз вызывают радостные чувства. Я понимаю, что вопрос не о них. К сожалению, в последнее время мне начинает казаться, что молодежь 70-х была, в общем, привлекательнее, чем основная масса молодых людей, которых ныне можно увидеть в университетских и околоуниверситетских кругах. На мой взгляд, тогда корысть и богатство не были идеалом для подавляющего большинства. Сейчас это идол. Не было, несмотря на все показное советское лицемерие, такого повсеместного обмана, какой есть теперь. Не было такой вопиющей вседозволенности, что называется, без зазрения совести. Конечно, нравственные критерии были искажены десятилетиями коммунистического безбожия, размытость в различении добра и зла никого не удивляла, но никогда аморализм не объявлялся нормой. Сегодня это вошло в сознание молодых, и это трагедия, за которую нам долго придется расплачиваться. Еще Сенека в «Письмах к Луцилию» писал, что поистине страшно не то время, в котором много пороков, а то время, когда порок считается узаконенной нормой жизни. Нынешним молодым уклонение от порока кажется чем-то странным и старомодным. Всего этого не было еще двадцать лет назад. Определенно не было.

Где больше искушений для православного человека — в городе или в деревне?

Конечно, изначально в России православная культура была по преимуществу деревенской. Да и сам город до середины прошлого столетия был скорее похож на деревню в теперешнем ее понимании. И в этом смысле близость человека к нормальному физическому труду, прикосновение к естественному циклу природы, который Богом установлен, для души полезнее, здоровее. В деревне как бы все само собой совершается по уставу и помогает человеку внутренне укрепляться. Городской же уклад, и особенно больших мегаполисов, напротив, не помогает, а провоцирует все самые тяжелые плотские и душевные искушения. Но это не значит, что в городе нельзя спастись. Считать так столь же неосновательно, как и быть уверенным в том, что спастись можно только в монастыре. Увы, и в деревне можно погибнуть и страшно закончить путь своей земной жизни. Множество спившихся и допившихся до потери человеческого образа людей — трагическое тому свидетельство. Лично я не могу жить в деревне долго. Я все-таки ощущаю себя там городским жителем. Конечно, если Господь рассудит и нужно будет поехать служить в сельский храм, я поеду, но добровольно жить там какое-то долгое время не стал бы, хотя всецело осознаю положительность деревенского уклада жизни. Но город тоже можно полюбить.

Трудно представить себе Господа ироничным. Означает ли это, что ирония, сатира, юмор, естественные для нашей мирской жизни, противоестественны для духовной?

Действительно, и Священное Писание, и Церковное Предание говорят нам о том, что Спаситель никогда не улыбался, точнее, никогда не смеялся.

Но Его не раз видели плачущим.

Да. И над гробом Лазаря, и в Гефсиманском саду… Это говорит нам о том, что в самой глубине человеческого бытия нет места вещам, которые, может быть, и недурны сами по себе, но и не до конца значительны. Перед порогом земной жизни, около гроба другого человека, когда кто-то из наших близких тяжко и необратимо скорбит, от нас отпадают, отсеиваются какие-то навыки поведения, в общем-то не дурные и не прямо греховные — легкий стиль общения, желание подшутить друг над другом, какие-то специфические манеры, принятые в молодежной, профессиональной или любой другой среде. Это касается и иных срезов бытия. Приведу пример из времен своей студенческой жизни. На занятиях по римской литературе наш профессор почтеннейшая Клара Петровна Полонская блистательно разбирала любимые ею произведения Овидия. Мы говорили о его элегиях, о его любовной лирике, и все было, как и у самого Овидия, легко, по-своему красиво, изящно, и всем очень нравилось этим заниматься, так как нравилась преподаватель, для которой это было делом жизни. И вдруг ближе к концу лекции Клара Петровна сказала нам: «Не забудьте, завтра похороны Сергея Шервинского, который был одним из лучших переводчиков Овидия на русский язык. Нужно будет прийти и с ним проститься». Несколько секунд звучала эта фраза, но потом нам пришлось расстаться — нельзя было продолжать говорить об Овидии после того, как было сказано о смерти человека. Нельзя и все. И не потому, что Овидий сам по себе плох, а потому, что существуют разные уровни бытия. Поэтому не только все плохое не войдет в Царствие Небесное, но и то, что просто мелковато. Думаю, что юмор — это как раз последнее.

Является ли греховным пристрастное увлечение классической музыкой, как и любое другое увлечение светским искусством? Нужно ли от этого отказываться?

Думаю, что абсолютный отказ от слушания классической музыки никак не может быть общей рекомендацией. Более того, часто бывает, что человек в неофитском жаре отказывается от чтения классической словесности, слушания хорошей музыки, объясняя это своим духовным усердием, аскетическим устремлением. А на самом деле за этим часто стоит духовная лень и нежелание приобщаться к духовному наследию, которое досталось нам от предков. Так что чаще всего это такой самообман, о котором следовало бы себя повнимательнее спросить: а что стоит за этим моим устремлением? Понятно, что преподобный Сергий не слушал светских песнопений, находясь в пустыни, там, где теперь Троице-Сергиева Лавра. Но понятно и то, что кто же из нас сегодня может сказать: «В этом смысле я подобен преподобному Сергию»?

Можно ли болеть за футбольную команду, и если нет, то почему?

Апостол Павел говорит о том, что физическое упражнение само по себе малополезно, но это не означает, что тем самым оно безусловно вредно. И в этом смысле неверно было бы сказать, что занятия спортом недопустимы для христианина. Нет ничего недоброго в том, чтобы на летней прогулке покидать волейбольный мяч или поплавать в реке. Лично я в детстве очень любил кататься на велосипеде и даже во взрослом возрасте не оставлял этой привычки. Не думаю, что в этом есть что-либо душевредное. Но нынешние спортивные соревнования — это не собственно состязания в скорости, силе, ловкости, а скорее некий слегка гуманизированный аналог римских гладиаторских игр. Сегодня болельщики интересуются не спортом как таковым, но той страстью противостояния, сопряженной по большей части со взаимной злобой, неприятием, враждебностью и с тем упоением торжеством одних над другими, что и составляет суть спортивных состязаний. Я не хочу сказать, что смотреть по телевизору трансляцию футбольного матча — это грех, но это определенный род обмана, дающий нам иллюзию причастности к победе, к которой мы на самом деле никакого отношения не имеем. И конечно же, христианину не годится жить такого рода психологическими обманами и ликовать от того, что восемьдесят тысяч человек на стадионе кричат, что «Спартак» чемпион. Не надо бы загонять свою психику и свою душу в рамки таких коллективных безумств.

А в какие игры христианину нельзя играть?

В карты лучше не играть. В них есть элемент кощунства, что в любом варианте для верующего человека крайне нежелательно. Если повнимательнее отнестись к самим мастям карт, то даже невооруженному глазу ясно, что в них пародируются священные христианские символы: трефы — крест (в просторечии их так и называют — «крести»); пики — копие, которым был прободен Спаситель на кресте. Даже на уровне игры-шутки к таким вещам лучше не прикасаться.

И в шахматы тоже лучше не играть?

Нет, ну почему же. Понятное дело, что есть игры вполне позволительные, а вот карт лучше все-таки не касаться.

Можно ли православному человеку жевать жвачки?

Ежели изо рта идет дурной запах и мы пока не нашли ни времени, ни денег на дантиста или гастроэнтеролога, то лучше жевать ксилит с карбамидом и даже без сахара. Но, впрочем, дальше этого лучше не идти, чтобы не стать рабом этой привычки. Пусть это будет для вас гигиенической нормой, а не поводом для услаждения гортани.

Приходилось слышать, что православным людям нельзя пить кока-колу, так как якобы это бесовский напиток. Что на такое можно ответить?

Кока-кола — напиток безалкогольный, а не бесовский. Можно, конечно, упиваться — в прямом и переносном смысле — и кока-колой. И такой упивец тоже согрешает, если он прожить не может без того, чтоб знойным летним вечером или морозным зимним утром не открыть баночку кока-колы, — иначе ему все не в радость. С другой стороны, какого-то принципиального, а не вкусового только отличия кока-колы от лимонада, кваса или даже клюквенного морса я не вижу

А как Церковь относится к алкоголю и горячительным напиткам?

В церковном взгляде не может быть крайностей. С одной стороны, страсть к винопитию есть страсть душепагубная. Те, кто ей предаются, безусловно, тяжко прегрешают, и прежде всего против самих себя, так как, по словам апостола Павла, тела ваши суть храм живущего в вас Святаго Духа, Которого имеете вы от Бога (1 Кор. 6, 19). Святые отцы, подвижники благочестия, наши русские пастыри конца прошлого и начала нынешнего веков всегда призывали верующих бороться с этой страстью. С другой стороны, в церковном отношении нет и призыва к безусловному отказу от разумного — в меру и в срок — употребления того или иного доброго вина.

Почему курение — это грех, а пить чай или кофе, которые тоже считаются наркотиками, дозволяется даже в постные дни?

Все дело в мере, в привязанности, которая возникает у человека к тому или иному виду удовлетворения своих плотских желаний. Но и то верно, что можно настолько привыкнуть к чаю, что у человека возникает зависимость. Поэтому в практику некоторых монастырей вошел обычай во время Великого поста воздерживаться от чая. Кроме того, само сидение за самоваром даже с крепко заваренным травяным настоем может оказаться по видимости вполне невинным, а по сути уводящим от цели поста времяпрепровождением. Но все же разность между, скажем, чаепитием и курением очевидна. Обычный человек, выпивающий с утра чашку чая или кофе, может прожить без них и день, и неделю, и год, если это по каким-либо причинам — материальным или терапевтическим — потребуется. Курильщик же, и особенно заядлый, готов (это еще Достоевским было подмечено) любить человечество всеобъемлющей любовью, но лиши его хотя бы на несколько дней привычной сигареты, и он так возненавидит и своих близких, и вообще всех вокруг, что для того, чтобы ее получить, может пойти и на воровство, и на преступление.

Какие способы зарабатывания денег недопустимы с точки зрения Православия?

Можно одним словом ответить — греховные. А дальше приложить список профессий, которыми вовсе не следует заниматься. Например, «древнейшей профессией» нельзя заниматься, какие бы трогательные романы не были написаны по этому поводу. Уже сегодня очень трудно заниматься журналистикой — чем дальше, тем становится все невозможнее. Посмотрим, что будет лет через десять. Нельзя воровать, то есть заниматься такого рода деятельностью, которая, даже если и называется коммерцией, биржевыми торгами, банковскими операциями и тому подобным, по сути является воровством. И если ты отчетливо знаешь, что это так, то заниматься всем этим нельзя, какие бы лицензии Международный валютный фонд на все эти купли-продажи не выдавал.

Нельзя заниматься тем, что несет соблазн и вред другим людям. К примеру, православный человек не должен продавать сигареты. Когда мы по утрам у метро видим бабушек, торгующих водкой и сигаретами, они нам кажутся очень похожими на тех, кто милостыню просят. Но есть существенная разница между теми, кто стоит на паперти, и теми, кто как бы честно трудится, продавая сигареты и водку. Первым помоги — мимо вторых пройди и никак их бизнесу не способствуй. На мой взгляд, все это совершенно очевидные вещи. Ну а дальше каждый сам сообразит.

Даже от работы можно стать наркотически зависимым, ведь не случайно есть такое понятие, как трудоголик. А чем должен быть труд для верующего?

Христианин и в профессиональных, и в житейских ситуациях должен относиться к своему труду как к послушанию. Труд — это не то, чем ты так страстно увлечен, ради чего забываешь обо всем на свете, лишь бы сделать лучше всех, скорее всех и все бы это увидели; и не то, от чего нужно побыстрее отделаться, чтобы получить некие динарии, на которые можно было бы в зависимости от потребностей достойно и удовлетворительно существовать. Труд — это и то, что дано нам Богом для нашего спасения, и то, что мы должны нести прежде всего с терпением, и тогда — независимо от того, что мы делаем: забиваем гвоздь, пишем статью или сочиняем музыку, — труд наш окажется сотворчеством по отношению к творческому деланию возлюбившего нас Бога. Но это достигается не иначе как через послушание и смирение. Никакие гениальные озарения, никакие парения духа, если за ними не стоит самостеснение и осознание того, что это дар Божий, который к Богу и нужно обратить, до добра не доведут.

Как, казалось бы, ни очевиден ответ, но почему с православной точки зрения наркомания недопустима для человека?

Хотя бы потому, что мировоззрение наркомана кардинально не соответствует мировоззрению христианина. Известно, что наркомания погружает человека в мир, уводящий его от реальности, которую он не хочет, боится или, как ему кажется, не в силах воспринимать. Вот такого рода неприятие дара жизни, за которую Христос Спаситель принес Свой искупительный подвиг, есть тяжкое последствие наркотических привязанностей. Кроме того, употребление наркотиков есть грех и против самого себя, потому что фактически любому наркоману угрожает опасность необратимого повреждения собственного здоровья, собственной полноценности, опасность искажения того образа и подобия Божиего, которые в каждом человеке есть. И в конце концов, наркотическая зависимость необратимо приводит человека к тяжкому греху себялюбия и эгоизма, потому что по сути дела наркоман думает только о себе, прилепляясь лишь к своим пристрастиям и желаниям. Интересы, побуждения, ценности другого человека существуют для него постольку, поскольку они не мешают ему принимать тот или иной наркотик, а когда кто-то становится на его пути, то исчезают и все нравственные критерии. Воровство денег, в том числе и последних, у самых близких людей, решительное непамятование о здоровье и благополучии даже собственных детей, пренебрежение ответственностью или профессиональными обязанностями — все это типичные следствия наркомании. Ну как к этому может относиться православный человек?

Можно ли в самых крайних случаях прибегать к кодированию от наркотиков и алкоголя?

Я не специалист в этой области, поэтому мне трудно рассуждать о том, как с медицинской точки зрения можно помочь людям, дошедшим до крайних стадий наркомании или алкоголизма. Но даже не вдаваясь в медицинские подробности, наверное, нет нужды объяснять, что и алкоголизм, и наркомания — это не только болезнь, а и предшествующая этой болезни страсть души, которая подводит человека к пребыванию в этом сугубо греховном и болезненном состоянии. И в этом смысле любое воздействие на него, которое не сопряжено с личным подвигом, усилием, желанием преодолеть — пусть потом, болью, кровью, мукой — овладевшую им страсть, не будет окончательным. Страсть не вылечивается таблетками. Как нельзя человека гордого путем некоторого психотропного на него воздействия сделать милостивым и любвеобильным, так нельзя и вылечить человека, имеющего греховное пристрастие к алкоголю или наркотикам, путем некоторого временного воздействия на те или иные центры его психосоматического существования. Подобное лечение так или иначе отзовется. Не обязательно человек впрямую вернется к наркомании, но непреодоленная страсть непременно выползет в какой-то другой форме. Сколько раз я видел, например, в людях, бросавших курить благодаря заговору, кодированию и без внутреннего усилия преодолевших эту страстную привычку, как раздражение, тщеславие или уныние расцветало в них пышным цветом.

А надо ли в таких случаях убеждать человека лечиться?

Конечно, но пока человек сам не захочет бросить пить, колоться, курить, в любом случае ничего не получится. И даже если его близкие начнут втайне от него подсыпать ему что-то в чай, быть может, это на соматическом уровне и вызовет у него отвращение к принимаемому наркотику, но ведь понятно, что это не путь. Тогда излечившийся от одного найдет в себе что-то другое, что заменит прежнюю страсть. Таким образом перестать пить означает попасть в новую наркотическую зависимость, скажем… от прыжков с парашютом.

Самоубийство — это проявление силы характера или, наоборот, слабости?

Самоубийство — это почти всегда трусость и малодушие. Не случайно Церковь рассматривает его как смертный грех. Это трусость растратчика, который знает, что ему нужно отдавать деньги, а у него их нет; трусость блудника, нагулявшего себе дурные заболевания и стыдящегося обнаружить их перед другими; трусость офицера, бездарно загубившего своих солдат и не решающегося смотреть в глаза их матерям. Это малодушие человека, который за свои грехи получил ту или иную болезнь и не хочет нести свой крест боли и скорби насколько ему это попущено Божиим Промыслом для спасения души. Однако бывают особенные случаи добровольного ухода из жизни, на которые нельзя смотреть как на смертный грех. Когда человек решается на такое ради сохранения евангельской правды и следования высшим нравственным ценностям. Скажем, святитель Василий Великий описывал самоубийство девушек-девственниц, знавших, что варвары, взявшие их город, будут надругаться над ними и нарушат данные ими обеты. Церковь их считает не самоубийцами, а исповедницами. В некоторых случаях действует и другой нравственный принцип: нет большей любви, как если кто положит душу свою за друзей своих. Чаще всего солдат, который, чтобы исполнить свой воинский долг, в безвыходной боевой ситуации идет на гибель вместе с врагами, не может быть назван самоубийцей. Но, как правило, самоубийство — это малодушие и трусость, и различия здесь, наверное, всем понятны.

В последнее время среди молодежи возросло число самоубийств. В чем, по-вашему, причина?

Банальные объяснения связаны с внешними факторами нашей общественной и государственной жизни. Во-первых, у большинства молодых сегодня нет никакого осознанного мировоззрения и никакой ясно выраженной идеологии. Раньше они были ложными, теперь они вообще отсутствуют. Во-вторых, многим людям, духовно к этому никак не готовым, пришлось обрести опыт войны. В-третьих, стремительно растет число тех, кто включается в разгул разного рода псевдорелигиозности — от экстрасенсорики до сектантства. Как известно, когда сектанту долго внушается, что в конце месяца или в конце года будет второе пришествие, то он бросает все земное, жену, детей, продает квартиру. И если его учитель со всеми деньгами благополучно исчезает, то одурманенный и обманутый человек просто не выдерживает. Впрочем, в каждом случае самоубийства все объяснения его причины крайне индивидуальны. Но всегда здесь самое главное — отсутствие веры и любви. В нашей же стране истинное религиозное чувство вытравлялось долго и усиленно. А там, где нет подлинной веры, возможно всякое. Ведь тот, кто способен по-настоящему возлюбить Бога, кому действительно, без эгоизма, дороги близкие, никогда, как бы ни было тяжело, не пойдет на самовольный уход из жизни — по сути, бегство, предательство любимых людей.

Известно, что самоубийц в Церкви не отпевают. Бывают ли некоторые исключения?

Если человек страдал душевным заболеванием, находился в невменяемом состоянии, был, что называется, не в себе, то церковные послабления допускаются. Тогда это уже медицинская проблема, хотя и сопряженная с духовной. Но подходить к этому нужно строго и честно. В таких случаях лучше бы родственникам не доставать ложных справок о психическом нездоровье усопшего самоубийцы для того, чтобы им разрешили отпевание. Если они здесь лукавят, то им нужно знать, что они и его душе пользы не принесут, и своим душам сильно повредят.

Раздел девятый. Любовь к ближнему

Говорят: вера делами крепка. А какие дела имеются в виду — только церковные или светские тоже? Проекция наших «добрых дел» за пределами храма в ситуациях враждебно-агрессивных и стрессовых — это и есть испытание реальной жизнью? И что из опыта церковных отношений можно переносить в светскую жизнь, а что нет?

Апостол Иаков говорит, что вера без дел мертва (Иак. 2, 20), и говорит он, конечно, не о специальной сфере, предположим, церковной благотворительности или взаимной любезности и доброжелательности людей во время воскресного богослужения, а о всецелой жизни христианина. Иными словами, говорит о том, что не может быть истинной веры, которая не выражалась бы в практическом доброделания в реальном привнесении правды Божией в окружающий тебя мир, другим людям. Для христианина невозможно и крайне вредно делить свою жизнь на две части: церковносакральную и профанно-мирскую — и в первой как бы вполне соответствовать нормам заповедей Божиих, а во второй ориентироваться на нормы и критерии внешнего мира. Православный человек призван быть всецелым христианином всегда. И в этом смысле Православию чужд очень важный для западного христианства спор о том, что преимущественно ведет человека ко спасению — вера, по Лютеру, или доброделание, по средневековому и возрожденческому Католицизму. Еще в 1723 году на Иерусалимском Соборе было сказано, что христианин спасается верой, споспешествуемой любовью и выражаемой в делах. А иначе-то и веры никакой нет.

Сейчас появилось очень много нищих разных сортов. Для некоторых из них просить милостыню — это профессия. Подавать и им?

Я думаю, чтобы не смущаться сердцем, разумно было бы, во-первых, отделять некоторую сумму от семейного дохода (размер ее каждый определяет сам, как подсказывает ему совесть и по согласованию с близкими и с духовником) будь то на храм, будь то на дела благотворительности, будь то на конкретно нуждающихся людей — главное, не для себя. Во-вторых, даже если просящий милостыню человек вызывает некоторое недоверие, лучше дать, сколько возможно. Впрочем, надо помнить совет одного из последних оптинских старцев, который при виде человека явно нетрезвого советовал подавать ему продукты, а не деньги. Ну а когда встречаешь явного профессионала, подвизающегося на почве нищенства, то, думается, нет необходимости брать его на свое домашнее обеспечение.

Существует ли благородство вне религии?

Если мы под религией подразумеваем организованную конфессию, организованное исповедание, то, конечно, существует. Абсурдно было бы отрицать наличие достойных людей, считающих себя агностиками. Но вне религии в более существенном смысле этого слова, то есть вне связи между человеком и Богом, между тварным и нетварным, никакого благородства, как и вообще никакой добродетели, существовать не может. Так или иначе, любые этические достоинства есть производная из осознанного или подсознательного отношения к нравственному закону, которым человек руководствуется. А нравственный закон не выводим из атеистического мировоззрения.

В чем разница между дружеской помощью и человекоугодием?

Разница эта очевидна. Дружеская помощь — это когда мы желаем и делаем человеку благо ради самого блага, а не ради того, чтобы от этого что-то приобрести в наших отношениях. А для христиан единственным существенным благом является стремление к вечной жизни. Поэтому мы и нацеливаем свои поступки по отношению к другим людям на укрепление их пути к Царствию Небесному. И в этом смысле мы можем быть и жесткими, и достаточно критичными, и иной раз бескомпромиссно требовательными к своим ближним, не допуская их закоснения в грехах и свидетельствуя даже с риском для наших отношений о том опасном пути, на который они ступили. Человекоугодник никогда так не сделает. Он предпочтет сохранение добрых отношений с окружающими как прежде всего удобных для самого себя.

Обычно под человекоугодием мы понимаем нечто грубое, например, во всем потакать и не перечить начальству, чтобы спокойнее работать или получать повышение по службе. Но можно быть человекоугодником и по отношению к собственному другу в том смысле, что не решиться сказать ему о каком-то недобром развитии его душевных качеств просто потому, что не хочется рисковать дружбой или теплыми отношениями.

Как согласуется такое христианское отношение к своему ближнему с притчей Господа о соринке в глазу другого и незамеченном бревне в собственном?

Эта притча — об осуждении, когда мы испытываем удовлетворение от вынесения приговора о грехе и несовершенстве того или иного человека. Помощь же другу, вытекающая из трезвой оценки его греховных поступков или безнравственных душевных качеств, заключается в том, что христианин призван не закрывать на них глаза, но воспринимать как свою боль и по любви к этому человеку не оставаться в стороне, а выйти навстречу с готовностью помочь. Вот если такое расположение к ближнему есть в сердце, то любая, даже самая строгая, оценка не будет осуждением.

Понятно, что бывают такие жизненные ситуации, когда бестактно, нелепо и даже противно нравственному закону начать обличать в глаза: дочери — отца, сыну — мать. Но не меньшим грехом будет и убежденность, что сделать тут ничего нельзя и остается только отойти в сторону и не замечать или терпеть то, что происходит с нашими самыми дорогими людьми. Задача же христианина — пусть не прямо, а предельно тактично — постараться помочь своему ближнему прийти к осознанию того греха, в котором он пребывает.

Однако бывают ситуации, когда необходимо самые нелицеприятные вещи называть своими именами, предположим, когда кто-то из близких подходит к порогу земной жизни. Недопустимо — даже руководствуясь родственной любовью и боязнью потревожить бессильную старость — делать вид, что все нормально. Может быть, слово христианина, тем более если это единственный сын или единственная дочь, сумеют пробудить в умирающем совесть и дать ему хотя бы на пороге земной жизни оглянуться, переосмыслить им сделанное, и благодать Божия коснется его.

Можно ли делиться с близкими своими духовными переживаниями или лучше, чтобы это было твое собственное, не разделяемое ни с кем богообщение?

Почти всегда лучше не делиться, особенно когда речь идет о состояниях благодати, пережитых нами. Высказанное вслух, особенно несколько раз высказанное, забалтывает тот духовный опыт, который нам был дан, и он становится внешним, отстраненным, объективированным, как бы уже не нашей внутренней жизнью, а рассказом о ней, уже не раз повторенным нами и к тому же очень часто мало действенным и мало что сообщающим другим людям. Лучше бы помолчать и сохранить в душе плод того, что нам было дано. На самом деле мы и ближним больше поможем, если в собственной душе это памятование о дарах благодати благоговейно удержим.

Что означает духовный совет другому человеку?

Лучше давать совет, не апеллируя к собственному духовному опыту, не ссылаясь на свой пример. И даже если мы уже имеем определенную пройденность пути и какие-то начальные сведения о том, что на нем поджидает, то пусть это будет сказано нами с некоторой отстраненностью от самих себя, с опорой на учение Церкви, на опыт духовной жизни вообще, а не только наш личный. В любом случае это будет благонадежнее.

К верующему человеку приложимо мирское понятие одиночества?

Одиночества в конечном, самом трагическом смысле этого слова для верующего человека нет. Мы всегда должны помнить, что отвернуться, предать могут люди, даже самые близкие. Но никогда не оставит нас одних Спаситель, если только мы сами не уйдем от Него на страну далече. Такого одиночества, из-за которого уныние и тоска охватывают всю душу человека так, что он даже дерзает расстаться с этой земной жизнью, истинно верующий просто не может испытывать. Отчуждение же от окружающих людей либо по нашим немощам, либо по мировоззренческим и идеологическим расхождениям в те или иные периоды почти неизбежно. К временному отдалению от родных, друзей, которые пока не идут тем же путем, что и мы, нужно относиться трезво и верить, что оно может быть преодолено нашим спокойствием, мирным несением своего креста, надеждой на то, что если мы сами будем жить по-христиански, то есть добро, без обид, с молитвой за близких, то мы вновь будем вместе, только уже по-другому, лучше, чем было до того. И я знаю множество тому примеров, когда такое происходит.

Чем глубже человек входит в церковную жизнь, тем сильнее усугубляются его противоречия с людьми неверующими. Что в этом случае следует делать?

Общего совета тут дать почти невозможно, ведь в основе своей духовные конфликты раскладываются на каждодневное разнообразие житейских ситуаций, принципиально индивидуальных. Но нам надо ясно понимать, что от таких противоречий никуда не деться и лучше сознательно к этому подходить. В Евангелии сказано, что если бы вы были от мира, то и мир бы вас любил, а поскольку вы не от мира, то мир вас ненавидит. Христианин должен помнить о своей неотмирности, инаковости, по чему проверяется подлинность его веры. Если мы будем нравиться всем людям, если со всех сторон нас будут хвалить и нам будет казаться, что с духовной жизнью у нас все благополучно, это значит, что мы обманываемся. Так не бывает. Нельзя идти двумя путями одновременно.

Как быть, если твои близкие и родные оказываются от тебя все дальше и дальше?

Практически для каждого человека, приходящего к серьезной воцерковленности, неизбежен период временного отдаления от своих близких, которые либо идут несколько другими темпами, либо пока остаются неверующими. Такого рода отдаления не нужно бояться. Правда, какой-то уровень общения отойдет навсегда. Некоторые друзья вдруг перестанут нам быть интересными или мы перестанем их интересовать. Мы не сумеем по-прежнему заходиться от хохота над анекдотами или увлекаться байдарочными походами с такой же страстностью, как во времена студенческой юности (впрочем, это, конечно же, не означает, что мы не можем пойти на байдарке в поход), а ночные бдения на кухне с «Алазанской долиной», «Киндзмараули» и табачным дымом вместо ладана перестанут приносить то удовлетворение, которое доставляли некогда, и особенно в советские годы, когда такое времяпрепровождение воспринималось как вершина духовной свободы и противостояния тоталитарному режиму. Все это с какого-то момента начнет казаться в лучшем случае детскими играми, а то и просто пустой болтологией, за которой жизнь забалтывается. Люди же, окружающие нас, могут по-прежнему этого не видеть, что будет создавать проблемы и в их, и в нашей жизни.

Еще во времена раннего христианства преподобный Варсонофий Великий так объяснял отношения верующих с близкими. Он нарисовал окружность, где точка в центре — это Бог, а точки на окружности — все мы, люди. И когда мы идем к Богу, то становимся ближе к каждому, кто уже находится внутри окружности, хотя при этом отдаляемся (быть может, только на время) от тех, с кем были рядом до того, как начали — в отличие от них — свое продвижение к середине. В любом случае оно открывает для нас новый, более значительный и более глубокий уровень общения с близкими людьми. Хотя над нами могут смеяться, наше стремление ходить в храм, соблюдать пост, молиться будет вызывать раздражение и даже ревность — и все оттого, что мы куда-то уходим, что есть что-то, чем не можем поделиться. Но тут надо помнить, что дело не в том, что наши родные не хотят нас понять, а просто пока, какое-то время, и неспособны.

Много лет назад, когда я еще был совсем молодым студентом, один очень-очень опытный священник мне сказал, что нужно быть твердым в исповедании веры, не идти ни на какие компромиссы, но оставаться предельно мягким в обращении с близкими. Здесь нельзя отступать, потому что каждое отступление приносит вред для тебя и соблазн для другого. Нужно не бояться быть последовательным. Хочешь пойти в воскресный день в храм — иди, даже если близкие смотрят на тебя с неудовольствием. Только до этого встань пораньше, приготовь для всех завтрак, вымой посуду, а перед уходом вынеси ведро с мусором. Читаешь утренние и вечерние молитвенные правила, что не нравится твоим домашним, — все равно молись. Но после этого приди к ним с добрым и открытым сердцем. Найди время не торопясь, не на ходу поговорить, пообщаться. Утешь их, чем сможешь, благодаря тому опыту, который приобрел на молитве. Конечно, это легко лишь на словах, тяжело на деле. Но если пытаться, то со временем все обретется.

Для верующего естественно желание помочь своим близким, или, вернее, не помешать — ведь человек должен сам прийти к Богу. Но что в духовном смысле означает такая, казалось бы, простая вещь, как помощь ближнему?

Тут очень важно помнить, что невольник — не богомольник и что всякого рода насилие в духовной жизни приводит к стопроцентно обратному результату. Причем хуже всего, если душевное сопротивление происходит при видимом согласии. Бывают дети восстающие, а бывают конформисты, которые, чтобы сделать маме приятное, или не идти на конфликт, или даже для достижения каких-то материальных целей, в лучшем случае душевных преимуществ семейной жизни, пойдут на внешнее исполнение того, чего от них хотят родители. На самом деле это хуже, чем когда дети бунтуют, потому что никакой собственной веры здесь нет, а одно приспособление, которое в свое время неизбежно обернется взрывом, уходом, поисками собственного «я». Так что, с одной стороны, нужна предельная деликатность, а с другой — не должно быть никакого самоустранения. Верно сказано: без молитвы ничего не получится. Но это не означает, что мы должны просить у Бога сделать то, что можем сделать сами. Мы не сумеем вложить в ребенка свою душу или свою веру, сделать его помимо воли благочестивым, однако мы должны следить за тем, какой пример христианской жизни собой являем, и, может быть, не прямо, а опосредованно подводить наших близких к тому, чтобы они не привыкали жить так, будто нет ни Бога, ни Церкви и будто решение конечных вопросов жизни можно отодвинуть еще на десять, пятнадцать, двадцать лет. Неизвестно ведь, у кого сколько времени осталось.

Нужно не лениться и не смиряться с тем, что, мол, наверное, еще годы должны пройти прежде, чем мои близкие придут в Церковь. Привыкать так думать нельзя. Тогда действительно ничего не получится, то есть от тебя никакой помощи не будет. А чтобы помочь ближнему, нужно постоянно — именно постоянно — совершать некое внутреннее усилие, которое внешне может выражаться очень индивидуально, в зависимости от типа сложившихся отношений. Иной раз достаточно почти мимолетного слова, которое, как ты знаешь, — благо, много лет прожили вместе — должно отозваться в родном тебе человеке. Тут главное — мера. Важно не передавить. Сейчас по нынешнему времени пережать опаснее. Это определенно.

Сегодня очень много таких людей, которые и хотели бы прийти в Церковь, креститься, исповедаться, причаститься, но их останавливает то, что раз у них еще есть какие-то сомнения, то это нечестно перед Богом. И зачастую такое ожидание большей готовности или явственного голоса свыше длится годами. Надо ли пытаться помочь своим близким прийти к крещению, к другим церковным таинствам, если они считают, что не до конца к этому готовы?

Безусловно, нужно побуждать таких людей к вхождению в ограду Церкви. Спаситель прямо говорит ученикам: идите, научите все пароды, крестя их во имя Отца и Сына и Святого Духа (Мф. 28, 19). В таких случаях не надо ждать, когда твои близкие придут в полноту обучения и скажут, что уже ко всему готовы и осознают себя вполне верующими. Ведь мы знаем, что каждый, и не только пребывающий вне церковной ограды, но и уже крещенный и воцерковленный, может вслед за евангельским грешником повторять слова молитвы: Верую, Господи! помоги моему неверию (Мк. 9, 24). Единственное, о чем мы должны непременно помнить, когда побуждаем своих близких к таинству крещения или к принятию Святого Причастия, — чтобы они не делали это ради нас, потому что мы настаиваем, а они нас любят и им неловко отказать. Или если они идут на такой шаг ради каких-то чисто внешних, умозрительных побуждений или просто на всякий случай, как говорится, для пользы здоровья. Часто бывает, что когда молодые люди вступают в брак и кто-то из них некрещеный, то он для того, чтобы обвенчаться, а не потому, что верит во Христа, принимает таинство крещения. Вот так креститься действительно нельзя. Но человеку, сомневающемуся и искренне желающему обрести истину, необходимо объяснить, что христианское знание заключается не в том, чтобы все до конца узнать, все сомнения до конца преодолеть, все точки над «i» расставить. Все эти наши сомнения и возражения преодолеваются и изживаются, а в иных случаях открываются как смешные и нелепые, когда мы уже сделаем шаг на пути к спасению и начнем — хотя бы самую малость — жить церковной жизнью. И здесь, наверное, возможен самый простой аргумент: в крещении открывается такая жизнь, которую можно испытать, только в нее вступив. Строить о ней умозаключения извне так же бессмысленно, как и о нашем будущем загробном состоянии, когда мы не имеем опыта пребывания на том свете.

Как молиться за умершего человека, если ты не знаешь, крещеный он или нет?

В том случае, если у нас нет в этом уверенности, будем исходить из сказанного блаженным Августином о том, что лучше ошибиться в любви, чем в ее отсутствии. И, то есть, если для вашего близкого существовала объективная возможность быть крещеным, лучше на это уповать, чем сокрушаться из-за вероятности, что членом Церкви он, быть может, не являлся. Поэтому в случае какой-то надежды о его крещении будем молиться о нем как о крещеном. А если он им все-таки не был, то Господь не осудит нас за эту молитву и, быть может, вменит ее кому-то еще, за кого некому предстательствовать перед Богом.

Как Церковь относится к кремации?

Надо стараться всячески избегать кремации своих родных и близких, потому что по сути дела за этим стоит желание облегчить свои тяготы, так как урну, в отличие от гроба, сегодня можно захоронить и проще, и дешевле, и на существенно более близком от города кладбище. Но мы, любя своих близких, должны ради них пойти на большие материальные траты и на некоторые житейские неудобства. Это наши сложности, и мы должны их понести.

Почему блуд — это грех, если человек никому не желает зла?

Церковь называет блуд грехом против самого себя. В первом послании к Коринфянам апостола Павла сказано, что наше тело — это храм… Святаго Духа (1 Кор. 6, 19) и тот, кто блудит, оскверняет самого себя как имеющего образ и подобие Божие — значит, он против Христа, живущего в нем. Совершая блудный грех, он тем самым как бы говорит Спасителю: «Господи, мне неинтересен и неважен Твой подвиг искупления, я хочу жить, как хочу, доставляя себе удовольствие. Мое тело — это мое тело, и мне до Тебя и до того, что Ты совершил, нет никакого дела». Так что грешить — это не обязательно зло поступать по отношению к другим, это еще и отвернуться от Бога и забыть о собственном человеческом достоинстве.

Многие врачи утверждают, что секс полезен для здоровья, так как для самой природы человека половое влечение естественно. Вместе с тем считается, что Православная Церковь приравнивает секс к греху. Так ли это?

Просто слово «секс» употребляется чаще всего как синоним свободной любви. Если же говорить о плотских отношениях мужчины и женщины, то нельзя сказать, что Церковь смотрит на них как на грех. Но, конечно, она не смотрит на них и так, как упомянутые врачи-сексологи, ведь даже в самых чистых по человеческим меркам взаимоотношениях мужа и жены — я имею в виду их физическую близость — в той или иной степени присутствует элемент похоти, которая явилась одним из последствий грехопадения Адама и Евы. Наука смотрит на нынешнее состояние человека как на естественное; Церковь же полагает его противоестественным и в значительной мере извращенным по отношению к тому, к чему он был призван изначально. Современный мир говорит, что плотские страсти, требование похоти есть нечто нормальное, так как заложено в самом естестве человеческой природы, и что человек имеет полное право их удовлетворять. Но все Евангелие говорит нам о том, что христианин должен жить по другим законам и что всякий соделанный грех грузом ложится на душу человека, искажая и затемняя ее.

Почему Церковь считает внебрачные отношения греховными?

Брачный путь как идеал отношений мужчины и женщины установила не Церковь, а Сам Христос Спаситель. Именно моногамию, чистоту супружеской жизни. Апостол Павел называл этот союз мужчины и женщины образом соединения Христа с Церковью, образом совершенной жертвенной любви, которая есть между Сыном Божиим, предающим Себя во спасение рода человеческого, и подлинными христианами. К такой же жертвенной любви — с отказом от своеволия, дурных привычек и страстей — призваны мужчина и женщина, вступающие в брак. Это возможно лишь в семейных отношениях, а не в отношениях двух людей, которые воспринимают друг друга как половых партнеров, стремясь получать удовольствие и не беря при этом ответственность за жизнь, за душу другого.

В чем различие между гражданским и церковным браком?

О гражданском союзе можно говорить как о браке, когда это действительно семья, а не беспорядочное сожительство. Супруги, прожившие долгие годы друг с другом в верности, воспитавшие детей, конечно, не могут быть порицаемы как люди, погрешающие против седьмой заповеди. С другой стороны, такие супруги сознательно или бессознательно лишают себя всего того, что дается в таинстве браковенчания. А в нем присутствует Божественная благодать, которая немощное врачует и оскудевающее восполняет. В этом смысле всякий церковный брак неизмеримо превосходит всякий человеческий союз. Но это можно понять только на личном опыте.

Из русской литературы мы знаем о семейных трагедиях прошлых веков. Попадется какой-нибудь самодур, но если муж и жена венчанные, то ничего сделать нельзя и, значит, надо терпеть?

Конечно, не будем идеализировать восемнадцатое или девятнадцатое столетие. Знаменитые героини, описанные нашими великими писателями: страстная Екатерина из «Грозы» со своим мелковатым любовником, трагическая Анна Каренина, не нашедшая иного выхода, чем привокзальные рельсы, леди Макбет Мценского уезда, на пути к своему счастью загубившая души немалого числа людей, — все они, безусловно, испытывали душевное неудобство от того, чем был для них брак в тогдашнем понимании. Да, они и им подобные могли испытывать и жизненное неустройство, и отсутствие того, что мы называем бытовым счастьем, и постоянные скорби, которые порой бывали и надуманными. Но при христианском отношении все эти скорби могли оказаться для них путем ко спасению и благодаря любви, все покрывающей, смирению и терпению, пониманию, что это крест, который нужно понести, они не лишали бы себя главного — пути к Царствию Небесному.

Многочисленные примеры разводов часто вызывают, особенно у молодых, неверие в саму возможность существования настоящей любви. Они практически убеждены в том, что на свете существуют только похоть и нечистые страсти, в лучшем случае мимолетная влюбленность. Чем же в таком случае руководствоваться, вступая в брак?

Ну тут просто все с ног на голову поставлено. Влюбленность не есть основа семьи. Настоящая же любовь в семье достигается не сразу, порой она приходит после многих лет, через постоянное стеснение себя, самоограничение ради другого, через постепенную притирку характеров и самоотдачу. И в этом смысле наши предки были умнее нас, когда по соображениям отнюдь не материальным предполагали, кому и с кем вступать в брак. Они не пренебрегали счастьем своих детей, тем более не желали им зла. Просто они знали, что романтическое увлечение, любовь с первого взгляда далеко не всегда могут стать основой настоящей семьи. А в наше время люди часто ломятся напролом, никак не прислушиваясь к мнению родителей или духовно опытных наставников.

Что делать человеку, у которого несчастная любовь?

Христианину следует помнить, что на все есть воля Божия. Мы знаем, что волос с головы человека не упадет без воли Божией и что лучшее дело совершается не по своеволию, а по нашему послушанию Божественному Промыслу, который чаще всего открывается нам через внешние обстоятельства, через отношение к нам других людей. Верующий человек, увидев невозможность семейного союза с тем, к кому он имеет особенную симпатию и расположение, — а только эти чувства может допустить в свою душу благочестивый юноша или добронравная девушка — постарается не разрушать этих дружеских христианских отношений и будет молиться о том, чтобы Господь послал ему доброго спутника жизни. Лучшие женихи и невесты не находятся ни по брачным объявлениям, ни на дискотеке, ни даже в библиотеке, а вымаливаются у Бога.

Что можно посоветовать девушке, которая уже начала осознавать, что аборт — это грех, но при этом считает, что пока не может рожать, а поэтому не испытывает раскаяния ни за уже сделанные аборты, ни за еще не сделанные, однако вполне ею допускаемые, ведь, несмотря на все предохранения, возможность забеременеть всегда остается?

Думаю, в данном случае еще рано говорить о том, что она начала осознавать аборт грехом. Так как осознание греха — не просто холодное развлечение ума, не просто констатация, что белое — это белое, а черное — черное, что ругаться матом — плохо, а разговаривать доброжелательно и вежливо — хорошо, но это еще и внутреннее побуждение усилием воли и расширением сердца возненавидеть свой грех. Ей следовало бы отнестись к тому же аборту с бесповоротным отторжением, так как он искажает собственную душу и губит самое невинное, самое беззащитное, самое беспомощное — того, кого она носит в себе и с кем считает необходимым расстаться.

Но если она абсолютно уверена, что это ее жизненная ситуация не позволяет в данный момент родить ребенка и, более того, что его рождение было бы не просто легкомысленным и неразумным решением, а чуть ли не преступным по отношению к нему?

Да это очевидный софизм! С одной стороны, потому что и в 30-х, и в 40-х, и в 50-х годах жизнь была ну никак не лучше, чем у большинства современных девиц, и тем не менее дети рождались. Я уже не говорю про десятое, или пятнадцатое, или семнадцатое столетия. Исходя из подобной логики, история человечества должна была бы пресечься по крайней мере на рубеже античности и средневековья. С другой стороны, если уж так трудны жизненные обстоятельства, что невозможно рожать зачатых детей, то не мешает задуматься, что, быть может, в таких тяжелых условиях и не до того, чтобы угождать своей плоти? Обычно человеку, которому действительно тяжело, и он скорбит, и ему голодно не умозрительно, а так, что к вечеру сильно есть хочется, вовсе не до того, чтобы заниматься тем, чем, как известно, занимаются молодые люди и что приводит к появлению детей незаконнорожденных.

А для православных и венчанных супругов предохранение является грехом?

Конечно, честнее, мужественнее и последовательнее было бы воспринять в семье столько детей, сколько посылает Господь, но немногие из нас теперь такую Божию волю могут в себя вместить. Поэтому дать для всех однозначный ответ — поступать только так — было бы дерзновенно.

Но, впрочем, об одном здесь можно сказать безусловно — православные супруги не должны пользоваться такими способами предохранения, которые бы приводили к убийству — пусть на следующий день, пусть через два часа, через час — уже зачатого младенца. Ибо сразу же после зачатия это не просто комок клеток или, как выражается наша постсоветская медицина, плод, а чадо Божие и всякое его изгнание из чрева матери есть тот же аборт, то же убийство. И вот этого ни при каких обстоятельствах не должно быть в жизни православной семьи.

Как христианин должен относиться к экстракорпоральному оплодотворению (дети из пробирки) в том случае, когда это, быть может, последний шанс для бездетных супругов иметь ребенка?

С подобного рода зачатием детей связано очень много этических проблем. И, конечно же, для православного человека экстраполярное оплодотворение вне брака недопустимо. Не нужно думать, что одинокая женщина таким образом может обрести радость материнства и совесть ее при этом будет спокойной. Если в силу каких-то обстоятельств не сложилась личная судьба, стоит, во-первых, подумать о неслучайности с точки зрения Божия Промысла такого жизненного пути, а во-вторых — оглянуться на то бесчисленное ныне количество беспризорных, необустроенных детей, потребность помочь которым должна быть естественна для любого православного человека, тем более для бездетного.

Кроме того, сейчас в медицине практикуется одновременное оплодотворение не одной женской клетки, а нескольких, с тем чтобы потом более слабые отсеять как ненужные, как побочный брак. И пока медицина находится на такой стадии развития, то, думаю, участвовать в подобных экспериментах православному человеку в принципе невозможно.

Многие уверены, что разнообразные предписания бесчисленных плотских воздержаний, которые предлагает Церковь, просто невозможно выполнить, что они не для современного человека. Это действительно так?

Ну как невозможно? Две тысячи лет православные люди стараются их выполнять, и уверяю вас, и сейчас есть такие, которым это удается. Ведь, по сути, все эти предписания сводятся к одной известной еще с ветхозаветных времен естественной человеческой Мудрости — ничего слишком. То есть Церковь призывает нас ничего не делать против естества, и мера здесь простая. Скажем, для православного человека, после того как он целый день работал либо физически, либо интеллектуально, не будет грехом откушать тарелку вкусных наваристых мясных щей, приготовленных любящей женой, а коли сильно проголодался, то и добавки попросить. Но если кто-то на званом обеде или вечернем приеме, будучи совершенно сытым, начнет перекатывать очередное зернышко икры по небу, дабы получить новое гурманское удовольствие, или, подобно героям петрониевского «Сатирикона», предавать рыбе вкус птицы, а птице вкус рыбы для того, чтобы еще больше пощекотать свои гастрономические чувства, то именно это и называется чревоугодием.

Я думаю, не стоит об этом распространяться прямым текстом, но то же самое по аналогии применимо и к плотским телесным отношениям.

Но надо ли стараться соблюдать пост в супружеских отношениях, если один из супругов не готов к воздержанию?

Этот вопрос находится в контексте более широкой, я бы даже сказал, более существенной проблемы брака, в котором один из супругов воцерковлен, а другой нет. В отличие от прежних времен, когда все супруги были венчаны, так как вплоть до конца XIX века общество в целом было христианским, мы в этом смысле сейчас стали ближе к временам апостола Павла, который говорил, что неверующий муж освящается женою верующею, и жена неверующая освящается мужем верующим (1 Кор. 7, 14) и что необходимо воздерживаться друг от друга по взаимному согласию, чтобы это воздержаний в супружеских отношениях не приводило к большему расколу и разделению в семье. Тут ни в коем случае нельзя настаивать, тем более ставить ультиматумы. Но верующему супругу нужно постепенно воспитывать своего спутника или спутницу жизни, чтобы они вместе и сознательно пришли к такому воздержанию. При этом понятно, что все это невозможно без серьезного и ответственного воцерковления всей жизни семьи.

Не считается ли даже венчанный брак чем-то второстепенным по отношению к монашескому подвигу?

Безусловно, основополагающим в Церкви является аскетический идеал — идеал воздержания, который есть мера во всем. Ничто чрезмерное не должно смущать путь христианина. Брак же — это церковное таинство, одно из семи главнейших священнодействий Церкви, в котором действует благодать Святого Духа. И на семью Церковь смотрит как на малую Церковь. То есть всецело на семью, не только на духовный, но и на телесный союз любящих людей, отнюдь не рассматривая брак как какую-то скверну или паллиатив от блудных отношений. Другое дело, что к устроению семьи православный человек должен подходить с другими критериями, чем сейчас это делает, увы, большинство молодых людей. Проще говоря, не только как к плотскому влечению и влюбленности — с подспудной мыслью, что если ничего серьезного не получится, то можно будет и еще раз попробовать, — а как к ответственнейшему и единственному шагу в своей жизни.

Какова мера требований по отношению к своему ребенку, вошедшему в пору отрочества, который с ранних лет привык, скажем, перед причастием не вычитывать каноны и приходить не к началу службы, а только под конец исповеди, избирательно поститься? Нужно ли утяжелять нагрузку, или он уже сам должен устанавливать для себя меру говения, иначе может вообще перестать ходить в храм?

Ну прежде всего надо бы сокрушиться о том, что ребенок, достигший отрочества, все еще имеет навык приходить в храм во время службы, не знает, что такое пост у православных родителей и какова его действительная мера, и настолько не любит молиться, что читать последование ко Причащению для него некоторое мучительство, к которому его нужно приобщать. Значит, нечто в самом нашем подходе к воспитанию детей было с червоточиной, с изъяном. Но уж коли мы к таким результатам пришли, нужно думать, как из ямки-то этой выкарабкиваться. И, видимо, главное, о чем нужно думать, — чтобы посещение службы и причастие стали для ребенка не тем, к чему мы его понуждаем, а тем, что он должен заслужить. Надо постараться так перестроить наше внутрисемейное отношение к богослужению, чтобы не мы тянули своего отрока причащаться, а он бы сам по прошествии определенного пути, подготавливающего его к принятию Святых Христовых Таин, получал право прийти на литургию и приобщиться. И, быть может, лучше, чтобы воскресным утром мы бы не тормошили своего развлекавшегося в субботу вечером ребенка: «Вставай, на литургию опаздываем!», а он бы, проснувшись без нас, увидел, что дом-то пуст. И оказался и без родителей, и без церкви, и без праздника Божиего. Пусть он до этого лишь на полчаса приходил на службу, к самому причастию, но все равно не может не почувствовать некоторое несоответствие воскресного лежания в постели тому, что должен в это время делать каждый православный христианин. Когда же сами вернетесь из церкви, не упрекните своего отрока словами. Быть может, ваша внутренняя скорбь по поводу его отсутствия на литургии даже действенней отзовется в нем, чем десять родительских понукании «а ну поиди», «а ну подготовься», «а ну прочитай молитвы». И еще, конечно, маме и папе спросить бы себя: а ребенок-то видит, как они молятся, как они постятся, как им хочется идти в храм на богослужение, или он прекрасно знает, что его родители и сами пост нарушают при первом благоподвернувшемся случае, что и для них каждодневное вычитывание утреннего и вечернего правила — это не некий труднодостижимый идеал, а действительная жизненная потребность? Ведь дети всегда понимают, что мы объясняем им из прочитанных книг и что действительно есть в нашей собственной жизни. И если здесь нет личного примера, кроме примера понукания, то трудно ожидать и успехов от такого воспитания.

Что означает, с православной точки зрения, наказание детей?

Смысл наказания очень хорошо объясняется самой этимологией этого славянского слова. Наказание — это научение. По-славянски «наказати» значит дать наказ, дать урок, научить. Соответственно, наказание никогда не должно быть мерой возмездия. Это лекарство, иной раз горькое, но которое дается с определенной целью научения, как избавиться от того или иного греховного навыка. И только в таком случае наказание небезрезультатно.

Что делать, если твоя вера входит в противоречие с мировоззрением собственных детей, ведь это твоя вина, что они не пришли в Церковь?

Вина — да. И от этой вины никуда не деться. И никак ее не избыть, не загородиться. Да и нельзя от нее загораживаться. Но иной раз может оказаться и так, что дети, почему-либо — прямо ли из-за нас или по какой-то другой причине — оказавшиеся на сегодняшний день людьми иного с нами мировоззрения, апеллируют к нашей любви и просят нас сделать нечто несовместимое с нравственным законом, данным в Евангелии, нечто неприемлемое для совести православного христианина. И вот тогда, как бы это ни было больно, идти навстречу даже самым родным и близким людям, потакая их грехам, нельзя. Идти на компромисс со злом нельзя. Попросту говоря, чтобы уж не быть совсем абстрактным, если сын просит ключ от квартиры, где, мы знаем, он будет вести себя блудно, мать не должна давать ему этот ключ.

Как себя вести, если твой ребенок смотрит по телевизору фильмы про вампиров, порнографию?

То пусть он хотя бы знает, что матери это горько и тяжело. Думается, сломать лампу в телевизоре — не лучший путь, но и делать вид, будто широта нашего мировоззрения такова, что все это нормально, тоже не следует.

До какого возраста православному человеку нужно слушаться родителей?

Возраст этот указан в заповеди: Почитай отца твоего и мать… да будет тебе благо, и будешь долголетен па земле (Еф. 6, 2–3). Чем дольше будешь слушаться, тем долголетнее станешь. Прямая зависимость.

А «чти» и «слушайся» — разве это одно и то же?

Это разные вещи, но не настолько, чтобы можно было вовсе из понятия почитания родителей убрать послушание им, то есть необходимость учитывать их мнения, отношение к жизни. Какое же это почитание, если в нем вовсе послушания нет? Конечно же, эта заповедь не имеет абсолютного характера, если она входит в противоречие с другой заповедью — о любви к единому и истинному Богу, о почитании Его и послушании Ему, что является главным для христианина. Если случается так, как, скажем, в жизни преподобного Феодосия Печерского, когда родители становятся непреодолимым барьером в устремленности человека к более серьезной христианской жизни, к духовному подвигу, может быть, даже монашескому призванию, то тогда, конечно, послушание их воле не вменяется ему в обязанность. Но, по сути дела, это единственный случай, когда мы можем таким образом себя повести.

Но если, к примеру, мать настраивает свою дочь разойтись с мужем, то есть заповедь о необходимости почитания родителей не входит ли здесь в прямое противоречие с заповедью о любви к Богу. И в таком случае надо слушаться родительской воли?

Ну нет, конечно, в этом случае нет. Что Бог сочетал, того человек да не разлучает (Мф. 19, 6) — это ведь тоже закон Божий. Безусловно, родители могут быть и нашим крестом. И в таких ситуациях почитание родителей должно выражаться в несении этого креста. Я знаю православную семью, где мать жены долгие годы была в умопомрачении, она каждый вечер кричала, что ее убивают, мучают, так что поначалу соседи даже милицию вызывали. И муж с женой такое терпели полтора десятка лет. Они не сдали ее ни в сумасшедший дом, ни в дом престарелых, а сами несли этот крест. Видимо, в подобных случаях, когда действительно ничего нельзя сделать, когда никак нельзя разрешить ситуацию, наш крест по отношению к родителям должен быть в том, чтобы каждый день стараться хоть в чем-то не доводить совместное существование до взрыва.

Верующему человеку слушаться советов неправославных, невоцерковленных или вовсе некрещеных родителей тоже необязательно?

Понятно, что советов человека либо в душевном повреждении, либо с замутнением рассудка, либо с отсутствием духовного опыта слушаться просто невозможно. Но отодвинуть от себя проблему почитания родителей тоже нельзя.

Многих смущает то место в Евангелии, когда к Господу пришли Богородица и Его братья и «стояли вне дома, желая говорить с Ним» (Мф. 12, 46), но «не могли подойти к Нему по причине народа» (Лк. 8, 19), а Он не вышел к ним. Как это следует понимать?

Когда Господь, обозрев сидящих вокруг Себя, говорит: вот матерь Моя и братья Мои; ибо кто будет исполнять волю Божию, тот Мне брат, и сестра, и матерь (Мк. 3, 34–35), Он говорит об иерархии ценностей, которая должна быть в жизни каждого христианина, и о том, что единение в Боге для христианина должно быть выше любого иного единения — семейного, национального, классового, профессионального. И если семейные отношения входят в противоречие с тем единством во Христе, которое должно быть в Церкви, то мы должны пожертвовать ими ради духовного единства чад Божиих. И это завет, данный нам на все времена.

В другом месте Евангелия сказано еще резче, когда Спаситель говорит: если кто приходит ко Мне и не возненавидит отца своего и матери, и жены и детей, и братьев и сестер, а притом и самой жизни своей, тот не может быть Моим учеником (Лк. 14, 26). Господь говорит о тех случаях, когда домашние становятся серьезным препятствием на пути к спасению человека. И это не обязательно те гонители, которые не пускают в церковь ребенка, или выкидывают из дома иконы, или рвут тексты Священного Писания, как это в минувшие десятилетия неоднократно бывало во множестве русских семей. Но это и те домашние, которые могут связывать человека узами бытовой неустроенности, необходимости достижения все больших профессиональных успехов, материального благополучия, — всем тем, что отводит душу от стремления к горнему. В таком случае личные, семейные обязанности мы не должны ставить выше и даже наравне с нашим христианским долгом.

Но ведь подобное толкование не относится к тому месту в Евангелии, когда Господь продолжал проповедовать Своим ученикам и не вышел к ожидающим Его Матери и братьям?

Безусловно, нет. Это место свидетельствует нам о дивном смирении Самой Пресвятой Богородицы, о том, что Она, еще не ведая до конца всей глубины смысла подвига Спасителя и храня в душе любовную память об архангельском благовестим, не могла отказаться от материнского желания быть со Своим возлюбленным Сыном. Но всякий раз Она была готова уступить и отойти в тень. Не случайно в Евангелии так мало сказано о Ней, фактически только когда говорится о рождении и детстве Иисуса Христа и о Его голгофской жертве на кресте. Но ведь все годы земного служения Господа Богородица была незримо рядом. И появляется Она лишь в этом месте евангельского повествования, чтобы также со смирением и покорностью услышать слова Своего Божественного Сына и вновь также незаметно идти рядом с Ним по пескам Палестины.

Раздел десятый. Лествица, духовное возрождение

Что такое духовный рост?

Это то же самое, что отмывание окна. Каждый из нас представляет из себя окошко, которое, если как следует мыть и чистить, то через него будет видно больше света. Мы приходим к началу своего духовного становления с разной степенью замусоренности. И по мере возрастания у нас все меньше и меньше остается своего, своей грязи и сквозь нас на тех, кто за нами, подальше, начинает доходить больше света Божиего. Духовный рост — это не самораскрытие собственных лепестков, не саморасцветание пышным цветом, это сдраивание всего того наносного и грязного, что на нас наросло и что мы в себя допустили. В результате тот образ и подобие, которые есть в каждом, будут все яснее и яснее.

Что значит «образ и подобие»? В чем здесь разница?

В священном Писании говорится, что на Предвечном Совете Божием было сказано: сотворим человека по образу Нашему и по подобию Нашему (Быт. 1, 26), и потом, когда человек уже был сотворен, говорится, что он был сотворен по подобию Божию (Быт. 5, 1). Образ Божий — это внутренние сущностные черты человека, которые делают его действительно иконой Творца. Это прежде всего — внутренняя свобода выбора, способность разума, дар слова. И эти качества в той или иной мере присущи каждому человеку, они отличают его от всего иного видимого тварного мира, какими бы близкими и похожими на нас ни казались некоторые представители живых существ из мира животного. Подобие же Божие дано нам как потенция, как возможность, как то, что мы можем реализовать в себе, возрастая на путях духовной жизни. Не случайно один из типов святости так и называется — преподобный. То есть, значит, чрезвычайно уподобившийся Творцу, более, чем все остальные, Ему подобные по природе своей, кто душу свою возрастил, сделал крепкой в добродетелях, возвысил горе.

Многих смущает, что «образ и подобие» не имеют сугубо индивидуальных характерологических черт. Когда человек достигает обожения происходит нивелировка его личности?

Образ и подобие — это как кристалл. Ведь один кристалл не повторяет другой. Они все многообразны. У каждого свой вид строения, но чтобы все грани заиграли и заблестели, они должны быть чистыми. А запачкать можно и алмаз, и обычное стеклышко, и тогда нигде не будет света.

С чего начинается духовное возрастание?

Преподобный Иоанн Лествичник в своей книге «Лествица» указывает тридцать три ступени духовных добродетелей, духовного возрастания. Но к нам, живущим в миру, относятся разве что самые первые из них. И главное, без чего действительно невозможно никакому человеку спастись, — это необходимость отречься от любви к миру и от того, что в мире. Без этого нет христианина. Но это как раз то, что так часто не делают те, кто, считая себя верующими людьми, остаются при этом и людьми мира, который, как известно, лежит во зле (1 Ин. 5, 19).

Внутренняя мера нашей жизни должна исходить не из тех правил, которые творит современный нам век, а из тех вечных заповедей, которые проповедуются в Евангелии. Да, можно быть просто хорошим человеком, который добро относится к окружающим его людям, разумеется, в той или иной степени, насколько это сильно не затрагивает его или не требует чрезвычайного подвига. Да, можно иметь неокаменевшее сердце, которое отзывается при виде нищей старушки. Но именно об этом преподобный Серафим Саровский сказал суровые и потому необходимые для нашего спасения слова, что добро, сделанное не ради Христа, не укрепляет душу, не приводит к спасению, оно ничто для жизни будущей. Стоит вдуматься в эти слова. Только то, что мы делаем, памятуя о том, чему Христос Спаситель учил нас, памятуя о том, что это дело христианского подвига — стеснять самих себя причем делать добро по отношению к людям и по отношению к своей душе, и делать это Бога ради, — только это приближает нас к Царствию Небесному. Но все это обретается, когда мы усилием заставляем себя отречься от любви к миру и от того, что в мире. Это самая первая ступенечка, и только ступив на нее можно надеяться стяжать — если и не в этой жизни, то, по милости Божией, в жизни вечной — то добродетельное состояние, которое является концом лествицы и которое есть любовь Божественная. Святые отцы предупреждают, что подлинная христианская любовь не открывается новоначальному христианину, она не открывается вдруг и сразу. И человеку, знающему, что любовь к ближнему — главная заповедь евангельского благовестия, следует также знать, что только очистив сердце и пройдя весь длинный и трудный путь, когда открывается то зрение, о котором говорит Господь: Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят (Мф. 5, 8), можно понять, что такое Божественная любовь и любовь христианина во Христе.

И мы знаем, что восхождение по духовной лествице возможно, что оно происходило в жизни множества людей — и простых, и знатных, и живших давно, и совсем недавно. Я вспоминаю сейчас почившую в 1999 году игумению Новодевичьего монастыря матушку Серафиму, которая явила в своей жизни, в своей маститой старости это удивительное свойство — жить ради большего, чем то, что может дать эта жизнь даже самым благочестивым, добрым и уважаемым людям. Я имею в виду не ее монашество, которое уже было плодом осуществившегося подвига души, а тот день и час, когда она — заслуженный доктор наук, почитаемый всеми человек, и не только людьми мирскими, но и прихожанами церкви, где все знали, что она не просто бабушка, — пошла и встала за свечной ящик. И во спасение своей души через победу собственной (как она потом вспоминала) гордости подвизалась на этом одном из самых трудных для послушания в церкви мест, достигнув всего, чего в этой жизни человек может достичь.

О какой правде идет речь в заповеди «блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся» (Мф. 5, 6)?

Славянское слово «правда», удержанное в русском переводе Священного Писания, — это греческое «дикайосюне». Это не просто такая правда, которая есть некая абстрактная истина, осознание которой делает человека ее обладателем. Это такая правда, которая одновременно и праведность. Поэтому алчущие правды — это ищущие той нормы жизни, которая есть и добротолюбие, и этика, и выношенное мировоззрение, и стремление поступать в соответствии с ними. И эта заповедь блаженств говорит нам о том, что человек, действительно взыскующий жить по правде Божией, а не только делать умозаключения о ней, стремящийся не просто пришлепнуть оппонента более глубокой информированностью, но дать такое осмысление любого феномена, за которым будет стоять переживание его онтологической значимости, это обретет. Но, к сожалению, под правдой большей частью понимают некое владение адекватной предмету информацией, а сегодня, в эпоху информационных систем, некий доступ к получению самых последних новостей в неискаженном виде. Конечно, Евангелие говорит не об этом.

Что значит «царский путь», «срединный путь», и как научиться понимать меру своего духовного возрастания?

О царском пути, или пути срединном, учат нас фактически все аскеты, все подвижники благочестия, все прошедшие этим путем опытно. Собственно мудрость, заключенная в этих словах, — это мудрость еще Ветхого Завета и даже шире — Откровения, данного и иным народам. Слова «ничего слишком» были известны и философам античности, а в христианском их понимании они вполне приложимы и к нашему духовному пути. Этот путь подразумевает правильную иерархию ценностей, когда духовное должно стать первенствующим по отношению к телесному, плотскому, а памятование об Отечестве Небесном более значимым, чем безоглядное служение отечеству земному. Чаще они сочетаются. Но в случае конфликта христианин должен знать, что ему надлежит выбрать. Служение и любовь к Отцу Небесному, безусловно, должны стоять выше, чем прилепление к любому человеку, даже к нашим родителям и детям.

С другой стороны, необходимо помнить о том, что все даруется благодатию Божией, но даруется в ту меру, которую ты готов вместить. И насколько твоя душа расширилась, насколько воздух вершин оказывается для нее живительным, а не убийственным, зависит уже от тебя самого. Но ведь мы знаем, что даже если физически неподготовленного человека поднять высоко в гору или опустить глубоко в море, он не выживет или останется после этого умоповрежденным идиотом. Тем более такого рода перепад опасен в жизни духовной, и сугубо, если он сочетается с нетерпеливым, страстным и своевольным желанием перескочить через ступеньки лестницы и оказаться там, где мы хотим пользоваться плодами, кажущимися нам сладостными, не понеся всех тех колоссальных трудов, которые ради этих плодов нужно совершить. Скажем, стремиться обладать благодатным состоянием теплоты на молитве, пребыванием в Духе Святом, близостью к Богу, ощущаемой каждой клеточкой своего существа, без того, чтобы себя к этому действительно подготовить. О том, что этот путь тупиков, опасен, ведет к прелести, к внутреннему помрачению, также предупреждает нас Святая Церковь. Известны слова преподобного Иоанна Лествичника о том, что если ты видишь новоначального влезающим на небо, схвати его за ногу, дабы потом его падение не было великим и страшным.

Сам Иоанн Лествичник соблюдал меру во всем. Он строго постился, никогда не давая себе послаблений, но и не возлагал на себя того, что выше меры церковного Устава. Он никогда не пропускал богослужений, общих для монашеского правила, но и не брал на себя иных дополнительных молитвословий и каких-то особых аскетических подвигов. Христианин должен иметь меру и в радости, и в горе, и в счастье от дарованной благодати Божией, и в скорби, которая может постигнуть на жизненном пути. Нельзя по духовной лестнице подняться вдруг, нельзя вдруг стать старцем, нельзя вдруг стяжать добродетели, которые даются годами усилий. И если нам показалось, что нас коснулась благодать, будем Бога благодарить за это данное нам состояние как напоминание о том, к чему мы призваны. Но тем не менее шаг за шагом будем идти тем же путем усилия, поста, внутреннего самостеснения и самоограничения.

Подвижник благочестия уже нашего времени преподобный старец Силуан Афонский, когда пришел в монастырь и стал на путь быстрого духовного восхождения, то получил удивительный дар благодати — ощущение близости Божией в молитве. И он так об этом возрадовался, что Господь, желающий ему спасения и непадательного пребывания в добродетели, отнял от него на время этот дар с тем, чтобы потом тот к нему вернулся через годы аскетического подвига, молитвы, скорби, тоски по тому пребыванию в Духе Святом, которое он некогда пережил. Житие Силуана Афонского — это еще одно свидетельство необходимости меры в нашей внутренней духовной жизни.

Перед причастием мы произносим слова молитвы святого Иоанна Златоуста: Ют нихже (грешных) первый есмь аз». Но ведь мы же знаем, что не совершали таких ужасных злодеяний, как убийцы-маньяки, Гитлер, Сталин… Что это значит — первый из грешников?

Это значит, что когда ты идешь ко Христу Спасителю, вслед за святыми должен помнить о том, кем мог бы быть и кем являешься. И забыв о всех прочих, видеть только эту единственную в мире дистанцию от тебя до воплотившегося и принявшего ради тебя крестные муки Бога. Видеть разницу между тем, какой ты есть сейчас, и тем, каким ты призван быть в святости. И ужаснуться собственному состоянию души и в этом трепете душевном не различать греха другого человека.

В Евангелии сказано: «Ненавидящий душу свою в мире сем сохранит ее в жизнь вечную» (Ин. 12, 25). Что это значит?

Для того чтобы правильно понять это, надо помнить заповедь Господа: возлюби ближнего твоего, как самого себя (Мф. 22, 39). То есть как мы сами себя ненавидим, так мы сами себя и любим. При всей нетерпимости к тому множеству непотребных страстей, от которых мы не в силах избавиться, при всем осознании своей скверности, пакостности, мы все-таки хотя бы из чувства самосохранения жаждем спасения. Но для того, чтобы спасения души желать себе всерьез, нужно возненавидеть все то темное и пачкающее других, что в ней накопилось. Нужно возненавидеть свою жизнь в миру (в данном случае имеется в виду мир как синоним греха), и притом так, чтобы не плюнуть на себя и еще каблучком растоптать с мазохистским сладострастием: «Ах я пакость какая, нет мне уже никакого пути ко спасению!», а так возненавидеть грех в себе, чтобы еще сильнее, еще горячее стремиться к Царствию Небесному.

Покаянное осознание своей заполоняющей всю душу греховности и садомазохистское наслаждение от постоянной и даже понуждаемой саморефлексии не имеют ничего общего?

Господь нам прямо говорит в Евангелии: Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят (Мф. 5, 8). Зрение Бога и зрение в Боге собственного греха дается не через настойчивое вгрызание в самих себя и самоистязание, а через усилие и подвиг к исправлению своей жизни. И тогда человек действительно начинает видеть свое подлинное греховное состояние очами веры. И тогда — надо сказать, что почти всегда так и бывает — тот или иной грех, даже совершенный много лет назад, откроется ему естественно и добро. И этот грех сразу же может быть омыт слезами покаяния и изжит, сброшен с души человека, и это будет состояние радости и мирности, которое знает каждый искренне каявшийся.

Если человек раскаивается в каком-то грехе, но знает, что и после исповеди не хватит сил с ним окончательно справиться, нужно ли в таком случае снова исповедовать его или во всем этом есть какое-то лукавство перед Богом?

Тут два разных вопроса. В раскаянном и уже исповеданном грехе каяться еще раз не надо, иначе это будет наше неверие в силу таинства исповеди, то есть неверие в то, что Господь простил, разрешил нам данный грех, невзирая на все наши личные ощущения и на то, что внимание священника, может быть, было не таким, как бы хотелось. Мы не можем ставить действительность таинства в такую зависимость от наших субъективных о нем переживаний, потому что тогда фактически после каждой исповеди нас будут терзать мучительные и ненужные рефлексии: а все ли я так сказал? а так ли батюшка все понял? а достаточно ли мое миросокрушение? И второе, третье, десятое… Это будет такой порочный круг, из которого не выйти. Поэтому нужно твердо верить: то, что на исповеди было сказано неприкрыто, недвусмысленно, не замазано словами, Господь нам простил.

Другое дело, когда мы каемся в том грехе, в котором у нас нет уверенности, что мы отстанем от него завтра же. Опять же, здесь нужна трезвость подхода. Бывают грехи, которые в горести души вдруг так оживут ужасом совершенного, что мы твердо знаем, что никогда больше к ним не вернемся, — так это страшно. А бывают страстные, греховные привычки, о которых так не скажешь. Каждый, кто имеет пристрастие к табакокурению, знает, что он не может поручиться в том, что завтра или через неделю, даже при самых благих намерениях, снова не потянется к сигарете. Иной раз он даже не может поручиться, что завтра же начнет бороться с этой греховной привычкой. Человек раздражительный не может обещать у Креста и Евангелия, что уже сегодня, выйдя из храма, он станет ангелом кротости.

Но ведь можно обещать другое. Можно подходить к исповеди с внутренней готовностью: да, Господи, я с этим грехом бороться буду, но я сознаю свою немощь и знаю, что если Ты не поможешь, то не только завтра, а и через год ничего не произойдет, и еще я сознаю, что этот грех чужероден мне, это не я, не часть моего существа, и примириться с ним, привыкать к нему нельзя. Поэтому я исповедовал его и буду исповедовать впредь с тем, чтобы в конце концов от него избавиться.

Исповеданный и отпущенный священником грех окончательно прощен?

Окончательно. И в этом мы тоже отличаемся от католиков, которые считают, что в исповеди вина греха прощается полностью, но это не отменяет наказание за него и что человек, как бы он искренне не раскаялся и не исповедался — даже если это Мария Египетская или разбойник на кресте — все равно должен еще в своей земной жизни претерпеть наказание ради удовлетворения правде Божией.

В чем разница между исповедью и психоаналитическим сеансом?

С точки зрения христианского мировоззрения, она несомненна. Но прежде всего надо сказать, что если признавать какие-то из психоаналитических методик дающими недушевредный результат, то лечебный сеанс может оказать больному ту помощь, которую человек, профессионально подготовленный, призван давать нуждающемуся в ней. При этом я специально отсекаю значительную часть психоанализа, построенную на заведомо нехристианских антропологических посылках и поэтому для нас абсолютно неприемлемую. К примеру, учение Фрейда с точки зрения христианской антропологии — предельно односторонне и, то есть, ложно, так как оно искажает человеческую природу. Я говорю только о таких областях психоанализа, от которых можно ожидать больше пользы, чем вреда, но и в таком случае это будет помощь человека человеку, профессионала-медика — больному или смущенно-потерянному в жизни. Исповедь же — это помощь человеку от Бога. Вот в чем главная разница между исповедью и психоаналитическим сеансом. И в этом смысле священник может оказаться молод и не очень подготовлен, может оказаться вовсе не старцем и не душеведом и не так глубоко разобраться в ваших внутренних состояниях и в том, что вы действительно принесли на исповедь и не сумели сформулировать или как-то замутнили своими словами. Но при наличии искреннего стремления человека исповедовать свой грех и очиститься от него Господь прощает его и снимает с души. В этом неизмеримое превосходство чуда Божиего, совершающегося в исповеди, над любой самой лучшей психосоматической помощью, которая может быть оказана на основе суперсовременных психологических или психотерапевтических методов.

А в чем разница между тем, что у святых называется бодрствованием, вниманием к своей духовной жизни, — и самокопанием, доходящим до истерической самозабвенности, когда выискивается какая-нибудь красная портьера, напугавшая в детстве, и отсюда разматываются все дальнейшие жизненные проблемы, что только усугубляет грех уныния, который сегодня очень многим даже верующим людям свойственен?

Безусловно, существенным моментом исповеди является то, что исповедующийся должен знать и во что верить: грех, поименованный со скорбью и покаянием, Богом прощен. И всякое повторное, многократное к нему возвращение есть соблазн от лукавого. Прежде всего это соблазн неверия в благодать Божию; кроме того, соблазн ухода от действительности внутрь собственной души, в некие пережитые, отшедшие с годами или десятилетиями состояния, которые в полную силу, по крайней мере в такую, на какой настаивает психоанализ, человеком абсолютно не владеют и над ним не довлеют и погружение в которые действительно чаще всего ведет либо к унынию, либо к отчаянию, либо — через мнимое их отсечение — к самоуспокоенности и ложному самодовольству, что тоже бывает и что неизвестно, не опаснее ли первого.

Что значит то вере вашей да будет вам» (Мф. 9, 29)?

Прежде всего то, что человек приобщается в жизни во Христе к тому, о чем нам говорит Евангелие, не механическим путем и не интеллектуально-информационным. Есть искусствоведы, а на Западе даже чрезвычайно начитанные профессора богословия, знающие о иконах столько, сколько не знает девяносто девять из ста воцерковленных христиан, но это знание не делает их людьми верующими живо и действенно, Вера их остается холодной и отстраненной. Об этом однажды преподобный Силуан Афонский беседовал с немецким профессором патрологии, который очень удивился, узнав, какие книги читают монахи — труды святого Пахомия, святого Антония, святого Григория Паламы, «Добротолюбие»… Он сказал, что у них такие книги читают только крайне образованные ученые мужи, кончившие по два университета. А ведь даже сам преподобный Силуан, как известно, был из простых крестьян и нигде не учился. Но профессора эти читают подобные труды для того, чтобы иметь определенную информацию об определенном периоде истории восточного монашества, а афонские монахи — потому что это и есть духовная основа их жизни. И им по вере открывается учение этих творений — не текстология, не история рукописей, а смысл и жизненная их сила.

Многие монахи пишут, что чем выше человек взбирается по лествице, тем явственнее ему открывается мир невидимых и тем яростнее начинаются бесовские нападения. Но если ты ничего подобного не прозреваешь и не испытываешь, означает ли это, что ты еще в самом начале пути?

Я бы этот вопрос перевел в несколько иную плоскость понимания. Чем выше человек поднимается, тем больше он видит. У него перспектива иная открывается. С горки видно больше, чем из ямки, там, с другой стороны, и воздух чище и разряженнее. Мы же ходим там, где по большей части низина и туманы, и за этими туманами даже перспективы не видим. Поэтому не то чтобы мы были меньше обуреваемы темными силами — мы просто больше повязаны и слепы, чем те, кто продвинулись хоть сколько-нибудь по пути духовного возрастания. Так что здесь мы имеем дело не с какой-то видимой мстительностью бесов, которые сильнее кидаются на того, кто дальше прошел, — им всякого человека хочется погубить, — но просто невидимая брань более тонкая и непосредственная ведется тем, кто грубым страстям и прямому овладению собственной душой лукавым уже научился противостоять.

Однако отсутствие каких-то запредельных видений не является ли свидетельством того, что человек находится еще на низшей ступени духовной лествицы?

Нет, конечно. Если в нашей жизни нет никакой бесовщины в прямом смысле этого слова, то за это Бога нужно благодарить — мы ведь постоянно молимся, чтобы Господь нас охранял от всего подобного.

Какую власть над священниками и монахами имеют бесовские силы?

По отношению к человеку, принявшему сан или монашеский постриг, враг рода человеческого действует точно так же, как и на мирянина. Просто можно, исходя из военной тактики, предположить, что действует он здесь интенсивней по известному правилу: убьешь командира, плохо будет и солдатам. Или как сказано в Священном Писании: поражу пастыря, и рассеются овцы (Мк. 14, 27). Так что и монашество, и священство — это отнюдь не позиция сугубой защищенности от лукавого. Вся наша аскетическая литература, направленная на борьбу с ним, а также на борьбу человека с собственными страстями, — это прежде всего, на девяносто процентов, литература для монахов. Тем самым очевидные искушения, которые сопровождают жизнь тех, кто пошел по пути монашеского делания, хорошо всем известны. Есть свои искушения и у священников. Они тоже известны и даже изучаются в духовной школе готовящимися к рукоположению. Это могут быть разного рода искушения: властью, любовью со стороны прихожан, привыканием к святыне, младостарчеством, то есть ложным духовным авторитетом, и душу к борьбе с ними нужно заранее приготовить. Но, конечно, и у священника, и у монаха есть благодатная помощь. У священника — в регулярном предстоянии перед престолом и служении Божественной литургии, у монаха — прежде всего в том акте отсечения своей воли, который он некогда совершил и который бесценен в очах Божиих как решимость человека всего себя посвятить Христу.

Какая защита от бесовских нападений может быть у мирян?

По сути дела, у православного христианина что в миру, что в монастыре защита одна и та же — это таинства Церкви. Для большинства из мирян это исповедь и причастие, стремление жить внимательно по отношению к памятованию о Боге. Живущий внимательно в значительной мере уже защищен от князя мира сего.

Что означает «невидимая брань» для человека, который уже освободился от грубых грехов и ведет тонкую борьбу с помыслами?

Эта борьба может приобретать самые разнообразные формы. О ней мы читаем у подвижников благочестия в их аскетических творениях. Человека, высоко взошедшего на путях духовной жизни, лукавый может искушать, скажем, страхованиями, как то было с преподобным Сергием, которому в бытность его отшельнического проживания в радонежских лесах бесы являлись под видом литовцев, страшнее которых тогда ничего для русского человека не существовало, или с преподобным Серафимом, которому духи злобы являлись в собственном виде и даже швыряли в него горящими поленьями. Преподобный Серафим говорил, что вид этих бесов был гнусен, и отказывался давать им более подробное описание. Или древним подвижникам Египта они являлись в виде страшных великанов-эфиопов, ибо для тогдашних египтян именно они были образом всего самого ужасного и отвратительного, что может встретиться в жизни.

Иное тонкое искушение — это впадение в прелесть, то есть это такое состояние, когда подвижник теряет подлинные духовные ориентиры и ему кажется, что он преуспевает в духовной жизни и стремится к Богу, а на самом деле движется в прямо противоположном направлении. Вот такого рода сбивка, аберрация духовного зрения называется прелестью. Как правило, она постигает того, кто был не слишком внимателен к своей греховной страсти — гордости и тщеславию и за всеми аскетическими подвигами упустил осознание того, что собственной заслуги в таком преуспевании нет, а он сам есть лишь место действия Божией благодати, которая дается свыше. Чуть подвижник начнет думать, что в этом есть и его заслуга, как очень легко сбивается и идет в противоположном направлении. Из житий святых мы знаем немало примеров, когда люди или вовсе переставали молиться, или начинали молиться ложно много. Им казалось, что через вычитывание особенно больших правил или исполнение каких-то чрезвычайных обетов они все выше и выше поднимаются, все тоньше и тоньше душой становятся, и тем самым иной раз они приходили к погибели. Есть и такие свидетельства.

Искушая нас, лукавый может воздействовать даже на наше физическое естество. Иоанн Лествичник и другие святые отцы говорят нам о том, что почти каждый подвижник проходит через период болезней, когда тело начинает отказывать и когда кто-то словно нашептывает: ну смягчи свою жестокую жизнь, перестань спать на камнях, заниматься сухоядением, уйди из пустыни, тебе это теперь не по силам. Для современного человека даже помыслить странно о подобного рода искушении. Сегодня никто и близко не подойдет к такому состоянию, когда одним желаемым послаблением столь жесткой аскезы можно искуситься. Чуть что заболит, мы ведь тут же себе в посте отказываем. Нам сразу же кажется, что мы перешагнули меру, для нас вместимую. Но то же самое, только в совершенно иной степени, бывало и с подвижниками благочестия. Конечно, я назвал лишь некоторые примеры невидимой брани, более подробно о которой можно прочитать и у преподобного Никодима Святогорца, и у преподобного Иоанна Лествичника, и у многих других.

Как бороться с гордыней, из-за которой впал в прелесть?

По отношению к гордыне, как и по отношению к любой другой страсти, помимо специальных советов, о которых нужно читать в духовной литературе, уместно вспомнить совет общий. В «Невидимой брани» преподобного Никодима Святогорца сказано, что греховная страсть лучше всего преодолевается упражнениями в противоположной ей добродетели. Итак, желающий бороться с гордостью и тщеславием с помощью молитвы и волевых усилий не должен бежать и от таких ситуаций, когда гордость его уничижается, а тщеславие посрамляется. Хотя, конечно же, самовольное и специальное их построение не есть то, что попускается Промыслом Божиим. Человек должен не ждать и жаждать искушений, а с разумом и с пользой для себя переносить то, что ему посылается. Конечно, это самые простые и подготовительные духовные упражнения, но и они воспитывают душу в борьбе с гордостью и тщеславием.

Что значит «уничижение паче гордости»?

Это такого рода состояние, когда ты упиваешься своим видимым смиренномудрием, мол, зная, какой NN грешный, какой недостойный и малодуховный, тем не менее ты себя перед ним уничижаешь — вот какой ты хороший. Но эта мысль о собственной заслуге в борьбе с гордыней пусть будет лакмусовой бумажкой. Чуть только подумаешь, что заслужил нечто своим якобы подвигом смирения, тут же надо остановиться и сказать себе: «Да, Господи, таким образом я опять ничего не достигну» и возвратиться к началу пути.

А когда ты видишь, что Господь дает тебе какие-то явные знаки благодати, которые, конечно же, никак не заслужил, но ты уже знаешь, что с Божией помощью сегодня не совершишь того, что еще пять лет тому назад сделал бы с легкостью, — на этом тоже нужно стараться не фиксировать свое внимание?

Нет, это нужно видеть, и видеть с благодарностью к Богу. Не нужно специально себя уничижать и приписывать себе то, что теперь уже не свойственно. У каждого из нас достаточно немощей, чтобы увеличивать их еще и тем, что по милости Божией отошло на периферию внутреннего бытия и не является таким страшным и опасным, каким было некоторое время тому назад, предположим, преодоленная некогда привычка к винопитию или нечистота в супружеских отношениях. Нет этого — поблагодарим Бога. За все не нами достигнутое, но реально сейчас в душах наших сущее скажем словами псалмопевца: Не нам, Господи, не нам, но имени Твоему (Пс. 113, 9).

Если ты в какие-то моменты на молитве, на литургии, перед иконой, читая Священное Писание испытывал чувство благодати, а потом оно перестало приходить, не означает ли это, что ты впадаешь в состояние окамененного бесчувствия, о котором предупреждают многие святые отцы, отчего ты начинаешь пугаться и приходить в уныние?

Нужно трезвенно понимать, что благодатная теплота на молитве и вообще всякие другие возвышенные духовные состояния — это не то, что достигается некоторым техническим образом: специальным чином молитвословия, коленопреклонением перед определенной иконой, совершением неких обрядовых действий или дел благочестия. Нет, это то, что даром, по благодати, дается нам Богом тогда и в ту меру, когда нам это полезно и насколько мы это можем вместить. Мы не должны иметь целью молитвы благодатные состояния теплоты, утешения, слез. Когда они даются нам Творцом, мы должны их с радостью принимать, но специально стремиться непременно достигать таких состояний не надо. От такого рода возгревания себя, эмоционального раздувания костра своей души предостерегает нас аскетическая традиция, ведь тут лукавый легко может поймать нас и подменить духовное душевным. Чуть он увидит, что для нас становится главным не исполнение того, что христианин должен делать, и даже не близость ко Христу, а та приятность, в которую мы впадаем в определенных состояниях, так он и начнет нам ее подавать, утешая ею, но только все время уводя в сторону от Самого Бога. Уберечься этого очень просто — необходимо напоминать себе, что мы молимся не ради того, чтобы тотчас получить видимый плод в плане некоторого душевного утешения. Мы молимся, потому что ну как же христианину не молиться?

Но что такое «окамененное бесчувствие»?

Обычно имеется в виду такое состояние души, когда она действительно как булыжник, как каменная пустыня, на которой не растет ничего и если вода упадет, то сразу испарится. Ни толку от нее никому нет, ни проку никакого — одно мучительство, да и самому человеку опостылело такое существование. Похожее состояние временами испытывает, наверное, каждый из нас. Когда мы головой помним, что надо бы помолиться, и усилием воли поставляем себя на молитву, но ничто в нас не отзывается. Когда мы понимаем, что в воскресенье нужно пойти в храм, и даже если туда доходим, то возвращаемся домой после литургии такими, будто и не были на богослужении. Когда знаем, что по правде Божией нужно сделать этому человеку то-то и то-то и, может быть, даже понудим себя, но все с тоской, с мучительством. Отчего это происходит? Чаще всего от несерьезного отношения к своим грехам и к исповеди. Когда душа — продолжу сравнение — как днище корабля, которое ракушками зарастает, твердеет, окаменевает, и когда мы, вместо того чтобы продирать и чистить ее серьезно в таинстве покаяния, проведем слегка тряпкой, чтобы самых внешних слоев грязи не было видно, — и тогда год за годом, уровень за уровнем нарастает и нарастает то серьезное, неисповеданное или лукаво исповеданное, что лежит у нас на душе. И здесь путь один — без какой-либо йоты оправдания честный и нелицеприятный взгляд внутрь самого себя и без всяких словесных замутнений принесение Господу в таинстве покаяния того, в чем совесть обличает.

Но кроме этого бывает состояние окамененного бесчувствия как испытание, попускаемое Богом человеку, живущему внимательной, ответственной и даже высокодуховной жизнью, как этап, который должен пройти подвижник, ведущий невидимую миру брань, чтобы проверить свою стойкость и верность Богу. Легко молиться, когда сердце сразу умягчается теплотой, когда Господь дает слезы умиления или покаяния, когда сосредоточение на словах молитвы, даруемое нам свыше, уже сразу на нас нисходит, стоит только открыть молитвенник. Но надо проверить себя и тогда, когда все это трудно. Когда молиться — словно камни ворочать и когда всей нашей жизнью подтверждаются слова Евангелия о том, что Царство Небесное силою берется, и употребляющие усилия восхищают его (Мф. 11, 12).

Что делать, если во время богослужения или молитвы начинают одолевать сомнения и если нет сил бороться с греховными помыслами?

Помнить о том, что Господь нам посылает не больше, чем мы можем понести. Так что у христианина силы бороться всегда есть. Другое дело, что бороться — не означает сказать: «Тьфу, рассейся», — и все, как облако, сейчас же исчезнет. Бороться — это значит участвовать в том, что было с Сыном Божиим в Гефсиманском саду — до боли, до кровавого пота и слез. И вот тогда, когда ты будешь биться до последнего и наконец почувствуешь, что силы уже оставили тебя, ты скажешь со смирением: «Господи, я больше не могу». И Господь выйдет навстречу, и ничего с тобой не случится. Надо верить и стоять. Если упал, подниматься. И тогда не одолеют помыслы — ни лукавые, ни хульные, ни блудные. Христианин может выйти победителем из любой брани.

Молитвы, входящие в утреннее и вечернее правило и предназначенные для каждого православного христианина, были написаны святыми отцами много веков тому назад, то есть языком совсем другого времени, поэтому для многих их каждодневное обязательное вычитывание становится почти автоматическим. Можно ли молиться только своими словами?

Язык не только утренних и вечерних молитв, но и самого богослужения, которое постоянно обогащается новыми песнопениями, канонами, акафистами, принципиально, в главнейших своих формах, сложился более тысячи лет то-му назад. Поэтому составитель современного акафиста будет стараться быть верным всей предыдущей традиции такого рода составления. А иконописец, который сегодня пишет тот или иной образ и уже не может избежать некоей экспрессии, приобретенной опытом живописи XIX–XX столетия, тем не менее непременно опирается на всю ту иконописную традицию, которая складывалась веками.

Так что молитвы, входящие в утреннее и вечернее правило, — это не просто произведения словесности средних веков. Они потому и отобраны, что выше своего времени. Откройте творения святых отцов — сколько у них еще молитв, часто дивных, но которые мы не употребляем в нашем каждодневном обиходе.

Почему же верующему человеку желательно читать именно эти издавна отобранные молитвы? Потому что они задают некоторый столетиями выверенный ориентир. Они дают указание: пойдешь по этой дороге — не ошибешься. Может быть, ты будешь сползать с нее, может быть, она тебе покажется трудной и ты надолго задержишься в самом ее начале, но, пойдя по ней, ты не свалишься в овраг, ведь дорога уже проложена. И это великое дело, так как за этими молитвами стоит духовный опыт множества людей, которые знают, что это за путь и куда он ведет.

И почему нельзя ограничиваться только молитвами, сказанными своими словами? Да просто потому, что уровень того, как мы можем молиться сами, в общем-то, — по нашу голову, не выше. Конечно, в самый лучший, высокий момент своей жизни можно и подпрыгнуть, и слегка на волне подлететь. Как поется на литургии, «Горе имеем сердца». Это как Монблан духовный. Видишь вершину и знаешь, что она должна быть и в твоей жизни. И знаешь, что можешь так же, как говорится в молитве, относиться к греху, так же болеть о Боге и так же благодарить Его за то, что сегодня день такой хороший, солнышко светит и близкие рядом, и за то, что веяние благодати коснулось твоей души. И пусть я эти слова сейчас в меру своего разумения повторю в сотую или тысячную долю их значимости, но я повторю их как песчинка, которая лежит у основания этого самого Монблана, а не та, которая невесть где на обочине проезжей дороги.

Учителя духовной жизни, безусловно, советуют нам сочетать молитвы церковные, которые мы вычитываем из молитвослова, с личными молитвами, когда душа просит остановиться и помолиться своими словами. Однако, опять же, если мы всякий раз будем молиться лишь по-своему, то вскорости все это отольется в некие привычные словесные формулы, но куда более мелкие и незначительные, чем те, которые даны нам святыми отцами.

В Евангелии есть такие слова Господа: «Молясь, не говорите лишнего, как язычники, ибо они думают, что в многословии своем будут услышаны» (Мф. 6, 7). Но мы, молясь, так часто повторяем одни и те же слова и имеем огромное множество самых разнообразных молитв — не есть ли это то самое «лишнее», о чем говорил Иисус Христос?

Да нет. Все эти разные молитвы по сути говорят об одном и том же: «Господи, помилуй», «Господи, благослови», «Господи, благодарю Тебя». На самом деле это и есть три смысла всякой молитвы. А почему она облекается во многие слова, это тоже понятно. Попробуйте-ка начать молиться просто, не имея никакой другой молитвы, кроме молитвы Иисусовой, и увидите, как это тяжело, как ум начнет развлекаться разными помыслами и как трудно вложить в эти самые высокие молитвенные слова: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного» тот смысл, который в них вкладывали святые, скажем, тот же преподобный Силуан Афонский, когда он молился и плакал о мире. Именно для того, чтобы мы дорастали до такой молитвы, предельно немногословной, где в нескольких словах сочетается вся радость и вся скорбь мира, Церковь и ведет нас, как малых детей, через чинопоследования, молитвословия, в которых одно и то же обращение к Господу предстает в самых разных словесных вариантах. Хотя по сути дела весь этот единый смысл заключен в молитве Господней, в молитве Иисусовой. Но поди-ка научись ей, не пройдя многолетнего опыта обычной церковной молитвы.

Иисусова молитва и предстояние перед Богом как непрерывная связь с Ним — это одно и то же?

Это такие близкие состояния, — конечно, только для духовного подвижника, высоко восшедшего по ступеням лествицы, — когда одно может перетекать в другое совершенно незаметно и естественно. Человек от молитвы может перейти к такому благодатному молчанию перед Богом, когда он как бы и не говорит ничего, и даже мысленно не говорит, а душа его полна близостью Божией и ощущением той хорошести бытия, о которой апостол Петр на Фаворской горе сказал: Господи! хорошо нам здесь быть (Мф. 17, 4). Подобное хоть в какой-то степени испытывает и каждый верующий, однако это не всегдашнее наше состояние, так как мера эта нами невместима. Но даже имея свой маленький опыт богообщения понимаешь, что так может быть и что стремиться к этому как к своему постоянному внутреннему состоянию, безусловно, нужно.

В молитве «Отче наш», данной нам Самим Иисусом Христом, мы, обращаясь к Господу, говорим: «Не введи нас во искушение», значит, Он может ввести нас в искушение? Что это значит?

Слова молитвы Господней не введи нас во искушение определяют нашу духовную жизнь, точнее, нашу духовную брань. Мы не должны просить вовсе об избавлении от искушений, когда нам не с чем будет бороться, ибо это и невозможно, и неполезно, потому что сама по себе добродетель или, точнее, то, что на языке святых отцов называется непадательностью в добродетели, устойчивостью, пребыванием во благе, со всей решительностью и окончательностью достигается только тогда, когда мы преодолеваем те или иные искушения. Читая молитву «Отче наш», мы просим Спасителя помочь нам не впасть в то или иное недоброе состояние, следующее за приманкой лукавого. Так что, конечно, речь не идет о том, что Бог человека искушает. Искушать нас может только враг нашего спасения — лукавый. Мы же, молясь так, просим о Божией помощи в борьбе с этими искушениями.

Как человеку определить волю Божию в ситуациях, не поддающихся прямой расшифровке? Например, с верой и надеждой входишь в святой источник, но вместо исцеления начинается очевидное ухудшение болезни. То есть когда тебе явлен некий духовный урок, но ты не знаешь ясного прочтения. Можно ли в таком случае опоздать с исполнением воли Божией?

В таких случаях нужно не гадать, а просто принимать волю Божию. Не входить в рефлексию, мол, что я сделал такого, что вместо исцеления заболел еще сильнее, и так далее, а поступить подобно Иову, сказав: Господь дал, Господь и взял; да будет имя Господне благословенно! (Иов. 1, 21). И с готовностью понести тот плод, который мы из какого-то своего маленького стремления к правде Божией получили, даже если это плод болезни или какого-то жизненного неустройства. Все это не случайно, хотя, может быть, сейчас и непонятно для нас, но проявим и в этом себя православными христианами — не расшифровывая, не занимаясь пустыми вычленениями причинно-следственных связей, примем и с благодарностью понесем то, что Богом нам посылается.

А что делать, если все равно остаются сомнения в себе, в своей вере и в следующий раз войти в святой, но ледяной источник очень страшно, почти непреодолимо?

Я думаю, в этом конкретном случае можно предположить некую очевидность — что Господь, зная нашу веру или наше маловерие, нас проверяет, готовы ли мы вместить только желаемое благополучие, успех, здоровье или готовы принять все то, что Богом нам попускается. И если, скажем, вместо ожидаемого исцеления нам попущена болезнь, то, значит, мы уже не совсем дети и, значит, мера наша, хотя бы в этом, чуть-чуть не нулевая и хотя бы это мы можем вместить и жить дальше. Поблагодарим же Бога за то, что в чем-то мы приподнялись со своего попросту лежачего положения.

Достаточно ли собственного толкования евангельского текста или необходимо читать богословские комментарии?

В целом адекватное, тождественное, аутентичное понимание Священного Писания возможно только в Церкви, только в совокупности Священного Предания. Собственно, и Писание было до нас донесено Преданием Церковным. Ведь первоначально существовала лишь устная проповедь апостолов и их устный рассказ о Христе Спасителе и о том, чему Он учил. В этом смысле Предание предшествовало Писанию. Так было и с Ветхим Заветом, когда первоначально истина богопознания передавалась устно из рода в род, пока она не была записана пророком и боговидцем Моисеем.

Так что в Православии разумение Писания только через собственное субъективное восприятие никогда не считалось истинным, ведь наше личное понимание в значительной мере замутнено нашими предубеждениями, страстями, греховными немощами. Не познается Писание и одним интеллектуальным усилием. Оно познается прежде всего чистотой сердца. Как сказано, только чистые сердцем… Бога узрят (Мф. 5, 8). И здесь есть некоторый опыт, накопленный за столетия духовного бытия Церкви. А в наше время опыт святоотеческого толкования — экзегезы Священного Писания открыт и доступен большинству из нас. И в этом смысле толкования Писания, такие как святителя Иоанна Златоуста, или более краткие блаженного Феофилакта Болгарского, или написанные уже во времена совсем близкие нам епископом Михаилом (Лузиным) или святителем Феофаном Затворником, дают каждому возможность полного понимания Священного Писания.

Литература, которую сейчас, слава Богу, получили возможность читать все воцерковляющиеся, написана в основном для монашествующих. Но в результате такого сугубо целенаправленного чтения не происходит ли в сознании мирян некоего духовного крена, ведь какие-то наставления и указания святых отцов неприложимы к жизни в миру?

И приложимы, и неприложимы. С одной стороны, мы должны говорить о единстве аскетического идеала. Нет некоторого отдельного внеаскетического пути для мирянина. И поэтому пусть даже и высшая мера духовной аскезы, описанной в древних или более современных руководствах для монашествующих, так или иначе является той планкой, на которую должен равняться каждый христианин. С другой стороны, во всем важна постепенность. Важна она и в духовном чтении. Скажем, если первым делом открыть пятый том «Добротолюбия», где говорится о практике умной молитвы в некоторых даже физиологических ее проявлениях: о сосредоточении ума в верхней части сердца, о соединении дыхания с молитвой — и попытаться отныне этому следовать, то, конечно же, это было бы более чем неблагоразумно. Но ведь существует огромное количество книг, написанных монашествующими, которые могут служить руководством в духовной жизни для простых мирян. К примеру, близкие нам по времени творения святителя Игнатия Брянчанинова (Кавказского), и особенно весь четвертый том его сочинений, или творения Феофана Затворника и конкретно — «Что есть духовная жизнь и как на нее настроиться». Сюда же можно присовокупить его многочисленные письма как к монашествующим, так и к мирянам. Кроме того, письма и духовные поучения оптинских старцев — преподобных Макария и Амвросия и уже живших в нашем веке Нектария, Варсонофия, Никона.

Из последнего времени первое, что приходит на ум, и то, что, как мне кажется, можно порекомендовать каждому, — это письма своим духовным чадам игумена Никона Воробьева. В 95-60-е годы, уже после закрытия Оптиной, он жил в Козельске и был подлинно одним из тех монашествующих, которые были духа Игнатия Брянчанинова. Это исключительно трезвенное и приложимое к нашим нынешним реалиям духовное чтение.

Что такое мечтательность с православной точки зрения?

Мечтательность неполезна по нескольким соображениям. На молитве она дурна тем, что лишает нас трезвенности и мы вместо действенного сосредоточия уходим в какие-то туманные сумраки собственных парений неизвестно куда, что, безусловно, небезопасно. В практической же жизни мечтательность тем нехороша, что отвлекает нас от евангельского принципа сосредоточия на настоящем. Вместо реального делания мы погружаемся либо в бесплодную тоску об ушедшем, либо в столь же бесполезное мечтание о том, что будет через три, пять или десять лет. В данном случае будет уместно вспомнить дивные слова одного из прекраснейших в Православной Церкви житий царевича Иоасафа Индийского, где его учителем мудрым Варлаамом говорится следующее: «Никогда не стремись к невозможному, не жалей о том, что прошло мимо, и не верь сомнительному слову». Вот эти первые два правила — не стремиться в мечтах к невозможному и не жалеть о том, что прошло мимо, — думается, весьма полезно помнить каждому христианину, склонному к мечтательности.

Есть люди, которые больше живут прошлым, чем настоящим. Для христианина это тоже недушеполезно?

Да, часто бывает, что неполезно. Потому что за концентрацией на собственном прошлом и даже за покаянным воспоминанием о том, что было прежде, человек не видит того, в чем он действительно виноват перед Богом и перед людьми, перед своей совестью сегодня, и это тоже может быть такого рода обманка лукавого, по отношению к которой нужно быть крайне бдительным.

В народе говорят: на Бога надейся, а сам не плошай. Привычка же полагаться только на Бога — не есть ли это признак слабости?

То, с каким успехом можно полагаться лишь на свои силы, талантливо описал Булгаков в известном споре между Берлиозом, Иваном Бездомным и Воландом. Но Церковь-то как раз никогда не учила человека пребывать в пассивности. Как говорят святые отцы, Бог спасает нас не без нас. С одной стороны — помощь и благодать Божия, с другой — собственные усилия человека: и молитвенные, и интеллектуальные, и душевные, а где нужно и физические. Действительно — и на Бога надейся, и сам не плошай. Уповай на помощь Божию, да и сам делай, что в твоих силах, а иначе — под лежачий камень вода не течет… Но полагаться на Бога — какая же в этом слабость? Слабость тогда, когда я к чему-то стремлюсь, тружусь, а как натолкнулся на препятствие, получил двойку на экзамене, и у меня уже сразу мысли, как университет бросить. Тогда как верующий трудится не для одного видимого успеха, скажем, не ради только корочки диплома по окончании университета или повышенной стипендии (что, впрочем, тоже совсем неплохо). А если серьезно, то вся двухтысячелетняя история Церкви свидетельствует о том, что быть православным христианином непросто. Достаточно вспомнить пример тысяч новомучеников и исповедников Российских.

Как свою жизнь строить с прямым указанием Иисуса Христа: «Бодрствуйте!», которое неоднократно повторяется в Евангелии, например, в притче о мудрых и неразумных девах?

В евангельских предупреждениях в чем застану, в том и сужу Господь предостерегает нас от ложного эсхатологизма. Мы так часто видим его вокруг себя, когда мировые катаклизмы, конец земной истории ожидаются как некие аттракционы, которые важно застать, пронаблюдать, оказаться в нужном месте и в нужное время. Кто-то, правда, скажет, что надо бы к ним подготовиться, но, впрочем, подобное услышишь редко. В отличие от прежнего эсхатологизма тех же сектантов, к примеру, адвентистов седьмого дня, у которых было хотя бы некоторое религиозное одушевление, нынешний чаще всего является уже абсолютно светским, когда кем-то просто объявляется некая дата, и люди со страхом, но скорее все-таки с некоторым ощущением пира во время чумы ждут, не произойдет ли что-нибудь 25 июня или 28 августа.

То, что Нострадамус предсказал?

Предсказания Нострадамуса — это еще некие наиболее интеллектуальные вариации на эту тему. Сегодня бытуют варианты куда попроще — то, что Ванга предрекла, или корейские сектанты, или московские экстрасенсы о том, что Москва провалится в пропасть. И все это должно произойти то в одно, то в другое число. Так вот, уберегая от такого рода пустого ложного эсхатологизма, Господь призывает к тому, чтобы христианин помнил, что каждый день жизни может быть днем последним; что каждый акт бытия есть ответственный; что самый важный человек, которого ты встретил, — тот, с кем ты говоришь сейчас; что самое важное дело, которое можешь сделать, — то, что делаешь сегодня; что самая серьезная исповедь в твоей жизни — та, к которой начинаешь готовиться. Об этом так говорится в Евангелии: не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний сам будет заботиться о своем: довольно для каждого дня своей заботы (Мф. 6, 34). То есть достаточно тебе сегодняшних попечений, отнесись к ним серьезно и ответственно, живи сегодняшним днем, а не пустыми сожалениями о нереализованном прошлом и не иллюзиями о том, что нечто при изменении либо внешних обстоятельств, либо тебя самого могло бы состояться когда-то в будущем через год или через десять лет. Живи сегодня в том мире, в тех обстоятельствах, с теми людьми, что определил тебе Господь, и живи предельно внимательно, чтобы не оказаться, как неразумная дева, застигнутым врасплох, когда придет твой час.

Что значит нести свой крест?

Значит осознавать себя христианином. А христианин — это тот, кто старается поступать так, как поступал Христос. Читая Евангелие, мы знаем, что Сын Божий был послушен Отцу до самой Своей смерти крестной. И христианин тоже должен стремиться не желать ничего специфически своего, никакого избранного пути и особой участи, а принимать — без ропота, без восстания — то, что Господь посылает, и не только обстоятельства жизни и людей, которые нас окружают, но и меру наших дарований, нашего здоровья, нашей телесной красоты или безобразия. Принимать с благодарностью и не искать ни меньшего, ни большего — это и есть то крестоношение, которое является путем ко спасению.

История человечества богата героическими подвигами, принесением себя в жертву, но что такое мученичество за Христа?

В Переводе с греческого слово «мученик» («мартис») означает не страдалец, не страстотерпец, а свидетель. Безусловно, в античности было много людей, страдавших за свои убеждения, но никто не воспринимал назначенную им судом или беззаконием ужасающую участь так светло и радостно, как это делали христиане. С самого начала было всем явственно видно, что христианский мученик, тот же архидиакон Стефан, молящийся за побивающих его камнями, — это совсем иное, нежели Сенека, но приказу Нерона выпускающий в ванне кровь из своих вен. Сенека тоже как бы терпит за свои убеждения, но ни радости, ни света в конце его пути нет — есть лишь грустный стоический вывод, что свобода — это как выбор привязанной к телеге собаки: или бежать за ней, или волочиться вслед по камням. И ничего больше. А радость свидетельства — апостольского, мученического — перевернула мир, и потому она для нас бесценна.

Кто-то из старцев сказал, что если первые христиане брали на себя крест мученичества, то в наше время это мало кому по силам. Следует ли из этого, что для нынешних христиан нести свой крест означает слышать слово Божие и соблюдать его?

Да, существует такое церковное предание, что если в первые века святые спасались мученическим подвигом, то христиане последних времен смогут спастись только через стойкое пребывание в ограде Церкви. Когда мир начал становиться хотя бы отчасти христианским, ищущие большей глубины и истинности веры искали уже в рамках этой новой, внешне воцерковленной реальности свидетельства о том, что христианство — это не быт, не уклад общества, не исполнение его предписаний, но все та же жизнь и радость во Христе Воскресшем. И поэтому они брали на себя дополнительный по сравнению со всем христианским обществом подвиг — отказ от имущества, от семьи, от своей воли в монашеских обетах или пустынножительстве. И этим своим подвигом тоже свидетельствовали миру о том, что такое христианство. Вспомним Макария Великого, Антония Великого, всех отцов монашества, и восточных и западных, четвертого, пятого, шестого веков и всех последующих столетий. В наше же время старцы, духовно видящие, как глубоко зашло в окружающем Церковь нехристианском обществе торжество корысти, аморализма и обмана, знают, что уже только не поддаться этому, не выть по-волчьи с волками, не называть вслед за другими белое черным, а черное белым — тоже свидетельство о жизни во Христе, неподвластной законам мира. И это тоже подвиг, как некогда страдать за Христа на костре или голодать и томиться от палящего солнца в палестинской пустыне.

Если Вы увидите Христа, о чем Вы Его спросите?

Ни о чем не спрошу. Если увидишь Христа, ничего не нужно будет спрашивать. Дай Бог увидеть. Когда в Евангелии говорится, что Бог есть путь, есть истинная жизнь, то это не некая умозрительность. И почти каждый из нас имеет опыт такого рода переживания. Архимандрит Софроний (Сахаров) в своей книге о старце Силуане Афонском писал, что когда увидишь у кого-нибудь в глазах отблеск небесной славы, тогда и узнаешь, что такое жизнь в Боге, и захочешь так жить. Еще в студенческие годы я был в одном из русских монастырей и тоже, как многие другие, стремился попасть на исповедь к одному из тех монахов, которых называют старцами, но все что-то не получалось. Был я на исповеди у простого иеромонаха и много что для себя обрел, но известного всем батюшку видел только раза два издали. И вот, когда я уже должен был уезжать и напоследок по послушанию у монастырских ворот сторожил, он проходил мимо. Подошел ко мне, дал благословение и сказал, что обычно говорят при этом: «Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа» и что-то еще совсем простое, типа, мол, «Сторожишь, голубчик? Ну давай, хорошо…» И все. Я видел его, слышал его голос, принял его благословение, и мне больше ничего не надо было спрашивать. Подобная встреча у меня была и с владыкой Антонием Сурожским на Соборе 1988 года. Вокруг суета, масса обязанностей, и я тоже просто подошел под благословение — и тоже этого было достаточно. Ну а если Спасителя увидишь, чего уж тут спрашивать?..

Раздел одиннадцатый. Основные праздники церковного года

Великий пост

О посте нужно говорить только с теми, у кого уже есть некоторый духовный опыт. Сегодня много людей, тянущихся к вере, решают вступить в христианскую жизнь с того, что начинают поститься, и особенно Великим постом. При этом в храм они не ходят и молитв не читают, и получается из такого поста одна сплошная диета, от которой может быть и есть некоторая польза, но только для желудка, да и то весьма относительная. А пост имеет смысл как воздержание Христа ради и в телесных удовольствиях, и в душевных развлечениях. И суть поста не в самом воздержании как таковом, а в том, что мы делаем это ради послушания Церкви и верности Христу. Мы не просто не едим мясомолочные и рыбные продукты в Великий пост, но, воспитывая свою волю в малом, являем верность Богу и готовность для испытаний, которые могут нас постигнуть и в большом. При этом, конечно, если человек постится, он должен помнить, что освобождающиеся у него силы (так как меньше времени проводится за обеденным столом или у телевизора) очень важно обратить на духовную жизнь и на пользу других людей. Ведь даже если он не смотрит телевизор, но просто праздно нежится на диване, то пользы от такого воздержания не будет. Так что каждому, вступающему в Великий пост, следует подумать, чего он хочет достигнуть и чем может себя ограничить ради Христа, ради своих ближних, и в конце поста дать себе трезвый отчет, что из этого выполнено.

Лазарева суббота и Вход Господень в Иерусалим

За неделю с небольшим до Пасхи Великий пост фактически заканчивается. Это не значит, что мы перестаем поститься телесно или ослабляем свои духовные усилия, но это значит, что кончилось время, когда мы должны были думать о себе, сокрушаться о своих грехах, очищать душу, искоренять страсти. Пришло такое время церковного года, когда о себе, что бы с нами ни происходило, нужно забыть. В «Триоди постной» в песнопениях службы пятницы шестой недели Великого поста есть такие слова: «Душеполезную совершивши четыредесятницу, просим: Господи, даруй нам видеть и седмицу Страстей Твоих». Это значит, что те дни, которые остались до Пасхи, эти бесконечно тяжелые, бесконечно длинные дни Страстной недели, мы должны пройти вместе с апостолами. Ведь им тогда легче всего было просто по-человечески закрыться, заснуть, не заметить всего того, что происходило, уйти в себя. Но у них не было такого права, они должны были все, что человеку доступно, разделить со своим Божественным Учителем. Вот так же и мы теперь день за днем должны вместе с апостолами идти вслед за Христом и проживать все, что будет нам даваться каждым церковным песнопением, каждым евангельским зачалом. Это будет больно и трудно, но только так мы сможем достигнуть радости Христова воскресения.

И начинается этот путь с Лазаревой субботы, с того дня, когда Спаситель воскрешает Своего друга, пролежавшего в пещере уже столько, что запах от него, Лазаря четверодневного, шел трупный. И хотя Он знает, что чудо будет совершено, но Он плачет о нем, потому что смерть и распад — это всегда ужас и скорбь, это всегда искажение Божиего замысла о мире и человеке. По-человечески скорбя о Лазаре, Господь возвращает его вновь к земной жизни и этим чудом укрепляет апостолов и приготовляет их к тем дням, которые им нужно будет пережить. Уверяет одних (Евангелие говорит, что многие после этого чуда уверовали) и, что парадоксально, вызывает ненависть других, так что они желают убить не только Христа, но и воскрешенного Лазаря, который являл собой свидетельство силы и величия Божия.

На следующий день после совершения этого чуда из Вифании, где жили Лазарь и его сестры Марфа и Мария, Спаситель входит в град Иерусалим. И здесь до конца исполняются древние пророчества о Мессии, о том, что Он будет пророком, первосвященником и царем. И единственный, может быть, раз за все годы Своего общественного служения с такой ясностью Спаситель показывает, что Он подлинно есть царь Израиля. Он, как было предсказано еще в Ветхом Завете, въезжает в Иерусалим, сидя на молодом осленке. Его выходит встречать весь город, люди кричат: осанна Сыну Давидову! (Мф. 21, 9), постилают на дорогу свои одежды, держат в руках пальмовые ветви, быть может, не умом осознавая, а ощущая какой-то глубоко затаенной чистотой и причастностью к святости своего сердца: «Вот она — правда Божия! Вот оно — торжество Мессии! Вот оно — исполнение чаяния Израиля!» Конечно же, народ ждет от Него еще и исполнения торжества над врагами, освобождения от Рима, утоления многовековой обиды за чужеземное притеснение. Однако всего этого не будет, о чем люди еще не знают, поэтому Израиль встречает входящего в Иерусалим Христа как своего царя.

Но Спаситель знает, что те же люди, которые сегодня кричат осанна, через несколько дней будут кричать: Распни, распни Его! (Лк. 23, 21). Он и как Бог, и как человек не может быть соблазняем. Он не ищет этой человеческой хвалы. Своим входом в Иерусалим Господь нам показывает, что есть подлинное царственное достоинство и что есть царственный путь христианина, ибо, как пишет апостол Петр, верующие есть род избранный, царственное священство, народ святой, люди, взятые в удел, дабы возвещать совершенства Призвавшего… из тьмы в чудный Свой свет (1 Пет. 2, 9). Это не торжество внешней силы, не торжество принуждения, но торжество крестной, идущей на жертву любви.

Страстная седмица

Это неделя, предваряющая Воскресение Христово. По сути дела, Великий пост является приготовлением к достойному прохождению дней страстных. (Слово «страсть» в церковнославянском языке означает не только сильное желание чего-либо запрещенного, греховный навык, стремление к наслаждениям, но и страдание, муку.) Мы каялись, мы старались, как могли, очистить свою душу от грубых и тонких страстей, от греховных навыков, с тем чтобы пережить эти дни вместе с Божией Матерью, апостолами и другими учениками Христа. И когда наступает Страстная неделя, нам не нужно специально возбуждать свои чувства, представляя какие-то картины Палестины двухтысячелетней давности. Нужно просто открыть душу и сердце тому, что будет читаться и петься на богослужении, и сами слова этих служб, песнопений, слова Евангелий, прочитываемых в эти дни, будут нас изменять изнутри. Иной раз может казаться тяжело: службы длинные, а что-то просто непонятно, и подступают житейские попечения. И тут нужно напомнить себе, что в те дни Божией Матери и ученикам Спасителя было неизмеримо тяжелее, но им некуда было деться от совершившегося предательства, от неправедного суда, от горы Голгофы. И хотя любившим Христа, может быть, очень хотелось убежать и не видеть всего этого, а дождаться только обетованного Светлого Воскресения, но у них не было такой возможности. Не должно быть ее и у нас, православных христиан. И надо стараться, что бы там ни было, эти страстные дни прожить с Церковью и с нашим Спасителем. Прожить их так, чтобы прочувствовать и чудо иссохшей смоковницы; и притчу о мудрых и неразумных девах; и притчу о Царствии Небесном; и все более возрастающие лукавство и злобу вопрошающих Христа книжников и фарисеев; и предательство Иуды; и таинство евхаристии, которое в Великий Четверг установил Спаситель и которым мы живем все эти века; и моление о чаше в Гефсиманском саду; и суд у первосвященников и приговор Пилата; и поругания и издевательства стражников; и крики толпы распни, распни Его! (Лк. 23, 21) и кровь Его на нас и на детях наших (Мф. 27, 25); и предательство Петра; и трусость и малодушие других учеников; и Голгофу; и последние слова, сказанные Спасителем Своей Матери и стоящему подле креста Иоанну; и тот ужас богооставленности, который нашего ради спасения вкушает Сын Божий; и Его возглас: Или, Или! лама савахфани? то есть: Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил? (Мф. 27, 46); и то, как завеса в храме раздралась надвое, сверху донизу; и земля потряслась; и камни расселись (Мф. 27, 51), так как весь мир был потрясен схождением до ада Сына Божия, и тот покой Великой Субботы, ни с чем не сравнимый, когда Спаситель изводил из ада души пребывающих там до этого дня ветхозаветных праведников, по заповедям проживших свою земную жизнь; и, наконец, то трепетное ожидание Пасхальной ночи, в которую мы, уже знающие о Воскресении Господнем, в отличие от учеников Иисуса Христа и жен-мироносиц, которые еще не знали, а только подвиг веры должны были совершить, также вместе с ними прийдем ко гробу Спасителя и возгласим: Христос Воскресе!

Пасха

Пасха, Воскресение Христово — это действительная основа нашей веры. И здесь даже не нужно каких-то особенных богословских аргументов. Все христианство, все усилия подвижников благочестия, все наши попытки жить хоть немножко по совести только в том случае имеют смысл, если Христос воскрес.

Однажды на Пасху, уже в поздние годы жизни Льва Николаевича Толстого, Федор Иванович Шаляпин приветствовал его словами: «Христос воскрес!», а тот ответил: «Нет, Федор Иванович, Христос не воскрес». Какой ужас стоит за таким мировоззрением! Зачем жить-то тогда? Тогда, действительно, как говорили стоики, самое большое утешение, что остается человеку, — ошейник, который есть у собаки, привязанной к телеге. Собака может по дурости, когда телега поедет, остаться лежать — тогда ее будет тащить по камням. А может побежать — тогда шишек-то не набьет, но все равно никакого другого смысла, как только бежать за телегой и не набить шишек, в ее жизни нет. А Воскресение Христово дает оправдание другой жизни. Если кто-то ощущает в сердце своем голос совести, который говорит: «Да ведь нет, жизнь несводима к эгоистическим желаниям и страстям, жизнь — это не пустыня, в которой каждый сам за себя», то оно откликается любовью и жалостью. И когда человек отказывается от чего-то им достигнутого в пользу другого, то это такое утешение, такая радость, которые ни с чем не сравнимы. Если тяжко вокруг, не складывается жизнь, но мы несем свой крест, тащим свой воз, не опускаем рук, то душа всегда чувствует, что Кто-то неизмеримо более сильный и мудрый, чем мы, стоит рядом и помогает нам. И все это только тогда оправдано, когда есть Воскресение Христово. Страшно жить без этого.

Прикосновение к Воскресению Господа, знание не умозрительное, но глубокое, внутреннее, несомненное, превышающее всякую объективность и реальность тварного мира, живет в душах верующих людей. А в Церкви Божией находит еще и воплощение в дивном пасхальном богослужении, которое вместе с иконой Троицы преподобного Андрея Рублева, вместе с храмами России и Византии является одним из лучших доказательств бытия Божия. И кто придет с непредвзятой душой на ночное пасхальное богослужение, увидит огонь свечей и огонь душ, услышит слова пасхальных песнопений и обойдет храм с крестным ходом, тот подлинно приобретет в душе частичку этого знания — что такое Воскресение Христово и что оно есть в нашей жизни.

И только тот, кто переживет эти пасхальные дни в открытости сердца, может понять слова апостола Павла: Если Христос не воскрес, то вера ваша тщетна… но Христос воскрес из мертвых (1 Кор. 15, 17, 20). Только тот может понять вопль радости: Смерть! где твое жало? ад! где твоя победа? (Ос. 13, 14 и 1 Кор. 15, 55) и на ночном пасхальном богослужении испытать всем своим естеством ту причастность небу, которая дается уже здесь, на земле, и которая выше всех логических доказательств, всех логических опровержений и всех сомнений разума. Искренно молившийся на пасхальной службе знает, что Христос воскрес. И если эта ни с чем не сравнимая радость, которая действительно является основанием нашей веры, дана нам здесь в прикосновении к Воскресению Христову, какой же она будет в блаженной вечности?! И значит, не страшно претерпеть что угодно, лишь бы ее не лишиться. И в этом смысле христианские мученики умирали так светло и покойно не только потому, что они умирали за Христа, но и потому, что они жили этой пасхальной радостью. И как бы ни были ужасны изобретаемые их терзателями страдания, они не могли их устрашить и сокрушить.

Эта радость о Воскресении Христовом длится в Церкви не только во время Пасхальной седмицы. Она возобновляется каждое воскресенье в течение года. Поэтому христианин, молящийся на воскресном богослужении, не должен забывать, что это Малая Пасха и что, приходя в этот день на литургию, он не формальной дисциплине следует, но просто не может не быть там, где Церковь радуется о Христе Воскресшем.

Вознесение

На сороковой день, до того не раз встречаясь со Своими учениками, укрепляя их в вере, уча их тайнам Царствия Божия, наставляя их предлежащему им подвигу евангельского благовествования, Христос покидает их, возносясь ко Отцу Небесному с горы Елеонской. Один из богословов нашей Церкви XX века назвал этот праздник «радостью разлучения». Казалось бы, разве могли ученики Христа не скорбеть при Его вознесении? Но они уже знали слова Спасителя: Приидет Утешитель, Которого Я пошлю вам от Отца, Дух истины, Который от Отца исходит, Он будет свидетельствовать о Мне (Ин. 15, 26). Дух Утешитель, пребывающий в Церкви, — это обетование Божие и основание того, что Вознесение — это праздник и радость, а не скорбь и расставание.

Спаситель, вознесшись на небеса и не пребывая более на земле видимым и телесным образом, оставляет за каждым из нас данный нам дар свободы. И мы по-прежнему, как и во все века до и после, вольны принять или не принять заповеди Божии, согласиться или не согласиться с тем, чему нас учит Церковь, пойти по проторенному пути или замкнуться в собственном миросозерцании. И с какой благодарностью, и с каким трепетом мы должны относиться к этому дару свободы, который, при всей его колоссальной опасности, Бог дает нам, потому что настолько нас любит. Ведь только свободный человек, ответивший Богу любовью, становится причастником Божественной любви,

В этот день Спаситель, возносясь к Отцу как Богочеловек, нераздельно и неслитно в Своем Божественном и человеческом естестве, показывает нам великую цену человеческой природы. Сын Божий, пребывающий нераздельно с Богом Отцом и Святым Духом в принебесном святое святых, делает и нас посредством церковных таинств причастными к этой Божественной жизни, ибо и мы соединяемся с Ним, входя через крещение во врата Церкви. Это для нас открыто небо, куда вознесся Сын Божий. И чтобы путь, по которому Он прошел, не был путем одиночек, тыкающихся, как слепые котята, в разные стороны в поисках правды и истины, Господь основывает на земле Свою Церковь, день рождения которой празднуется через десять дней после Вознесения.

Троица

Праздник Святой Троицы, или Святой Пятидесятницы, или Сошествия Святого Духа на апостолов, — это день рождения Церкви. В этот день исполнились слова Христа Спасителя, которые его ученики услышали незадолго до земного расставания с ним: И Я умолю Отца, и даст вам другого Утешителя, да пребудет с вами вовек (Ин. 14, 16). Утешитель — слово-то какое! Утешитель же, Дух Святый, Которого пошлет Отец во имя Мое, научит вас всему и напомнит вам все, что Я говорил вам (Ин. 14, 26).

В день Троицы апостолы и другие ученики Христовы, собранные в Сионской горнице, слышат шум, гром, как бы раздающийся с неба, и на них нисходит Дух Утешитель видимым образом — как огненные языки над головами и как особые дарования благовестил на множестве языков народов мира — и остается в Церкви навсегда. И она существует именно реальностью действия в ней Святого Духа, прикосновение к Которому теперь возможно для любого человека. Этот дар Божий — не просто нечто, что мы можем созерцать, как свет, это не то, что мы можем вкусить, как яблоко, не то, что мы можем прочитать, как книгу. Нет. Это превышающее всякое рациональное понимание прикосновение к Самому Богу, к Божественному действию, к Божественной энергии, Божественной благодати, которое теперь через таинства возможно для каждого христианина в меру его духовного возрастания. Поэтому все историческое бытие Церкви — от апостольских до последних времен — наполнено поучениями святых отцов-подвижников об обожении, о внутреннем изменении человеческого естества через соприкосновение с Божественной благодатью.

На второй день праздника, в день Духа Святого, Церковь прославляет «Господа Животворящаго, Иже от Отца исходящаго». Прославляет третье лицо Святой Троицы, Того, Кем «всяка душа живится» и чьей «чистотою возвышается». Так словами антифона церковного песнопения, которое мы слышим накануне каждого великого праздника, можно сказать о реальности Духа Святого, пребывающего в Святой Церкви.

Православие ведь не имеет никакого организационного центра. Православные люди молятся на разных языках, живут в разных культурах, приметно отличающихся друг от друга, притом что и сами богослужения могут довольно разниться. Тем не менее каждый, кто входит в православный храм в любой далекой и незнакомой ему стране, знает, что он входит в единство, которое дается только действием Святого Духа. И даже если в каких-то общинах раскольников и еретиков видимость духовной реальности еще сохраняется, то Духа Святого там уже нет. Когда препарированную лягушку без сердца дергают электрическим током, она лапкой дрыгает, однако понятно, что жизнь из нее ушла.

И в день Святой Троицы, и на следующий день — в день Святого Духа мы празднуем тот дивный дар возможности жизни в Духе Утешителе, который имеем в Православной Церкви, но имеем не по причине наших каких-то там особенных заслуг, не потому, что мы лучше других как народ или как собрание неких избранных индивидуальностей, а просто — по милости Божией.

Рождество Пресвятой Богородицы (8 сентября)

Рождество преблагословенной Владычицы нашей Богородицы и Приснодевы Марии — это первый из двунадесятых, то есть самых значительных в церковном календаре, праздников нового богослужебного года. Двенадцать праздников и венчающая их как торжество торжеств Пасха выбраны не случайно — это поворотные в домостроительстве нашего спасения события Священной Истории.

Рождество Пресвятой Богородицы предваряет Новый Завет. Оно предвозвещает ту наступающую полноту времен, в которой исполнилась главная, по словам апостола Павла, цель сотворения мира — введение в него Первородного Сына Божия. И в этот день Святая Церковь празднует то, что уже близко боговоплощение, что уже рукой подать — и Бог станет человеком и что род человеческий, как бы немощен он ни был, произвел на свет Ту, от Которой благоволит родиться Спаситель. И как нам, христианам, не радоваться о том, о чем радовались родители Богоотроковицы Марии и все века Святая Церковь, — начинается Новый Завет, начинается спасение рода нашего.

Но этот праздник еще и торжество всей святости Ветхого Завета, всех прародителей Божией Матери и Сына Божия, которые на протяжении долгих веков, вопреки окружающей тьме язычества, вопреки соблазнам материального мира и житейского благополучия, жили прежде всего верой в то, что когда-то — не при них, не на их глазах, но соучастием их нравственного подвига — родится Та, в устах Которой прозвучат слова ответа благовествующему Архангелу: Се, Раба Господня; да будет Мне по слову твоему (Лк. 1, 38).

Рождество младенца Мариам в далеком и неприметном иудейском городе Назарете учит нас многому. И прежде всего тому, как важна праведность жизни всякого человека, в том числе и далеко находящегося от центра мировых событий, от тех мест, о которых сей век думает, что именно там вершатся судьбы мира, определяется будущее, настоящее и переписывается прошедшее. Да вовсе нет. Не там, где величие государей, где борьба честолюбий, где видные люди, — не там совершалось спасение человеческого рода. И это пример для каждого из нас. Пусть мы не можем в своем дерзновении надеяться на то, что возрастем в духовную меру родителей Богородицы Иоакима и Анны, но путь православного христианина — нести свой крест, который послан Спасителем. Нести его безропотно, с достоинством, не желая приобрести или исправить весь мир, который, как мы знаем, во зле лежит и конец его внешней истории предсказан. Но каждый из нас всей своей жизнью может содействовать торжеству правды Божией, чтобы она теплее, яснее отозвалась в душах хотя бы кого-то из тех, кто нас окружает.

Праздник этот — утешение всех скорбящих, но не ропщущих на свой нелегкий земной жребий. Это напоминание нам о том, что Бог поругаем не бывает (Гал, 6, 7) и уповающие на Него всегда обрящут утешение и поддержку, как видимым образом совершилось это со святыми праведными Иоакимом и Анной, которые пятьдесят лет молили Господа о том, чтобы Он послал им ребенка, и когда уже по человеческому естеству нельзя было ждать появления чада, оно им было дано — Пресвятая Дева Мария, Та единственная, Которая была избрана Божиим Промыслом. И это была явленная миру победа веры. Истинная вера поругаема не бывает. Так же как подлинная глубина жизни не достигается без терпения и даже без страдания. Праведники Иоаким и Анна, не согрешавшие пред Богом, несли на протяжении долгой своей жизни поношения от людей. В те времена в Израиле оскорбления бесчадной семьи были велики и очевидны для всех. О тех, жизнь которых была видимо беспорочна, говорили со злорадным торжеством, а по сути с облегчением и самоуспокоением: раз они бездетны, значит виноваты и значит есть такие грехи, которых мы не знаем, но Бог-то знает и их наказывает. Иоаким и Анна долгие десятилетия своей супружеской жизни несли эту суровую скорбь бесплодия. Тем более что они были из рода Давидова, в котором должен был родиться Мессия. Но благодаря сугубому смирению и преданию себя на волю Божию души их настолько истончились, что все плотское, мнимое, пустое отошло от них и рождение Богоотроковицы Марии, будущей Матери Божией, стало реальностью.

Житие святых праведных Богоотцов Иоакима и Анны помогает понять, что когда Бог посещает нас скорбями, мы должны быть за это Ему благодарны. И кто не измельчает до конца, молясь о счастье, благополучии, достатке, мирских удовольствиях, о всем том, что нам по-житейски хочется иметь, тот найдет в себе мужество признать: ну а как без скорби станет лучше душа? Если бы не было всех этих страданий святых Иоакима и Анны, которыми сопровождалось явление в мир Божией Матери, то не было бы и такой меры их возрастания в Духе Святом.

Бог, попускающий святым великие скорби, а нам маленькие неприятности и житейские неудобства, знает, что человек может это вместить, потерпеть, благодаря чему прийти к большей глубине веры, к большей сосредоточенности жизни, к большему отсечению пустого и временного. Никогда сверх того, что мы можем вынести, нам не дается.

К тому же, когда Господь попускает праведника страдать, то это не просто средство воспитания его души, но это еще и его соучастие в страданиях Христовых. Мученики, преподобные, пророки Ветхого Завета, святые нового времени страдали не только за Христа — они страдали во Христе и тем самым становились соучастниками Его воскресения и славы. И залог этого, урок этого — в праведной жизни Богоотцов Иоакима и Анны.

Воздвижение Честного и Животворящего Креста Господня (14 сентября)

Это единственный из двунадесятых праздников, не относящийся впрямую к событиям земной жизни Спасителя, Божией Матери или ближайших учеников Христа. В основе его — такое событие в истории человечества, которое было столь высоко оценено церковным разумом, что стало праздником, избранным для всеобщего торжества Церкви.

После того как Господь был распят на Голгофе, место это всегда было в памяти Церкви Христовой. Но по попущению Божию Иерусалим в первые десятилетия христианской эры был дважды разрушен. В семидесятом году, после восстания иудеев, город был взят императором Титом, а около пятидесяти лет спустя, после еще одного иудейского восстания, он был фактически стерт с лица земли, так что нечестивый император Адриан даже название городу захотел дать иное — Эллия Капитолина. Тем не менее мы знаем из повествования древних церковных историков, что уже и в эти времена начали совершаться паломничества христиан во Святой Град. После же того как святой равноапостольный царь Константин увидел перед решительной битвой на небе знамение Креста и в сердце своем принял веру в единого истинного Бога, у него возникло желание найти эту великую святыню. Ибо он рассуждал, как только и может рассуждать истинно верующий человек: «Господь не мог попустить вовсе исчезнуть древу Креста Христова». Мать императора Константина, святая равноапостольная Елена, прибыла в Святой Град в 326 году.

Историк Евсевий Кесарийский подробно рассказывает о том, как искали место распятия Христа. При императоре Адриане на Голгофе было построено капище Венеры. И никто уже не знал точно, где находится место Креста Господня. После долгих изысканий иудеи указали на некоего старика по имени Иуда, в роде которого, как считалось, сохранялось предание о месте распятия. Но он долго не хотел открывать императрице Елене эту тайну, и только после угроз крайне неохотно показал то место, где находилась Голгофа. Были снесены остатки капища и холм из мусора, который образовался за это время. После раскопок были найдены три креста и даже три таблички, которые находились рядом. Но никто не знал, какой из этих крестов тот, на котором был распят Иисус Христос. Однако сам Промысел Божий открыл это чудесным образом: архиепископ Иерусалимский Макарий повелел каждый из этих крестов по очереди приложить к женщине, находившейся при смерти. И только приложившись к Кресту Господню она выздоровела и недуг полностью оставил ее, после чего святитель Макарий торжественно воздвигал этот Крест на четыре стороны света и народ падал ниц и поклонялся этой великой святыне. Старик же, который с такой неохотой указал место голгофской жертвы, ощутив благодать Божию при близости Креста Господня, покаялся и принял вместе со многими единородными иудеями святое крещение. Вскорости он был причтен к числу клириков и даже стал архиепископом Иерусалимским, а при нечестивом императоре Юлиане Отступнике принял мученическую кончину. Святая Церковь почитает его как святого священномученика Кириака, архиепископа Иерусалимского.

Но не только исцеление тяжелобольной женщины, воскрешение умершего и множество других последующих чудес свидетельствуют о животворной силе Креста, на котором был распят Иисус Христос. После его обретения в истории человечества произошел колоссальный поворот, определивший на много веков исторический путь бытия Церкви и ее проповеди. Империя, которая три века обрушивала на Церковь почти демоническую в своей злобе и неистовости силу гонений, в лице святого равноапостольного Константина полагает все свое величие и всю свою присущую государству богоустановленность к стопам Христа. И Воздвижение Креста Господня — событие, благодаря которому проповедь Евангелия стала возможной и открытой множеству и множеству людей и благодаря которому в Византии несколько веков православные патриархи и православные цари несли совместно свет евангельской истины. И в празднике Воздвижения освящается эта принципиальная симфония, это приятие Церковью всего доброго, что есть в человеческой истории, в человеческой жизни, в государстве, в обществе, в семье, ежели оно не восстает против Христа и Его Церкви. Этот праздник напоминает нам о нашем долге не уйти в некое пиитическое убежище или в некую заведомую критичность по отношению к реально творимой истории, дабы не выйти из нее.

Ну и, конечно же, в этот день мы торжествуем и прославляем Крест Христов как «царей державу, демонов язву, Ангелов славу», как ту великую и реальную силу, данную Христом Своей Церкви. Пречестному и Животворящему Кресту Господню мы молимся словами молитвы: «Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его, и да бежат от лица Его ненавидящий Его. Яко исчезает дым, да исчезнут…» Крест — это наше знамя, и носящий его в сердце своем и освящающий себя крестным знамением не может и не должен бояться и трепетать ни демонов, ни человеков. Блаженный Августин сказал: «Кто Бога боится, тот никого не боится».

Собор святого Архистратига Божия Михаила Архангела и прочих Небесных Сил бесплотных (8 ноября)

Праздник этот призывает нас никогда не забывать о реальности и близости наших друзей — Ангелов Божиих, тех, кто дан нам Творцом, наших помощников и спутников жизни. Он призывает нас не к объективистским рациональным рассуждениям об их природе, о характере их перемещения в пространстве и о свойствах их сопряжения с земным временем, не к умозрительным софизмам о полной и неполной духовности или материальности их естества, но к тому, чтобы усилием сердца и души почувствовать и пережить присутствие в своей личной жизни Ангела Божия, вестника и исполнителя воли Отца Небесного, подкрепляющего и удерживающего от зла и греха, пережить всецелостность творения Божия и то, как все мы связаны друг с другом и как мы, такие грубые, дебелые, не видящие ничего и даже чаще всего не желающие поднять очи горе, на самом деле едины с той уже ныне Небесной и Торжествующей Церковью верных слуг Божиих, среди которых и Архистратиги Божии, Херувимы, Серафимы, Начала, Господства, Власти, Престолы, Силы, Архангелы, Ангелы.

Введение во храм Пресвятой Богородицы (21 ноября)

Об этом событии мы знаем из евангельской предыстории. Как о том дивно говорится в тропаре этого праздника, «Днесь благоволения Божия предображение (то есть еще предобраз) и человеков спасения проповедание (по-гречески — «прокириксис», «предпроповедание», то есть еще та проповедь, которая до евангельской проповеди), в храме Божии ясно Дева является и Христа всем предвозвещает…» В этот день достигшая трехлетия Богоотроковица Мария, которую ее родители святые праведные Иоаким и Анна привели в ветхозаветный Иерусалимский храм, чудесным образом Сама поднялась по пятнадцати высоченным ступеням и первосвященник Захария в некотором особенном состоянии восхищения духа, исхождения из самого себя взял Ее за руку и провел туда, куда сам входил лишь один раз в год после поста, молитвы и жертвы о грехах народа — во святое святых.

В этот день исполнилась вся правда Ветхого Завета: храм, который был обиталищем Бога, Им Самим данным для укрепления веры в избранном народе, принимает Ту, Которая тоже уже готовится стать храмом и тоже храмом Бога, но уже неизмеримо превосходящим то предуготовительное значение, которое имел ветхозаветный храм. Таким храмом, воплотившись в котором, пребыв в котором Господь откроет путь спасения уже не для одного только народа, но для всего человечества, отзывающегося на Его призыв. Это встреча Ветхого Завета и той правды, которая была в нем и которая, по словам блаженного Августина, готовила человеческий род к принятию яркого света Нового Завета, с евангельским благовестием, предваряемым в лице Пресвятой Девы.

Говоря о Введении Богородицы в храм, нужно вспомнить и о том, что святые преподобные Иоаким и Анна берегли Ее на протяжении первых трех лет младенческой жизни от всякой скверны мира — от простого соприкосновения стоп ног с прахом оскверненной человеческими грехами земли до соприкосновения с людьми, нечистыми душой.

Этим праздником Святая Церковь напоминает нам и о важности младенческого возраста ребенка как возраста очень ответственного для будущего становления человека. Напоминает нам и о нашей ответственности за этого, казалось бы, совсем еще маленького человечка, который лежит в колыбели. И когда он на наших руках в первый раз выходит за стены своего дома на крестины или на причастие, мы не должны забывать, что лицо наше при этом должно быть радостно, душа чиста, а помыслы несуетны. Мы не должны забывать, что всякое скверное впечатление наложит свой отпечаток на душу ребенка, а всякое соприкосновение с чистотой, святостью Божией и правдой человеческой поможет пройти ему его жизненный путь добро, искренно и незамутненно.

Рождество Христово (25 декабря)

«Христос раждается — славите! Христос с небес — срящите (встречайте)! Христос на земли — возноситеся!» (взгляните вверх в небеса, горе)!..» — так мы слышим на всенощных за несколько недель до праздника, так с особенной торжественностью поется в Церкви в рождественскую ночь. История Рождества Христова известна теперь уже, наверное, почти каждому человеку. Вифлеемская пещера, волхвы, пастухи, ангельский хор с его славословием: Слава в вышних Богу, и на земли мир, в человецех благоволение (Лк. 2, 14), злоба Ирода, равнодушная холодность людей, не пустивших семью, ожидавшую младенца, ни в один дом, теплота животных, стоявших у ясель, где лежал Богомладенец Христос… В последние годы празднование Рождества отмечается даже на государственном уровне, этот день сделали выходным. Но для нас оно счастливо разделилось на две даты. 25 декабря (по новому стилю) наступает торжество внешнее, по сути не христианское — торжество распродаж, различных кино- и видеошоу, специальных телевизионных программ с приветствиями и пожеланиями известных светских людей и, наконец, каникулы в школах и очень многих учебных структурах. По счастью (а мы, как православные люди, можем сказать — по Промыслу Божию), мы от этого избавлены, это не наше Рождество. Мы не участвуем во всем этом, мы постимся, мы ждем того дня — 25 декабря по старому стилю, — когда Святая Церковь, как то было от века, встречает Богомладенца Иисуса Христа.

Но что мы ждем в этот день? Только ли красивых церковных песнопений, ночной службы, елки, детской радости, взаимного обмена подарками, конца поста, наступления времени Святок или чего-то иного? Грустно будет, если, задав себе этот вопрос честно, мы обнаружим, что большая часть наших предрождественских ожиданий сводится к околопраздничным попечениям. Но даже если это пока и так или если по милости Божией это уже хоть в какой-то мере не совсем так, мы должны стремиться к тому, чтобы главным для нас в переживании праздника Рождества Христова становилась не сентиментальная картина вифлеемской ночи, а наша радость о том, что преодолена стена между согрешившим человечеством и жертвенно милующим его Богом. «Бог стал человеком, чтобы человек стал Богом» — эта древняя формула святителя Афанасия Александрийского есть точнейшее выражение торжества сегодняшнего праздника. Бог отлагает все Свое величие в Божественном Своем нисхождении, принимает человеческий образ крайней беспомощности и слабости — образ только что появившегося на свет Младенца, уже знающего о том пути, о той жертве, которая Ему предстоит. Именно поэтому на православных иконах Рождества в лике Богомладенца, в Его глазах — не младенческая полубессмысленная радость, а скорбь от голгофского томления, которое через тридцать три года испытает в этот день родившийся Богочеловек, — испытает ради того, чтобы мы потом могли соединиться с Ним в таинстве крещения и жить по правде Божией и чтобы для нас вхождение Бога в мир стало не просто умозрительным фактом, а началом и призывом к нашему ответу, к нашему соучастию, к нашему предельно внимательному и бережному отношению к своей душе, за которую пострадал Христос и для спасения которой Он родился. И этот мир, некогда сотворенный добро и зело и оскверненный человеческим грехом, вновь освящен вхождением в его бытие Сына Божия. И мы должны осознавать, что наш долг — это соучастие в деле спасения этого мира и освящения его Творцом.

На второй день праздника Рождества Христова Святая Церковь празднует Собор Пресвятой Богородицы, то есть особенную память Божией Матери, сохранившей чистоту и души и тела и открывшей в Себе всю ту меру обожения, высоты и святости, которые только и доступны человеческой личности, человеческой ипостаси. В. Лосский, один из богословов двадцатого столетия, сказал о Ней: «Если в лице Богочеловека Христа мы видим вочеловечившуюся Божественную Ипостась, то в лице Девы Марии мы видим всю меру обоженной человеческой личности, которая может быть достигнута в единении с Творцом». Все, что мы знаем о Пресвятой Богородице, есть мера и предел, доступный человеку.

Крещение Господне. Богоявление (6 января)

«Во иордане крещающуся Тебе, Господи, Троическое явися поклонение…», то есть когда Ты, Господи, крестился в реке Иордане, для всех открылось, стало явным, поклонение Святой Троице. Из этих начальных слов тропаря праздника становится понятным, почему у него двойное название: Крещение — историческое событие, когда Господь наш Иисус Христос, завершив свое таинственное для нас приготовление к общественному служению, пришел на реку Иордан и принял крещение от руки Своего Предтечи, Пророка и Крестителя Иоанна; и Богоявление, когда во время этого события с небес раздался глас Бога Отца: Сей есть Сын Мой возлюбленный, в Котором Мое благоволение (Мф. 3, 17) и Дух Святой в виде голубя сошел и почил на главе Спасителя. Это было явление Святой Троицы. Впервые так ясно за всю историю человеческого рода Бог в Слове славимый являет Себя миру, насколько это может вместить человеческий разум.

А зачем нужно было креститься Христу? Вопрос, который должен задать себе каждый из нас. Ведь крещение есть омовение, очищение от грехов, но Сын Божий не был причастен ни к какому греху. Этот вопрос получает свой ответ в словах Самого Спасителя: Так надлежит нам исполнить всякую правду (Мф. 3, 15), — сказал Он Иоанну, который также с недоумением и трепетом вопрошал Его: Мне надобно креститься от Тебя, и Ты ли приходишь ко мне? (Мф. 3, 14). Господь пришел исполнить всякую правду, то есть дать наполнение действенное и окончательное всему тому относительно светлому, отчасти доброму, не всецело ведущему к Богу, что было во всей человеческой истории до боговоплощения. Все искренние помыслы, вся чистота сердца, устремленного к небу, все томление по общению с горним находят свое исполнение в крещении Господа в Иордане.

Мера правды Ветхого Завета достигла своего предела. И все то, что до этого было дано в прикровенных образах, лишь более или менее ясных, — от первых слов, сказанных при творении Адама: Сотворим человека (Быт. 1, 26), уже указывавших на триединство Божие, до таинственного явления Аврааму трех Ангелов, трех путников — становится отныне открытым миру. Блаженный Августин, один из святых отцов нашей Церкви, говорил: «То, что Ветхий Завет скрывает, то Новый открывает яве». Полнота этого открытия, этого прикосновения к Божеству, доступная только для человеческого рода, стала явной после того, как Господь принял плотью крещение от Иоанна Крестителя. И с этого времени тайна Святой Троицы, оставаясь тайной для не желающих воспринять ее, ведома теми, кто воспринял евангельское благовестие, кто стал чадом Святой Церкви, частью Тела Христова. И все мы живем, движемся и возрастаем этим прикосновением к Богу в Троице славимому. И потому каждый из нас должен стремиться к тому, чтобы исповедуемая нами тайна, что Бог есть триедин в лицах, была не холодным и отстраненным признанием ума, но чтобы мы восприняли ее всем сердцем, всем существом своим не как абстрактную истину, а как то, что является действительным основанием и бытия всего мира, и существования каждого из Богом в Троице сотворенных людей.

В одной из церковных стихир этого праздника поется: «Днесь вод освящается естество». И освящается не только вода, но и весь окружающий нас тварный материальный мир, а вода лишь как самая чистая, прозрачная его стихия. И то, что прежде было или казалось нейтральным и внешним по отношению к человеку, а иной раз опасным и бурным, становится преображенной Богом, животворящей, чудесной, напояющей, утешающей, освящающей и омывающей нас стихией, становится не просто физической материей, но теми водами, в которых мы возрождаемся в купели крещения для вечной жизни. И это есть залог того будущего преображенного состояния мира, который увидят праведники, когда по втором пришествии Бог будет все во всем (1 Кор. 15, 28) и когда не будет уже ни молекулы, ни атома, которые не были бы преображены, изменены и восстановлены Божественной благодатью. И как напоминание о действительности этого Божиего обетования ныне изымается из естественного течения физических законов освящаемая во дни Крещения святая вода. Она не подвержена присущим обычной воде процессам распада и гниения. Крещенская вода, откуда бы она при освящении ни была взята — из обычного городского водопровода или из речки, будет стоять нерушимая по своим физическим свойствам на протяжении года, а то и большего времени. И каждый хранящий эту великую святыню (по-гречески — «агиасма») может употреблять ее «во здравие души и тела». Крещенская вода есть одно из — наряду со множеством других — свидетельств неотмирной природы Церкви. Церковь Божия уже здесь, на земле, причастна Церкви Небесной. И совершающееся в ней преодолевает законы природы, вернее, законы нынешнего состояния естества, как не раз звучит в церковных песнопениях: «Побеждается естества чин».

И это дивное свидетельство чудесности крещенской воды невозможно, как бы ни хотелось некоторым, объяснить никакими рациональными причинами. И конечно, здесь дело не в тех ионах или катионах серебра или каких-то иных металлов, которые якобы попадают в чашу с давно уже не серебряных богослужебных крестов и богослужебных сосудов, после чего вода не портится. Никакой катион не освятил бы московский водопровод и никакие частицы драгоценных металлов не дали бы возможность нашим предкам в прежние века преобразить на Крещение воду в освященных источниках, в больших и малых реках и озерах. Сегодня вновь в некоторых городах и весях нашего Отечества возрождается этот обычай великого водоосвящения природных источников. В день Крещения совершается крестный ход, вырубается во льду реки или озера прорубь Иордань, в нее с молитвами погружается крест, после чего оттуда черпается крещенская вода. И все с утра и до вечера берут ее из проруби, несут к себе домой и хранят годами эту великую святыню. Какие естественные причины могут делать ее сохранной и врачующей душу и тело на протяжении длительного времени? Токмо благодать Божия, благодать Духа Святаго.

Сретение Господне (2 февраля)

В день Сретения (по-русски — встречи) Святая Церковь вспоминает то событие, когда сорокадневного младенца Христа, принесенного по закону Моисееву в ветхозаветный храм Его праведными родителями — нареченным отцом Иосифом и Пресвятой Богородицей Марией, встретил некий старец по имени Симеон, который из всего тогдашнего израильского старчества единственный удостоился видеть Господа. Он один увидел Того, Кого чаяли и стремились увидеть пророки, ради Кого жили судии, цари, праведники и умерли, не получив этого обетования, этого осуществления, этого сретения с Богом, что пережил в своей жизни святой праведный Симеон.

Мы не можем знать, почему именно он из всей полноты Богом избранного народа был уготован для этой встречи. Но одно несомненно: чтобы встреча с Богом состоялась в жизни каждого человека, нужно жить интересами, превышающими этот мир, нужно стремиться к горнему, к тому, что нам самим — немощным и грешным — достичь невозможно. Это очень просто сказать, но реально выполнить — бесконечно трудно. Однако если к этому не стремиться, встречи с Богом не будет. А будет тоска, беспокойство, смятение духа, пустые порывы эмоций и плоти, и сердце все равно не упокоится. Как писал в «Исповеди» блаженный Августин: «Господи, Ты создал нас для Себя, и не упокоится сердце наше, пока Тебя не обретет». Не могут заменить человеку эту встречу никакие жизненные удачи, никакое благополучие, никакие профессиональные успехи, будь ты трижды солистом Большого театра, дважды доктором наук и имей десять детей и красавицу жену на старости лет — ничто не заменит главного: стремления к встрече с Богом и жизни ради Него. И каждый из нас, заглянув в свою душу, должен напомнить себе, что Бога не обманешь, да и совесть свою тоже (разве на какое-то время), ведь жизнь-то когда-нибудь кончится. И все ближайшие цели, все, ради чего мы трудимся как белка в колесе, весь квартирный уют, все наши рюшечки и занавесочки, все наши автомобили, все ученые степени — все будет, как поется в чине отпевания, «ржа, тень, прах». Ничего этого мы с собой не возьмем. Но самое страшное — что можно всю жизнь себя этим обманывать, а потом с таким ужасом встретить земную кончину, когда все станет по-настоящему, а не так, как мы в это игрались на протяжении десятилетий.

Известно, что множество святых в свой смертный час видели то, чего не видят наши очи, и говорили: «Горе! Горе!» Но это то, к чему призван каждый из нас и при осуществлении чего все гнилое в нашей жизни утрачивает всякий смысл. И праздник Сретения напоминает нам о том, что можно жить так, чтобы у последнего порога сказать Богу: Ныне отпущаеши (ныне иду к Тебе) раба Твоего, Владыко, по глаголу Твоему, с миром, яко видеста очи мои спасение Твое… (Лк. 2, 29–30).

И еще праздник Сретения напоминает о том, что без личной встречи человека с Богом невозможна настоящая, подлинная вера и что в Церкви мы должны искать не просто укоренения в том, во что верили наши отцы и деды, и прилепления к некоторым традициям и старинным преданиям. Это хорошо, но этого недостаточно. Главное в вере — это встреча с Богом. Она может состояться в храме. А может озарить сердце человека при чтении Слова Божия. Святой преподобный Антоний Великий в юношеском возрасте вдруг так услышал слова Спасителя: Если хочешь быть совершенным, пойди, продай имение твое и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи и следуй за Мною (Мф. 19, 21), что не просто воспринял это место в Евангелии как возвышенную метафору, а действительно все роздал и ушел в пустыню. Или это может быть такая встреча, когда мы обретаем Бога через некий отблеск небесной славы в бездонной глубине глаз истинно верующего человека.

Этот праздник особенно важен для родителей. Мы должны помнить, что детей нужно готовить ко встрече с Богом. Души свои мы не вставим собственным детям, но наше дело — подвести их к храму Божию, как это сделали в день Сретения с Богомладенцем Христом Его родители, Пресвятая Дева Мария и святой праведный Иосиф.

А для того, кто уже какое-то время пребывает в ограде Церкви Христовой, очень важно соотносить себя не только со своим многолетним опытом церковной жизни, не с приобретенным знанием Священного Писания, Закона Божиего или иных книг святых отцов, но прежде всего ставить себя один на один с Богом: вот я — маленький, а вот Господь — с Его евангельской правдой. И тогда может не засохнуть даже самая каменеющая душа. Так можно бороться с самыми дурными навыками, с самыми усыпляющими в духовной жизни привычками. Но надо постоянно поставлять себя на эту встречу, на это Сретение с Сыном Божиим.

Благовещение Пресвятой Богородицы (25 марта)

«Днесь спасения нашего главизна, и еже от века таинства явление; Сын Божий Сын Девы бывает…» В этот день Архангелом Гавриилом благовествуется самая великая тайна сотворенного Богом мира — тайна спасения человеческого рода. Это спасение совершается жертвенной любовью Бога. В одной из проповедей — «Слово в Великий Пяток» — святитель Филарет Московский сказал: «Любовь Бога Сына — распинаемая, любовь Бога Отца — распинающая, любовь Духа Святаго — торжествующая силою крестною». Именно так: любовь Сына, Который в послушании Отцу идет на распятие; любовь Отца, Который Сына Своего по человеческому естеству посылает на смерть; любовь Духа Святаго, которая торжествует не внешней победой, не внешним исправлением или принуждением людей, но тем плодом жертвы Отца и Сына, которая есть тоже и Его жертва. И это та тайна, к которой мы можем только прикоснуться, но меру которой воспринимаем лишь отчасти. И о том, что пришло время снисхождения Бога в мир, благовествует Архангел Гавриил Деве Марии.

Благовещение есть также праздник христианского возвещения важности человеческой свободы. Действительно, Бог спасает мир, который никогда бы не мог спастись сам и восстановить общение между Самим Творцом и человеком, отвергнувшим Его заповеди. Но ежели мир был создан Богом и тварь была создана Отцом нашим Небесным, не будучи спрошенной о том, хочет ли она быть, то при обновлении падшего человека Бог спрашивает его, готов ли он ради своего спасения пойти навстречу простираемой к нему десницы Божией. Святые отцы говорят, что Совет Пресвятой Троицы о Боговоплощении исполнился только после того, как на благовестие Архангела Гавриила Дева Мария и в Ней вся святость, которая только была в человеческом роде, ответила Богу: се Раба Господня; да будет Мне по слову твоему (Лк. 1, 38). И еще преподобный Петр Афонский говорил, что «Бог спасает нас не без нас», то есть наше ответное усилие, наша открытость любящему нас Отцу Небесному, наша готовность, внутренняя решимость вступить на путь борьбы за спасение своей души необходимы как наше соучастие в восстановлении поруганного и исковерканного человеческим грехом мира.

Рождество святого Пророка, Предтечи и Крестителя Иоанна (24 июля)

Второй день праздника Богоявления и Крещения связан с именем того, кто крещение Господне совершил, того, кого Сам Спаситель называл величайшим из всех, рожденных женами на этой земле, — святого Пророка, Предтечи и Крестителя Иоанна. В чем его величие, так прославленное Сыном Божиим? Конечно, не только в сопричастности к вхождению Спасителя на общественное служение и уж тем более не в некотором плотском родстве, бывшем между Предтечей и Господом нашим Иисусом Христом, о чем нам говорит Священное Предание. Прежде всего, величие Иоанна Крестителя в том, что о нем можно сказать так, как Ветхий Завет говорит об Аврааме: он — отец всех верующих. Отец всех верующих в Новом Завете и идеал веры Нового Завета. Тот, кто, не ища и не получая свыше никакого подкрепления чудом, знамением, особым уверением, сделал всю свою жизнь подвигом веры, тем более великим и знаменательным для нас, что она вела его к необходимости самому снизойти до нищеты духом, самому стать незаметным ради другого. И это еще одно указание пути, ведущего к спасению, чтобы каждый, его избравший, мог оказаться в той десной части спасенных, во главе которых стоит Пророк Иоанн Предтеча.

Преображение Господне (6 августа)

В этот день наша Церковь отмечает одно из двенадцати главнейших, то есть прямо относящихся к домостроительству спасения всего человеческого рода, событий сверхчеловеческой истории.

На горе Фавор Спаситель, взявший с Собой трех самых близких учеников — Петра, Иакова и Иоанна, преображается пред ними, то есть являет им — настолько, насколько они могли вместить, — величие Своей Божественной славы. В боговоплощении Господь наш Иисус Христос всегда оставался истинным Богом и истинным человеком. Но Он почти никогда не показывал ученикам Своего Божественного величия. И вот теперь на Фаворской горе они видят лик Его, сияющий, как солнце. Понятно, что это не более чем слабое уподобление самому светлому и яркому, что можно видеть нашими телесными очами. И одежды Его сделались блистающими, весьма белыми, как снег, как па земле белильщик не может выбелить (Мк. 9, 3). Ему уже не нужны пределы, не нужна опора земли, и законы тварного мира уже никак не владеют над Его телесным составом, равно как и законы времени, ибо со Христом беседуют явившиеся тут же два праведника Ветхого Завета — Илия и Моисей.

Зачем апостолам было дано это видение и ведение Божественной славы? Затем, чтобы они приготовились к дням страданий и скорби и чтобы, когда не увидят этой славы в Гефсиманском саду, на суде у Пилата, на кресте Голгофы, они бы не соблазнились и не смутились и поверили бы словам, которые Спаситель сказал Пилату: Ты не имел бы надо Мною никакой власти, если бы не было дано тебе свыше (Ин. 19, 11). В каждом миге принесения голгофской жертвы Господь мог бы призвать легионы Ангелов, и от мучителей Его не осталось бы ни тени, ни следа. Но Он добровольно приносит ее ради них и нашего спасения. И дабы не поколебались сердца апостолов, им дается видеть ту меру славы Божией, которую можно вместить человеческими очами и человеческим разумом.

Праздник Преображения — это еще и указание и напоминание, что как бы иной раз нам ни казались немощными, слабыми и побеждаемыми пути Церкви в земной жизни, каким бы страшным ни представлялось видимое торжество зла и врага рода человеческого, мы должны помнить, что в конце мира человечество ждет преображение — восстановление правды, святости и торжество Божией любви.

Совершившееся на Фаворе чудо свидетельствует нам и о том, что, как сказал пророк Исаия, с нами Бог (Ис. 8, 10); что Он не далеко, не в замирном бытии, не в непознаваемом величии, а рядом с нами, здесь, Своею благодатью доступный каждому в таинствах Церкви и в духовном восхождении по лествице добродетелей. Ведь тот же свет, что видели апостолы на Фаворе, могли видеть потом и многие святые, прикоснуться к нему и ощутить и сияние, и тепло, и радость Божественной благодати. И те, кто сподобились видеть нетленность и нетварность света Божества, те сподобились видеть Самого Бога. Об этом дивно рассказывал преподобный Серафим Саровский, который, взяв за руку своего друга Мотовилова, такого же как мы христианина, показал ему, что такое теплота, умиление и радость о Духе Святом, дабы тот, когда потом у него начались грозные испытания и мучения от врага рода человеческого, знал, что все это стоит претерпеть ради преображающего Фаворского света, ради той дивной близости Божией, когда можно просто, по-детски, как апостол Петр, сказать: Господи! хорошо нам здесь быть… (Мф. 17, 4).

Со дня Преображения знание того, что Господь рядом во всей Своей Божественной славе, дано нам. И теперь, как бы ни был равнодушен и жесток мир вокруг, как бы ни складывалась наша земная жизнь, как бы ни казалась она нам цепью ошибок, неудач и нестроений, но эта возможность близости Божией хотя бы в некоторые моменты нашей жизни известна каждому из нас. И об этом свидетельствует не только само Преображение Господне, но и тот фаворский свет, который многие видели в глазах преподобных, исповедников, мучеников от века первого и до века двадцатого.

Успение Пресвятой Богородицы (15 августа)

На иконе Успения Божией Матери мы видим изображение тех событий, которые сопровождали Ее кончину: дерзновение одного из иудейских священников, попытавшегося опрокинуть смертный одр и получившего тут же чудесное наказание и вразумление; присутствие апостолов и первоиерархов тогдашней Церкви и среди них апостола Фомы, вновь по Промыслу Божиему прибывшему позднее всех остальных, пришедшему к пещере гроба Божией Матери и не нашедшему там Ее тело, а лишь Ее одежды. Мы видим выше на иконе Спасителя, держащего в руках душу Пресвятой Богородицы, которую по разлучении с телом Он принял Сам. Поэтому Она никогда не переживала опыта богооставленности, неизбежного даже для самых праведных людей Ветхого Завета. Наконец, в самой верхней части иконы мы видим, как Пресвятая Богородица уже в Своем прославленном теле пребывает в месте, которое на языке церковных песнопений называется «сидением одесную» (Пс. 109, 1), то есть непосредственно близко, рядом с Ее Божественным Сыном. Это значит, что Божия Матерь еще до второго пришествия и Страшного суда была воскрешена и вознесена на небо в Своем прославленном телесном составе. Церковь не знает Ее мощей, мы чтим лишь ризы Божией Матери, Ее пояс, другие части одежды как напоминание о годах Ее земной жизни. Но никакой частью Своего естества Она не разлучалась со Своим Сыном. Как говорит преподобный Иоанн Дамаскин, Она вкусила на краткий миг тление, но никогда не познала нетления, то есть разложения тела на элементы и биологические составы, что является обычным почти для всех людей на земле.

Это обетование неразлученного пребывания с Богом есть радость для каждого из нас. Путь, который прошла Пресвятая Богородица, открыт и для всех добро о Господе живущих христиан, для всех Его учеников. Это путь, идя по которому святые угодники в меру, доступную для них и полезную для Церкви, также могут не познать нетления своих тел. Именно потому мы так чтим их мощи и останки. Это путь, идя по которому верующий в Него не судится (Ин. 3, 18), но переходит от смерти к жизни и, покинув земной мир, до Страшного суда (пусть еще не телом, а душою) будет пребывать в радости с Богом, Которого он возлюбил и ради Которого жил. И праздник Успения говорит нам, что нет ничего выше той радости, которую встретила Божия Матерь за порогом земной жизни.

Послесловие

Вы прочитали уникальную книгу. Уникальность ее состоит в том, что она обращена к той части нашего общества, для которой раньше книг не писалось, — к молодому интеллигентному прихожанину-неофиту.

Одним из признаков перемен, произошедших в Русской Православной Церкви за последнее десятилетие XX века, является наличие православных общин (особенно в крупных городах России и особенно во вновь открытых приходах), в которых подавляющее большинство составляют молодые люди.

Таков и приход церкви святой мученицы Татианы при Московском университете. И кому как ни ее настоятелю протоиерею Максиму Козлову — кандидату богословия, доценту Московской духовной академии и, что немаловажно, выпускнику филологического факультета МГУ — знать российского молодого христианина.

Никто, конечно, не занимался серьезным анализом состава университетской общины, но и поверхностного взгляда было бы достаточно, чтобы с уверенностью утверждать, что в основном это школьники, гимназисты, лицеисты, студенты, аспиранты и молодые преподаватели. Почти все они пришли в Церковь недавно, почти у каждого из них родители — люди нецерковные, почти у каждого за плечами — навыки, мягко говоря, не церковного опыта. Короче сказать, почти все они неофиты.

Понятие «неофит» употребляется часто, однако значение этого слова в разговорном обиходе весьма расплывчато. Формально — это новокрещенный, не более того. Но о неофитстве говорят и тогда, когда отмечают невежество или максимализм в суждениях, действиях и требованиях к себе и окружающим.

На мой взгляд, любому неофитству свойственно неверное представление об иерархии ценностей и как результат этого — незнание меры и чина.

Конечно, такие характеристики могут быть приложимы к любому христианину, в том числе к принявшему крещение много лет назад или даже в детстве. Кто из нас, христиан, может сказать про себя, что он во всем знает меру, что никогда не бесчинствует, что живет по канонам и законам Церкви? Надеюсь, никто. Иначе это была бы элементарной гордостью. Однако для любого, кто осознал для себя цель и смысл своего земного существования, для кого истина не относительна, а абсолютна, кто хоть сколько-нибудь пролил если не кровь, то пот и слезы, чтобы исправить свою жизнь, и идет трудной дорогой за Христом, — для такого человека иерархия ценностей — понятие не отвлеченное, но выбранное реальным опытом покаяния, молитвы, любви, послушания, самоограничения, смирения и терпения, даже если этот опыт был полон ошибок, падений и заблуждений.

Но почему большинство молодых людей, принявших крещение и походивших некоторое время в храм, перестают в нем бывать?

Часто молодой человек ощущает отсутствие душевного комфорта от того, что его вера очень далека от той, внешнюю форму которой он наблюдает в храме. Если он начинает подражать ей (истово креститься, целовать иконы, класть земные поклоны, молиться непонятными для него словами и т. д.), совесть начинает его обличать в том, что он фальшивит. Хорошо, когда он реагирует на это смиренно и запасается терпением; прекрасно, если рядом есть мудрый, верующий друг, способный поддержать осторожным советом; еще лучше, если он не постесняется задать свои недоуменные вопросы священнику, который знает, что ответить ему. И очень плохо — а это, к сожалению, происходит нередко, — когда молодой неофит сам решает для себя эти вопросы, в результате чего начинает обвинять в неискренности всех, кто ходит в храм.

Известный проповедник митрополит Антоний Сурожский писал о том, как он в пятнадцать лет решил прочитать Евангелие, чтобы раз и навсегда «проверить и покончить» (это его слова) с теми евангельскими истинами, о которых все вокруг говорят, но которые его очень тогда раздражали. «И вот я сел читать, — рассказывает он. — Со мной случилось то, что бывает иногда на улице: знаете, когда идешь, и вдруг повернешься, потому что чувствуешь, что кто-то на тебя смотрит сзади. Я сидел, читал, и между началом первой и началом третьей глав Евангелия от Марка, которое я читал медленно, потому что язык был непривычный, я вдруг почувствовал, что по ту сторону стола тут стоит Христос… И это было настолько разительное чувство, что мне пришлось перестать читать и посмотреть. Я долго смотрел; я ничего не видел, не слышал, чувствами ничего не ощущал. Но даже когда я смотрел прямо перед собой на то место, где никого не было, у меня было то же самое яркое сознание, что тут стоит Христос, несомненно. Помню, что я тогда откинулся и подумал: если Христос живой стоит тут, значит, это воскресший Христос; значит, я знаю достоверно и лично, в пределах моего личного, собственного опыта, что Христос воскрес, и, значит, все, что о Нем говорят, — правда».

Никакое Божие чудо (а то, что рассказал митрополит Антоний, несомненно, чудо) без нашего человеческого содействия, обязательно «замешанного» на смирении, невозможно. Какое же здесь было содействие? Раздражение или даже ярость по отношению к евангельским истинам — не те чувства, которые можно расценить как содействие чуду. На мой взгляд, в том максималистском порыве пятнадцатилетнего юноши — «проверить и покончить» — было то, что дало возможность этому чуду обнаружиться. Это честность. Честность по отношению к себе, окружающим, Евангелию, Богу. Быть честным — значит быть добросовестным, правдивым, значит находиться перед лицом истины, перед лицом Бога. Господь явился юноше, потому что тот, при всем своем максимализме, не избрал себя критерием истины, а честно стал искать ее в Евангелии, то есть по сути выказал истинное смирение.

Соавтор книги отца Максима — такой же честный неофит; он не боится задавать вопросы, так как ищет истину и не желает жить той ненормальной жизнью, которой живет этот мир.

Поэтому так важны ответы опытного священника на настоятельные вопросы начинающего свой путь жизни во Христе. Впервые перешедший порог православного храма требует к себе особого отношения, ведь на него накидываются темные силы, не желающие спасения человеческой души. А цена этой души — ох какая огромная, дороже целого мира: какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит? (Мф. 16, 26). От каждого из нас зависит, увидят ли в наших глазах все те, кто сегодня за версту обходит Церковь, сияние вечной жизни.

Священник Владимир Вигилянский

* * *

Некоторые ответы отца Максима на вопросы студентов и прихожан храма святой мученицы Татианы были опубликованы в течение 1995–2000 годов в газете «Татьянин день», издающейся силами прихода.

Content

(Козлов) Протоиерей Максим 400 вопросов и ответов о вере, церкви и христианской жизни

Раздел первый. Вера в бога и в мир невидимый

Раздел второй. Православие и наука

Раздел третий. Православие и современное сознание

Раздел четвертый. Православие и культура

Раздел пятый. Церковь и общественно-политическая реальность

Раздел шестой. Православие, инославие и разные нехристианские религии

Раздел седьмой. Быть православным сегодня

Раздел восьмой. Искушение, греховные страсти

Раздел девятый. Любовь к ближнему

Раздел десятый. Лествица, духовное возрождение

Раздел одиннадцатый. Основные праздники церковного года

Великий пост

Лазарева суббота и Вход Господень в Иерусалим

Страстная седмица

Пасха

Вознесение

Троица

Рождество Пресвятой Богородицы (8 сентября)

Воздвижение Честного и Животворящего Креста Господня (14 сентября)

Собор святого Архистратига Божия Михаила Архангела и прочих Небесных Сил бесплотных (8 ноября)

Введение во храм Пресвятой Богородицы (21 ноября)

Рождество Христово (25 декабря)

Крещение Господне. Богоявление (6 января)

Сретение Господне (2 февраля)

Благовещение Пресвятой Богородицы (25 марта)

Рождество святого Пророка, Предтечи и Крестителя Иоанна (24 июля)

Преображение Господне (6 августа)

Успение Пресвятой Богородицы (15 августа)

Послесловие